День отца

Глава 12

— Спорила сейчас с художником, — рассказывала мне Славка в трубку, когда я подъехал к её офису. — Он назвал цвет «глаза куропатки».

— Мн-н-н, — многозначительно протянул я.

— Говорит, так называют розовые вина в Испании. Но, во-первых, глаза у куропатки обычного цвета. Краснеет её веко. А во-вторых, только когда она испытывает смертельный страх.

— Бедняжка, — прокомментировал я, имея ввиду не столько несчастную птичку, сколько художника. Надеюсь, он в курсе, какой Владислава Орлова бывает занудой? — Погоди… — Я отложил телефон, проходя через арку металлоискателя на входе. — Говори!

— Правильно будет «цвет века испуганной куропатки».

— Правильно и скучно. И совсем не поэтично. Особенно для вина.

Зажав микрофон рукой, я поинтересовался у пробегавшей мимо девушки, где кабинет Владиславы Юрьевны. И остановился перед дверью, слушая Славкин голос эхом за дверью и в телефоне.

— Справедливости ради, испанцы говорят «цвет испуганной куропатки». А у тебя сегодня какие планы на вечер? — спросила она почти без перехода, и я замер, так и не открыв дверь, зато открыв рот от неожиданности.

— Э-э-э, есть предложения? — я отвернулся, чтобы она не услышала меня через дверь.

— Я подумала, если у тебя нет других планов, может, заедешь ко мне на работу. Недалеко от офиса есть неплохой ресторанчик, там по пятницам живая музыка…

Я открыл дверь. Славка стояла лицом к окну. Вся в светлом: она любила все «оттенки белого». Сейчас ней был белый свитерок, костюмная двойка сложного бежево-розового цвета в тон волос: брюки и жилет без рукавов, на шее — бежевый шарфик с розоватыми цветами. Я заметил всё это машинально, и в ту секунду, когда она повернулась, сказал:

— Я не против.

Она чуть не выронила телефон.

Да! Я красавчик!

— Привет! — я легко улыбнулся и протянул розы. — Не знаю какого они цвета, но, кажется, очень подходят к твоему шарфу.

— Вот эти цветы на нём, художник и назвал «испуганной куропаткой», — показала она на шею и улыбнулась в ответ. — Спасибо!

Качнулась, словно раздумывая, уместно ли будет меня обнять. Но я ретировался быстрее, чем она решила свою дилемму: это лишнее.

— Не за что, — развёл руками и развернулся к столу, где были разложены эскизы, наброски, рисунки.

Владислава сказала они меняют логотип, название, слоган. Маркетологи занимаются ребрендингом и разработкой нового имиджа компании. На столе лежали явные тому подтверждения: рисунки, образцы, эскизы.

— Видишь, раньше «ORLOV» был красно-золотым, — отложив цветы, подошла она. — Золотые коробочки, красный бархат. Но я хочу что-нибудь более нежное, может, ближе к Тиффани. Как считаешь?

— Этот цвет, — ткнул я в бледно-зелёный, — я бы назвал «лягушка в обмороке».

— Вообще-то это цвет незрелых яблок, — фыркнула она.

— А этот? Испуганная мышь? — показал на бледно-серый.

Она засмеялась, хоть и посмотрела на меня с укоризной. Подняла лист.

— Может, этот?

— Это какой-то выдровый, — скривился я. — Цвет испачканной выдры. Выглядит сразу и грязным, и зелёным.

— Думаешь, не стоит так радикально? Оставить красный? — подняла Славка ещё один набросок, развернув рисунок ко мне лицом.

— Похож на паука, замышляющего преступление, — оценил я чёрный с красным. — Но что мне действительно нравится, так это игра слов.

«…OR LOV(e)», «…or love», «… или любовь»

Фамилия ОРЛОВ как перевод с английского выражения «...или любовь».

— А ещё «or» значит «жёлтый», «золотой» — оживилась Славка, — хоть используется реже чем «yellow», «amber», «chrome».

— Значит, золотой однозначно надо оставить, — присел я на краешек стола.

— А сколько историй, ярких, запоминающихся, живых можно рассказать с таким слоганом, смотри, — подняла она готовый рекламный плакат.

«OR LOVe one another, or we die...»

«Или любить друг друга, или умереть...»

— Классно, — выдохнул я, глядя на скрещённые руки, мужские и женские, с сияющими обручальными кольцами. — Это ты придумала?

Она смущённо пожала плечами.

— Но сомневалась в красном.

— Я зря. Там, где звучит «любовь» нет места никаким испуганным куропаткам, хотя вот этот кастрюльный вместо золотого и ничего.

— Почему кастрюльный? — засмеялась она.

— Потому что выглядит как начищенная медь.

— Мой художник назвал его «горько-сладкий». Он красно-оранжевый.

— Может быть, — легко согласился я.

И я бы придумал ещё пару сотен забавных названий, лишь бы она улыбалась, но в кабинет заглянула женщина.

— О, мам, привет! — оживилась Славка. — Помнишь Рима?

пылинками в огромном мире

летали и летали бы

но тут завыли пылесосы

судьбы

Конечно, она помнила.

И я бы не сказал, что мама Славы была рада или не рада меня видеть.

Просто удивлена. Настолько, что даже растерялась. Особенно, когда Славка вышла по делам, а мы остались вдвоём.

Я тоже смущённо мялся: не знал, уместно ли будет высказать соболезнования. Я порылся в сети и узнал, что Юрий Георгиевич Орлов умер два года назад. Долго и упорно боролся с раком поджелудочной железы, но болезнь всё же победила.

— Соболезную вашей утрате, — всё же выдавил я.

Она молча погладила меня по плечу, говоря «спасибо!» и сочувствуя в ответ.

Мальчик, потерявший маму — наверное, так я был записан в её памяти. Моя мама тоже умерла от рака. И там же, в памяти Славкиной мамы, наверняка стояли слова «пухлый друг Славушки», «хороший скромный парень» и «напрасно по ней вздыхающий». Изумление на её лице, когда она меня увидела, боюсь, продиктовало это «напрасно».

И всё было ничего, но то, что Славка не рассказала маме как мы случайно встретились неделю назад, что я приезжал к ней в снег, как-то неприятно кольнуло. Мне даже в ресторан перехотелось идти. И вообще настроение испортилось. Я посмотрел на брошенные цветы, что её мама тоже заметила, и почувствовал себя глупо. Настолько, что подумал не найти ли повод срочно уехать. Сомневался ведь, стоит ли покупать букет, не будет ли выглядеть намёком.

Но, честное слово, иногда цветы — это просто цветы, а кофе — просто кофе.

Я ни на что не намекаю, не претендую, не надеюсь. И Славку это ни к чему не обязывает. Но…

Но Славки так долго не было. А сбежать, не попрощавшись, попахивало трусостью. Да и вообще сбежать: никогда не сдавайся — позорься до конца. Поэтому я остался.

И, вопреки всему, разговор с её мамой неожиданно завязался. И вдруг вышел на тему, из-за которой более всего я тут и стоял, и бледнел, и зеленел.

— Это же Максим заметил, — машинально поправляя раскиданные листы, сказала Надежда Сергеевна, если я не забыл, как зовут Славкину маму. — Он первый забил тревогу, что она стала такой рассеянной.

— А давно? — удивился я, что инициатива исходила от Славкиного хоккеиста.

— Где-то после Нового года, — задумалась Надежда Сергеевна. — Но ты же помнишь Владочку: она чуть лишних сто граммов наберёт — сразу на диету. А под Новый год мы все вместе летали на Мальдивы, позволили себе там лишнего. Едва вернулись, она сразу жёстко: диета, тренировки, работа.

Я постеснялся снова сесть на аккуратно разложенные на столе листы, поэтому прислонился к подоконнику.

— И что Бахтин?

— Максимушка встревожился не на шутку. Сначала здесь по врачам Владочку повёл. Потом увёз в Швейцарию, там положил в клинику.

Мои брови взлетели по лбу ещё выше. Да так там и остались, когда она добавила:

— Даже от очередных игр отказался. Я плохо разбираюсь, что там было: КХЛ, НХЛ, какой-то плей-офф или чемпионат, но Максимушка не полетел. Остался с женой.

— И ничего не нашли? — появился у меня ещё один повод для расстройства, даже два.

Во-первых, это мамино «с женой», словно и нет никакого бракоразводного процесса, а даже если и есть, то Надежда Сергеевна к нему не относится серьёзно. Это так, Владочкина блажь: милые бранятся только тешатся.

А во-вторых, подчёркнутое «максимушка», дорогой зятётечек, кормилец, заботушка, словно и не он, ненаглядный, на тех фотографиях «жарит» какую-то малолетку, едва не в супружеской постели.

Мама и здесь не в кусе?

Или это такое ненавязчивое предупреждение, чтобы я ни на что не рассчитывал: в жизни Владочки есть мужчина. Это неизменно. И это не я. Она даже звать её стала как Бахтин — Влада, Владочка, хотя раньше называла Славушка.

— Кое-какие показатели были на грани нормы, — ответила она, — какие-то занижены — худоба Владочкина, конечно, не проходит для организма бесследно, но ничего катастрофического или необычного, что могло бы привести к таким серьёзным последствиям, как проблемы с памятью, не обнаружили.

— Тяжёлые металлы? Лекарства? — осторожно предположил я.

— Проверили и на ртуть, и на свинец, и на радионуклиды, и на гормоны, — она неловко кашлянула, и, если бы она этого не сделала, я бы и не заметил в её перечислении никакого подвоха. Но теперь споткнулся: гормоны? О гормонах я знал всё. Они хотели ребёнка? — …привезли столько бумажек, устанешь листать, не то, что разбираться, — дослушал я словно сквозь вату в ушах.

Резко захотелось сесть. Прямо здесь. Прямо на пол. И было настолько острым ощущение, что мне на шею накинули петлю, а из-под ног выбили табуретку, что я потянул вниз ворот свитера.

Ну не мог же Бахтин сразу и травить жену, и думать о том, чтобы завести ребёнка?

Заботится о её здоровье и гробить его одновременно?

Моя зловещая теория рассыпалась в прах.

Как та старуха, я сел у разбитого корыта и задумался….

А что в принципе я знал о Максиме Бахтине? О его жизни, характере, мотивах, по которым он женился. Что я знал об их семейной жизни? Что он ей изменял. Об их разводе? Только то, что подала на развод Славка, и сделала это меньше месяца назад уже после того, как у неё начались проблемы с памятью. Ещё, что сейчас Бахтин на очередных соревнованиях. И он хочет половину дома.

Из всего этого я сделал не слишком ли далеко идущие выводы?

спросила рыбка золотая

скажи мне старче ну на кой

а тот молчит и засыпает

мукой