Дельфийский Оракул

ГЛАВА ПЕРВАЯ
ЦЕНТР МИРОЗДАНИЯ

Мы мало знаем о том, как древние греки воспринимали разные аспекты своего мира. Вспомните архитектурный ансамбль Парфенон, воспетый в современной поэзии, там бывал Фрейд и другие знаменитости, там любовались обнаженными танцовщицами, его грабили собиратели древностей, его разрушение оплакивал Байрон, веками за него боролись целые страны, о нем писали историки, его фотографировали, зарисовывали, расписывали по пунктам, увековечивали и хранили как национальное сокровище. У нас есть одно-единственное описание Парфенона, доставшееся нам от Древнего мира. Оно занимает всего один абзац. Совсем другое дело Дельфийский оракул. Он и его не подвластное светским властям святилище на склонах горы Парнас в центральной Греции вдохновили на создание настоящей библиотеки. Письменные сведения о нем дошли до нас со времен Гомера, жившего в восьмом веке до н. э., и насчитывают двенадцать столетий, период письменной истории, когда Оракул вещал многочисленным паломникам, предсказывал будущее и открывал современникам глаза на недоступное их взору настоящее.

Среди десятков поклонников (и нескольких хулителей) находим имена Геродота, Еврипида, Софокла, Платона, Аристотеля, Пиндара, Ксенофонта, Диодора, Страбона, Плутарха, Ливия, Овидия, Лукиана и Клемента Александрийского, начиная с греков и до римлян и ранних христиан. И естественно, среди трудов этих авторов не найти воспоминаний и книг, которые погибли вместе с огромным количеством произведений классической литературы. Сохранилось то, что пришло на ум скопировать средневековым переписчикам. Отбирали же они очень произвольно и непоследовательно.

Но даже при всем при этом нам досталось от древних множество свидетельств о высказываниях и прорицаниях Оракула: по одним данным, 535, по другим — 615. Еще больше сообщений сохранилось о его происхождении, методах, репутации.

В трагедии Еврипида «Ион» действие происходит внутри и вокруг храма Аполлона, с любовными подробностями описывается Оракул с его ритуалами. Геродот, отец истории, рассказывал, как рекомендации Оракула помогли грекам выиграть Персидские войны. Поэт-лирик Пиндар сочинил дюжину дельфийских од, он так много знал об Оракуле и жизни храма, что тамошние жрецы установили для него трон и после смерти лирика выставляли на обозрение. Также авторы описывали, как жрица впадала в экстаз и соединялась с Аполлоном, богом предсказаний. По их словам, тело ее содрогалось в конвульсиях, грудь женщины-Оракула вздымалась, она кричала, стонала, к ней снисходил бог, он вытеснял все прочие мысли и даровал видения будущего. В других рассказах главной темой был неземной характер такого слияния. Охваченная священным экстазом прорицательница возносилась в нечеловеческие выси, расставаясь со временем и пространством, и возвращалась в храм просветить земных людей мимолетным отражением вечности.

Посвященные Оракулу письменные источники отличались обширностью, благодаря тому важному месту, которое он занимал в древнегреческой жизни. Его собственные хранители долго бились над постижением его долгой истории, в которой, несмотря на все богатство дошедшего до нас древнего литературного материала, еще и сегодня есть обширнейшие лакуны. И все-таки мы можем достаточно смело утверждать, что выше его не стоял никакой провидец и предсказатель. Никакой другой голос, светский или религиозный, не имел такого веса. Не было другого такого авторитета, перед которым все склонялись и который обладал бы большим влиянием. Он в буквальном смысле слова мог лишать власти царей. Обозревая историю, мы видим, что к Золотому веку Греции, в период пятого века до н. э., греки считали Оракула чем-то вроде особого оружия, делавшего их с политической и военной точки зрения неуязвимыми, способными разделаться с любым врагом и выиграть любое сражение.

В Древней Греции жрецы выступали в роли посредников между человеческим и божественным. Оракул, роль которого выполняли жрицы-прорицательницы, напротив, сливался в священном браке с самым знаменитым из богов. Он сделался голосом Аполлона, его слова воплощали его авторитет и власть. Его господин, юноша неземной красоты, управлял не только предсказаниями, но и самим солнцем, а вместе с ним и музыкой, медициной, поэзией. Он нес свет и знание, будучи богом и одновременно воплощением добра.

Нам вряд ли удастся понять греков, если мы не поймем феномена Оракула, его славы безошибочного прорицателя, его исключительности. Без видимого усилия он переходил от святого к земному. Высшая жрица давала советы правителям, гражданам и философам по любому вопросу, от их сексуальной жизни до государственных дел, делая предсказания об исходе войн и политических событий. Существующие свидетельства говорят о том, что она раз за разом меняла ход истории. В течение продолжительного периода времени, порой целых веков, на протяжении которых возникали и исчезали народы, возвышались и уходили в небытие империи, Оракул оказывался наиболее важной силой в обществе, которое можно считать едва ли не самой важной социальной структурой человечества. Он был путеводной звездой греческой цивилизации. У нас нет ему эквивалента. Ни одна религиозная или светская фигура, никакая знаменитость или ученый не пользуется таким уважением, каким греки наградили Дельфийского оракула. Его священная земля на склонах горы Парнас представляла собой духовное сердце эллинского мира.

Извивающийся Оракул оживляет сценку из афинского календаря 1863 года. Подобные изображения основывались на древнегреческих описаниях жриц, экзальтированных слуг Аполлона, бога пророчества. Сократ называл это священным безумием.

Его авторитет был настолько велик, что временами греки с готовностью приписывали ему пророчества, которых, как считают ученые, он никогда не делал. Например, было широко распространено убеждение, что он предсказал судьбу царя Эдипа, предупредив его, что он убьет своего отца и женится на своей матери. В нашем представлении это миф. Но для греков Эдип был исторической фигурой, а пророчество — зловещей демонстрацией власти Оракула. В пятом веке до н. э., в эпоху наивысшего расцвета Афин, Софокл завершил свою трагедию <<Царъ Эдип», где на сцену поднимается оратор, в своей речи подчеркивавший непогрешимость Дельфийского оракула.

Такое почитание было экстраординарным для любого человека. А тем более для женщины, которая выступала в роли Оракула. Большая часть Древней Греции жила по законам патриархата, порой доходившего до женоненавистничества. Философы полагали, что мужчины стоят выше женщин, хотя такие писатели, как Еврипид, страстно выступали против угнетения женщин. У средних и высших классов афинского общества место женщины было дома, она должна была выполнять обязанности матери и заниматься домашними делами, выходить из дома в будние дни ей разрешалось лишь в редких случаях, новорожденных девочек нередко убивали, чтобы избежать в будущем выплаты крупного приданого. В общественной жизни доминировали мужчины. В некоторые храмы запрещали заходить женщинам и животным. Некоторые полубоги, вроде Геракла Женоненавистника, воспевали презрение к женщинам как величайшее достоинство мужчины. Даже в священных пределах Дельф женщины-просительницы редко, если вообще когда-нибудь, имели право задавать вопросы непосредственно Оракулам. Они должны были передавать вопросы через посредников-мужчин. И тем не менее в противоречие со всем сказанным самым влиятельным голосом Древней Греции была женщина.

Впрочем, речь идет не об одной конкретной женщине, а о многих женщинах. Дельфийскими оракулами были сменявшие друг друга посвященные особы, которые окутывали свои действия туманом тайны и, вероятно, передавали секреты своего культа от одного поколения другому исключительно по женской линии. Создается впечатление, что Плутарх, греческий философ, который в какой-то период жизни являлся верховным жрецом Дельфийского храма, был очень мало осведомлен об их внутренней «кухне». Однако мы знаем от Плутарха, что в любой момент на вершине Парнаса находились три оракула, два обслуживали паломников, один выступал в роли подмены или помощницы. У этой работы, временами требовавшей нечеловеческого напряжения сил, были свои несомненные преимущества. Как правило (что не означает, что не было исключений), женщины работали только в седьмой день месяца — число «семь» было счастливым числом Аполлона.

Мы привыкли смотреть на древних греков как на идолов рациональности. Мы почитаем их за четкость мысли, за простоту и ясность, за их роль первопроходцев в математике и естественных науках, политике и философии. Но у их гения имелась и другая сторона — оккультизм, магические обряды, стоявшие далеко в стороне от мира рациональности. Даже одержимые рационалисты поклонялись богам и верили предзнаменованиям.

Сравнительно немного современных ученых всматривались в мистическую сторону греческой жизни, чем объясняется наше перевернутое вверх ногами и идеалистическое представление об эллинах, как сами греки называли себя. Эти ученые, помимо рациональности, увидели, что трансцендентные импульсы играли важную роль в греческом обществе, так как его граждане не имели других средств общения с божественными силами. Средств, которые, вследствие особенностей нашей истории, представляются нам намного естественнее. В греческой религии не было пророков-основателей, никакого формального набора религиозных законоположений, никаких священных писаний, никаких документов-апокрифов, никаких формальных священных институтов и, конечно же, никакого единого бога. Это была политеистичная, прагматичная вера, базировавшаяся на священных ритуалах и представлениях и укоренившаяся благодаря тому, что поколению за поколением обеспечивала душевный комфорт и силу. Общение с богами через медиумов или с помощью гадания по внутренностям животных было главным способом, которым люди могли получить духовное наставление и удостовериться в собственных добродетелях. Таким образом возникало практическое желание узнать (а порой и изменить) волю богов, способных повелевать каждым дуновением ветра, каждым действием человека. Как выразился Уолтер Бёркет, специалист по истории греческой религии, любой эллин, усомнившийся в умении предсказывать будущее, прослыл бы безбожником.

Многообразная природа такого верования делала греческую религию равнодоступной для всех. Власти никогда не имели возможности подчинить ее себе, помешать индивиду непосредственно общаться с богами. Представления о безоговорочной божественной силе этого таинства имели всеобщее распространение.

Высокий статус Оракула вызывает еще большее удивление, если учесть демократическую природу греческой религии. В атмосфере духовной вседоступно-сти ему удалось установить своего рода монополию. В греческом пантеоне с Аполлоном соперничали Гермес, Меркурий, Пан, Афина и сам Зевс — все они обладали определенным пророческим даром, которым время от времени делились со смертными. Существовало поверье, что боги передают свои пророчества в тайных знаках, вызванных божественным наитием оговорках и явлениях естественного мирового порядка ради блага искренних просителей.

Поэтому популярность Оракула приводила к появлению земных конкурентов. Со временем многие святилища за пределами Дельф обзавелись своими оракулами, потому что жрецы обнаружили, что присутствие таких предсказателей притягивает паломников и способствует росту богатства и могущества святыни.

Сивиллы, медиумы, священники, гадалки, ворожеи, астрологи использовали различные методы, пытаясь пролить свет на вопросы, выходящие за пределы обычного человеческого понимания. В поисках предзнаменований жрецы изучали кольца дыма священных костров, наблюдали за поведением обреченных животных, пока те были живы, и разглядывая их внутренности после заклания. Особое внимание обращали на печень. Считалось, что важное значение имеют ее форма н цист, причем здоровый красный цвет признавался добрым знаком, а отсутствие доли — предвестником беды. Мистики анализировали сны, рассматривали родинки, кидали кости, входили в транс и в соответствующее время изучали движение планет.

Никто не оставался в стороне. Цари и правители городов желали получить божественное указание. Военные отряды не двигались с места без совета местных прорицателей и не вели войны, не проведя самого тщательного изучения знаков и предзнаменований. Бывало, воюющие стороны становились лагерем в виду друг друга и терпеливо ждали, пока не будет знамения, направленного против одного из них.

Досадные ошибки прорицателей, если не были по сложившимся обстоятельствам слишком частыми (кто знает, сколько их кануло в Лету), признавались таковыми и временами становились широко известными. Но вообще греки имели обыкновение относить эти ошибки за счет неумелого толкования, а не за счет того, что ошибочен сам подход к выяснению истины. Когда в 414 году до н. э. афиняне осадили Сиракузы на Сицилии, приступ не имел успеха, и потерявшие надежду на успех воины собрались оставить эту затею. В полнолуние случилось затмение, это было дурным знаком. Предсказатели сочли, что нужно не спешить с отступлением до следующего полнолуния. Сиракузцы продолжали вылазки, убивали и захватывали в плен усталых афинян. Потом нетрудно было найти виновных. Лучшего предсказателя греческого отряда Стибида казнили за то, что он убедил последовать его несовершенному совету.

Рядовые граждане были ничуть не менее суеверны, чем их военачальники и вожди. Пастухи наблюдали за ночным небом, чтобы увидеть дурные предзнаменования. Слуги и рабочие видели предвестие несчастья в хлопке грома и полете птиц. Чиханье, вздрагивание могли быть знаком, потому что непроизвольные движения часто объяснялись небесным влиянием. Люди все время прибегали к самым простым способам гадания, вроде ворожбы по алфавиту. Из мешка или ящика вопрошающий вынимал камешки с нарисованными на них буквами. Каждая буква имела свой потаенный смысл, например, альфа могла предсказать успех, зета — опасность, а омега — предстоящие трудности.

Духовная элита приписывала себе не только особый дар интерпретации предзнаменований и знаков, но и настоящие богоподобные способности. В одном источнике описывается, как жрецы в Кларосе (Анатолия) выспрашивали имена пришедших, затем скрывались в тайном гроте и отвечали на трудные вопросы.

У древних греков не было специальных слов для обозначения телепатии и ясновидения. Но они твердо верили, что отдельные индивиды могли совершать чудеса экстрасенсорного восприятия, а также предвидения в форме прорицания и ворожбы. Философы искали возможные пути для передачи психической энергии. Демокрит, прославившийся своей атомистической теорией материи, учил, что все живое испускает невидимые лучи, которые могут различаться чувствительными индивидами. Подобную же идею волновой теории развивал Аристотель. Стоики утверждали, что человек не может пошевелить пальцем, чтобы последствия этого движения не отозвались во всей Вселенной.

Дельфийский оракул находился на вершине этого расползающегося, хаотичного, неустойчивого, метафизического мира. Примечательно, что он завоевал славу, невзирая (а возможно, и благодаря этому) на массу двусмысленностей, временами явных ошибок и даже подкупов жрицы или, по крайней мере, ее помощниц. Подкупить Оракула было естественным для власть имущих. Но даже и так греки видели в нем рупор божественной пророческой истины и при этом более надежный, чем любой другой. Они доверяли ему. Оракул сохранял свой авторитет даже в суетные, наполненные цинизмом дни пятого и четвертого столетий до н. э., когда афиняне стали намного меньше считаться с религией и отвергали вмешательство богов в их жизнь.

Уважение к Оракулу и его божественному патрону способствовало накоплению огромного богатства, которое, наверное, потрясало даже самых прожженных безбожников. Для благодарных богомольцев было в обычае посылать из дома богатые подарки. Эти и другие подношения и храмовые сборы накапливались в течение многих веков, и в конце концов Дельфы сделались одним из богатейших мест на земле, подвалы ломились от золота и серебра, мрамора и прекраснейших произведений искусства, творений самых знаменитых художников того времени. Буквально тысячи статуй, картин и барельефов заполоняли территорию святилища и его сокровищницы. Богомольцев, взбиравшихся по серпантинам Священной тропы, которая извивалась по склонам горы в направлении храма Аполлона, охватывал священный трепет, когда они поднимались вверх, ослепленные окружавшими богатствами, военными памятниками, статуями богов и богинь, героев и царей. Паломники, впервые вступившие в пределы храма, осматривались вокруг, храня благоговейное молчание. Некоторые, наверное, плакали. Паломников приветствовали десятки статуй Аполлона, один Аполлон взирал на них с высоты своего восемнадцатиметрового роста. Земное воплощение самого бога солнца, он был сделан из бронзы и сверкал в потоках чистого горного воздуха.

Природа непосредственного окружения храма было величественной. За храмом высились два утеса-близнеца, называвшиеся Федриадами, «Блистающими» или «Сверкающими скалами». Между ними на южном склоне Парнаса лежала впадина, создававшая великолепный антураж для дельфийских религиозных эпик, скалы при восходе и заходе солнца золотились в его лучах.

Сам храм представлял собой жемчужину дорической архитектуры. Немного уступая Парфенону в размерах, он был воздвигнут в четвертом столетии до н. э., во времена Золотого греческого века, и представлял собой комплекс храмов, каждый из которых был выше и величественнее предыдущего. Вход в храм украшался надписями «Познай себя» и «Избегай крайностей», внушавшими путникам, что они вступают в эпицентр мудрости. Планировка храма сильно отличалась от других храмов. Предназначенный не только для поклонения, но и для прорицаний, он хранил бесчисленное количество драгоценных предметов и в задней части выводил паломников на площадку, откуда можно было спуститься к Оракулу.

Многие современные ученые отрицают его сверхъестественные способности, относя их к удачному стечению обстоятельств, самообману, политическому манипулированию или своего рода расчетливой двусмысленности, перекладывавшей ответственность на толкователей, как часто бывает у предсказателей. Наш язык отдал дань этой интерпретации. Дельфийский — синоним двусмысленного или туманного высказывания. Но даже при этом ряд специалистов считает, что впечатляющие предсказания Оракула подтверждают результаты исследований психики человека и указывают на существование области естественных законов за пределами нынешних научных представлений.

Если вспомнить о множестве прочих провидцев, богов и толкователей божественных знаков, в любом исследовании встает главный вопрос: почему Оракул пользовался таким влиянием? Как получилось, что он господствовал в Греции? Чем объяснить его превращение в центр всего сущего?

Несомненно, важную роль играла уверенность в истинности его предсказаний, как и его древность. Дельфы давным-давно были связаны с именем Аполлона, еще с девятого века до н. э., возможно, и с еще более отдаленных, теряющихся в прошлом времен. Другим фактором определенно была популярность Аполлона, бога, которого греки считали мудрым, щедрым, все понимающим и, как правило, стоящим выше богов греческого пантеона, славившихся жестокостью, непостоянством и пренебрежением моралью. Аполлон вызывал симпатию. Он стоял отдельно от сонма божеств, не считавших нужных сдерживать гнев или способных играть судьбами мирян. Ученые называют Аполлона самым греческим богом. Возможно, важнее всего было то, что пророческие способности делали его самым привлекательным из богов, считавшимся не только терпимым, но и всеведущим. Как выразился Пиндар: Аполлон «знает конец, который ждет все вещи на земле, и все дороги, которые ведут к этому пределу: число листьев, которые раскрываются по весне; число песчинок в океане и реке, которые гонит волнами и порывами ветра; то, чего не миновать, и откуда это придет».

Но даже при этом паломники, жаждавшие прикоснуться к мудрости Аполлона, имели возможность выбирать из множества других святилищ, помимо Дельф. Храмы Аполлона имелись в Коринфе и Бассе на Пелопоннесе, в Делосе и Эгине в Коринфе и в Сегесте на Сицилии. Колоссальный храм Аполлона греки построили в Дидиме на побережье Малой Азии, где процветал жреческий пророческий промысел. С Аполлоном можно было посоветоваться столь повсеместно, что греки прозвали его бродячим богом. Интересно отметить, что в храмах Аполлона оракулами были мужчины. И только в Дельфах от его имени вещали женщины.

Анализируя причины, по которым Оракул приобрел такое влияние, ученые обращают внимание на одно уникальное обстоятельство, которое отмечали древние авторы: они говорили о мистической пневліе, сочившейся из щели в полу адитона, святая святых помещения в подвале храма, где Оракул общался с Аполлоном. Говорили, что в преддверии этого помещения паломники иногда ощущали, как тянуло странным сладковатым запахом, похожим на аромат каких-то экзотических благовоний.

В древних Дельфах Священный путь зигзагом проходил через плотно застроенный комплекс святилища к храму Аполлона, в котором Оракул давал советы и предсказывал будущее. 1) Зал собраний. 2) Театр Диониса. 3) Храм Аполлона. 4) Коринфская сокровищница. 5) Афинская сокровищница. 6) Сиракузская сокровищница. 7) Фиванская сокровищница. 8) Сифнийская сокровищница. 9) Сикионийская сокровищница. 10) Троянский конь.

Адитон на древнегреческом означал «не входить» или «входа нет», и паломникам того времени было мало что известно о таких местах, кроме того, что там самое сердце поклонения богам. Пневма означает «дух» и «душа», «дуновение» и «дыхание», почти так же, как в санскрите прана относится одновременно и к дыханию, и к живой душе. Говорили, что таинственная субстанция в Дельфах была даром бога, который вызывал священное безумие Оракула. Рассказы об этом очень разнятся и не вдаются в подробности, когда речь заходит о природе этой субстанции, материальная она или духовная, или и то и другое, вместе взятое.

Необходимость вдыхать пневму отличала Оракула от сивилл или пророков, которым, как считалось, не нужны были внешние стимулы — у них имелись свои собственные особые способности. Такой репутацией пользовалась Кассандра, мифическая дочь царя Трои, одаренная способностями прорицательницы, но обреченная на вечное недоверие людей. Как говорили, Оракул, напротив, в повседневной жизни была неприметной женщиной. Ей нужно было пройти ряд ритуалов очищения, спуститься в адитон и вдохнуть священную пневму, чтобы Аполлон снизошел до нее. Некоторые ученые указывали на то, что пневма, подобно наркотику, была источником не только вдохновения Оракула, но, возможно, и причиной непредсказуемости и переменчивости медиума. Говорили, что, когда Оракул отвечала на вопросы, она всегда пребывала в трансе, временами в состоянии судорожного припадка, иногда изо рта у нее шла пена. Долгое время об Оракуле мы имели только свидетельства древних авторов, которые рассказывали преимущественно о внешней стороне, особенно о существовании расщелин, и по поводу того, помогала ли какая-нибудь материальная субстанция его пророческому вдохновенью. Но потом, начиная с 1892 года, французские археологи освоили методы научного исследования. Они отправились в Дельфы и взялись раскапывать сам храм. Гидом им служила древняя литература. Оказалось, что это очень верный источник — за одним кричащим исключением: при раскопках не было обнаружено даже намека на существование под храмом пещеры и никакого свидетельства того, что каменистая почва когда-либо выбрасывала какие бы то ни было пары.

Суждения об Оракуле пронизывались чувством разочарования почти целое столетие, когда ученые превозносили науки и отвергали мистическую сторону действий, происходивших в святилище. Может быть, все это было ложью, мистификацией, имевшей целью обмануть легковерных людей. Может быть, боги снова смеялись.

Древние описания того, как были основаны Дель-фы, рассказывают о расщелине в одном из склонов горы Парнас, где вдруг заблеяли и, как безумные, запрыгали козы. Пастухи ничего не могли понять. Они приблизились к лощине, и с ними произошло то же самое. Козы и люди вели себя как одержимые. Некоторые пастухи рассказывали, что у них случились видения. Другие предсказывали будущие события. Туда стало приходить все больше людей, и все испытывали приступы конвульсий или впадали в состояние транса. Исход мог быть и очень рискованным. Говорили, что потерявшие рассудок любопытные смельчаки временами пропадали в расщелине, очевидно не чувствуя опасности. Жители окрестной местности прониклись благоговением и, вероятно, желая превзойти соседей, хвастались, что испарения устанавливают контакт смертных с богами. Они построили святилище. Для того чтобы оградить от опасности себя и других, местные власти назначили одну женщину как единственный канал проявления божественного безумия, соорудили треножник, на котором она могла сидеть и опираться, если закружится голова или у нее будет обморок. Прошло немного времени, и Оракул заговорил из своего святилища, сообщая людям волю богов.

Когда это точно произошло, кануло в Лету. Больше того, отрывочные свидетельства носят апокрифический характер, хотя Диодор и Плутарх сообщают такие подробности, как имя пастуха, который, как утверждали, сделал это открытие: его звали Коретас. Археологические данные говорят о том, что поклонение богам началось среди этих диких скал уже к 1600 году до н. э., в период поздней бронзы. В то время Троя была процветающим городом, а вавилонские астрономы составляли карту неба, кочевые народы только что завоевали Египет, Древнее царство.

Если познакомиться с топографией горы Парнас, то видно, что первоначальный храм, как и последующие, стоял во впадине на склоне горы. Получался естественный театр, с трех сторон ограниченный другими склонами. В сущности, как полагают, название Дельфы произошло от греческого слова делъф, обозначающего «лощину», «впадину», или от делъфис, древнегреческого «чрево».

Привлекательности места способствовали хрустальные родники, из которых утоляли жажду люди и животные. Греки обожествляли родники. Прохладные воды, невесть откуда появляющиеся на поверхности земли посреди иссушенных холмов, благодаря одному только своему существованию и бесценной способности утолять жажду, особенно в знойный летний день, казались живущими своей собственной жизнью и светились собственным магическим светом. Греческая мифология обставляла эту жизненную силу фигурами наяд, нимф, которые покровительствовали ручьям, ключам и фонтанам. Будучи объектом поклонения как отдаленные отпрыски Тетис, наяды, богини моря, в греческом искусстве изображались прекрасными женщинами и юными девами и были символами женской сексуальности. О них ходила слава как о соблазнительницах похотливых божеств и — в равной мере — мужчин.

Щедрое изобилие маленьких водоемов и ключей очень подходило святилищу, потому что греки верили, что магические воды обладают способностью излечивать болезни, окрылять поэтов и, главное, вызывать экстаз, открывающий в человеке волшебный дар прорицания. Незаменимое условие жизни, непрерывно меняющая вид и формы, искрящаяся всеми цветами радуги, плещущая вода казалась отражением бесконечности и помогала людям постигнуть будущее. Глоток воды из святого источника часто считался обязательным условием подготовки к ритуалам пророчества.

Вера была облагодетельствована еще одним даром природы. Скалистые склоны Парнаса изобиловали известняком, мягким камнем, который легко резался на блоки для строительства храмов. Но местность таила и свои неудобства — скалистый наклон. Для сооружения храма строителям необходимо было сначала выровнять землю, удалив скалистые выступы и засыпав неровности, чтобы получилась обширная терраса. Даже после такого выравнивания этому месту все равно грозили оползни и землетрясения, которые могли в мгновение ока разрушить любую конструкцию. К тому же почвы в этом районе были неплодородными. Каменистая поверхность непригодна для сельского хозяйства, там возможно держать только коз. Было ясно, что в этой местности нужно было искать другие источники дохода.

Ответ лежал на поверхности. Впадина в горах, где располагался храм, находилась на главном пути, пролегавшем через центральную Грецию и соединявшем восток и запад страны, что означало постоянный поток путешественников и караванов. Это место было привлекательным даже без храма. Здесь можно было задержаться не только для того, чтобы насладиться водой многочисленных дельфийских источников, но и проникнуться очарованием царившей там уникальной атмосферы, которая удивительным образом поднимала дух путника. Это чувство возникало совершенно внезапно. Окружающие холмы и горы до последней минуты скрывали поляну от глаз путешественников, и Дельфы от этого воспринимались как совершенно уединенное место. С востока дорога прижимается к самой горе, и только в последнюю минуту путник мог узреть открывающуюся его взору впадину. Удивление было еще больше при подходе с запада, где перед путником вздымался гребень горы, образуя высокую каменную стену, полностью закрывавшую обзор. Попадая на дельфийскую поляну, изнемогавшие от усталости путники оказывались в наполненном покоем удивительном пристанище, где можно освежить не только тело, но, что стало возможным после строительства храма, и воспарить душой.

В бронзовый век материковая Греция жила в ритме своей первой великой цивилизации, микенской, с центром на Пелопоннесе, большом полуострове на юге страны, составлявшем самое сердце Греции. Для нее были характерны города-государства, такие как Коринф и самый могущественный из них Микены. Здесь власть была в руках воинов. Они строили дворцы на вершинах холмов, окружая их массивными стенами, которые было легко оборонять. В могилы они клали копья, мечи и кинжалы. Религия для микенцев основывалась на ритуальных жертвоприношениях богам, которые предшествовали Олимпийцам — Зевсу, Гере, другим, менее значительным божествам. Олимпийцами последних стали называть по названию горы Олимп, самой высокой горы в Греции, где обитали бессмертный Зевс и его окружение. Этот выбор был сделан совершенно естественно. Вершина Олимпа часто утопает в снегу, белизна казалась символом потусторонности, это был самый большой единый объект, который греки могли видеть на суше, поэтому его признали обиталищем богов. Часто его заволакивали облака, и он был слишком высоким, чтобы іуда могла ступить нога смертного. (Высота его самой высокой вершины была измерена только в 1913 году.) Находился Олимп на дальнем севере Греции, и его отдаленность усиливала представления о нем как о среде обитания бессмертных.

Гора Парнас была намного больше знакома и привычна, хотя и возвышалась над долинами массой каменных вершин, часто скрывающихся в облаках. Она располагается вблизи Коринфского залива, оживленного морского пути, и на самом главном сухопутном торговом пути, приблизительно в ста семидесяти километрах от лежащих за горами Афин и недалеко от Пелопоннеса с его богатыми сельскохозяйственными районами и оживленными городами. И при этом Парнас все еще был, так сказать, лесной стороной. Поблизости не было ни одного большого города, никаких дворцов и никаких шумных базаров. Раскинувшаяся на много километров гора, как сообщают первые источники, была царством скал и огромных валунов, живописных полян и родников, коз и пастухов.

Было естественным приписать мистические силы на горе Парнас Гее, богине плодородия и земли. Наряду с водой греки считали землю матерью всего живого и изначальным источником предсказаний. Корнями образ Геи уходил в самую седую древность, когда создавались первые мифы о происхождении живого. Как писал Гесиод, ранний греческий поэт, Гея возникла из Хаоса, который также произвел на свет Эрос и Ночь. Эти самые первые боги больше повелевали природой, что вызывало у сельских жителей священный трепет, — небом и дождем, почвой и плодородием. На горе Парнас вопрос Оракулу был просьбой самой земли, а полученный спонтанный ответ, по-видимому, считался ответом Геи, матери-земли.

Нам мало известно, что было предметом предсказаний Оракула в отдаленнейшие времена, возможно, сроки сева или сбора урожая или что-то подобное. Текло время, приходили и уходили боги, в том числе Темис, богиня — дочь Геи и Посейдона, еще не всемогущего бога морей, а только земных ключей, подземных вод и землетрясений, о чем говорит его имя — «потрясатель земли». Все они, как сообщают древние источники, вещали устами Оракула, но ни один из них не оставил заметного следа в культуре греков.

Возвышение Дельф как духовного центра не только с огромным святилищем, но и с плавательными бассейнами, гимнастическими залами, музыкальными празднествами, художественными выставками, театром на тысячу зрителей, торговцами, проводниками, разносчиками съестного, поэтами, продавцами религиозных сувениров и других атрибутов совпало с появлением нового бога Аполлона, сошедшего с горы Олимп. Мы располагаем очень ограниченной информацией об этой эре. Период приблизительно от 1100 года до н. э. до 900 года до н. э. был временем упадка, так называемого греческого темного века. Сокращалась торговля с другими странами. Аграрное производство упало до уровня выживания. Писцы больше не использовали на табличках слоговое линейное письмо. Простые геометрические узоры заменили живопись. Это было время вторжения врагов и бегства от них.

Дела поправились к восьмому веку. Вышла на сцену греческая письменность. Самые ранние надписи датируются примерно 750 годом до н. э, затем появилась первая греческая литература, поэмы Гесиода и эпопея Гомера. Как в быту, так и в торговле вновь стали цениться золото, серебро и другие признаки богатства.

В Дельфах у Оракула с его новым божественным покровителем росли влияние и слава. Имя Аполлона влекло почитателей, он был богом света и порядка, разума и прорицаний. Его всегда изображали прекрасным молодым мужчиной, богом, которого древние греки стали почитать величайшим после Зевса и который, в свою очередь, символизировал лучшие черты греческого духа. Символ надежды и жизнелюбия, он был антитезой «темному веку».

По легенде, молодой Аполлон, вооружившись луком и стрелами, покинул Олимп в поисках своего собственного дома, чтобы оттуда давать наставления людям. В Дельфах, как говорится в эпическом «Гимне Аполлону», он нашел прекрасное место, «пустынную дикую поляну», где не было недостатка в воде и откуда открывался великолепный вид. Провозглашенные Аполлоном цели были невозможными, другими словами, подобающими богу.

«В этом месте я построю прекрасный храм, чтобы он стал оракулом для людей, и сюда они всегда будут приносить богатые гекатомбы [т. е. жертвоприношение богам, вначале состоявшее из сотни быков], как те, кто живет в богатом Пелопоннесе, так и люди из Европы и со всех омытых волнами островов, кто будет приходить, чтобы спрашивать меня. И я буду давать им советы, которые будут правильными, отвечая им в моем богатом храме».

Но идиллическое место уже было занято, там жил гигантский змей, которого древние авторы называли Пифоном. У каждого бога есть враги. Аполлон сразился с чудовищем и завладел святилищем. Поражение змея символизировало победу бога над силами тьмы. Например, в приписываемом Гомеру «Гимне» чудовище терзает население окрестных мест, убивает людей вместе с их стадами. Стоя над агонизирующим Пифоном, Аполлон объявляет себя освободителем человечества.

Расправа с Пифоном не только снабдила новое святилище эффектной легендой, но еще и дала Дельфам их второе название — Пифо, от греческого слова «гнить», что напоминало о разлагающемся теле змея. Так, Пифо стали называть священную территорию у подножия Парнаса, название же Дельфы относилось только к самому святилищу и со временем распространилось на расположенный неподалеку город. Оракула же начали называть Пифией.

Самое первое упоминание об Оракуле находим у Гомера, чей эпос был записан около восьмого века до н. э. В «Одиссее» рассказывается, как Агамемнон, царь Микен, обращался за советом к Оракулу «в священном Пифо» и услышал пророчество о поражении, которое ждет его врагов — троянцев. Уже тогда, еще в гомеровские дни, успехи Оракула в предсказании событий и вознаграждение за него представлялись столь значительными, что Дельфы стали синонимом несметного богатства. В «Илиаде» Ахилл воспевает «сокровища в скалистом Пифо».

Первые богатства пришли от благодарных богомольцев, которые, основав колонии за морем, окреп-нув и достигнув процветания, присылали на родину десятину и подношения. Колонисты помогали также распространять славу Оракула по всему греческому миру. Величайший период расселения греков, с восьмого до шестого века до н. э., ознаменовался волнами первопоселенцев, оседавших в Италии, Франции, Северной Африке, на Сицилии и Причерноморье и, наконец, в Испании. Такие рискованные путешествия имели прежде всего политическую и финансовую подоплеку, но по своему характеру были глубоко религиозными. Колонисты просили у Аполлона совета, где выбрать место для поселения, и благословения обосноваться в этом месте, так как первым делом они займутся строительством новых храмов и святилищ.

Мы располагаем несколькими рассказами о колонизации, в которых Оракулу приписывалась огромная роль в определении, куда направляться новым поселенцам, и поддержке в борьбе с врагами. Эти рассказы относятся к числу самых первых сведений относительно влияния Оракула, и ученые не слишком доверяют этим свидетельствам.

Согласно греческой мифологии, Аполлон при помощи лука и стрел одержал победу над чудовищем Пифоном и овладел Дельфами. Святилище Оракула на этой древнегреческой монете символизируется треножником.

Аполлон на Дельфийском треножнике, троне Оракула, во время пророческих сессий. Сцепка символизирует то, что через своих жриц пророчества изрекал сам бог. Треножник в древнегреческом искусстве обозначает не только божественное откровение, по и мирскую власть и статус, поэтому призы в виде треножника часто вручались на атлетических соревнованиях.

Тем временем Дельфы богатели, ширилась слава о чудесных прорицаниях. Кирена в Ливии, самый богатый греческий город в Африке, послала в Дельфы мраморную колесницу с богиней Киреной в роли возницы. Колонисты с Липарских островов к северу от Сицилии послали двадцать статуй Аполлона, по одной на дарованную им богом победу над каждым из двадцати вражеских военных судов.

После «темных» веков, по мере расцвета колоний и роста славы Оракула, в самой Греции и за рубежом греки все больше начинали рассматривать Дельфы как центр их возрождения, не только духовного, но и физического. В самом деле, географическое положение святыни делало ее приблизительно равноудаленной от богатеющих отдаленных колоний.

В те давние дни греки начали превозносить Дельфы как центр мира, отметив его большим коническим камнем, омфалос, что значило «пуп» или «центр». Большинство рассказов помещают омфалос в адитон, рядом с Оракулом. Согласно легенде центральное положение Дельф было установлено не кем иным, как самим Зевсом. Говорили, что он заставил двух орлов лететь с самых крайних точек мира навстречу друг другу, и они встретились над святилищем. Этот миф имел под собой определенное физическое обоснование. На первых географических картах Дельфы указывались точно в центре греческого мира, на полпути не только от материковых государств, но и от отдаленных колоний в Италии и Азии. Помимо того, обладание титулом центра Земли значило, что Дельфы были центром и более обширного мироздания, поскольку греческая космология рисовала звезды, планеты и небесные тела вращающимися вокруг Земли. Всем этим управляло наше святилище.

В Дельфах с двух сторон омфалоса стояли два золотых орла, как памятник божественного признания центрального положения святилища. Эта композиция стала образом греческого искусства. Найденный в Пирее, афинской гавани, замечательный барельеф пятого века изображает Аполлона сидящим на треножнике, а в ногах у него омфалос с двумя орлами по бокам.

Почитаемый камень, известный как омфалос (от греческого «пуп»), символизировал роль храма Аполлона в Дельфах как центра мира. Копии этого камня, вроде этой, сделанной из мрамора, были расставлены вокруг храма, чтобы подчеркнуть центральное положение и святость Дельф. Покрывающий его узор изображал настоящую сеть, которой был покрыт омфалос, находившийся в адитоне, внутреннем святилище Оракула.

Растущая известность храма была большим достижением для скалистой лощины на склоне Парнаса, бывшей захолустьем страны. В результате Дельфы быстро становились одним из объединяющих центров древнего эллинского мира, который славился цветущими городами-государствами и жестокими войнами.

На древних монетах Аполлон часто изображается сидящим на омфалосе, что символизирует присутствие бога в Дельфах, духовном центре греческого мира.

Кто же был Оракулом? Какого рода женщины посвящали себя богам? Как их выбирали? В большинстве случаев в нашем распоряжении только намеки на ответ. Нет ни одного источника, который давал бы полную картину того, как проходил процесс назначения Пифии и какие при этом соблюдались процедуры. Но в древней литературе разбросаны отдельные кусочки головоломки, будучи собранными вместе, они создают сравнительно полное представление.

По крайней мере, как представляется, первоначально Оракулом была молодая девушка, возможно, недалекая, нелюбопытная и девственная. Жрица, считаясь невестой Аполлона, должна была сберегать себя исключительно для бога и не вступать в интимные отношения с мужчинами. Она давала клятву целомудрия. Сначала непорочности придавали такое значение, что на роль Оракула неизменно выбирали юную девственницу. Но потом объявился некий мужчина из Фессалии, северной области Греции, славившейся шельмоватостью своих жителей. Фальшивые деньги называли фессалийскими, а нечестный поступок — фессалийским мошенничеством. О том позорном происшествии вспоминает древний историк Диодор:

«Люди говорят, что Эхекрат Фессалийский, придя в храм, увидел девственницу, красота которой поразила его, и он увлек ее за собой и овладел ею, и дельфийцы из-за этого прискорбного происшествия приняли закон, по которому впредь предсказывать должна была не девственница, а Оракулом будет объявляться женщина пожилая, за пятьдесят, и что она должна будет одеваться в одежду девственницы, чтобы напоминать о прорицательнице прежних времен».

Образ Оракула как юной девы, не знающей земных соблазнов, полусомнамбулы, готовой к божественному откровению, стал расхожим клише. На некоторых изображениях она с полными губами и грудями, которые были или совсем обнажены, или едва прикрыты. Одно изображение показывало ее полностью нагой.

Но на самом деле все, как описывает Диодор, было, конечно же, не так. Со временем традиция целомудрия отошла, на ее место пришла новая. Оракул должен быть старше и умудреннее, обычно женщина после пятидесяти, отошедшая от брачных и семейных обязанностей. И все-таки никак не вредило, если у Пифии было приятное лицо и хорошая репутация. По-видимому, установилось неписаное правило, что у Оракула не может быть физических недостатков, которые могут оскорбить богов.

Обычно Пифией становились женщины не из Афин или Коринфа, а из Дельф, которые, если и не были средоточием культуры, то имели дар пророчества. Описанная Еврипидом в «Ионе» Пифия заявляет, что ее «выбрали из всех женщин Дельф». Творивший в пятом веке до н. э. Еврипид перенес действие пьесы в храм Аполлона, жизнь которого знал в мельчайших подробностях. Его Оракул увенчан лавровым венцом и гирляндой лент и одет в длинный, доходящий до щиколоток белый стихарь. Несмотря на наличие в исторических источниках таких богатых деталей, древние авторы мало вдавались в то, как выбиралась жрица. Возможно, это было окутано тайной. X. У. Парки и Д. И. У. Уормелл, преподаватели колледжа Тринити в Дублине, которые написали одну из лучших работ по истории Дельфийского оракула, опубликованную в 1956 году в двух томах, выдвинули весьма правдоподобную теорию. Они предположили, что в святилище была гильдия зрелых женщин, главной обязанностью которых было поддержание огня в центральном очаге храма. Как и Пифия, эти женщины должны были вести непорочную жизнь и отказаться от брачных уз. Эта гильдия, как полагают ученые, была естественной средой, из которой выбирались кандидаты на пост Оракула.

Этот образ жизни, несмотря на связанные с ним опасности, должно быть, казался очень привлекательным для женщин, жаждавших возвыситься в обществе, в котором такие возможности были ничтожными. Жрецы и жрицы были хранителями храмов и единственными, которым дозволялось входить во внутреннее святилище божества, и это было знаком их высокого статуса. Больше того, служение в качестве жрицы, один из немногих видов деяний, позволенных греческой женщине, обещало и многие мирские выгоды. Ученые говорят, что взрослые жрицы освобождались от налогов, а также имели право владеть землей и присутствовать на публичных состязаниях. В театрах им часто отводили места в первом ряду. Кроме того, государство платило им жалованье и обычно обеспечивало жильем. В Дельфах у Пифии была собственная резиденция. Жрицы некоторых культов собирали богатые пошлины, налагали штрафы, давали деньги в кредит, скрепляли своей подписью документы, назначали на должности, прощали богохульства. В числе отличий, которых удостаивались важные жрицы, были благодарность за служение и установка в их честь статуй. Некоторых жриц увенчивали золотой короной. Быть оракулом, а еще лучше Дельфийским оракулом, фактически высшей жрицей страны, означало шанс получить исключительное положение, высокий социальный, духовный и финансовый статус, пользоваться широким уважением и признательностью. Оракул-женщина, по определению, жила на особом положении, пользовалась уникальной независимостью от мужчин и жестокой реальности, в которой жило большинство греческих женщин.

Целые века ушли на то, чтобы место Дельфийского оракула стали занимать более важные персоны. К пятому и четвертому векам до н. э., вершине классической греческой цивилизации, влияние данного института было таким, что сложилось обыкновение отдавать эту- должность женщинам из высших слоев общества, образованным и интеллектуальным. В «Ионе» описывается поведение этой жрицы: вне стен адитона она импозантна и мудра, ее речь точная и ясная. «Ты грешишь еще и своей жестокостью», — выговаривает она Иону, главному герою пьесы.

Плутарх, греческий философ и верховный жрец Дельфийского храма, отец четырех сыновей и одной дочери, мог немало рассказать об Оракуле, и есть все основания ему верить. Он родился в Греции, неподалеку от Дельф, и был богатой личностью, большим эрудитом, прекрасно знал средиземноморский мир, потому что много путешествовал, и пользовался большой популярностью благодаря своему дару объяснять самой простой аудитории самые сложные вещи. Он написал биографии знаменитых людей, диссертации по истории, древностям, религии и общественной жизни, такие как «Любвеобильный мужчина» и прелестное эссе «Совет невесте и жениху». По-видимому, Плутарх считал многих Оракулов вполне культурными и развитыми женщинами и исходил при этом из собственного опыта. Свой сборник эссе «Изида и Осирис» о египетских богах, а также сборник рассказов «Мужество женщин» он посвятил Клее, главной жрице Дельф, или, как он с любовью выразился, «главе вдохновенных дев». Клеа была добрым другом ученейшего Плутарха, женщиной, которую он уважал и которой, возможно, восхищался.

Но этот образ прежних Оракулов, умных и умелых, не распространялся на всех, особенно в более поздний период Дельф, как не преминул отметить Плутарх.

В одном из своих эссе он описывает одну такую жрицу, вещавшую со священного треножника и бывшую простолюдинкой без особенного образования.

«Невозможно неграмотному человеку, который в жизни не читал стихов, говорить, как поэту. И тем не менее дева, которая теперь служит здесь богу, была, как и другие, рождена в законном и благородном браке, и ее жизнь во всех отношениях была правильной, но, будучи воспитана в доме бедного крестьянина, когда спускается в храм, она ничего не несет с собой в качестве результатов обучения или других знаний или способностей. Напротив, точно так же, как, по мнению Ксенофонта, невесте лучше видеть как можно меньше и слышать как молено меньше до того, как она придет в дом мужа, так и эта девушка, неопытная и невежественная практически во всем, душа чистая, непорочная, становится наперсницей бога».

Здесь Плутарх, верховный жрец Дельфийского храма и видный защитник его ценностей, выступает, возможно, больше как защитник Аполлона, чем историк. Кажется, что он прямо говорит, что не имеет значения, кто выступает в роли Оракула, деревенская девушка-простушка или знатная, умудренная опытом женщина. Он хотел сказать, что все-таки бог, а не медиум излучает мудрость и проникновение в тайны бытия. Оракул не больше чем светильник, ожидающий божественного огня.

Около 440 года до н. э. афинский горшечник украсил большую чашу портретом Дельфийского оракула во время сеанса пророчества. Оказалось, что это единственный образ Пифии, сохранившийся с того времени. На чаше изображена не деревенская простушка и не молоденькая соблазнительница. Она больше походит на женщину в расцвете сил, полногрудую и грациозную, ее стихарь спускается до щиколоток. Она сидит на треножнике, ноги свободно свисают над полом, тело расслаблено, она явно не в себе, взгляд задумчив, глаза устремлены вниз, она смотрит на небольшое блюдо, скорее всего наполненное водой из священного родника, возможно благоухающего сладким ароматом. В правой руке она держит ветку лавра, священного растения Аполлона. Потолок помещения для предсказаний невысок, под ногами, ниже линии пола художник изобразил пустоту.

Раз в месяц (в особых случаях чаще) Пифия со своей свитой помощников и священников совершала серию сложных ритуалов очищения перед соединением с богом. Рассказывали, что подготовка включала пост. Но подлинная работа начиналась на рассвете особого дня Аполлона, седьмого дня месяца. Еврипид рисует красочную картину церемонии, начинавшейся вознесением молодым жрецом Ионом хвалы первым лучам солнца, танцующим на пиках Парнаса. Храм наполняется ароматом благовоний, и Иона исполняет свои обязанности: изгоняет стаи птиц, подметает храм ветками священного благородного лавра, обрызгивает пол святой водой и объясняет первым в этот день паломникам, как совершать жертвоприношение.

Главная церемония начинается после того, как Оракул очищала себя омовением в расположенном рядом ручье, называвшемся Касталия, по имени наяды, дочери речного бога. Прохладные ключевые воды вытекали из горного ущелья, что простиралось к востоку от храмового комплекса. Эта теснина, в отличие от окружающего иссушенного ландшафта, утопала в зелени деревьев и в летние месяцы манила прохладной тенью. Ион пел о том, как туда приходила жрица-Оракул, а также группы жрецов, которые омывались в священных водах.

Древнегреческие художники вместо Оракула чаще изображали Аполлона, так как бог считался важнее его земного представителя. Эта работа, сделанная афинским горшечником около 440 года до н. э., в эпоху, когда строительство Парфенона близилось к завершению, является исключением и показывает именно Оракула во время сеанса пророчества. Ее задумчивый, созерцательный вид противоречит изображениям священного безумия.

Освежившись, Оракул со своим кортежем переходила к еще более святому водоему. Поднимаясь по склону горы и проходя через расположенный террасами храмовый комплекс, они приближались к самому храму, где бил ключ Кассотис, чистый и прохладный. Как и любой другой источник в Греции, он считался обиталищем наяды, обладавшей волшебным даром. В данном случае этот дар заключался в способности пробуждать пророческое вдохновение. Об этом упоминает Павсаний. Ключ изливался на поверхность в святилище над самым храмом и вытекал в огражденный стеной пруд. Вероятно, здесь Оракул пила его святую воду.

От ключа Кассотис Оракул следовала через храм в свое помещение. Здесь ее ждали все необходимые аксессуары: треножник, омфалос, лавровые ветки. Власть Зевса олицетворялась не только присутствием омфалоса, но и двумя орлами из золота, стоявшими по бокам круглого камня. Древние авторитеты сообщают, что священная пневма окутывала все эти аксессуары вместе с Оракулом и таким образом соединяла в духовном союзе жрицу и бога. За стенами храма собирались просители, и жрица предлагала тянуть жребий, чтобы определить очередность, в которой они предстанут перед Оракулом (но не в отведенном ей помещении адитона). В особых случаях почитаемый посетитель, представлявший важный город-государство, пропускался без очереди.

Современная реконструкция, основанная на предположениях, планировки адитона, внутреннего святилища Оракула в храме Аполлона. Хотя на рисунке этого пет, на самом деле оно имело крышу или низкий потолок. 1) Комната ожидания для пилигримов. 2) Омфалос и золотые орлы. 3) Статуя Аполлона. 4) Могила Диониса. 5) Оракул на тропе. 6) Священное лавровое дерево. 7) Очаг. На этом чертеже адитон расположен в задней части храма, тогда как французские археологи, проводившие раскопки, считают, что он находился сбоку.

Ни один посетитель не мог войти, не уплатив некую сумму и не принеся в жертву Аполлону какое-нибудь животное. Жертвенное животное должно было продемонстрировать благоприятный знак. Среди жертвенных животных особое место занимали козы, благодаря своей легендарной роли в открытии этого места. В переднем дворе храма жрецы окропляли животное святой водой и смотрели, задрожит ли оно. Если этого не случалось, считали, что это знак тревожный, и отменяли встречу с Оракулом. Очевидно, дрожание козы должно было предвосхитить священный трепет Оракула. Когда предзнаменование было благоприятным, жрецы совершали жертвоприношение на большом камне перед главным входом в храм. Если вся подготовка прошла успешно, жрец провожал просителя к помещению Оракула, где передавал его заботам более высоких жрецов. Вот как Ион говорил паломнику, интересовавшемуся, кто представляет Оракула: «За стенами храма я, внутри храма эта обязанность ложится на других, тех, господин, кто восседает вокруг треножника, благороднейших граждан Дельф, выбранных для этого жребием». Вероятно, посетители сидели в передней у входа в помещение Оракула и не могли сделать ни шагу дальше. Внутрь святилища имели право входить только жрецы и сама Оракул.

Нарушение ритуала жертвоприношения грозило катастрофой. Плутарх рассказал об одном случае, когда жрецы принимали важных иноземных посланцев и попытались ускорить процесс. Жертвенное животное, опрысканное святой водой, и не подумало задрожать.

Только после того, как на это создание, писал Плутарх, «обрушили целый потоп и почти утопили», оно начало дрожать. Это был дурной знак. Но, невзирая ни на что, жрецы продолжили церемонию, и все это плохо кончилось.

«Говорили, что коза никак не хотела спускаться к Оракулу, и по тому, как она повела себя с самого начала, судя по ее хриплому блеянию, было ясно, что от нее не приходится ждать ничего хорошего, она двигалась, словно попавший в качку корабль, из нее так и вырывался злой дух. Кончилось тем, что она обезумела и с громким блеяньем кинулась к выходу и с размаха рухнула, так что врассыпную бросились не только иноземцы, но и толкователь Оракула Никандер и все присутствовавшие при этом святые люди. И все-таки, переждав немного, они снова вошли туда и подняли ее, она еще дышала и прожила несколько дней».

Крайняя уязвимость Оракула во время пребывания в состоянии священного транса, добавляет Плутарх, была причиной того, что властям Дельф приходилось обращать особое внимание на охрану ее добродетели.

В благоприятные дни, когда должным образом проходили все ритуалы, Оракул и проситель располагались на некотором расстоянии друг от друга, паломник находился в передней. По легенде, в древние времена Пифия читала мысли просителя и давала ответ, не слыша высказанного вслух вопроса. Но позже, когда Пифия прославилась и многие писатели подробно записывали ее ответы, ни о какой телепатии ни у кого из них речи не шло. Проситель мог задать один-единственный вопрос. Представляется, что этот вопрос передавал Пифии один из жрецов. Находившаяся в опьяненном состоянии, та вслушивалась в вопрос. Экзальтированная Пифия внутренне сосредоточивалась, потрясала лавровой ветвью, когда ее охватывал дух Аполлона, и произносила ответ бога.

Пока Пифия говорила, жрец записывал ее слова. Ряд авторов предполагают, что, может быть, сам Оракул мало что помнила, если вообще помнила что-нибудь о том, что происходило во время беседы с паломником.

Прошли века, и форма записанных ответов стала другой. Пророчества первых Оракулов часто записывались стихами в размере гекзаметра, того самого, которым пользовался Гомер в поэзии. Спустя много веков, когда институт Оракула стал приходить в упадок, слова жрицы заносились в анналы прозой. Некоторые предсказания Оракула дошли до нас как в стихах, так и в прозе. Питер Хойл, британский специалист по Дель-фам, высказал мысль, что такое различие отражало настроения жрецов, их рвение и прилежность.

Специалисты по Дельфам десятилетиями ломали голову над тем, кто же определял содержание пророчества, Пифия или жрецы. При значительном числе сомневающихся преобладает точка зрения, что Оракул издавала всего лишь несвязное бормотанье и был своеобразным рупором жрецов. Напротив, женщины-исследовательницы настаивают, что жрицы произносили слова, о которых сообщали источники, вполне внятно, по крайней мере, в тех случаях, когда это были сбывшиеся пророчества. Имеющиеся данные, казалось бы, поддерживали эту мысль, поскольку все древние источники говорили о том, что Пифия делала прорицания.

Можно полагать, что в дни месяца, когда Оракул не принимал посетителей, те все-таки могли получить ответ, если вопрос касался несущественных вещей. При раскопках был найден камень с надписью, из которой следовало, что просители бросали бобы, причем бобы одного цвета давали ответ «да», а другого — «нет». Мы слабо представляем себе, насколько существенна бьша эта форма гадания, но, по крайней мере, теоретически, это поддерживало приток паломников и приношений даже в те промежутки времени, когда пообщаться с Оракулом было нельзя.

Оракул принимал посетителей только девять месяцев в году. Зимой, с ноября по февраль, когда над Парнасом могли бушевать снежные бури, когда ключи замерзали, Аполлон покидал Дельфы. И Пифия больше не делала прорицаний от его имени. Говорили, что бог отбыл на Север.

В этот период совершается один из любопытнейший, с точки зрения психологии, поворотов: беспутный младший брат Аполлона Дионис завладевает Дельфами, к нему присоединяются его почитатели с разнузданными оргиями и ритуалами. Когда такое поклонение началось, неясно. Но нет сомнений, что ко времени Клеа, с которой дружил Плутарх, Дионис присутствовал в Дельфах по крайней мере пять-шесть столетий. Его приход означал, что духовное прибежище имеет теперь двух хозяев, один представлял свет, разум и жизнь, второй — тьму, экстаз и второе рождение. Аполллон был богом порядка, духовной силой, он помогал выковывать узы цивилизации. Дионис расшатывал их. Разницу между ними подчеркивала разница во времени суток, когда их ярые поклонники собирались для общения со своими божествами. Поклонники Аполлона собирались в дневное время, Диониса — ночью.

Сосуществование двух божеств как в древности, так и в позднее время считалось исполненным величия. Еврипид в «Вакхе» рассказывает историю о том, что происходит, когда Аполлоновы духовность и рациональность не дают человеку удовлетворить первобытный зов природы, за которым стоит Дионис. И Ницше в своей первой книге «Рождение традиции» выводит возвышение греческой цивилизации из соперничества этих двух богов.

Несмотря на то что культ Диониса имел в Греции широкое распространение, Дельфы были одним из немногих храмов, где одновременно обитали эти два бога. Это было особое место, где встречались противоположности. Относительно недавно археологи, занимающиеся изучение дельфийской иконографики, пришли к выводу, что, в сущности, древние греки видели в Дионисе альтер эго Аполлона, его второе «я». Два бога были одним единым.

В Дельфах молодые женщины славили Диониса оргией с песнями, танцами и возлияниями. (Этот обряд был не только духовным празднеством — наверняка и отдушиной от повседневной деспотии мужчин.) Охватывавшее их во время оргий безумие свидетельствовало о том, что к ним присоединился Дионис.

Ночью, когда воздух на горе Парнас морозный, а над головой нередко мерцают звезды, паломники, освещая себе путь факелами и подбадривая себя грохотом барабанов, следовали за флейтистом, игравшим на двойной флейте, и юношей, выступавшим в роли Диониса. Медленно поднимались они, не прекращая танцевать, все десять километров до скал за храмом, к пещере Корикьян, где обряд продолжался между огромными сталагмитами, которые при неверном свете факелов нетрудно было принять за божественные фаллосы. Мы мало знаем о том, что там происходило, потому что этот обряд являлся частью культа, присоединяясь к которому неофит давал клятву никому не раскрывать таинств, совершавшихся во время рилу ала. Создается впечатление, что во время оргий царила сексуальная вседозволенность и женщины, не задумываясь, падали в объятия мужчин. Впрочем, ученые считают, что бог не требовал от них такой жертвы. В атмосфере подчинения человеческого духа воле бога экзальтированные поклонники Диониса были вольны вести себя, как им хотелось. Пришедших в неистовство женщин называли менадами (от греческого слова, означающего состояние сумасшествия или ярости). В трагедии «Антигона» Софокл изобразил эту женскую фантасмагорию:

«Вон там, в зимней тьме, в кружении снега Дионис правит всю долгую ночь, вокруг него вьется толпа менад, он заводила звездного танца и не пропускает ни одного звука бездонной ночи».

Греческая амфора шестого века до н. э. сохранила для нас рисунок, на котором менады и другие поклонники ведут круг хоровода Диониса. У некоторых танцующих в руках кубки и кувшины. Менады наряжены в праздничные одежды, а сатиры за их спиной совершенно нагие. Плутарх рассказывает, что ритуал завершался сценой, когда все участники задирали голову вверх и разражались громкими криками, воплями, визгом. Историк религии Карл Кереньи называл это действо праздником живого огня на склоне замерзшей горы.

Отправляемые ритуалы иногда заканчивались плохо. Однажды колонна богомольцев на обледенелых склонах Парнаса сбилась с дороги и забрела в расположенный неподалеку городок, где обессиленные люди, добравшись до рыночной площади, попадали с ног. В другой раз опьяненных людей на вершине горы застала пурга и пришлось посылать на их спасение добровольцев.

Мы не можем с уверенностью сказать, в какой степени в зимних ритуалах принимал участие Дельфийский оракул. Ни у одного древнего автора мы не находим уверенных указаний на прямую связь ритуалов Оракула с ритуалами менад, как и на явную связь между последними и Аполлоновым храмом божественных прорицаний.

Но тем не менее не только в зимнее время поклонение этим двум богам тесно переплеталось. В самом священном месте, принадлежавшем Аполлону, адито-не, где он общался с Оракулом, имелся памятник, считавшийся могилой Диониса. Больше того, Оракул в своих вещих речениях часто призывал к поклонению Дионису, основанию его культа и созданию его изображений. Исследователи пришли к заключению, что именно авторитет Дельф способствовал широкому распространению поклонения Дионису в Древней Греции.

В Дельфах, по крайней мере, в одном случае эти два культа имели одну и ту же участницу. В своем эссе о Клеа, с которой он дружил, Плутарх писал, что она была не только верховной жрицей Аполлона, но и предводительницей Дионисовых плясок. К сожалению, он ничего не написал относительно этой весьма противоречивой связи между светом и тьмой. Говоря о тайнах этого культа, Плутах заметил: «Давайте не будем трогать то, о чем не должно говорить».

Вопросы, с которыми паломники обращались к оракулам и провидцам, могли быть сугубо личными и часто граничили с мелкотравчатостью. Даже самые почитаемые святилища не чурались заниматься доходным делом, вещая божественное откровение относительно мрачных слухов или давая умозрительные заключения, отвечая на вызванные чистым любопытством вопросы. В Додоне, где Зевс отвечал паломникам шелестом дубовых листьев, как стало известно из табличек, найденных там археологами, вопросы были самого суетного характера.

«Следует ли мне брать на себя опекунство над ребенком?»

«Лучше ли Онасиму жениться сейчас или не следует этого делать?»

«Почему у меня нет детей от моей жены Мениски?»

«А нельзя ли мне узнать поподробнее о госпоже Н?»

В противоположность этому интересу к частным делам, в более древние столетия письменной истории вопросы, с которыми приходили в Дельфы, имели отношение к сугубо серьезным проблемам государства: о войне и мире, кодексах законов и распределении земель, об общественном долге и руководстве, о преслуплении и наказании, голоде и колонизации — настолько велик был авторитет Оракула. Со временем в Дельфы за советом устремились бездетные мужчины, многие люди хотели узнать, на ком жениться, как поступить с наследством и следует ли оставлять землю невозделанной. Но в первые времена вопросы имели тенденцию касаться более фундаментальных проблем.

Это ставило Оракула выше соперников и поддерживало его репутацию безупречности, даже когда предсказания и пророчества в конце концов превратились в бойкую индустрию, где процветали жульничество и мошенники, и искушенные горожане стали проявлять большой скептицизм относительно мистических откровений. Драматург Аристофан поднял на смех чугь ли не все формы пророчествования и вышучивал оракулов с их противоречивой прозорливостью. Но, подобно всем грекам, к прорицательнице из Дельф он относился с величайшим почтением.

О серьезном настрое обращавшихся за советом к Оракулу можно судить по тому, что их интересовали проблемы конституции, особенно для города-государства Спарты, которое стало синонимом общественного порядка и железной дисциплины. Расположенная в долине на юге Пелопоннеса, отделенная от Дельф не только высокими горами, но и Коринфским заливом, Спарта тем не менее поддерживала с Пифией тесные связи. Спартанские цари держали специальных посланцев, в обязанности которых входило в случае возникновения надобности посещение Дельф и запечатление в письменном виде высказанных ею откровений. По словам Геродота, их услуги ценились настолько высоко, что эти гонцы содержались за общественный счет.

Поначалу вместе с ростом Спарты как города-государства росли и кризисы и социальная нестабильность, особенно когда началось завоевание новых территорий и усложнялись задачи властей. Спартанцы неоднократно отправлялись в Дельфы за помощью в установлении законопорядка в разрастающемся государстве, особенно при подготовке знаменитой конституции, составление которой приписывается Ликур-гу. Ученые сходятся во мнении, что эта конституция выделила Спарту из числа прочих полисов и во многом способствовала ее возвышению. Она заложила основы сложной системы государственного управления, являвшейся частично монархической (с двумя царями), частично олигархической и отчасти демократической. По крайней мере, четыре дельфийских пророчества относятся к конституции Спарты и ее первым законам. По Аристотелю, одно из них предсказывало, что полис добьется величия, если спартанцы будут периодически проводить собрания, на которых народ будет выдвигать предложения и голосовать за них. Остальные были наполнены расплывчатыми рассуждениями. Однажды на неоднократные вопросы Ликурга о том, какие конституционные установления принесут самые значительные выгоды Спарте, Пифия ответила:

«Есть две дороги, далеко отстоящие друг от друга: одна ведет к почтенному дому свободы, другая — к дому рабства, которого смертные должны остерегаться. Одну возможно преодолеть, проявив мужество и возвышенное согласие, поэтому веди свой народ по этому пути. По другой идут ведомые злобой, ненавистью и подлой трусостью, чего остерегайтесь больше всего».

В отличие от подобной проповеди, одно предсказание трактовало весьма специфический вопрос, касавшийся первых кризисов и классовых конфликтов в истории Спарты. Речь шла о растущем увлечении роскошью. После «темных» веков Спарта разбогатела, в ней появилась тяга к аристократизму и не было намека на тот аскетизм и военизированный образ жизни, которые сделались отличительной чертой Спарты на последних стадиях ее развития. К седьмому веку до н. э. ее знать жила в комфорте и гордилась утонченностью вкуса, любовью к музыке и лирической поэзии. В страну с успехом ввозились слоновая кость, янтарь и скарабеи из золота и серебра. Ее ремесленники соперничали с лучшими мастерами Греции. И вот в обстановке всеобщей погони за богатством, пишет Диодор, прозвучал мистический, леденящий, неземной голос Пифии, она предсказывала: «Любовь к деньгам и ничто другое приведет Спарту к гибели».

Из-за пророчества Оракула или по каким-либо иным причинам (время пророчества не установлено) спартанцы предприняли шаги к введению умеренности в свой образ жизни, самым значительным был отказ от серебряного денежного обращения, которое в это время получило распространение на территории Греции. Вместо этого полис сохранил в качестве монеты архаичные железные бруски и запретил пользоваться золотом и серебром. Эта мера была проведена в то время, когда увлечение роскошью стало вытесняться аскетизмом, которому суждено было прославить Спарту.

В конце концов, когда Спарта разрослась и стала играть большую роль на мировой арене, предъявляя претензии на имперское господство, полившиеся потоком золото, серебро и рабы, которых воины отправляли домой, сделались причиной больших внутриполитических столкновений, что привело к развалу экономической системы Спарты. Такой исход наверняка пришелся по вкусу богам.

Афины тоже обращались к Оракулу за советом по поводу создания конституции. К началу шестого века до н. э. полис переживал полосу социальных и классовых катаклизмов, бедные слои населения требовали перераспределения земли. Город предоставил Солону, афинскому государственному деятелю, неограниченные полномочия по реформированию экономики и законов, и он сделал несколько смелых шагов по ослаблению аристократии и усилению основ афинской демократии.

Плутарх рассказывает нам, что, когда Солон приехал в Дельфы, Пифия высказала предвидение, что политика компромиссов принесет ему наилучшие результаты. «Сиди в середине корабля и направляй рулевого, — сказала она. — Многие афиняне станут тебе помогать».

Подобная умеренность сделалась девизом солонов-ских законов. Он отменил все долги и освободил rex, кто вынужден был продаться в рабство, чтобы уплатить долги. Но на призывы потеснить богатых он не откликнулся. Что еще более валено, Солон провел полную реорганизацию государственного управления. Новым критерием для получения должности он установил умение добиваться успеха, а не благородное происхождение. Солон также учредил народный суд, который должен был служить гарантией против злоупотребления властью.

Солон с таким пиететом относился к Дельфам, что вставил почитание Аполлона в текст своих законов. Вступая в должность, архонты, главные судьи Афин, должны были обещать, что в случае, если они нарушат закон, они поставят в Дельфах золотую статую. Кроме того, он определил Пифию на важный пост, наделив ее обязанностью выбирать (из короткого списка) трех чиновников, которые толковали священный закон и ритуалы.

Таким образом, Оракул помог возвышению двух городов-государств, которым предстояло стать ведущими государственными образованиями Греции, причем делал это, поощряя демократические идеалы. Его советы по этим вопросам были настоящими публичными актами политического воспитания, их передавали друг другу, и пересказывали детям, и чтили из поколения в поколение. Со временем Оракул все больше рассматривался как всеобщий пробный камень, помогавший ориентироваться не только в смутном океане духовного начала, но и в сложных реальностях государственного управления, что станет одним из крупнейших достижений Древней Греции.

Небесный ритуал, которого придерживались спартанцы на протяжении многих столетий, иллюстрирует его непрекращающееся влияние. Раз в восемь лет эфоры, старшие должностные лица Спарты, которые охраняли права народа от произвола царей, выбирали ясную и безлунную ночь и усаживались в молчании, устремив взоры к небу. Если в небе по определенной траектории пролетала падающая звезда, они принимали это за дурной знак и устраивали суд над царями, обвиняя их в оскорблении богов. Если эфоры выражали такое пожелание, они могли обратиться к Оракулу, выступающему от имени Аполлона, за подтверждением или опровержением обвинения. Таким образом они имели возможность решать судьбы царей.

Греческий мир начал признавать Дельфийского оракула и его жрецов учителями просвещенной морали, это было первое проявление того, что мы могли бы назвать гуманизмом. Из адитона Оракул взывал к таким социальным ценностям, как соблюдение клятвы, уважение к человеческой жизни и развитие внутреннего чувства истинного и ложного. Сегодня трудно оценить радикальный характер вопросов, которые он поднимал. Но для Древнего мира это было утверждением неписаных кодексов человеческой жизни, имевшим целью изменить формы поведения, выходящие за рамки государственных законов и местных обычаев.

Например, согласно традиции за убийство требовалась расплата, поэтому любое убийство, преднамеренное или случайное, считалось предосудительным деянием и требовало компенсации, часто в материальном выражении. Афинские законотворцы потратили много времени, борясь с религиозными и юридическими нормами в отношении случайных убийств, потому что крайняя форма расплаты требовала кровной мести и открывала нескончаемый цикл убийств. Этот вопрос считали настолько серьезным, что драматург Эсхил посвятил особую трилогию трагедий целой цепи кровавых убийств и мести, происшедших в семье греческих царей. В целом же древнегреческий обычай считал случайного или намеренного убийцу человеком нечистым.

Пифия учила другому. Она подчеркивала предосудительность намеренности и необходимости давать виновности и невиновности внутреннюю оценку, то, что со временем стали называть совестью. Хорошо иллюстрирует ее мысль история, сохранившаяся с незапамятных времен и постепенно ставшая легендой. На трех молодых людей, направлявшихся посоветоваться с Оракулом, напали разбойники. Один струсил и побежал к Дельфам. Двое других стали защищаться, один из них обнажил меч. В последовавшей схватке он ненароком задел мечом своего друга и убил его. Когда два оставшихся в живых товарища добрались до Дельф, Пифия не стала слушать беглеца, заметив, что он покинул друга в опасности. Другого она одобрила, не только сняв с него вину, но по сути дела возвеличив: «Кровь не оставила на тебе следа, — сказала она. — У тебя сейчас руки чище, чем были раньше».

Смысл сказанного был экстраординарным для тех дней, хотя он и соответствует нынешним нормам морали.

Подобной же заботой о внутреннем добре отмечено отношение Оракула к личному богатству. Пифия отдавала дань уважения честной бедности и с презрением относилась к кричащей помпезности. Как писал Теопомп, греческий историк, однажды она выговорила богатому паломнику, назвав его приношение чрезмерным, и объявила, что Аполлон предпочел бедного, но богобоязненного богомольца, который смиренно поднес простой пирог. Как отмечают Парк и Уормелл, предпочтение, которое Оракул отдавал бедным людям, отражало настроения дельфийцев, людей более скромных по сравнению с рядом их соседей.

Другое моральное требование Оракула касалось ценности человеческой жизни, каким бы незначительным с точки зрения социального статуса ни был человек. Пифия провозглашала, что проливший кровь раба убийца должен пройти очищение (если, конечно, убийство не было случайным). Верная своим идеалам, она со своими коллегами использовала власть Аполлона, чтобы освободить сотни, а может быть, и тысячи рабов. Сегодня посетители Дельф, которые внимательно присмотрятся к основанию храма, увидят, что оно снизу доверху покрыто многими сотнями надписей. Все они посвящены освобождению от рабства.

В исторических источниках есть сведения, что по меньшей мере один раз Пифия приняла раба, который нуждался в совете. Тот спрашивал, что должен сделать, чтобы угодить своему хозяину. «Ищи и найдешь», — ответила она, предвосхитив Евангелие от Матфея.

Оракул и его женственный покровитель в течение столетий просвещали греков по вопросам морали, демонстрировали отчетливую тенденцию избегать крайностей и догматизма, проявляли снисходительность и великодушие. Консервативно настроенный Оракул склонялся к соблюдению принятых предками обрядов, но, как это ни удивительно, в то же время Оракул очень терпимо вел себя относительно других культов и религий. Ксенофонт, знаменитый военачальник и историк, рассказывал, как Оракул, будучи спрошен о том, как умилостивить богов, неизменно отвечал, что самый благочестивый путь — это следовать местным обычаям государства и народа, к которым принадлежит паломник, почитая местные духи и божества. Поразительная позиция для представителя бога, чье окружение славилось завистливостью, ревностью и подозрительностью.

К шестому веку до н. э. храм с его хозяйкой приобрел такой вес, что управление им посчитали слишком важным, чтобы оставлять его в руках одних только дельфийцев. Возрастание национального значения храма вызвало образование большого совета, наблюдавшего за его функционированием. Эту лигу назвали амфиктионом, и в конечном итоге в ее состав вошло двадцать четыре представителя от двенадцати греческих городов. Появление этого органа, а равно и продолжающийся приток сокровищ из-за границы свидетельствовали о той роли, которую Аполлон и его пророк играли в формировании греческой национальной идентичности.

Авторитет храма еще больше укрепился, когда по решению амфиктиона были отчеканены дельфийские монеты. На серебряной был изображен сидящий на омфалосе с лирой в руках Аполлон. По сути дела, это было средством рекламирования статуса храма как центра мироздания.

Около 595 года до н. э. лига ввязалась в войну в интересах Дельф. Проблемой была Криса, город у подножия Парнаса, который взял на себя право облагать паломников пошлиной и таким образом лишал храм дохода. Вещая устами Пифии, бог благословил войну и потребовал осмотрительности, чтобы во время военных действий крисийцы не выкрали треножник и не сделались неуязвимыми. Примечательное требование. В сущности, Оракул этим объявлял себя и свой пророческий дар как силу, способную сделать народ непобедимым и обеспечить военную победу. Оракул был высшим талисманом. Но наместник Аполлона, не полагаясь на чудесное вмешательство, ясновидение и ворожбу, настаивал также и на вполне земных действиях. Как написал афинский оратор Эсхин, Пифия велела ам-фиктиону напасть на Крис и воевать с ее жителями «все дни и все ночи, и опустошить их землю и их город». Мало того, она приказала, чтобы победители оставили простиравшиеся в плодородной долине вплоть до Коринфского залива земли Крисы невозделанными и посвятили их не человеку, а Аполлону.

Это была смелая игра. Если война будет выиграна, Дельфы сохранят за собой доход с земель. Но Оракул отверг такую возможность, избрав вместо этого чисто религиозный вариант и зависимость исключительно от щедрости приходящих со стороны людей.

Боевые действия продолжались пять лет, до 590 года до н. э. Победа лиги открыла двери новому потоку посетителей и вызвала новое строительство в Дельфах, что, вероятно, и предвидел Оракул. Что самое важное, так это то, что теперь Дельфы были формально объявлены центром панэллинского культа. Близлежащие города, такие как Коринф, Фивы, Афины и другие, расположенные в отдалении, как Сифнос (остров в Эгейском море), Кирена (греческая колония в Северной Африке, сегодня известная как Шахат, Ливия) и Массалия (сегодня Марсель, Франция), строили там хранилища самых ценных подношений и богатств. Города-государства старались превзойти один другого.

В 582 году до н. э. храм усилил свою привлекательность, учредив Пифийские игры, которые проводились каждые четыре года и скоро составили конкуренцию играм в Олимпии. Призами были лавровые венки. Павсаний рассказывает, что соревнования включали бег в полном вооружении, скачки на жеребцах и гонки колесниц, запряженных четверкой лошадей. Кроме того, участники соревновались в пении и игре на музыкальных инструментах, включая флейту и арфу.

В самый разгар сезона игры и сопровождавшие их праздники привлекали огромные толпы народа. По расчетам ученых, в один день в ближайшем к Дельфам порту Кира в Коринфском заливе могли выгрузиться тысячи людей. Отсюда паломники, зрители, их семьи и атлеты медленно взбирались на подножие Парнаса, чтобы добраться до Дельф, не уплачивая по пути никаких пошлин.

Воцарившаяся теперь вокруг храма мирная обстановка, как считают ученые, помогла укреплению греческой идентичности. Здесь встречались далекие племена и народы, соревновались, обсуждали проблемы, общее наследие и, возможно, говорили о доброй воле в отношении друг друга на будущие времена. Игры если и не были надежным залогом прочной дружбы и товарищества, как свидетельствует быстрота, с какой по возвращении в свои города люди брались за оружие, но тем не менее укрепляли чувство принадлежности к греческой общности.

Амфиктион не только управлял храмом Аполлона и защищал его и окружающие территории от святотатственного посягательства, но в середине шестого века до н. э. вел восстановительные работы после уничтожившего его пожара. (Массивные каменные стены греческих храмов часто увенчивались деревянными стропилами и крышей, и со временем древесина превращалась в сухой трут, который мог мгновенно загореться.) Совершенно очевидно, что амфиктион нуждался в средствах, и он обратился за ними ко всему греческому миру. Как рассказывает Геродот, граждане Дельф первыми подхватили призыв и отправились по греческим городам и весям собирать вспомоществование на восстановление храма. В Египте дельфийцы получили большие пожертвования не только от живших на берегах Нила греков, но еще и от Амасиса, царя Египта. Таков был статус Дельф.

Одна из самых известных легенд, связанных с храмом и имевших отношение к еще одному правителю дальней страны, говорила о необычайно высоком авторитете Оракула. Крез взошел на трон царства Лидия около 560 года до н. э. и прославил свое правление невероятной пышностью. Земли его царства в западной Анатолии (современной Турции) не отличались плодородием, но таили драгоценные металлы. Сундуки царя были набиты золотом и серебром. Его роскошный двор находился в Сардаисе, и отсюда Крез руководил завоеванием большинства городов на побережье Средиземного моря, в том числе и греческих. У царя сложились неплохие отношения с азиатскими греками и главным образом потому, что он не вмешивался в их дела. Они должны были платить дань, но за это имели полную свободу торговать, соблюдать свои обычаи и в его правление процветали. Слава и богатство Креза привлекали в Лидию много иностранцев, среди них были известные учителя из материковой Греции, которые находились под его покровительством. Царь дал Эзопу, знаменитому баснописцу, место при дворе. Другим именитым гостем был Солон, афинский законодатель и поклонник Дельфийского оракула.

Проведя у власти около десяти лет, Крез надумал выяснить, кто самый верный оракул в мире. В его списке Дельфы были в числе первых. Но у Креза был более широкий выбор.

Как рассказывает Геродот, Крез отобрал семерых, которых считал наиболее надежными. Три были оракулами Аполлона: один в Дельфах, один в Абае, совсем неподалеку от Дельф (о нем нам известно крайне мало, поскольку захватчики дважды стирали его с лица земли), и один в Дидиме, на азиатском побережье, в ста пятидесяти километрах к юго-западу от Сардаиса. Оракулы там были мужчины, наследовавшие это место по мужской линии, их называли бранхидами, их храм был таким большим, что в нем свободно мог поместиться Парфенон.

Двумя другими были оракулы Зевса: один в горной Додоне на северо-западе Греции, где сивиллы предсказывали по шелесту листьев дуба, и один в оазисе Сива в Ливийской пустыне, где будущее предсказывала жрица Аммона. Наконец, два последних были популярными оракулами полубожеств, и оба находились на территории материковой Греции. Непосредственно к северу от Афин, в Оропусе, богомольцы обращались за вразумлением к Амфиару, предсказателю, который, как говорили, предрек свою собственную смерть и был сыном Аполлона. Его предсказания рождались во сне. Город, где он принимал паломников, был очень оживленным местом, там имелись постоялые дворы, театр и много других необходимых ігутешественникам удобств и заведений.

Последний оракул был самый ужасный. Он принимал паломников в пещере Трофония в Лебадее, расположенной в мрачном ущелье в тридцати пяти километрах к востоку от Дельф, и очень выигрывал благодаря тому, что мог перехватывать часть паломников, устремлявшихся к его знаменитому соседу. Утверждали, что Трофоний был сыном Аполлона и убил своего брата, после чего прятался в пещере, где и умер, а его поклонники сделали пещеру обиталищем оракула. Павсаний, который побывал там, сообщал, что сеанс предсказаний мог заставить клиента настолько «окаменеть от ужаса», что его приходилось выносить из пещеры.

Крез дал своим посланцам сто дней, чтобы объездить этих семерых оракулов и задать им в назначенный день вопрос: что в данный момент делает царь? Ответы должны были быть записаны, чтобы Крез мог их потом сравнить. Когда его посланцы возвратились с ответами, царь провозгласил победителем Дельфийского оракула, вторым он назвал Амфиара. Из ответов, которые были получены на вопрос царя, Геродот приводит только тот, который дала Пифия:

«Я пересчитываю песчинки на берегу и измеряю море; я понимаю речь немых и слышу безголосых. До меня доносится запах твердопанцирной черепахи, она варится в кипящей воде с телячьим мясом в бронзовом котле с бронзовой крышкой».

Царю совершенно не подобало готовить варево из черепахи с телятиной. Но именно это, как утверждают, он и делал в тот день и именно так, как описала Пифия. Восхищенный ее прозорливостью, Крез осыпал Дельфы подарками, послав туда 117 слитков золота, сделанное из золота скульптурное изваяние льва, огромные чаши из золота и серебра, золотую статую, бочонки серебра, золотые и серебряные кропила для очистительной воды, принадлежавшие царице ожерелья и много-много другого.

Причина такой проверки и такой щедрой реакции царя стала ясной, когда лидийцы, которые привезли подарки в Дельфы, задали следующий вопрос царя: следует ли ему напасть на Персию? Это сравнимо с тем, как птичка собирается напасть на кота. Но персидские орды царя Кира Великого теснили лидийские границы, и Крез чувствовал, что нужно что-то предпринимать.

Пифия дала ему самый знаменитый из ее советов: если он начнет войну с Персией, то погибнет могучая империя. Обрадованный Крез осыпал Дельфы еще более богатыми дарами, каждому жителю Дельф были преподнесены по два золотых украшения. Дельфийцы, в свою очередь, предоставили Крезу и любому лидийцу, который того пожелает, право получить гражданство их города, а также право на встречу с Оракулом вне очереди.

Все закончилось весьма печально, когда Крез начал войну с Персией и был полностью разгромлен. Изумленный Крез послал в Дельфы посланников спросить, как это могло случиться, что предсказание Оракула было таким неверным. Неужели в обычаях Аполлона всегда предавать своих поклонников?

Дельфийцы ответили, что предсказание сбылось и что неверным было сделанное Крезом толкование. Великая империя была-таки разрушена, и это была его собственная империя. Геродот пишет, что Крез успел увидеть свою ошибку, но некоторые историки считают, что смерть его была быстрой, его убили персы, и древний род Креза исчез с лица земли. Был ли на самом деле этот экзамен Оракулу? Большинство источников подтверждают, что излившийся на Дельфы ливень золота был настоящим. И подтверждение этому было случайно найдено в 1940 году, когда рабочие ремонтировали дорогу в храме и наткнулись на часть сокровища. Но ряд ученых считает, что эта находка говорит лишь о том, что лидийцы хотели купить поддержку греческого мира в их противостоянии с Персией. Если это так, то испытание оракулов было фикцией и дельфийские жрецы рассказали о ней Геродоту, чтобы укрепить доверие к Аполлону и в не меньшей мере к ним самим. Проводилось такое испытание или нет, но предупреждение Оракула о гибели великой империи поставило дельфийские власти в весьма щекотливое положение, им было очень нелегко оправдаться, как бы они ни старались истолковать ситуацию.

Кэтрин Морган, историк из Лондонского университета, утверждает, что ответы Оракула в первые столетия, когда их стали записывать, были по преимуществу простыми и недвусмысленными, а поздние становились все более расплывчатыми и двусмысленными. Если это так, то поворотным пунктом послужил, возможно, лидийский эпизод. Впоследствии власти Дельф имели полное основание проявлять крайнюю осторожность, и, не исключено, совершенно неосознанно, чтобы оставлять себе как можно больше возможностей для интерпретации предсказаний. Они, естественно, желали избежать обвинений в случае, если пророчества Оракула не оправдывались или оказывались неугодными.

Морган высказала мысль, что дельфийские неоднозначность и уклончивость, хотя и наносили вред идее магической силы пророчеств, но временами благоприятно сказывались на стабильности греческой цивилизации, когда заставляли обратившиеся к Оракулу государства не раз подумать, прежде чем задавать вопрос, взвешивать последствия и возможные меры, которые потребуется принимать в том или ином случае. Обтекаемость предсказаний, можно сказать, обеспечивала интересы дельфийцев, для которых временами было выгодно поддерживать демократические тенденции.

Самый известный пример — это то, как греки восприняли предупреждение Оракула относительно надвигающейся угрозы персидского вторжения, о чем нам в подробностях сообщает Геродот. Ученые говорят, что отец истории, поклонник Пифии, подправил ее слова, чтобы выставить ее в более благоприятном свете. И все-таки стоит рассказать об этой эпопее как одной из самых ярких иллюстраций того, насколько высоко греки ставили Оракула, а также той важной роли, которую он играл в мировой истории. Это рассказ о том, как греки взяли верх над превосходящими силами врага в одном из первых сражений свободы против тирании и спасли Европу.

После полувека войн и завоеваний Персия к пятому веку до н. э. расширила свое господство почти на весь восточный мир, ей подчинились Лидия, Фракия, Македония, Египет, Иония, Месопотамия и много других стран на пространстве, простиравшемся между Балканами и Гималаями. Это была подлинная империя. Персия рвалась на запад. Но на пути у нее стояла Греция. Целое десятилетие неустойчивая федерация греческих городов, отбросив разделявшие их противоречия, оказывала упорное сопротивление захватчикам и больше всего прославилась битвой при Марафоне. Затем, в 480 году до н. э. персы возобновили натиск, их еще более грозные силы вел новый царь Ксеркс. Он хотел не только овладеть Грецией, но и отомстить за своего отца, которому греки нанесли унизительное поражение при Марафоне.

Особенно большой опасности подвергались Афины. Персы определенно должны были в первую очередь нанести удар по самому мощному греческому городу-государству, чтобы уничтожить его и тем самым обеспечить безопасность своих путей снабжения. Более того, положение Афин на побережье Эгейского моря делало их самым близким крупным городом на пути вторжения на материк, поэтому афиняне ожидали скорого появления под их стенами Ксеркса с его войском.

Афиняне послали через горные кряжи делегацию, чтобы проконсультироваться с Дельфийским оракулом. Они наверняка ждали, что боги продолжают считать греков достойными их защиты. Резкий тон Оракула вселил в них беспокойство. Оракул говорила с афинянами резко, грубо, назвала делегацию никчемной и высказала предположение, что тем, кто поддержит Афины, грозят страдания и кровопролитие. Оракул советовала грекам спасаться. Ее предупреждение прозвучало зловеще: «Теперь ваши статуи стоят и покрываются потом. Они сотрясаются от страха. Черная кровь капает с самых высоких крыш. Они зрят неизбежность зла. Вон, вон из моего святилища и потопите свой дух в печали!»

Потрясенные афиняне поначалу пришли в отчаяние, но потом опомнились и обратились за помощью к местным жителям. Что это значит? Оракул славился своими туманными высказываниями. Это было понятно, так как никакому смертному не выдержать прямого контакта с богами, особенно с ослепительным Аполлоном. Такой силой обладает только Оракул. И только он может передать ослепляющую истину так, чтобы она стала понятной смертным. Но вот это предсказание было темным, как ночь, даже отдавало мраморным холодом, вселяя в душу опасение за предстоящие события. В нем не было и тени неопределенности, никакой двусмысленности. Оно походило на роковое обещание гибели.

Уважаемый гражданин Дельф сказал, что делегации следует вернуться к Оракулу, но на этот раз как скромным богомольцам с оливковыми ветвями в руках. Так они и поступили. На этот раз Оракул снова предвидел разрушение Афин, но добавил нечто новое: возможность частичной отсрочки катастрофы.

Жрица рассказала, что богиня Афина, защитница города, в честь которой он был назван, вступилась за него перед своим отцом, Зевсом, и добилась для жителей важных поблажек, хотя он сделал это очень неохотно. По словам Геродота, Оракул предсказал, что Зевс в качестве благодеяния для граждан и их детей дарует Афинам «стену из дерева, которая одна останется незахваченной, как благодеяние для тебя и твоих детей». Все равно, несмотря на обещание помощи, она вновь посоветовала афинянам спасаться:

«Не ждите в спокойствии скачущих коней, топота ног, вооруженных орд на суше. Бегите. Все равно битвы не миновать. О священный Саламин (остров у берегов Аттики, в окрестностях Афин), ты станешь смертью для сынов многих матерей между временем посева и жатвы!»

Это прорицание было, несомненно, лучше первого и оставляло делегации место для надежды. Но в то же время оно было загадочным. О какой стене из дерева шла речь? С какой стати спасаться, если она спасет их? И какое отношение имеет Саламин к грядущей битве?

Делегация поспешила домой в Афины. Начались жаркие споры. У одних афинян деревянная стена ассоциировалась с Акрополем (буквально — верхний город), которому суждено остаться нетронутым. Ибо до сих пор его господствующие над городом и округой высоты выдерживали не одну осаду и обеспечивали убежище и солдатам, и гражданам. Еще более важным с точки зрения понимания пророчества было то, что многие его здания были построены из дерева и отцы города могли добавить еще древесины, чтобы укрепить оборонительные сооружения.

Другая часть граждан полагала, что слово «дерево» относится к морским судам, и требовала постройки новых для морского сражения. Но официальные толкователи предсказаний Оракула, должно быть, неверно поняли эту мысль. Основываясь на своем опыте и авторитете, они утверждали, что Оракул подразумевал, что если афиняне приготовятся встретить персов на море, то потерпят поражение у Саламина, острова около Афин в заливе Сароникос. И там умрет много сынов Греции.

В этот спор вмешался Фемистокл, видный афинский государственный деятель. Много лет, опасаясь растущей мощи Персидской державы и будучи уверенным, что грекам никогда не сравняться с ней в живой силе, он предлагал и уговаривал превратить Афины в морскую державу и при этом сталкивался с большим недоверием и противодействием. Как это ни удивительно, но в конце концов ему удалось взять верх. Когда к югу от Афин открыли богатую жилу серебра, он убедил городское собрание направить неожиданное богатство на строительство новых кораблей, а не распределять его между гражданами. К тому времени, когда Ксеркс подошел к Афинам, у города имелся флот, в котором насчитывалось около двухсот трирем — военных судов с тремя ярусами весел, двумястами гребцов и бронзовым тараном на носу для потопления вражеских кораблей. Кроме того, каждая трирема могла брать на борт до двадцати воинов (при особой необходимости — до сорока), которые могли ворваться на палубу вражеского судна и вступить в рукопашную схватку с противником. В известной степени город пожертвовал своей армией и богатствами, чтобы превратиться в морскую державу.

Фемистокл не согласился с официальной интерпретацией предсказания и настаивал на том, что упоминание в нем о многочисленных людских потерях в сражении при Саламине относилось к врагам, а не к грекам. Если бы это было не так, убеждал он оппонентов, то Оракул говорил бы о «жестоком Саламине», а не о «священном Саламине». Афины, утверждал он, получили предупреждение приготовиться к великому морскому сражению — их спасет только стена-преграда деревянных судов.

Его аргументы возобладали. Афиняне посчитали его мнение более убедительным, чем высказанное официальными толкователями пророчеств Оракула, которые в принципе были склонны оставить Грецию и поискать какое-нибудь другое место для поселения. Таким образом, граждане и воины Афин привели в боевую готовность столько кораблей, сколько смогли, и намеревались дать персам бой на море. По их разумению, такая стратегия обещала еще и дополнительную выгоду, потому что победа на море положила бы конец снабжению персидских войск и те постепенно потеряли бы боеспособность.

Пока афиняне готовились к морскому сражению, спартанцы, обладавшие самой лучшей сухопутной армией в Греции, послали в Дельфы свою делегацию. Их тоже серьезно беспокоило известие о готовящемся вторжении персов. Геродот рассказывает, что Оракул предсказал гибель либо их города, либо их царя. «Силой быков и львов не остановить врага, — предупреждал он. — Нет, он не уйдет, пока не иссечет город или царя на куски». Обескураженные спартанцы вернулись домой обсуждать свою судьбу. Что будет меньшим злом, потеря города или царя?

Обеспокоенный этими дурными предзнаменованиями, тревожась за себя и остальную Грецию, народ Дельф тоже обратился к Оракулу. На этот раз тот увидел просвет в сгущающихся тучах, словно Афина еще раз пошла к отцу и выпросила снисхождение. Как сообщает Геродот, Оракул сказал, чтобы дельфийцы молились о ветре, потому что ветер будет могучим союзником. Эта новость быстро распространилась по Греции. Любой желавший сохранить свободу грек должен был с величайшим усердием молиться. Дельфийцы соорудили новый алтарь и принесли божествам ветров жертвы.

В конце лета 480 года до н. э. завершились годы, месяцы и недели маневрирования. Персидский флот отплыл из Геллеспонта и вошел в Эгейское море, подходя к Греции со стороны ее Магнисийского побережья, северной гористой местности недалеко от пролива, отделявшего архипелаг от Афин. Флот бросил якорь у входа в пролив. Кораблей было так много (по подсчетам историков, более тысячи), что причалить к берегу смогла только часть, остальные встали на якорь рядами, параллельно берегу.

Ночь была ясной и тихой, пишет Геродот. Но перед самым рассветом море закипело и разразилась сильнейшая буря, страшные порывы ветра налетели на персидские корабли и погнали их к берегу. Шторм бушевал трое суток. Некоторым кораблям удалось благополучно встать на якорь у берега и избежать разящих ударов волн. Но многих раскидало ветром или вдребезги разбило о скалы, весь берег был усыпан обломками персидских судов. Следившие за происходившим с высоких утесов дозорные греков помчались сообщать соплеменникам о постигшей персов катастрофе. Возликовавшие греки возносили благодарственные молитвы и совершали воздаяния богам.

Между тем персидская армия двигалась на юг вдоль пролива и встретилась с греческим войском, стоявшим у Фермопил, узкого прохода в северную Грецию между высокими кряжами и узким заливом Эгейского моря. Там греки заняли оборону. Триста спартанцев и тысяча других воинов оказали персам упорнейшее сопротивление, день за днем сдерживая неисчислимые силы персов и не отступая ни на шаг. Но персы узнали от местного жителя обходную тропу и обошли греков сзади. Они приготовились атаковать и с фронта, и с тыла.

Узнав о предательстве, царь спартанцев Леонид отослал бо7іьшую часть союзников, сам же со своими воинами остался на месте. Они сражались, пока их копья не поломались, тогда они вступили в бой с мечами и кинжалами в руках. Наступил момент, когда никого из воинов не осталось в живых. Леонид лежал мертвый. Но его смерть, если предсказание Оракула было правильным, возможно, означала, что боги пощадят Спарту.

Наступающие персы шли на Дельфы, чтобы завладеть их золотом и серебром, рассказывает нам Геродот. Но страшная гроза с ослепительными вспышками молний и срывающиеся с горных склонов Парнаса камнепады перепугали суеверных завоевателей и вынудили их повернуть назад.

Что касается афинян, то для них ситуация выглядела ужасающей. Узнав о поражении греков при Фермопилах, они покинули город и бежали немного южнее к острову Саламин. Тем временем персы вступили в Афины, не встретив сопротивления. Город был разграблен и сожжен. Храмы охватило пламя. На самой вершине Акрополя с его храмом богине Афине окопалась горсточка защитников, построивших вокруг храма баррикаду из бревен и щитов. Геродот рассказывает, что они верили, что деревянное заграждение спасет их. Этого не произошло. Персы захватили холм и перебили его защитников, потом они опустошили храм Афины и подожгли Акрополь.

Беженцы, собравшиеся на Саламине, всего в нескольких километрах к югу от города, видели, как их прекрасный город погибал в огне. Греческий флот вошел в воды вокруг Саламина и приготовился защищать афинских жителей и встретить персидскую армаду. Теперь греки располагали более чем тремястами трирем. Это было в два раза меньше, чем у персов (персидский флот все еще оставался могучей силой, несмотря на понесенные во время бури потери), но греческих сил было достаточно, чтобы достойно встретить врага. Однако, когда флотские командиры услышали, что сделали персы с Акрополем, некоторые из них дрогнули и хотели спасаться бегством. Греческие военачальники собрались на военный совет. Они проголосовали за отступление к узкому перешейку, ведущему на Пелопоннес, сердце Греции. Войско возводило там стену, которая должна была протянуться от Коринфского залива на севере до Сароникоса, залива на юге, в результате чего образовалась бы новая линия обороны. Флот, решили вожди, может оставаться в тесном контакте с армией и, маневрируя, сражаться с персами вблизи перешейка, а в случае поражения вернуться на Пелопоннес.

Фемистокл полностью отверг такое решение. Человек, доказывавший, упрашивавший, улещивавший афинян завести флот, теперь взывал к разуму. Какой смысл, вопрошал он, допускать персидскую армию на Пелопоннес или давать бой персидскому флоту в открытых водах залива Сароникос. Там персы с их легкими быстрыми судами и превосходящими силами будут иметь несомненное превосходство. Он говорил, что лучше сражаться с ними в знакомых узких проходах Саламинского канала. Дельфийский оракул, подчеркивал Фемистокл, предсказывал, что при Саламине греки возьмут верх над персами.

Один человек возразил ему. Это был глава Коринфа, города за строившейся в тот момент поперек перешейка стеной. Он сказал, что теперь, после падения Афин, Фемистокл стал человеком без государства и не должен иметь права голоса.

Пришедший в бешенство Фемистокл пригрозил, что уведет весь афинский флот, составлявший большую часть греческих сил, и перевезет всех афинян — мужчин, женщин, детей — в Италию. Коринфянин отступил. Греки приняли решение оставаться на Саламине и биться.

Уверенный в победе, Ксеркс велел установить свой трон на самой высокой точке Афин, откуда он сможет наблюдать за боем. Персидские суда расположились вокруг Саламина, заперев греческие суда в проливе. Теперь персы перешли в наступление.

Канал оказался таким узким, что персам пришлось нарушить строй, открыв себя с фланга и позволив грекам снова и снова атаковать. Греческие корабли таранили персидские своими бронзовыми бушпритами, ломая им борта, пешие воины прыгали на вражеские палубы, где начинался рукопашный бой. Битва разгоралась по мере того, как персидские суда стали отступать и сталкиваться с теми, что следовали за ними: командиры последних, зная, что за ними наблюдает царь, продолжали рваться вперед.

После нескончаемого дня потерь и неудач Ксеркс со своими войсками отступил и в конце концов ушел обратно в Персию.

Благодарные греки воздвигли в Дельфах колонну двенадцати метров высотой и увенчали ее золотым треножником. Место для нее выбрали самое видное, высоко над Священной тропой перед храмом Аполлона, возможно, самое заметное во всей Греции. Нассос Папалександру, историк — специалист по древним треножникам, утверждает, что военный мемориал символизировал не только греческую победу, но еще и пророческий дар Оракула как голос Аполлона, делавшего греков непобедимыми. Казалось, что доказательство этому налицо. Они победили, несмотря ни на что.

Афины нужно было восстанавливать. Это были трудные времена, времена конфликтов, сомнений и нерешительности, времена страстной потребности в духовном руководстве. Оракул предсказал возрождение величия Афин. Аристид рассказывает, что Оракул заверил потерявших веру в себя афинян, что их борьба и усилия по восстановлению города принесут успех. «Благословенный город Афины, — произнесла Пифия, обращаясь к населению города, — когда вы увидите многое и многое вынесете, и потрудитесь, и перенесете много страданий, вы станете подобно орлу в облаках на все времена».

Истинность пророчества Оракула стала очевидной на протяжении десятилетий и столетий, по мере того как возвышались Афины, достигнув невиданных в истории высот, своего Золотого века, породившего поколения выдающихся политических деятелей и драматургов, артистов и историков, ученых и архитекторов, ораторов и философов. Афиняне отстроили свой город еще более прекрасным, чем прежде, возведя такой шедевр, как Парфенон. Даже после понесенных полисом военных поражений, после того как он видел падение своего политического влияния, Афины на многие века оставались культурным и целеполагающим центром Средиземноморья, вдохновением для всех, кто приезжал в него, орлом в облаках.

Влияние Оракула распространялось намного дальше, чем на города-государства, царей и рабов. Трое самых знаменитых мужей Афин — Сократ, Платон и Аристотель, — все они чувствовали себя связанными с Дельфами и Оракулом. В целом можно сказать, что эти философы относились к ним с уважением и даже почитанием. Самое большое влияние Оракул имел на Сократа. Родившийся в Афинах через несколько десятилетий после персидского нашествия, Сократ, благодаря своим принципам этики и философии морали, сделался самым прославленным мыслителем древности. Ясность отношений с ним Пифии была удивительна. Во время посещения Дельф один из его учеников спросил, есть ли человек мудрее. Нет ни одного, ответила она. Этот ответ стал тем поворотным пунктом, который направлял все его дальнейшие размышления. В конце жизни на суде по обвинению в растлении афинской молодежи Сократ показал, что его поиски мудрости выросли из стремления понять это пророчество. Сократ сказал, что, глубоко убежденный в собственном невежестве и стремясь понять значение слов Аполлона, он начал поиск людей, славившихся своей мудростью, чтобы побеседовать с ними, но каждый раз они не производили на него впечатления. Даже несмотря на то, что из-за своих постоянных поисков он становился все беднее и непопулярнее, религиозный долг заставлял его продолжать спрашивать и искать в попытках оправдать слова Оракула. В конце концов он решил, что подлинная мудрость принадлежит исключительно богам и что отзыв Аполлона о нем прозвучал так, как «если бы он сказал нам: «Самый мудрый из вас, люди, тот, кто осознал, как Сократ, что в отношении мудрости он, в сущности, ничего не стоит».

Сократ часто приводил слова Оракула, например спрашивая учеников, знакомы ли они с требованием «Познай самого себя». Ксенофонт, бывший его учеником, рассказывает нам, что с этого вопроса, как правило, начиналось обсуждение сущности самопознания.

В своем учении Сократ провозглашал, что Оракул — существеннейшее руководство в личных и государственных делах, и говорил так даже несмотря на то, что его пытливый ум раскладывал по полочкам метод Оракула. «Величайшее озарение приходит с безумием», — говорит он в «Федре». Но отец западного рационализма тут же разъясняет свою мысль, избегая парадокса, что лучше быть безумным, чем в здравом уме. Безумие, пояснял он, должно быть ниспослано Аполлоном, и к этому не имеет отношения болезненное состояние, при котором люди теряют разум и бессвязно болтают. Охваченные божественным экстазом, дельфийские пророчицы «принесли много пользы, за которую им благодарны и государства, и народ Греции». Но верно было и противоположное. Сократ считал, что, если ритуалы Дельфийских оракулов не создавали нужного маниакального состояния, «у них мало что получалось или не получалось ничего». Таким образом, он связывал их провидение с глубиной их священного безумия. По определению Сократа, высшее состояние экстатического пророчества требует от Оракула совершенной утраты человеческого контроля над собой, полной отдачи себя власти высших сил.

Его ученик Платон, по-видимому, получил о Пифии представление, более характерное для его времени, но и он тоже, возможно, под влиянием своего учителя отводил жрицам ведущую роль в своих политических утопиях. В своих «Диалогах» и «Государстве» Платон описывает модель государства, причем, излагая его правовую структуру с колоссальным количеством деталей, он постоянно отводит Оракулу почетное место и наделяет его важными обязанностями. Именно Оракул, как выразитель воли Аполлона, должен был устанавливать правила для храмов и жертвоприношений. Он должен был определять порядок похорон и наблюдать за исполнением культа мертвых. Он должен был председательствовать при распределении найденных сокровищ. Он должен был отбирать членов комитета, занимавшихся толкованием священных установлений и принципов. «Повсюду религиозный закон должен исходить из Дельф, — оговаривает он, — и этому должно следовать неукоснительно».

То, что Платон придавал такое большое значение Оракулу, тем более примечательно, что в его идеализированном полисе отвергалось многое из того, что сохранилось с древних времен и так почиталось в эллинистической культуре. Тем не менее он отводил древней сверхчеловеческой мудрости Оракула роль хранителя греческого законодательства и религиозной жизни.

Его преданность была вознаграждена. После смерти Платона Оракул повелел грекам установить в Дельфах среди статуй богов стелу, посвященную философу, подчеркнув, что богомольцам следует почитать его полубожеством. «Вы поступаете правильно, когда чествуете Платона, наставника священного закона», — изрекла Пифия.

Представляется, что Аристотель, ученик Платона и самый известный ученый из этих трех людей, менее всего отдавал в своих трудах дань эмоциям, связанным с Оракулом, но находился в самом непосредственном контакте с Дельфами. Там он установил памятник своему заступнику. Несколько позже власти обратились к нему и его племяннику с просьбой составить список победителей Пифийских игр, начиная с самых первых. Это была большая работа, представлявшая собой обзор двух веков спортивной истории. Перечень занял четыре большие каменные плиты. В благодарность за оказанную услугу дельфийцы в честь авторов сделали надпись в самом людном месте храма.

Судя по всему, Аполлон с его Дельфийским оракулом играл несущественную роль или, скорее даже, не играл никакой роли в аристотелевском мире верований и его учении. Вся его умственная деятельность была направлена на познание природы, а не на изучение механизма священного безумия. Даже при этом в его дошедших до нас трудах встречаются намеки на занимавшие его сверхъестественные силы, которые приписывались Аполлону, о чем свидетельствует его волновая теория телепатии.

К моменту смерти Аристотеля в 322 году до н. э. и Греция, и Дельфы переживали пору упадка. Их подрывали гражданские войны, разлагало богатство, поражала чума и преследовало ощущение заката величия. Золотой век остался позади. Тем не менее в этой обстановке сомнений и цинизма Аполлон все равно сохранял свое влияние, единственный бог, которого греки все еще считали достойным поклонения. Но даже его влияние не спасло Дельфы. В 373 году до н. э. страшное землетрясение разрушило храм. Ушло не одно десятилетие, чтобы его в конце концов восстановили и адшпон снова засиял прежним блеском. Но священный город несколько раз сделался жертвой захватчиков. В 356 году до н. э. война разрушила сам храм, а солдаты разграбили часть его огромных сокровищ. Наконец обессиленные государства перестали драться за первенство, и на арену истории вышли македонцы, сначала их царь Филипп, потом его сын Александр Великий.

Прекрасно образованный (его учителем был не кто иной, как Аристотель), Александр завоевал большую часть Восточного мира, распространил греческую культуру до отдаленных стран и дополнил ее, поощряя межэтнические браки и сосуществование в мире и согласии с гордыми культурами древности. Со смертью Александра в 323 году до н. э. наступил конец классической Греции и начало новой космополитической эры.

На протяжении всего бурного четвертого века Оракул продолжал раздавать советы и предсказания. Только теперь к нему больше не обращались по важнейшим вопросам политики. Теперь, как и в Додоне, разброс вопросов ограничивался личными и практическими сферами. Делоссцы интересовались лекарством от чумы, ахейцы спрашивали, как им захватить город Фана, Калистрат Афинский хотел знать, стоит ли ему возвращаться из изгнания. В общем, на вопросы личного характера было легче отвечать, чем на те, где речь шла о будущем государства, о том, как лучше справиться с политическим кризисом или превратностями войны.

Упадок Греции продолжался, достигнув низшей точки в 279 году до н. э., когда на Грецию двинулись полчища кельтов. На Дельфы шли безжалостные, жадные воины. «Забота об этом падает на меня», — заверил Оракул обеспокоенных дельфийцев. По разным сведениям, захватчиков застигло землетрясение, с высоких скал на них падали камни, разразился ужасный снежный буран. Кельты отступили.

Римляне задержались дольше. Они расширили свою империю на запад, как Александр расширил свою на восток. Они пришли в Грецию, громыхая боевыми доспехами. В 146 году до н. э., демонстрируя непобедимую силу, римляне напали на Коринф, перебили всех мужчин и продали в рабство женщин и детей, город разорили. Дальше длань Рима над Грецией сжималась все сильнее. Сначала римляне относились к Дельфам с почтением, но со временем стали грабить его богатства. В 86 году до н. э. Сулла, римский командующий в Греции, вскоре сделавшийся императором, опустошил их сокровищницу. Цицерон, вероятно опасавшийся преследований Суллы, приехал в Грецию и задал Оракулу вопрос, который давно уже стал в Дельфах притчей во языцех: что он должен сделать, чтобы добиться величайшей славы. Прорицательница дала самый типичный ответ: «Должен руководствоваться своей натурой, а не советами других». Цицерон последовал этому совету и стал великим оратором.

С римских времен писатели стали делать то, что греческие хроникеры делали редко, — подробно расписывать приемы Пифии, а также ее историю. Никто из них при этом не нарушал каких-либо установлений. Ритуалы Оракула, хотя и были таинственны, но не имели официального прикрытия в виде мистического культа, посвященные в который официально давали бы обет молчания. Напротив, ее обряды были широко известны. Мы можем только гадать, почему римляне (или греки, писавшие для римской аудитории) принялись их обнародовать. Одной из причин, возможно, было стремление римлян к лучшему пониманию новых приобретений вообще и знаменитых оракулов в частности. Рим не знал традиции экстатического пророчествования. Греки, напротив, выросли с Оракулом, хорошо изучили его и в известной степени принимали его действия как само собой разумеющееся. То, что он делал, знали все, и поэтому никому не приходило в голову в деталях описывать таинства. Греков интересовал конечный результат его посредничества с Аполлоном, а не сам Оракул. Но когда римляне и другие народы империи узнали о жрице, они посчитали, что это нечто новое и таинственное достойно описания. Диодор рассказал о том, как и когда возник культ поклонения Оракулу: это произошло после того, как пастухи заметили изменения в поведении коз на горе Парнас. Страбон сообщил, что из щели под храмом Аполлона выделяется пневма, которая «вызывает священное безумие». Лукиан написал мелодраму, в которой Оракул тяжело дышала, у нее вздымалась грудь, на губах выступала пена, у нее падал с головы лавровый венок, когда, охваченная священным огнем, она металась по храму. «Все века переполняют ее грудь, — писал он. — Все будущее рвется к свету».

Некоторое время, в конце первого и начале второго века н. э., при римских императорах, которые восхищались Грецией и покровительствовали языческим богам, Дельфы переживали нечто вроде возрождения. Ставший императором в 81 году н. э. Домициан помогал восстановлению храма, Адриан продолжил возрождение Дельфийского храма.

В этот период Дельфы приняли на службу одного из своих самых образованных и красноречивых почитателей — Плутарха. Это было приблизительно в 90 году н. э. В течение нескольких лет являясь верховным жрецом, в своих религиозных трудах он не только защищал чистоту великого святилища Аполлона, но еще описывал происхождение, характер и методы Оракула, особенно действие пророческих паров.

Он рассказал, как по горному склону в священных владениях текла вода, и при этом заметил, что источник располагался над самым храмом и снова выходил на поверхность под ним. Власти в Дельфах, писал он, использовали вытекающие внизу воды для обрядов очищения. В записках Плутарха прослеживаются несколько аспектов того, в чем можно разглядеть общий упадок Оракула: его пророчества больше не произносились стихами, жрицами зачастую снова становились простолюдинки, задававшиеся им вопросы носили скорее личный, малозначительный характер. Но обычно всем этим вещам Плутарх находил подходящие объяснения. Например, причиной снижения уровня задаваемых Оракулу вопросов он считал не невежество и неспособность жриц находить должный ответ на затруднительные вопросы, а воцарение римского владычества.

«В сущности, наступили полный мир и покой: война кончилась, люди больше не мечутся по стране, никаких гражданских беспорядков, никакого деспотизма, никаких в Греции иных бедствий или болезней, для лечения которых потребовалось бы много необычных способов лечения. Нет ничего сложного, или тайного, или ужасного, обсуждаются только вопросы по незначительным или самым тривиальным делам, вроде гипотетических вопросов, задаваемых школярами учителям: нужно ли жениться, или следует ли отправляться в путешествие, или взять деньги в долг, а самые важные консультации, запрошенные государством, касаются урожая, прироста поголовья стад и здоровья народа — изложением таких вещей стихами, придумыванием околичностей, нанизыванием непонятных слов на вопросы, требующие простого короткого ответа, занимается педант, который для поднятия авторитета Оракула приукрашивает ответ. Но у жрицы-пророчицы есть свое достоинство, и всякий раз, спускаясь в то место и находясь в присутствии бога, она больше думает о выполнении своего долга, нежели о подобной репутации или о том, восхваляют или корят ее люди».

В своем пространном трактате «Старение Оракула» Плутарх нарушает привычный для него оптимистический тон анализа и размышляет о процессах, которые сопровождали упадок Оракула. Он отмечает, что земля испускает много разного рода паров, некоторые из них вызывают умопомешательство, болезни или смерть. Другие оказывают благотворное воздействие. Величайшим из всех этих явлений он считает пневму. «Пророческая струя или дыхание — это самое богоданное и святое, — пишет он, — выделяется ли это само собой через воздух или приносится вместе с текущей водой».

Его ссылка на водные испарения, по-видимому, должна наводить на мысль, что родник и расщелина находились в одном и том же месте, об этом раньше не упоминалось ни у кого, для Дельф это было нечто новое. В конце трактата Плутарх рассуждает по поводу возможности того, что в течение сотен лет сила паров то падала, то возрастала, чем и может объясняться вдохновлявшее Оракула воздействие. И он дает понять, что посетители адитона могли ощущать такие изменения. Им нужно было только вдохнуть воздух в прихожей перед входом в помещение Оракула. Он говорил, что и посетители, и жрецы, и слуги храма замечали, как волнами просачивается ароматный запах, который он сравнивал с «самыми изысканными и дорогими духами».

В адитоне, писал Плутарх, пневма овладевала телом Оракула и просачивалась в его душу. Он предупреждал, что полная отдача богу никогда не должна происходить в момент, когда жрица пребывает в состоянии высокого эмоционального возбуждения или дурном настроении, иначе божественное опьянение и повышенная чувствительность могут сделать ее беззащитной перед силами, способными нанести ей вред. В заключение трактата Плутарх предложил вероятное объяснение причин, по которым на протяжении столетий сохранялась нестабильность пророческих действий Оракула.

«Сила духа влияет не на всех людей и на одних и тех же не всегда одинаково, она, как уже говорилось, только дает побуждение тем, кто пребывает в надлежащем состоянии и способен поддаться изменению сознания. Эта сила исходит от богов и полубогов, но при этом ее нельзя назвать ни постоянной, ни неуничтожимой, ни вечной».

После Плутарха в исторических анналах добавилось очень мало такого, что могло бы сравниться с глубиной его любознательности или анализа. Но поклонение Оракулу и ее божественному господину сохранилось надолго.

В культе Иисуса нет ничего подобного. Ко второму веку по всей империи получили известность христианские священнослужители и писатели, которые изо всех сил старались дискредитировать языческих богов и языческие обряды, особенно в Дельфах, которые они считали оплотом языческой веры. Они не обвиняли Оракула в шарлатанстве или обмане и не подвергали сомнению то, что Пифия испытывает временное сверхъестественное безумие, в состоянии которого она творит чудеса. Они утверждали, что за ее пророческим даром кроются происки дьявола. Силы Тьмы приняли обличие языческих богов. На самом деле Аполлон и есть настоящий Сатана. Он увлекает своих последователей сбивающими с толку предсказаниями и временами одаривает их подлинным провидением будущего, но только ради того, чтобы добиться своих дьявольских целей, чтобы отвлечь людей от единственно истинного Бога. Хуже того, христианские писатели утверждали, что Сатана не только околдовывал Оракула своими чарами, но и физически овладевал ею, когда она сидела на треножнике.

Пришествие Христа, говорили они, положило конец этим дьявольским обрядам. «Ключ Касталии иссяк», — несколько преждевременно поспешил возвестить о победе Клемент Александрийский.

К началу четвертого столетия император Константин принял христианство и подвигнул всю неисчислимую бюрократию Римского государства к принятию христианства в качестве официальной религии, так же поступили его сыновья. Однако в 361 году н. э. императором стал Юлиан Отступник, стремившийся вернуть языческих богов. В юности он полюбил греческий образ жизни и философию, что прекрасно изображает Гор Видал в романе «Юлиан». Став императором, Юлиан отрекся от христианских доктрин, приносил богатые жертвы древним богам и стремился восстановить их в качестве основы официальной римской религии, попытался он возродить и Дельфийского оракула.

Юлиан освободил обнищавших дельфийцев от налогов и заверил жрецов в своем покровительстве. Но было слишком поздно. Его правление продлилось всего два недолгих года, и этого краткого момента императорского благоволения оказалось явно недостаточно, чтобы остановить возвышение христианской церкви или прекратить упадок, который низвел Дельфы до груды мраморных обломков и воспоминаний об утраченном величии. Когда император послал эмиссара с вопросом к Пифии, ее мрачный ответ стал последним звуком голоса, который многие века указывал Древнему миру путь. Конец Оракула был тем более примечательным, что последний римлянин-язычник обратился к последнему Оракулу и не услышал ничего такого, что могло бы его успокоить, ничего, что могло бы вселить надежду, ничего, говорящего о том, что боги предвидят светлое будущее. Вместо этого ее ответ положил начало долгому молчанию.

Скажи царю, что прекрасный дом в руинах.

У Аполлона больше нет пристанища,

нет башне лавровых листьев;

Фонтаны молчат, и голос умолк.