День отца

Глава 6

Кирилл выслушал меня молча, почти не задавая наводящих вопросов.

Только угукал, как старый филин, но по его серьёзному усталому лицу нельзя было понять одобряет он меня, осуждает, сочувствует, не понимает, наоборот: понимает. И как вообще относится к ситуации.

Не то, чтобы мне требовались советы или его одобрение\неодобрение, но Мент один был в курсе подробностей нашего разрыва с Полиной и его мнением я дорожил.

В отличие от Хирурга он не служил со мной в армии и не знал историю моего Ватерлоо. Мы познакомились с Годуновым четыре года назад, когда я уже был женат. Оказались в одной компании на сплаве по горной реке, где жили в палатках, еду готовили на костре, сами пилили дрова, вместе рыбачили. И сроднились.

Это он попёрся со мной за тысячу километров в Зажопье, куда уехала моя жена помочь маме. Он сменял меня за рулём и копал снег, забирая лопату, когда машина застревала в очередном сугробе на просёлочной дороге.

Тогда я ещё боролся. Ещё собирался жену вернуть, образумить, уговорить.

Хотя бы просто понять.

— Тебе не кажется, что все эти слова заведомо звучат безнадёжно. У-у-у, — тянул гласную Кирилл, уставившись в окно на городскую ёлку, что сверкала разноцветными огнями на центральной площади Зажопья прямо напротив окон нашей гостиницы. — Верну-у-уть. Образу-у-умить. У-у-говорить. Как в словах сабля, гребля и оглобля слышится некая досада, так и в этом «у-у-у» — некий алес капут.

— Мне знакома эта досада, — усмехнулся я.

— Моя бывшая жена филолог, — пояснил Мент. — Это она приучила меня слышать музыку слов, а не только смысл. Её прямо трясло от слов «кушать» вместо «есть», «словил» вместо «поймал», «матные» вместо «матерные». Но я сейчас не о языке. Я о том, что она тоже предпочла остаться с мамой, а не со мной. И я принял её выбор. Смирился с её решением и с тем, что есть люди, настолько привязанные к своим родителям, что лучше их не разлучать. Все мы разные.

— Это не мой случай, Кир, — угрюмо буркнул я. — Полина не настолько привязана к матери. Но свою роль в том, чтобы настроить дочь принять такое решение, моя тёща, конечно, сыграла.

Пять лет мы пытались завести ребёнка. Пять лет: доктора, клиники, анализы. Неверие, новые клиники, другие врачи, ложные надежды. В итоге неутешительный диагноз: моя жена бесплодна. Не сможет ни зачать, ни выносить, ни родить. Только усыновить.

Слезы. Истерики. Психологи. Антидепрессанты.

И вдруг эта девочка. Это чудо с ямочками на пухлых щёчках, что Полина взяла на руки, когда мы приехали проведать её в больнице и улыбнулась. Полина — глядя на Стефанию, а Стефанька — ей.

Мне даже не надо было ничего объяснять: я все понял по её умоляющим глазам.

— Давай! — сказал я.

Почти месяц ушло на улаживание формальностей и оформление документов. Два — на бессонные ночи, подгузники, бесконечные стирки, глажки, бутылочки со смесями.

И вдруг:

— Прости, Рим, я не могу.

— Не можешь что? Я не понимаю, Полин, — стоял я посреди квартиры её матери, украшенной нарядной новогодней мишурой и хлопал глазами.

— Она не моя, — испуганно пятилась от меня жена, словно я мог её обидеть, оскорбить, ударить. — Не моя, Рим. Зря я всё это затеяла.

— Мы, — уточнил я. — Мы затеяли. Мы приняли это решение вместе.

— Давай её вернём, — так тихо, что я едва расслышал, сказала Полина.

Но я расслышал. Я открывал и закрывал рот, как деревянная кукла чревовещатель, и не мог выдавить ни звука. Но она ведь прекрасно знала всё, что я хочу сказать:

Это ребёнок, Полин. Живой человечек, что к нам уже привязался. Любит нас, доверяет, ждёт, радуется. Не хомячок, не ёжик, не щенок.

Я и щенка ни за что не выкинул бы обратно на улицу, даже грязного пса, что самоотверженно защищал человеческого детёныша.

Вернуть назад ребёнка... это было выше моего понимания.

— Нет, — покачал я головой. — Если ты не можешь, я сам её выращу и воспитаю.

— Я не вернусь, пока она с тобой! — выкрикнула мне в след жена.

— Значит, не вернёшься, — не оборачиваясь, поднял я руки.

Вышел и закрыл за собой дверь.

Первый месяц как полоумный я хватал трубки, и бежал к двери на каждый звонок, надеясь, что она передумала. Что это просто был нервный срыв. Депрессия. Отчаяние. Страх. Сожаление о совершенной ошибке. Но она одумается.

Оду-у-умается…

— Значит, ты женился, когда твоя Орлова вышла замуж? — неожиданно спросил Кирилл. — Сразу, как она окольцевала своего хоккеиста?

— Э-э-э, — мне потребовалось несколько секунд, чтобы припомнить, посчитать. — Почти.

Я сделал Полине предложение меньше чем через месяц после их свадьбы.

— Но мы давно были знакомы, — поспешил я добавить.

На самом деле нас познакомил Адвокат на одной из своих грандиозных алко-бабо-вечеринок. И я… я даже имя её не запомнил. Когда спустя два месяца мы случайно столкнулись на улице, я её даже не узнал, и Полине пришлось напоминать, как её зовут. А потом второй раз, утром следующего дня, когда мы, как водится, переспали — тоже.

— Ясно, — произнёс Кирилл своим фирменным голосом следователя, словно уже поставил где надо галочки в моём личном деле на листе с психологическим портретом подозреваемого, когда я всё это отблеял. Но спросил без издёвки: — Значит, тебе кажется Орлову травит муж?

Мы уже остановились у автосервиса. Водитель снова вышел покурить. Но Кирилл не спешил выгонять меня из машины.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я ни в чём не уверен. Но это первое, что пришло мне в голову, когда я услышал, что Бахтин требует дом и увидел в каком она состоянии.

— Бахтин, Бахтин, — потёр он лоб. — Это не тот Бахтин, что на прошлом чемпионате мира забил решающий гол в матче со шведами?

— Он самый. Один из сильнейших нападающий сборной. Максим Бахтин. Славка одно время ездила за ним на все сборы, чемпионаты, дружеские командные встречи. Здорово поднатаскалась в хоккее, — натянуто улыбнулся я.

— За ним? — уточнил Кирилл.

— Сначала за ним, потом с ним, — я развёл руками. — Она очень целеустремлённая девушка.

— А потом?

— Потом отец заболел и ей пришлось с головой погрузиться в дела его алмазной компании.

— Она единственный ребёнок? — он посмотрел на часы.

— Да, — кивнул я. — Ладно, Кир. Спасибо, что выслушал. Подвёз. Пойду я забирать свою машину. Да и у тебя работы полно, — заторопился я.

Вроде рассказывать уже было нечего, а Годунов просто так не смотрит на часы.

— Рим! — окликнул он меня, открыв окно. — Скажи бате, завтра я с мелкой посижу.

— Я завтра сам. Спасибо, Кир! Выспись лучше.

— Ну тогда моя очередь в следующие выходные.

— Следующие забил Адвокат. (Со своей совестью, добавил я про себя).

— Вот пострел, — улыбнулся он. — Ну созвонимся тогда. И… держи меня в курсе на счёт Орловой!

— Э-э-э, ладно, — кивнул я, хоть он уже махнул рукой и закрыл стекло.

В курсе, так в курсе. Держать, так держать.

Я достал я телефон, сидя в машине — ждал, когда прогреется двигатель.

А кто-то здесь сомневался, что я позвоню?

Славка ещё не отъехала от супермаркета, а я уже это знал.

Знал, и с обречённостью сладкоежки, всю сознательную жизнь страдающего от своей зависимости, весь день словно ощущал во рту сладкий привкус и уже предвкушал новый круг своего личного ада: муки, сомненья, слабость, потом срыв, болезненное удовольствие, горькое раскаяние, отчаяние и очередные обещания, что больше ни за что и никогда.

Шли длинный гудки, но никто не ответил.

Я нетерпеливо постучал пальцами по рулю и набил сообщение:

«Привет! Прости, что не спросил стоит ли звонить. Уже позвонил. И ты не ответила. У тебя всё в порядке?»

Я не успел даже отъехать от бокса автомастерской, когда прилетел ответ:

«Видела твой звонок. Не могу ответить. Голоса нет. Совсем»

И тут же следом:

«Спасибо, что спросил. Всё хорошо. Почти»

— Почти? — разволновался я.

«Почти?????» — тут же набил сообщение.

«Да не волнуйся ты так. Дорогу замело. Гараж занесло снегом. Выехать не смогла. Света тоже нет. Наверно, оборвало где-то провода. И позвонить ни в одну службу не могу – меня не слышат. В общем, сижу дома. Жду весны»

А ты всё такая же зануда, Орлова, улыбнулся я: ни одного смайлика в сообщении.

«я на площадке у качелей

уже неделю жду весну

а ведь казалось ну делов то

лизну»

Она прислала «ахаха» в ответ.

«Телефон скоро сядет. Ты как?» — спросила она следом.

«Искал пропавшую девочку. Не сам, конечно. С добровольцами, друзьями, МЧС»

«Очень на тебя похоже. Видела вчера в новостях. Нашли?»

Словно и не было тех лет, что уже канули безвозвратно.

Не было жён, мужей, свадеб, разлук.

Разочарований, обид, слёз, утрат.

Сумасшедший часовщик перевёл стрелки наших жизней назад.

Я грыз губу, обдирая кожу до крови, потел и дрожащими пальцами писал:

«Нет. Но есть надежда, что она жива»

И не знал, что ещё добавить. Чтобы не показаться скучным, излагая чересчур много подробностей. Или чёрствым, если отмахнусь, словно мне всё равно. Или навязчивым, если буду задавать много вопросов.

Но что спросить, чтобы она не молчала?

Что ответить, чтобы ей было интересно?

Все начиналось сначала.

Дрожь, волнение, страх.

Всё повторялось вновь.

На поле Ватерлоо от дождя уже размокла земля, генералы выстроили войска в старомодное плотное построение, и Наполеон уже видел бесчисленную прусскую армию в подзорную трубу.

Предвкушение сокрушительного фиаско.

Но вместе с ним головокружительное ощущение радости бытия в мире, где есть Она. Где я снова могу её видеть, заглянуть в её искрящиеся золотыми искрами васильковые глаза и утонуть, коснуться, если повезёт, вдохнуть древесный запах её духов…

Батя мой Рамзес!

Как лабораторная крыса за куском сыра я добровольно лез в лабиринт, зная, что из него нет выхода. Как дрессированное шимпанзе дёргал за верёвку, чтобы на голову мне упал банан, но и опрокинулось ведро ледяной воды. Как железные опилки, рассыпанные по столу, полз к магниту, скрипя и сопротивляясь. Неумолимо полз.

— Как у вас дела? — позвонил я отцу, когда на моё последнее сообщение Славка не ответила — её телефон всё же сел.

— Нашли? — неправильно расценил отец мой предательски дрогнувший голос.

— Нет, пап. Но есть надежда, что девочка уехала, а значит ещё жива. Я звоню сказать, что задержусь. Машину забрал. У меня тут ещё дела.

— Ну задержись, — легко согласился он. И не дожидаясь вопроса, ответил: — У нас всё хорошо. Дружим.

Это значит, что сегодня Конфетка в хорошем настроении и не капризничает.

А когда наша девочка довольна, и у нас всё замечательно.

Отец не спросил: куда это я? И что у меня за дела на ночь глядя?

Я бы, конечно, и не ответил, мне всё же тридцать, а не тринадцать, я уже взрослый мальчик. Но я был благодарен ему за то, что никогда он не заставлял меня ни отчитываться, ни оправдываться. Только просил, чтобы я ставил его в известность, если задерживаюсь. И, что бы ни случилось, говорил правду.

Я и сказал:

— Не знаю, во сколько вернусь. На ужин меня не жди.

Он ответил «понял» и отключился.

Проклятье! Я ударился затылком о подголовник. Выдохнул. И включил правый поворот, выезжая с парковки.

Ну не могу я иначе! Не могу!

Пусть мне будет хуже, пусть снова в клочья изорву душу, но Славка попала в беду, а я грёбаный Чип-и-Дейл, что всегда спешит на помощь.

— А если так? — добавил я ещё одну купюру, бросив её на сиденье перед водителем грейдера.

— Ладно, черт с тобой. Показывай дорогу, — снял мужик вязаную шапку, что держалась на его затылке не иначе как на матерном слове, накрыл ей деньги и кивнул.

Главное шоссе, что вело к элитному загородному посёлку, где жила Владислава, расчистили. Но техники не хватало, и улицы, что вели внутрь посёлка, так и стояли в снегу.

Я прижался к обочине и включил поворот.

Водитель опустил отвал.

За нами по расчищенной дороге выстроилась вереница машин.

И пока грейдер елозил у ворот, освобождая от снега гараж и подъезд к Славкиному дому, с соседних улиц набежали жители с просьбами заехать и к ним.

Я махнул водителю, отпуская.

И вошёл в открытую для меня дверь дома.

я не из типов что как слизни

прилипли к жёнам и домам

я вольный волк бунтарь по жизни

да мам?