Дельфийский Оракул

ГЛАВА ВТОРАЯ
СОМНЕВАЮЩИЕСЯ

Прошло пятнадцать веков, прежде чем нашлась страна, которую охватит тот же оккультный энтузиазм, который когда-то царил в Греции и сделал Оракула такой знаменитостью. Как ни странно, но эта страна была глубоко христианской. Больше того, эта страна заняла в истории особое место как родина научной и промышленной революций, накопив гигантские богатства и приобретя огромную власть, не говоря о том, что она основала мировую империю, построенную на жесткой дисциплине и прагматизме.

И тем не менее викторианский мир конца девятнадцатого века сходил с ума по чтению мыслей, охоте за призраками и прочим спиритуалистическим спектаклям, многие из которых происходили в затемненных гостиных и салонах и собирали элиту Лондона и университетских городов. Сеанс спиритизма посетила даже королева Виктория. Участники сеансов часто старались установить контакт с умершими и говорили, что духи ответят покачиванием стола, поднятием предметов и материализуясь в форме тени. Временами покойные начинали говорить, отчего сеанс приобретал необычайный эмоциональный накал. «Мой мальчик, мой дорогой», — рыдала мать о своем умершем сыне. В других случаях в темных комнатах царил фривольный, даже распущенный дух. Очень часто сообщали о том, что удалось вызвать дух лихого пирата Генри Моргана, обладавшего бархатным голосом, который, казалось, околдовывал дам. На некоторых сеансах участники пели в унисон или связывали запястья друг друга шелковыми нитками. Непринужденная атмосфера сеансов приобрела славу удобной возможности для флирта и завязывания более интимных отношений.

Это движение приобрело популярность, так как вносило струю разнообразия и некое оживление в бедную эмоциями повседневность викторианской эпохи. Оно также компенсировало расширяющийся духовный вакуум и чувство опустошенности и сомнений, которые способны сделать существование лишенным смысла даже в Англии, переживавшей пору своего преуспевания. Достижения науки ставили под сомнение религиозные истины, и материализм грозился положить на лопатки духовные устои. В свою очередь, мистика обещала прямой контакт со сверхъестественными, а возможно, и божественными силами. Некоторые принимали это как доказательство наличия у человека бессмертной души.

Взрыв интереса к спиритизму дал импульс первым научным исследованиям оккультных явлений. Самым примечательным событием было основание в 1882 году Общества психологических исследований, инициатором которого была группа преподавателей Кембриджского университета и которому суждено было получить всемирную известность. Его целью было исследование мира теней и документирование редких человеческих способностей. Основатели Общества — конечно же, водоворот повышенного интереса подхватил разных жуликов и шарлатанов, а с ними и искренне заблуждавшихся людей — допускали, что, по крайней мере, часть разыгрываемых зрелищ можно считать настоящими.

Членами Общества были Льюис Кэррол, сэр Артур Конан Дойл, лорд Альфред Теннисон, другие знатные и выдающиеся личности, деятели культуры и просто эксцентричные люди. Несмотря на то что их нередко высмеивали, называя «обществом призраков», Общество действительно имело отличный социальный, научный и интеллектуальный потенциал. Одно время его президентом являлся Артур Джеймс Бальфур, британский премьер-министр, Уильям. Джеймс, американский психолог и брат Генри Джеймса, и лорд Рейли, английский физик и лауреат Нобелевской премии.

Многие члены Общества были убежденными натуралистами и верили, что наука до той поры просто не смогла раскрыть сложность вселенной. Они полагали, что со временем она откроет новые сферы естественного закона и объяснит неисчислимое количество удивительных явлений.

С самого начала Общество психологических исследований проявило повышенный интерес к Дельфийскому оракулу. Представлялось, что его действия и слава в туманном прошлом демонстрируют непрерывное, из века в век функционирование психических способностей. Многие из основателей Общества читали по-гречески и без особого труда видели параллели. Оракул, казалось, больше всех других исторических фигур воплощал в себе неземную одаренность и являл конкретное свидетельство того, что чаяния общества могут осуществляться. В первом номере выпущенного Обществом журнала прозвучал призыв к подробному изучению «древних оракулов, особенно Дельфийского». Автор статьи увидел в этом путь к доказательству реальности оккультных явлений. Особенно сильное влияние Оракул оказал на Фредерика У. Г. Майерса, главного основателя Общества и звезду британской науки, обладавшего беспокойным умом и глубокими знаниями Древнего мира. Еще студентом Тринити-колледжа Кембриджского университета Майерс изучал классиков под руководством Генри Сиджвика (позже занявшегося там же философией морали), и оба они прониклись идеей экспериментальной проверки утверждений спиритуалистов. Сиджвик стал первым президентом Общества. Майерс, преподаватель классических дисциплин в Тринити и позже член совета колледжа, стал блестящим литератором, переводил древние тексты, публиковал стихи и эссе, написал биографию Вордсворта, занялся изучением новой психологической науки и познакомил английскую публику с работами Фрейда. И все это время занимался завоеванием широкой поддержки и самого Общества, и его целей.

Майерс выступал в роли рулевого, укрепляя авторитет Общества, держа курс посредине между крайними скептиками и ярыми спиритуалистами. У него был также несомненный дар точного лингвистического оформления понятий, которые составили основу современного словаря экстрасенсорики. С неодобрением относясь к термину передача мысли на расстояние, он придумал термин телепатия, буквально «чувствование на расстоянии», передача представлений от одного мозга другому. Считая, что столетия христианства несправедливо отодвинули оккультные явления в границы сверхъестественного — буквально за пределы природы, — он создал термин сверхнормальный (позже замененный на термин паранормальный), чтобы таким образом вернуть их в мир человеческих исследований. Для обозначения восприятия отдаленных мест и вещей он предпочитал термин ясновидение. Со своими коллегами он чувствовал, что слово «пророчество» слишком конкретное и обещает весьма много, и вместо него предпочитал предсознание.

В 1883 году Обществу исполнился всего один год. Майерс публикует сборник очерков на самые разные классические темы, среди них об оракулах Древней Греции. С величайшим тактом и морем сносок он постарался проследить происхождение сведений и оценить их значение. На Дельфах он задержался. Ощущая некую параллель между Оракулом и современным спиритуализмом, он сосредоточил внимание на том, что все древние авторы считали одним из величайших проявлений его искусства: на испытании Креза, когда Оракул правильно угадал, что в тот момент царь готовил блюдо из телятины с черепахой.

В предисловии к своей книге Майерс с оптимизмом писал, что наступит день и наука узнает, на чем реально основывалась такая прозорливость древних, и выработает «правильное понимание» оракулов. «Я не оставляю надежды, — писал он, — что проводимые с большим масштабом и на более разумной основе, чем прежде, исследования прольют свет на тайны древности и что законы науки разъяснят загадки этой тонущей в сумерках земли».

Казалось, его мечта сбывается. Когда через пять лет, в 1888 году, была переиздана его книга, Майерс написал, что исследователи психики сделали ряд прорывов в понимании основ способностей, которыми славились оракулы. Он сослался на выпуски «Трудов Общества психологических исследований», посвященных экспериментальному доказательству различных типов экстрасенсорного восприятия. Девятью годами позже его восторгу не было границ, что явственно обозначилось в номере за 1897 год. Описанные в журнале Общества открытия, заявил Майерс, стали «основополагающими» для понимания психических явлений как древности, так и сегодняшнего дня.

Сложилось же так, что радости Майерса с его друзьями, желавшими примирить древние Дельфы с современной наукой, был уготован недолгий век. Дело заключалось не в падении интереса к оккультной науке и не в том, что в обществе сократилось число сторонников. И то и другое росло.

Удар нанесло соперничающее с ними направление исследований, бросив тень на сведущность дельфийского пророка и на истинность древних свидетельств и традиции. Совершенно неожиданно, почти за ночь, жившие многие века чудесные мифы, кажется, поблекли и утратили правдоподобие. Как это ни парадоксально, но удар нанесли не научные скептики или недоверчивые историки, а археологи, не имевшие совершенно никаких намерений дискредитировать Оракула, а напротив, собиравшиеся утвердить его величие.

После того как в четвертом веке н. э. пророчица умолкла, Дельфы были разграблены, разрушены, а потом забыты. Христианские фанатики разнесли на куски языческие памятники и руины превратили в скромные церкви, вносившие свою лепту в уничтожение святилища. Прошли сотни лет над наклонной террасой, подвергшейся землетрясениям, камнепадам, снежным лавинам, селям и неожиданным сходам водных потоков. Неумолимо текло время, и на месте древних руин выросла маленькая греческая деревушка. Христиане — жители деревушки обитали в самых примитивных условиях и ничего не знали или знали очень мало о том, что лежит под их домами, и не имели никакого представления о необыкновенном прошлом этого места. Название Дельфы также ничего им не говорило. Свою деревню они называли Кастри.

В 1436 году Кириако из Анконы, ученый итальянского Возрождения, иногда называемый отцом классической археологии, путешествовал по Греции в поисках древних поселений. Он взобрался на гору Парнас и увидел деревушку. Там он нашел еще и родник, после чего догадался, что это место не что иное, как Дельфы. Кроме этого, ученый обнаружил там несколько древних надписей и записал их перевод в путевой дневник.

Прошло немного времени, и Греция попала под господство Оттоманской империи, и исследование этого места на том и кончилось. Но все-таки Дельфы остались в сознании западного мира, потому что люди читали переводы древнегреческих и римских писателей. Между 1508 и 1512 годами Микеланджело изобразил Оракула на потолке Сикстинской капеллы. Но только в конце семнадцатого века современные исследователи вернулись в Дельфы и еще раз опознали место, опираясь при этом главным образом на подробнейшее описание храма, оставленное Павсанием, древним писателем-путешественником. На одной каменной плите они различили слово ДЕЛЬФИ — шесть букв, которые возродили в воображении целый потерянный мир. За последующие два столетия мало что произошло. Время от времени приезжали эксперты в поисках древних стен и осматривали подвалы деревенских домов. Со временем археологи из Англии, Германии, Франции, Дании, Соединенных Штатов и других стран добирались до сонной деревушки и напрасно лазали по склонам Парнаса, надеясь наткнуться на остатки храма.

Между 1821 и 1829 годом Греция вела войну за независимость от Турции. Разоренное государство, как ни гордилось своим историческим наследием, было не в силах проводить классические исследования. Однако это могли позволить себе иностранные археологи, которые субсидировались за рубежом. За знаменитое место разгорелась конкурентная борьба, в которой наибольшую заинтересованность проявляла Франция. В 1862 году, пытаясь скупить земли вокруг Дельф, французы в порядке демонстрации силы направили свой военный флот курсировать вдоль берегов Коринфского залива. Претензии на ученость были по меньшей мере гаргантюа некие, такими же были ставки на археологию. Первые же исследования показали, что придется переселять всю деревню Кастри.

С годами французы научились вести переговоры с Грецией в более гибкой форме, стремясь перетянуть на свою сторону развивающееся королевство, которое после долгой войны за независимость и многовековое турецкое владычество очень подозрительно относилось к иностранцам. Договорились о торговле, она стала развиваться. В 1880-е годы, после того как от расплодившихся вредителей во Франции погибли многие виноградники, французы начали импортировать сотни тысяч бочек греческого вина. В конце концов дружеские отношения вышли за рамки торговли. В 1886 году Франция встала на сторону Греции, а Англия, Австрия, Германия, Италия и Россия предприняли попытку блокировать греческие порты, чтобы предупредить начало новой войны с Турцией.

Постепенно такие действия повлияли на осторожных греков, которые начали видеть во Франции союзника. Но для помощи в области археологии больше подходили богатые и уверенные в себе Соединенные Штаты. Обедневшее после длительного турецкого господства и войны греческое правительство больше всего нуждалось в деньгах. И вот в 1889 году права на раскопки были предложены Американской школе классических исследований в Афинах. Американцы посчитали, что им улыбнулась удача, если вспомнить десятки лет международного соперничества, возможные открытия и национальный престиж, который их страна получит от возрождения Дельф. Для того чтобы им досталась концессия, нужно было только собрать средства, нужные для покупки жилищ и переселения туда деревни, состоявшей менее чем из сотни домов. Необходимая для этого сумма исчислялась в пределах восьмидесяти тысяч долларов.

В Бостоне в недавно учрежденном и полном юношеского энтузиазма Археологическом институте Америки, самом важном обществе страны, занимающемся научными исследованиями прошлого человечества, царило возбуждение. Членами Института были не только ученые, но и миллионеры вкупе с промышленными баронами, среди них Корнелиус Вандербилд, железнодорожный магнат, и Джеймс Лоеб, банкир, ставший позже основателем Классической библиотеки Лоеба, серии английских переводов древних греческих и латинских текстов. Казначеем общества был Персиваль Лоуэлл, знаменитый астроном, член богатой семьи из Новой Англии, а президентом — Чарльз Нортон, не менее знаменитый историк из Гарварда.

Обеспокоенный конкуренцией за рубежом, Нортон требовал немедленных действий. «Любое значительное промедление в сборе необходимых средств, — предупреждал он коллег, — может лишить нас шанса».

Через четыре месяца, в мае 1889 года, совет общества встретился в Нью-Йорке и принял решение взять на себя сбор денег от имени Американской школы в Афинах. Оно соберет восемьдесят тысяч долларов для выкупа Кастри и в течение последующих пяти лет будет ежегодно выделять пять тысяч долларов на раскопки в Дельфах — это была очень значительная по тем временам сумма. Членам общества разослали официальное письмо с просьбой внести по своим возможностям пожертвования и считать раскопки уникальным шансом, «который нельзя упустить». Далее в письме говорилось:

«Исследование руин в Дельфах — это самая интересная и важная работа, которую осталось выполнить в области классической археологии. Роль, которую сыграли Дельфы в истории Греции, слишком хорошо известна, чтобы напоминать о ней. Воображение каждого человека, который признает, что современная цивилизация обязана Древней Греции, пробуждается при имени Дельф так, как ни от чего другого, за исключением Афин. Веками центр греческой религии, местопребывание самого знаменитого оракула, место обитания величайших советников, местность, которую человек на протяжении всего периода славы Греции украшал благороднейшими творениями несравненного гения греков и увенчивал поэтическими и историческими ассоциациями, — Дельфы навсегда останутся самым священным очагом жизни рода человеческого.

Вернуть то, что еще возможно вернуть из руин их древнего величия, выяснить все, что еще можно сегодня выяснить относительно характера знаменитых сооружений, собрать фрагменты произведений искусства, которые лежат похороненными в земле, воссоздать надписи, которые покрывали древние стены, узнать все, что можно, — вот почетнейшая задача для тех, кто может это совершить, и это то, чем американцы могли бы гордиться.

Невзирая на предупреждение Нортона о том, чем грозит промедление, знатоки искусств Бостона и Нью-Йорка не спешили собирать необходимые деньги. К апрелю 1890 года, почти через год после решения совета взять на себя эту задачу, последнему удалось собрать только двадцать пять тысяч долларов, приблизительно около трети того, что было нужно. Ему не удалось заинтересовать этим проектом правительство, убедить участвовать в нем и внести свою долю в финансирование. В это время администрация республиканца Бенджамина Гаррисона отбивалась от нападок за перерасходование средств федерального бюджета, быстро превратившее активное сальдо казначейства в дефицит.

Пришлось переориентироваться на частных покровителей. Новость эхом отозвалась в редакционных статьях местной прессы, которые призывали к большей щедрости и рисовали картины невиданных сокровищ, ждущих своего часа. «Было бы очень странным, — писала «Нью-Йорк тайме», — если бы какая-то часть несметного богатства, веками накапливавшегося в Дельфах, не пряталась бы в земле и память о его местонахождении не терялась». Редакционная статья газеты высказывала мысль, что может обнаружиться даже треножник Пифии и что выручка от продажи репродукций найденных артефактов может быть настолько большой, что команда, добившаяся права вести раскопки древних Дельф, даже получит прибыль.

Французы всполошились. Казалось, для них все пропало. Но тогда, в 1890 году, пока американцы все еще собирали деньги и поздравляли себя с предстоящей славой, из Парижа приехал новый человек, чтобы сделать последнюю ставку в борьбе за Дельфы. Теофиль Омоль был известным ученым из Коллеж де Франс. Ему было сорок два года, он обладал особым даром администратора, чувствовал себя как рыба в воде, когда дело доходило до политических интриг, и отдавал дань современной моде — носил изящную бородку и длинные усы. Речь его была столь же живой, сколь живописной была его внешность. Он отзывался о Дельфах не иначе как о «сокровищнице, полной тайн, великолепия и священного трепета». Ему нужно было заполучить их во что бы то ни стало.

Талантливый переговорщик, Омоль убедил Париж предложить полмиллиона франков (позже эта сумма выросла до миллиона франков) на переселение жителей и ведение раскопок. Французское предложение, эквивалентное почти ста тысячам долларов, сделало американское обязательство (восемьдесят тысяч долларов) теперь не только предварительным, но еще и менее существенным.

В начале 1891 года, когда оставалось только подписать сделку, Омоль, к своему ужасу, узнает, что министерство образования Франции не торопится, отправило предложения по Дельфам в долгий ящик и к изучению проекта еще не приступало. Без благословения министра не могло быть ничего, а тот высказывал сомнения в целесообразности расходования таких больших средств на столь непредсказуемое предприятие. «Это и в самом деле так необходимо?» — спрашивал он Омоля.

В отчаянии археолог бросил все силы на просвещение министерства образования и удвоил усилия по вербовке сторонников. Он чувствовал, что речь идет о славе Франции, прогрессе науки и чести французской школы в Афинах. Бурная деятельность Омоля принесла плоды. В Париже провели голосование, сделку одобрили и деньги отправили по назначению. Кульминация наступила в апреле 1891 года, когда греческое правительство предоставило Франции монопольное право на раскопки Дельф. Новый союз был отмечен тостами и празднованиями в Париже и Афинах.

Американцы чувствовали себя обманутыми. Афины, ворчала «Тайме», «очень ловко столкнули Америку с Францией». Корреспонденция из Лондона возлагала вину на Вашингтон, который «проявил безразличие и недостаток энергии», не говоря уже о решении воздержаться от каких-либо финансовых обязательств.

Предстоявшие быстрым на решения французам исследования отличались от большинства других раскопок, которые велись ранее. По всему миру многие раскопки, осуществлявшиеся набравшей силу научной археологией, имели целью раскрыть тайны неизвестных прежде народов. Другие, особенно в Греции, должны были способствовать сохранению остатков былой славы, вроде тех, что осуществлялись в Акрополе в Афинах. Но в Дельфах на поверхности ничего разглядеть было нельзя. Все было уничтожено и погребено под слоями камней и земли, иногда на глубине десяти метров. Это, наверное, было самое сложное место для раскопок в Греции, если не во всей Европе.

Омоль с товарищами не питал больших надежд, что их ждут воистину поразительные находки или что удастся найти сказочные богатства. Скорее, они ставили целью выявить ход истории, добавить свежих деталей к описаниям, оставшимся от древних авторов, обнаружить какие-то трудно уловимые свидетельства тех давних лет, когда это место было непостижимо влиятельным, и, если удастся, углубить современные представления о том, как Оракул получил такую известность и столько веков оставался авторитетным.

Мир искусств и литературы трепетал в ожидании. Даже уязвленная американская публика горела энтузиазмом. Древняя Греция была необычайно популярна в Европе и Америке на протяжении всего девятнадцатого века, ее изучали как модель демократии, ее язык входил в программу любого серьезного учебного заведения, ее архитектура напоминала о себе величественными, с непременными колоннами, жилыми и общественными зданиями, многие из которых могли похвастаться деталями, напоминавшими Парфенон. Строители, готовившие Колумбийскую выставку в Чикаго, истратили тонны блестящей белой краски, чтобы дерево стало выглядеть полированным мрамором. Они создали город, полный храмов, имитирующих греческие святилища, увенчав многие колонны резьбой, повторяющей акант, традиционный древнегреческий лиственный мотив.

Теперь наконец должен был явиться свету один из величайших аспектов этого канувшего в Лету мира. Преобладал энтузиазм 1890-х годов, веселых девяностых, века изобильных урожаев и позвякивающих трамваев, красного плюша и обедов из десяти блюд. В суетной Вене, родине Моцарта и Фрейда, дебютировала опера-бурлеск «Аполлон, или Дельфийский оракул». После трех месяцев шумного успеха она перебралась за океан в Нью-Йорк и в мае 1891 года открыла гастроли на подмостках «Казино», первого американского театра, построенного специально для мюзиклов и расположенного на Бродвее и Тридцать девятой улице, в самом сердце театрального района города. «Казино», бесспорно, было отчим домом комической оперы в Соединенных Штатах, и «Аполлон» был одним из ее самых громких хитов. Вечер за вечером джентльмены в соответствующих вечерних нарядах и леди в платьях по последней парижской моде заполняли разукрашенный зал «Казино».

Сюжет мюзикла следующий. Молодая красивая девушка служит Оракулом. В архивных записях храма его служащий Диоскур обнаруживает старинный закон, согласно которому в случае, если Пифия позволит кому-нибудь поцеловать себя, боги проклянут нарушителей закона, а храм уничтожат. Узнав о древнем запрете, верховный жрец храма впадает в панику, когда Оракул возвращается в Дельфы после «тура» по греческим городам и привозит с собой встретившегося ей красивого молодого афинянина Гелиоса. Как становится ясно позже, они полюбили друг друга и собираются бежать.

Перепуганные власти храма придумывают самые хитроумные планы, чтобы разлучить влюбленных, прибегают к обману, подсылают самозванцев и наконец заточают юную Пифию в храме. Из любви к Гелиосу она решает отказаться от поста Оракула, но колеблется, так как кто-то из друзей предупреждает ее об угрозе навлечь на себя божественный гнев. Не испугавшись гнева Аполлона, Гелиос врывается в храм и целует свою возлюбленную. Ничего не происходит. Приободренная Гелиосом Пифия отрекается от Аполлона. Тем временем у дверей храма набожные паломники, ожидающие свидания с Оракулом, начинают терять терпение и превращаются в бунтующую толпу. Успокоившись после того, как никакого наказания за поцелуй Пифии и ее возлюбленному не последовало, Диоскур объявляет толпе, что храм закрывается и скоро будет вновь открыт как место развлечений и бесплатных представлений.

«Конечно же, сюжет легковесен», — констатировала «Тайме» и добавила, что такие постановки имеют целью развлечь публику, а не пробудить глубокую мысль.

Зрителям мюзикл понравился. Роль Оракула исполняла сверкавшая бриллиантами экстравагантная Лилиан Рассел, королева американского музыкального театра, знаменитая своим романом с Даймондом Джимом Брейди. Это была самая подходящая для нее роль, потому что в каждом произнесенном ею слове звучало то, что сейчас называется поп-артом. Громоподобный фон для Рассел создавал в «Казино» хор из восьмидесяти голосов, а изумительные декорации переносили зрителей в атмосферу далеких веков. Первый акт происходил в воссозданном на сцене ущелье Касталии, причем под звуки падающего сверху настоящего водопада, низвергавшегося в построенный на середине сцены бассейн. Второй акт играли в «помещении храма» под громадной статуей Аполлона.

Декораторы особое внимание обратили на внутренний антураж святилища Пифии. Они сконструировали священный бассейн, из которого в самые острые моменты действия поднимались подсвеченные прожекторами клубы пара. Последняя сцена шла во дворе храма с массивными колоннами, ступенями и статуями.

Рассел, возможно подогретая независимостью духа своей героини, после генеральной репетиции разорвала прежний контракт и вытребовала новый, с более выгодными для себя условиями. Он стал поворотным пунктом в ее карьере. После этого она сделалась не только невероятно знаменитой, но и весьма богатой.

Однако в захватившем общество вихре дельфийских ожиданий эта комическая опера была исключением. Большинство откликов на тему Дельф было серьезным, частью почтительным. В Лондоне один из самых модных художников взялся написать портрет Оракула и изобразил жрицу в высшей степени сексуальной и бросающей своей чувственностью вызов спиритуалистским настроениям викторианской эпохи. Джон Колльер, аристократ сорока одного года, младший сын лорда Монксуелла, сделал себе блестящую карьеру пейзажами и светскими портретами, в том числе суровых и уверенных в себе политических деятелей и капитанов промышленности. Он часто выставлял свои работы в Королевской академии. Среди позировавших ему знаменитостей были Редьярд Киплинг, Чарлз Дарвин, Т. Г. Хаксли (его тесть и президент Королевского общества) и герцоги Йоркский и Корнуэльский. Он славился великолепным чувством цвета, что помогало ему удивительно реалистично передавать настроения и внешность человека. Его блеск находил выражение в театральности прерафаэлизма, такие романтические картины были отмечены неповторимой красотой, сложным по своей структуре реализмом и пристрастием к стройным экзотическим женщинам. Картина Дельфийского оракула, написанная Коллье-ром в 1891 году, изображала Пифию почти в полный рост и предоставила этому истинному джентльмену времен позднего викторианства великолепную возможность всех поразить.

Он написал ее в красном одеянии на темном, переходящем в полуночный мрак, фоне, так, словно Пифия стояла между зрителем и бесконечностью. Получивший образование в Итоне, Колльер был знаком с классикой и совершенно определенно черпал вдохновение в том самом афинском изображении Оракула в состоянии пророческого транса. Это изображение пятого века до н. э. было выполнено в профиль. Колльер, со свойственным ему хорошим вкусом, развернул жрицу на девяносто градусов, лицом к зрителю. Стремясь воссоздать мистическую атмосферу, Колльер отошел от оригинала, прикрыл ей глаза и погрузил в глубокую концентрацию. Его Пифия молода и привлекательна, чуть старше двадцати, в противовес более зрелым жрицам афинского происхождения. Кроме того, ее платье прозрачно, кожа светится, плечи обнажены. Тем не менее в своих первых вариантах Колльер сделал свою Пифию целомудренно скромной: прикрыл грудь, спрятал лицо под вуалью. И, верный первоначальному образу, показал ее сидящей верхом на треножнике со свисающими над полом ступнями.

Именно в изображение пола Колльер внес самые большие изменения, полагаясь на писателей поздней Античности, и добавил новые детали. Вместо черной пустоты он написал пробегавшую между опор треножника каменную, шириной сантиметров в десять, трещину. Из трещины тонкой струйкой поднимается туман, он окутывает Оракула облаком пара, помогая ей погружаться в божественный экстаз.

В Греции же, в Дельфах, не было ничего похожего на радостное ожидание, в которое погрузился мир культуры. Не успели прибыть туда французы, как на деревню обрушился огромный сель и погибло несколько людей.

Первые лопаты грунта были вынуты рабочими в октябре 1892 года. Казалось, дела начали налаживаться, но недовольные селяне начали нападать на рабочих и уничтожать инструменты. Были вызваны солдаты, и под их защитой работы возобновились. Когда все успокоилось, французы стали вывозить грузовиками грунт, камни и взорванные дома. Скоро всю территорию раскопа покрывали следы людей и колес. Рабочие наполняли плетеными корзинами вагонетки, которые вручную или с помощью лошадей подтаскивали к ближайшему отвалу и опорожняли. Новое поселение для жителей деревни перенесли в сторону километра на полтора. По всему раскопу ползали фотографы с большими камерами, стараясь сохранить для потомков картину царившего там хаоса.

Омоль со своей командой сосредоточил внимание на центральном святилище. Следуя подробному описанию, оставленному Павсанием, раскоп принялись вести с подошвы каменистого склона, считая, что здесь должно быть начало Священной стены, главной артерии города. Прошло немного времени, и были вскрыты опустошенные сокровищницы города-государства, также найдены несколько фрагментов предметов искусства, которые не были похищены мародерами или не погибли во время катаклизмов. Двойные мраморные статуи, датированные шестым веком до н. э., представили взору археологов молодых обнаженных безбородых мужчин атлетической стати с высоко поднятыми головами и прижатыми к бокам кулаками.

Через несколько сотен лет на развалинах храма Аполлона в Дельфах выросла небольшая деревня Кастри. Жаждущие знаний и славы французские археологи в 1892 году начали переносить дома в другое место, чтобы расчистить площадку для раскопок на священных для древних греков землях.

Рядом с погребенным под землей и камнями храмом рабочие нашли мраморную статую Антиноя, любимца императора Адриана, который, будучи совсем молодым, утонул в Ниле. Статуя была больше человеческого роста, отполирована до блеска и сверкала, как фарфоровая, лицо обрамляли кудри. На фотографии, запечатлевшей момент, когда ее откапывали, видны окружающие ее смуглые рабочие на фоне груды грунта и обломков скалы.

Такие замечательные находки, относящиеся к ранним и последним годам Дельф, казались многообещающими. Французские археологи с возросшей энергией принялись раскапывать дальше. Кто знает, что еще удастся обнаружить? Может быть, и в самом деле здесь похоронены сокровища — не только золото и серебро, но и статуи великой художественной ценности и барельефы храма, которые превзойдут те, которые англичане вывезли с Акрополя.

Археологи с жаром и трепетом принялись за сам храм. Ведь им слишком хорошо был известен бесславный конец Дельф. Теперь, через пятнадцать столетий, пришло время увидеть подлинную картину разгрома. Волны лопат и кирок вгрызались в каменистый грунт. Сравнительно скоро ответ стал ясен — труды древних копателей были удачливей. Все, что осталось от великолепного храма четвертого века до н. э., было грудой блоков фундамента и какого-то количества барабанов колонн.

Участники французской экспедиции 1893 года — спустя год после начала раскопок. В центре — Теофиль Омоль, который отзывался о храме как о «сокровищнице, полной тайн, великолепия и священного трепета».

Омоль чувствовал себя обманутым. «Храм, на который возлагалось столько надежд, был огромным заблуждением», — признавался он в 1894 году, через два года после начала раскопок.

Дело становилось все хуже. После вскрытия того, что осталось от храма, французы принялись раскапывать его фундамент, где, по их представлениям, должна была находиться святая святых. Но оказалось, что именно здесь они натолкнулись на самую беспорядочную кучу камней, обломков и грунта, последствие землетрясений и оползней или, возможно, бесчинств христианских фанатиков, обративших свою ярость в первую очередь на адитон. По разным причинам не удавалось с какой-то определенностью наметить ни его местоположение, ни его формы.

Таким образом, раскопки того, что было самым чтимым местом Древней Греции, оказались самым большим разочарованием. «Мы были страшно обескуражены, — вспоминал Эмиль Бурже, один из главных участников экспедиции. — Несколько раз, когда мы снова начинали копать с величайшим вниманием и растущим чувством беспокойства, нам все чаще и все настойчивее приходила в голову одна и та же мысль, что все, что нам суждено найти, будет плодом систематического разрушения».

В 1894 году рабочие откопали статую Антиноя, фаворита римского императора Адриана. Во времена расцвета в храме находились тысячи статуй, рельефов, драгоценностей и других артефактов. Захватчики и грабители забирали сокровища, которые легче всего было унести.

Потом случилось то, что было последним и окончательным поражением. Французы все глубже и глубже вгрызались в грунт вокруг фундамента храма, который считали адитоном, и обнаружили, что чем глубже они погружались, тем меньше находили сходства с тем, о чем писали древние писатели. Не было намека ни на пещеру, ни на расщелину, ни на провал, испускающий пары, ни бездонной пропасти, из которой мог подниматься газ, ни какого-либо очевидного средства для образования мистической пневмы.

Да, по мере того как рабочие закапывались в землю, начала подниматься вода, что говорило о том, что Пав-саний был прав, утверждая, что в пределах святилища бил источник. Но это ничего не доказывало. На скалистом склоне горы Парнас било много ключей, хотя никто из рабочих или археологов, вступавших в контакт с этой водой, как будто не испытывал ничего такого, что можно было бы назвать священным опьянением или божественным безумием.

Разочарование усиливалось. Не было ли все это обманом? Что делал Оракул с его свитой? Может быть, все это один только фарс, всеобщий обман, рассчитанный на легковерных богомольцев? Хорошо известно, что власти в Дельфах очень неплохо зарабатывали на божественных предсказаниях. Особенно женщины, которые участвовали в священных церемониях и для кого это занятие было очень выгодным и почетным. Омоль с помощниками старались ни с кем не делиться этой мыслью. Ставки были слишком высоки, чтобы показывать публике свое разочарование, обнародовать сомнения, тем более если учесть факт длительного соревнования с американцами.

Французы расширили поиски, перенеся их с храма на другие площади святилища, и нашли много вещественных артефактов и других памятников, много сотен полустершихся надписей. В 1898 году был обнаружен памятник Аристотелю и его племяннику, камень, воздвигнутый в знак благодарности за составление списка победителей Пифийских игр. Это была живая история. Если новости о таких находках распространялись быстро и широко, то к крупным неудачам и общему анализу хода раскопок относились как к государственной тайне. Они так мало информации предавали гласности, что иностранные критики, в первую очередь немцы, которые раскопали древнюю Олимпию на Пелопоннесе и чувствовали превосходство над французами после победы во Франко-прусской войне, начали публично отзываться о них весьма и весьма нелестно. Тем не менее пройдут десятилетия, пока французы начнут публиковать описания своих находок.

Первое более или менее подробное описание святилища Оракула появилось кружным путем, не от французов, а от молодого англичанина, ученого, который совершил путешествие в Дельфы и встретился с Омолем и его командой. Его рассказ положил начало процессу секуляризации Оракула, который захватил почти все двадцатое столетие. В результате этого научного наступления роль Оракула не оценивалась столь высоко, как раньше, его мистический образ обесценивался, спиритуализм наскучил, древние авторы оказались дезавуированы, а интерес в обществе к Дельфам угас.

Если бы французы нашли золотую жилу, они бы не замедлили широко оповестить об этом мир и кричали бы об этом со всех крыш, а министры в Париже и Афинах помогали бы им в этом. А что сделали они? Перепоручили все это дело скромному иностранному ученому, хотя и французу по происхождению. Адольф Поль Оппе был начинающим историком, ему не было и тридцати, он только что получил место преподавателя древней истории в Эдинбурге, самом престижном университете Шотландии. В 1904 году он опубликовал в ведущем издании «Джорнал оф Эллиник стадиз» статью «Расселина в Дельфах».

Оппе похвалил французов за «огромный труд и величайшую научную добросовестность», проявленные ими в Дельфах, и не оставил камня на камне от древних и современных авторов, буквально сделав их посмешищем. Раскопки развалин храма, писал он, выявили, что в фундаменте его не было никакого адитона, никакой щели, которая источала бы пары, никаких иных источников газа. «Французским археологам не удалось найти ничего подобного», — отозвался он о знаменитой расщелине. Мистический туман был выдумкой, которую древние источники поддерживали в течение веков. Они говорили неправду. Он похвастался, что его собственные изыскания привели к заключению, что ошибки и непоследовательности в древней литературе подтверждаются французскими исследованиями.

Оппе взял на себя смелость высказать собственное убеждение, что, с точки зрения геологов, там просто не могло быть никакой трещины. Дельфы вообще и храм в частности, утверждал он, расположены на такой горной структуре, что там не может быть никакого газообразования. Выделение газов возможно в вулканических породах, а ни в Дельфах, ни в прилежащем к ним регионе нет ни вулканов, ни вулканической деятельности. Он писал, что древние и современные авторы ошибочно приписывают Дельфам наличие вулканических дымов, которые якобы вдыхали сивиллы в храме Аполлона в Куме (в Италии, у подножия горы Везувий). Но Дельфы не имеют ничего общего с Куме, настаивал он. Не было в Дельфах и ничего похожего на щели в скалах, которые могли бы служить выходом подземных газов и паров, и менее всего трещины, «которая располагалась непосредственно под храмом». Наконец, говорил он, даже если бы в Дельфах и был источник паров, то Оракул бы от них задыхался, как бывает при выходе испарений на поверхность земли. «Они не могли бы вдохновлять Пифию».

Представленный Оппе анализ взволновал весь научный мир по нескольким причинам. Он ставил под сомнение многовековую традицию, на что могли претендовать немногие ученые. И он выступил с таким утверждением необычайно уверенно, манипулируя горсткой аргументов и оговорок. Наконец, он отрицал саму мысль, что Пифия впадала в экстаз под воздействием паров — никакого адитона, никакой щели с парами, никакого тумана, никаких связных историй в литературе, — и утверждал, что геология региона такова, что никаких выходов газа там быть не может. Его аргументы казались настолько весомыми, что подавляли все возражения и попытки оспорить его выводы. Короче говоря, он добился научного триумфа. Помимо свойственной ему бравады, Оппе сделал серьезную ошибку, описывая физическую характеристику святилища. Он утверждал, вопреки Павсанию и всему тому, что выяснили французы, что в храме не было родника. В известном смысле для человека, который только вскользь ознакомился с результатами французских раскопок, его ошибка вполне объяснима. Но со временем эта ошибка окажется особенно досадной, поскольку она помешала увидеть тот аспект загадки Дельф, который станет центральным в раскрытии тайны Оракула.

Другие ученые, желавшие собственными глазами увидеть, что получается у французов, пожелали побывать в Дельфах, и началось настоящее паломничество. Более подготовленным, чем Оппе, был Фридрих Па-ульсен, датский ученый, специализировавшийся по классическому искусству. Он приехал на раскопки в 1907 году, через четыре года после опубликования статьи Оппе. Результатом поездки стала монументальная монография «Дельфы», прекрасно изданная книга с изобилием фотографий и подробными описаниями всего, что к тому времени было извлечено из земли, и пояснениями, как эти находки вписываются в существующие исторические данные.

Паульсен согласился с тезисом «никаких паров», но пошел еще дальше, размышляя о том, что же, если не таинственные испарения, вводило Оракула в состояние транса. Он предложил коллегам обратиться к новой тогда науке психологии, а не сосредоточиваться на физических факторах. «Французские раскопки не обнаружили никакой бездонной пропасти, из которой могли, как предполагают, подниматься сильные дурманящие газы, — писал он. — Верный путь — это отказаться от поиска физических причин и обратиться к психологическим, а именно к изучению истерических состояний, благодаря которым во всех религиях женщин используют в качестве медиумов».

После такого примечательного поворота Паульсен попытался как-то примирить, по крайней мере отчасти, древнюю традицию и современные открытия. Главное внимание он обратил на воду. В отличие от Оппе, он утверждал, что, по сути дела, родник был найден и он таки находился под святая святых, усиливая, если не являясь причиной, состояние опьянения, в которое впадала Пифия. Холодное испарение, говорил он, «усиливало экстаз жрицы». Вот так. Никаких конкретных составов, которые могли бы создавать холодное испарение, и никакого конкретного механизма, который помогал вводить Оракула в неудержное безумие, он не называл. Но так или иначе, хоть и не очень убедительно, но все же таким образом он исправлял ошибку Оппе.

Наука, подобно моде, может переживать изменения, которые впоследствии видятся спорными и вызванными не более чем жаждой сенсации. Прошло уже четверть века с того времени, как французы начали раскопки древнего города, и значительная часть ученых смирились с мыслью, что никакой расщелины с газами не существовало. Тем не менее начали циркулировать новые интерпретации, которые, в противовес Оппе и Паульсену, пытались дать объяснение отсутствию расщелины с позиций древней литературы. Возможно, доказывали некоторые аналитики, расщелина с выходом газов существовала в древности, но за столетия исчезла. Для веривших в старое объяснение эта идея означала новый и оптимистический поворот в разгадке древней тайны.

Это означало, что все повторяется сначала: если весь процесс пророчества Оракула был мистификацией, таковым был и его пророческий мистический дар. Если это не так, то можно было поверить, что у Пифии все-таки был волшебный дар. Может быть, ей и в самом деле удавалось читать в умах, переноситься мыслью в отдаленные места и предсказывать будущее.

Новый этап начался в 1918 году. Когда прекратилась Первая мировая война, преподобный Т. Демпси, директор колледжа Сент-Джозеф в Балленслоу, Ирландия, изложил свой анализ вопроса в книге «Оракул в Дельфах». Несмотря на то что французы не нашли следов знаменитой расщелины, пещеры или подземного помещения, писал он, причиной могло быть вовсе не лукавство древних, а скорее непредсказуемый характер суровой природы в области Дельф. Частые землетрясения, рассуждал он, следуя Плутарху, совершенно естественно могли завалить любую пустоту. Если принять в расчет древние сведения и современные данные относительно строения скальных пород в Дельфах, напрашивается вывод, что «вполне можно допустить» существование в полу храма небольшой расщелины или просто трещины.

Исходя из предполагаемой честности сообщений древних источников, Демпси начисто отвергал мысль, что Оракул был «просто обманом, сознательной мистификацией», рассчитанной на легковерие века предрассудков. Все свидетельства, и древние, и современные, писал он, говорят о противном. Ободренный собственными рассуждениями, досточтимый преподобный допускал возможность того, что, по крайней мере, некоторые оракулы обладали силой психического воздействия. В пример он приводил испытание Креза и, подобно Майерсу, делал заключение, что очень может быть, что здесь не обошлось без экстрасенсорного восприятия.

Демпси был не одинок, он находился в весьма почтенной компании. Общество психологических исследований, освободившись от разочарования в дельфийской археологической экспедиции, отдалось пересмотру вопроса о духовных упражнениях древних. Достаточно сказать, что президентом Общества сделали Джильберта Мюррея, заведующего кафедрой греческого языка Оксфордского университета и самого известного в то время специалиста по классике, который всерьез погрузился в телепатические эксперименты.

Один из студентов Мюррея Эрик Р. Доддс, вскоре сменивший его на посту заведующего кафедрой, опубликовал доклад с обзором свидетельств о проявлениях психических сил в классической Античности и остановился на Оракуле и испытании, которому его подверг Крез. Ставя под сомнение то, что дошедшие до нас свидетельства древних доказывают существование психической коммуникации, Доддс тем не менее считал эти свидетельства достаточно весомыми. «Если некое аномальное явление, — писал он, — происходившее спонтанно в среде цивилизованных народов, не подтверждается в иные времена и других местах, о коих мы имеем достаточно адекватное представление, то тем самым усиливается предположение, что это явление не происходило так, как его описывают». При этом Доддс добавлял, что блестящие примеры ясновидения древности демонстрируют непрерывность психических способностей из века в век, и завершил эту мысль словами, что его на подобные соображения натолкнули утверждения древних.

Позже, проведя собственные эксперименты по чтению мыслей, Доддс признал древнюю и современную телепатию неоспоримым фактом.

Мистические способности Оракула привлекли к себе новое внимание отнюдь не потому, что родились новые теории. Дело было в появлении нового конкретного материала. Прервав свое затянувшееся молчание, французы наконец сделали свои находки и открытия в Дельфах достоянием гласности. Больше того, пойдя на такой шаг, они сдали очень важные позиции в целом.

В поисках храма Аполлона археологи поначалу столкнулись с казалось бы, неразрешимой загадкой. Но со временем они смогли, опираясь на сохранившиеся фрагменты храма, воссоздать общую картину. Исследователь стоит на том месте, где когда-то находился адитоп.

Фернан Курбе, молодой коллега Омоля, взял на себя нелегкий труд обобщить итоги раскопок и опубликовал эти данные в официальном докладе экспедиции «Раскопки в Дельфах». С присущей им неохотой откровенничать на публике французы подождали выхода второго тома, печатавшегося частями с 1920 по 1927 год, то есть формально изложив результаты раскопок и следующие из них выводы через тридцать лет после начала работ.

Но задержка оправдала себя. Вместо того чтобы поторопиться представлять на всеобщее обсуждение предварительные результаты незавершенных работ, Курбе, редактор тома, имел теперь возможность сообщить о главной находке — адитоне, самом священном месте Древней Греции.

Французы обнаружили, что святая святых просто с самого начала затерялась в руинах из каменных блоков и обломков здания. Однако тщательное исследование позволило обнажить его контуры. Курбе описал два участка: один, где собирались обратившиеся к Оракулу за советом, второй — там, где располагался Оракул. По словам Курбе, они находились в юго-западной части храма, где прерывался строй колонн, что нарушало нормальную симметрию храма. Адитон оказался небольшой комнаткой, шириной девять и длиной шестнадцать футов. Из этой скромной каморки Оракул вдохновлял поэтов, предрекал участь государств и выступал в роли пророка, привлекавшего в Дельфы паломников со всего мира. Более глубокие раскопки установили, что там нет никакой таинственной щели. Это было полное разочарование, если вспомнить, что вокруг пропавшей щели двадцать лет бушевали научные баталии.

На французском чертеже 1927 года изображен сохранившийся фундамент храма. Эта постройка типична для древнегреческих храмов, за исключением проема на юго-западе для адитона. Г-образпые блоки обозначают его левую сторону. Внутри святилища французские исследователи не обнаружили щели или трещины.

В предисловии Курбе с сожалением публично признался в том, о чем археологи уже давно говорили между собой: раскопки храма не оправдали надежд. Такое признание для французов было очень болезненно, если учесть, как долго они вели борьбу за право изучать знаменитое место и сколько сил затратили на соперничество с американцами. Но Курбе сделал это красиво и сохранив при этом достоинство.

«Когда я согласился взяться за архитектурную часть исследования Дельфийского храма, я, наверное, не совсем понимал, какой груз взваливает на меня эта честь. Может быть, мне и не стоило бы браться за это, но не было сил преодолеть могучее очарование этих околдовавших меня фантастических развалин. Если бы только я мог предвидеть, с какими трудностями придется столкнуться и какие преграды придется преодолевать, если бы я мог только представить себе, насколько мало удовлетворения дадут мне полученные результаты, думаю, я бы оставил другим заниматься подведением итогов».

Доклад вновь вызвал интерес к старым данным и выводам — и не только касательно святая святых. Курбе сообщил также об открытии того, что французы посчитали омфалосом, коническим камнем, который отмечал место Дельф как центр вселенной. Эта находка была весьма любопытной. Камень был сравнительно невелик (около тридцати сантиметров высотой), и в центре имелось проделанное насквозь, сверху донизу, отверстие шириной два с половиной сантиметра. Назначение отверстия осталось необъясненным.

После десятилетий тяжелого труда оставалось много белых пятен в понимании тайны. Но храм Аполлона медленно и неохотно, совсем не так, как представляли себе французы и американцы, открывал свои тайны.

В то же время каждому становилось все более ясным, что развенчание Дельф притормозилось. Оппе пытался очень просто и ясно не оставить камня на камне от того, что он называл серией древних мифов. Мало-помалу, однако, то одна легенда, то другая оказывалась правдой. Родник под храмом имелся, как был и адитон. И теория расщелины приобрела новых сторонников.

Ревизионистские настроения заставили некоторых ученых искать способы примирения новых открытий с одним из самых распространенных представлений Античности: вдыханием Пифией пневмы, которая готовила ее к духовному единению с Аполлоном. Американцы предложили вариант физического механизма возникновения такой эйфории, что вызвало сильнейшее возмущение французов.

Споры шли вокруг одного интригующего блока, который французы откопали среди груды каменных обломков. Путем исключений Курбе пришел к выводу, что этот блок первоначально находился в адитоне. Блок известняка, около метра в ширину и приблизительно полтора метра в длину, никак не мог быть встроен в стены или пол адитона, о чем говорила его необычная форма. С одного его бока имелось четырехугольное сквозное отверстие. Оно было конической формы и, постепенно расширяясь, на выходе имело в поперечнике двадцать три сантиметра.

Среди руин святилища Оракула французы обнаружили интересный известняковый блок. Американские археологи в начале XX века выдвинули гипотезу, что он являлся частью пола и что в углубления в его левой части вставлялись опоры треножника — трона Оракула. Согласно другому предположению, под полом находилась тайная камера, из которой через сквозное отверстие в правой части блока в камеру пускали наркотический дым.

Курбе решил, что блок был частью алтаря и что отверстие служило для стекания крови жертвенных животных. Американские ученые с этим не соглашались. В 1929 году Уолтер Миллер, ученый-классик из университета штата Миссури и переводчик греческих текстов для Классической библиотеки Лоеба, предложил альтернативное объяснение. По Миллеру, обнаружение известнякового блока подкрепляло гипотезу, что найдена святая святых Древней Греции — местонахождение Оракула, место, откуда голос Пифии разносился по всей Греции и остальному Древнему миру.

Миллер в первую очередь обратил внимание на то место блока, которое находилось на противоположной от выходного отверстия стороне, где неглубокий желобок кольцом окружал три углубления, расположенные в форме треугольника. Эти углубления в свое время, полагал Миллер, служили опорой ножкам треножника. Рассуждая дальше, Миллер высказывал предположение, что по желобку текла святая вода из храмового родника и омывала место, где сидела Пифия. Внешний вид этого места на блоке, казалось, говорил в пользу такого предположения. Толстый слой травертина, известкового налета, который придает такой красивый вид пещерам, покрывал бока блока и круглый желоб, а также канавку, которая выходила из него. Налет свидетельствовал о том, что когда-то по нему бежала вода, насыщенная известью. Миллер не предлагал объяснения, каким образом «священная вода» могла пьянить Пифию, и ни словом не упоминал холодные испарения Паульсена. С помощью лукавой смеси интеллигентной скромности и несомненной уверенности он только констатировал, что святой источник под храмом омывал Оракула, чтобы «каким-то образом способствовать пророческому дару».

Объяснения Миллера обратили на себя внимание нескольких американских ученых, в первую очередь Лейстера Б. Холланда, археолога Университета штата Пенсильвания, руководившего отделом искусств Библиотеки Конгресса. Филадельфийский архитектор в прошлом, он гордился своей интуицией. Обратившись к Дельфам, напечатал в 1933 году пространную статью, в которой пошел гораздо дальше Миллера. Рассматривая весь известняковый блок в целом, включая комбинацию отверстия и опору треножника, Холланд предположил, что Пифия вместе с властями храма нашла тайный способ воскурять наркотический дым, который глубоко вдыхала жрица, чтобы проникнуть в тайны вечности.

Высказанная им мысль основывалась на работе воображения. Он допускал, что предполагаемый омфалос венчал известняковый блок и был чем-то вроде маленькой дымовой трубы в ногах у Оракула. Само по себе это соображение можно было бы посчитать надуманным. Но даже если и так, в его версии было нечто интригующее. Холланд указывал, что весь участок вокруг отверстия в блоке не был покрыт слоем травертина и что, наоборот, вокруг него явственно проступал квадратный участок гладкой поверхности. Поэтому Холланд считал, что когда-то на этом месте стоял каменный цоколь, защищавший эту часть блока от минерализованной воды. Этот утраченный цоколь, по мнению Холланда, также имел отверстие, совпадавшее с имевшимся в блоке, и составлял с ним единый канал. В качестве доказательства он ссылался на изображение на одном из древнегреческих барельефов, где омфалос находился на точно таком же квадратном основании (с орлами по обе стороны в память благословения Зевсом Дельф как центра вселенной). Откуда же шел дым? Холланд считал, что власти храма соорудили под адюпоном подвал, куда могли незаметно проникать через узкий проход. Там, подле родника, жрица разжигала огонь и бросала в него психотропный состав. Желаемый эффект, писал Холланд, могли производить конопля и ее семена. Он замечает, что скифы, древние кочевники, жившие к северу от греков, использовали коноплю в своих ритуалах. У конопли также сильный сладковатый запах, похожий на аромат, о котором писал Плутарх.

По мнению Холланда, ритуал свидания с Оракулом был придуман для одурачивания паломников. Якобы для того, чтобы набрать святой воды для жертвоприношения богам и потом полить ею пол под треножником, Пифия спускалась в подвал, здесь она «на самом деле разжигала жаровню, а потом поднималась наверх, садилась на треножник и вдыхала просачивавшийся сквозь пол под ее ногами дым».

В отличие от схематичной гипотезы Миллера, Холланд свел в единое целое многие «если»: что, если омфалос крепился в верхней части блока; что, если Оракул делал много водных очищений перед встречей с богами; что, если подземное помещение действительно существовало, что, если жрица возжигала там коноплю; что, если храмовники участвовали в этом сложном предприятии? Все это, вместе взятое, граничило с невероятным. И все-таки, сопоставив артефакты в единой системе, а главное, осмыслив идею просверленного канала, Холланд получил то, что казалось блестящим прорывом. Это могло быть доступно только архитектору, способному решать трехмерные геометрические задачи. Но его теория страдала серьезными недостатками, поскольку он рисовал картину потенциального использования этой новой конструкции под влиянием идеи Оппе относительно отсутствия в районе Дельф вулканической активности и поэтому исключал возможность существования природных газов. Потому-то Холланд и выдвинул идею галлюциногенного дыма от жаровни и не подумал о гораздо более простой и естественной альтернативе.

Его невероятное объяснение коренилось в неверных исходных предпосылках, чего через десятки лет удалось избежать другому ученому.

Таким образом, представления об Оракуле завершили полный круг, вернувшись туда, где они пребывали еще тогда, когда французы принялись за раскопки в Дельфах и когда в манере чопорного викторианства об этом рассказал Колльер. Теперь же мы узнаем, что жрица одурманена, как накурившийся марихуаны наркоман. Теория Холланда, хотя и была неподтвержденной и не отличалась убедительностью, все же блистала такой проработкой деталей и была такой неожиданной, что к середине века Оракулом еще раз увлеклись художники.

Жрица была главным героем книги Национального географического общества «Повседневная жизнь в древние времена», которую можно было увидеть во многих американских домах. Она была богато иллюстрирована, и одна картинка соперничала с другой. Сведения для изображения подвала, в котором восседала жрица, черпались преимущественно у Холланда, живописцы изображали стоящий на квадратном блоке омфалос, из отверстия в нем извергались клубы дыма. В согласии с традицией по бокам омфалоса помещали золотых орлов. Однако в настроении картин, созданных на тему Оракула, не было и тени того глубокого почитания, каким дышала работа Колльера, или той атмосферы суровой сдержанности, которая, наверное, окружала Пифию в античные времена. Теперь на картинах был ярко освещенный зал с полудюжиной взирающих на Оракула жрецов и мужчин-паломников.

В книге Национального географического общества жрица была полностью одета, но лицо у нее было искажено злобной гримасой, рот широко разинут, словно она кричит. Тело не имеет ничего общего с томной вальяжностью афинского оригинала или интерпретацией Колльера. Совсем напротив, на портрете она напряжена, руки раскинуты в сторону, в одной руке оливковая ветвь, в другой — таз для омовения. Одной ступней она опирается на перекладину треножника, как будто вот-вот соскочит с него и побежит. Кажется, что она находится в состоянии неистового безумия.

«Никому не были понятны ее сбивчивые выкрики, — говорилось в книге, — но жрецы заявляли, что понимают».

Это было уже слишком. Французы — серьезные, трезвые, старательные и обходительные — собрались с силами и дали ответный залп. Опубликованная в 1950 году книга «Аполлоновы гадания в Дельфах» была ответом на полвека обид и разочарований, копившихся у французов в водовороте научных и общественных страстей и вызванных реакцией на их труды. Автором работы был Пьер Амандри, специалист по Дельфам, которому суждено было стать директором Французской школы археологии в Афинах. С самого начала книга поражала необычной, по американским стандартам, структурой. Она начиналась с аннотированной библиографии, в которой перечислялись большинство работ последних лет об Оракуле, в числе которых были работы англичанина Оппе, ирландца Демпси и американца Холланда. Не очень заботясь о сдержанности, автор направил усилия на изгнание из светлого храма науки всех нелепых теорий.

Амандри воспользовался авторитетом геологии, чтобы подкрепить собственные выкладки, и пошел гораздо дальше, чем за полвека до него Оппе. Он постарался проявить максимум точности и убедительности. Шаг был умный, но рискованный. Археологи его поколения, как правило, были мало знакомы со скальными породами и их исследованиями. Амандри сумел овладеть языком геологии, но что касается методов, нюансов и собранных фактов, то здесь его знания были скорее всего поверхностными. Что еще хуже, он не рисковал выступать со сложными утверждениями и таким образом ослабить французскую позицию по наиболее спорному из многочисленных проектов Парижа.

Невзирая на деликатность ситуации, Амандри был очень решителен и категоричен. Он отвергал идею, что столетия землетрясений, оползней или селей могли завалить расщелину и перекрыть выход газов, как предполагал Демпси. Просто расщелины там не было ни раньше, ни теперь, и никакие поиски не в силах ее обнаружить. Он писал, что храм стоит на глинах и глинистых сланцах, и то и другое — мелкозернистые осадочные породы. Глубже их подстилают известняки, каменные породы, оставшиеся со времени, когда там было морское дно. Ни то, ни другое не могло иметь трещин. Да, смещение известняка могло изменить течение подземных вод. Но маловероятно, чтобы такие подвижки полностью перекрыли щель, из которой поднимались газы. При этом он подчеркивал, что такие явления в Дельфийском регионе не отмечались. Гипотеза расщелины, приходил он к заключению, бесплодна.

Он также, вторя Оппе, считал этот район нетипичным для вулканических токсичных газов, так как, по его словам, там не наблюдалось никакой вулканической деятельности. Амандри утверждал, что местность в Дельфах просто не имела условий, чтобы Оракул впадал в состояние естественного экстаза.

Он возражал против тезиса Холланда относительно таинственного блока на том основании, что американец настолько был убежден в опьянении Оракула, что вместо естественных испарений заговорил об искусственных. Амандри считал, что образ одурманенного Оракула, который дошел до нас от древних, создан ранними христианами, чтобы опорочить провидиц. Отцы церкви смешали обрывки сведений, оставшихся от древних греков и римлян, и внушили всем сказку о безумии. Для основателей церкви, писал он, Оракул «был символом язычества, ввергаемого в конвульсии истерического припадка».

Лишенный экстатического вдохновения, Оракул из книги Амандри выглядел жалким, ничтожным созданием, все достижения которого были делом рук ловких дельфийских жрецов. «Трудно согласиться с тем, что неграмотная женщина, не обладающая даром Кассандры, выбранная только по своим моральным добродетелям, могла моментально находить ответ, причем языком хорошей прозы, не говоря уже о гекзаметре, — писал Амандри. — Очень сомнительно, что рекомендации по политическим вопросам, вроде совета по поводу союзного договора, не диктовались Пифии».

Это прозвучало как слово Божие. Научные дебаты прекратились, и американцы оставили свое наступление. Теперь в мире классической науки воцарился новый идол, как бы это ни казалось невероятным после столь долгой истории непримиримых препирательств. В годы, последовавшие за опусом Амандри, французские исследователи получили почти всеобщее признание, на протяжении второй половины двадцатого века их многократно и благоговейно цитировали.

Ученые больше не пытались примирить древние источники с современными находками, оставили спекуляции на тему психоактивного эффекта воспарений или возможности того, что в своих пророческих излияниях Пифия реально проявляла какие-то особые паранормальные способности. Горстка упрямцев тем не менее верила в существование оракульских паров. В основном это были греческие ученые, которые считали опрометчивым воспринимать древних авторитетов, вроде Плутарха как обманщиков или простаков. Консенсус, такая редкая вещь в обычно расколотом на фракции мире научных школ, вроде бы был достигнут.

1963 год. «Что касается знаменитых «паров», которым в свое время приписывали вдохновение Пифии, то это чисто древнегреческий миф, — писал Эрик Р. Доддс. — Французские раскопки показали, что сегодня там нет никаких паров и нет никакой «щели», из которой могли бы проникать пары».

1978 год. «Не было там никаких паров и никакой щели, — писал Джозеф Фонтенроуз. — Пифия не испытывала никаких припадков безумия, в которых она могла бы издавать дикие крики и шептать неразборчивые слова».

1989 год. «За время раскопок французских археологов не было найдено никакой щели, ни естественной, ни искусственной, — писал Саул Левин. — Не обнаружено также и следов никакого фармакологического вещества, с которым Пифия имела бы контакт».

И так повторялось в десятках книг, статей и энциклопедий, опубликованных от Беркли[1] до Штуттгарта. В 1956 году Парк и Уормелл, дублинские ученые, задали тон всему последующему подходу к проблеме, выпустив самое авторитетное обозрение работ на английском языке. Они повторили французскую геологическую «мантру», что местность в Дельфах никогда не имела условий для «выделения газа с какими бы то ни было возбуждающими свойствами». Не было такой внешней силы, которая бы ввергала Пифию в транс. Такой эффект нужно отнести скорее к манипуляциям и игре воображения. Вторя Амандри, они были готовы согласиться, что в лучшем случае Оракул была заложницей в руках ловких жрецов.

«Возможно, большинство этих женщин, особенно из простых крестьянских семей, легче всего поддавались влиянию, что, вероятно, особенно заметно проявлялось в их беспредельной преданности Аполлону и его культу. Не исключено, что эмоциональная нестабильность и склонность к аномальному поведению были результатом действий жрецов… Если сделать необходимую скидку на обстоятельства, то современная психология без труда объяснит поведение Пифии. Главным искушением и главной проблемой для жрецов было извлечь из уст женщин какие-нибудь фразы, а потом преложить их словами, достойными божества».

В новом консенсусе не было места для очевидного блестящего ума Клеи, возможности того, что дурманящие пары существовали или что Оракул все-таки мог обладать какой-то сверхчеловеческой силой, так заворожившей Майерса и основателей Общества психологических исследований. Просто раскопки в Дельфах и бескомпромиссная французская интерпретация находок начисто исключили такую вероятность. Сомневающиеся разделались с ними полностью. Женщина, к словам которой когда-то прислушивался весь Древний мир, теперь выглядела обычной подсадной уткой, если не сознательной обманщицей.

Самое удивительное, но люди, которые сделали скептицизм модным, поразительно мало разбирались в фундаментальных основах науки, которая, как они утверждали, представила в их распоряжение данные, поддерживающие их гипотезы и выводы. Они плохо разбирались в геологии, разломах земной коры, подвижках материков, вулканах, пластах, породах, гидрологии и эволюции Земли за миллионы лет. Все они были или археологи, или классицисты, или писатели, чаще всего дилетанты, претендовавшие на то, что знают больше всех.