День отца

Глава 21

Горел электрический камин, оставляя на стенах мягкие блики пламени. Играла музыка — что-то протяжное, релакс: саксофон, звуки волн, крики чаек.

— А где Наталья? — спросил я из вежливости. Надо же было с чего-то начинать. И не затягивать разговор, если что, не портить господину Адвокату романтическое свидание.

— Понятия не имею, — пожал он плечами, словно ему было всё равно.

— Поссорились?

— Неважно, — скривился он. — Или ты о Наталье пришёл поговорить? Скотч? — протянул он мне стакан, когда я сел не на его шикарный диван, а на пол, на чью-то пятнистую шкуру.

Я отрицательно покачал головой, отказавшись от выпивки и ответив на его вопрос одновременно:

— Не имею привычки лезть в чужие дела, которые меня не касаются.

— Хочешь сказать, в отличие от меня? — усмехнулся Князев. Он так и остался стоять.

— Хочу сказать, что я хочу развестись, Олег. И мне нужен адвокат.

— Из-за Орловой? — хмыкнул он.

— Нет, она тут совершенно ни при чём. И ты прекрасно это знаешь.

— Я знаю, что до того дня, как в твоей жизни снова не появилась Владислава Орлова, ты и думать не думал о разводе. Совместная опека у вас с Полиной на год, за это время вы собирались Конфетку удочерить. И ты никуда не торопился. Думаю, даже где-то в глубине души надеялся, что Полина одумается и вернётся, — присел он на подлокотник дивана.

— Считаешь, после того, как она поставила мне условие: она или ребёнок, я ещё на что-то надеялся?

— Рим, — он покрутил в руках стакан и кубики льда мелодично звякнули о стекло. — Вот честно. Ты знаешь всё, что я об этом думаю. Хоть ты меня никогда не слушал и всегда поступал по-своему. И, может, большой любви между вами с Полиной никогда не было, но ты не собирался разводиться пока снова не вмешалась твоя Владислава-любовь-на-всю-жизнь-будь-она-не-ладна-Орлова.

— Да при чём здесь Славка-то, Олег?! — выдохнул я. — Всё начало рушится ещё до того, даже раньше, чем мы взяли Стефанию. Просто мы наивно думали, что ребёнок нас сблизит, сплотит. А вышло наоборот.

— Стало ещё хуже?

Я отмахнулся: а то ты не знаешь.

— Уже вышло как вышло, Олег. Но… не я бросил жену — она бросила меня. Я что должен бегать за ней, уговаривать? Умолять дать ребёнку ещё один шанс ей понравиться? Или всё же пора поставить точку и двигаться дальше? Как ты себе это представляешь?

— Я никак себе это не представляю. И не представлял, Рим, — скривился он, глядя в свой стакан.

Да, Князев, да! Я помню: ты и со свадьбой моей был против. И когда мы решили взять Стефанию, один мне говорил: «Какой на хрен приёмный ребёнок! Купите яйцеклетку, но пусть хоть на половину, как положено, ребёнок будет твой. А вообще… сука, Рим, тебе тридцать лет, ты здоровый мужик, у тебя нет с этим проблем… Я же говорил: не торопись! На хрен ты вообще женился? На хрен тебе сейчас приёмные дети? Вот заведёшь своих, потом и подумаешь о чужих…»

Чёртов циник! Ты мог хоть через раз быть прав?

Они с моей тёткой словно договорились свести меня с ума: она — своими теориями одна мрачнее другой, он — своей неприязнью.

— Что-то я не пойму тебя ни хрена, Князев. Всё же выходит ровно так, как ты и предупреждал. Какого хрена ты злишься? Считаешь, это стоит нашей дружбы?

— Твоя Орлова, видимо, стоит, — усмехнулся он.

— Батя мой Рамзес! Да ни при чём тут Орлова?!

— При том, Рим! — встал он. — При том! Не думал, что однажды тебе придётся это сказать, но, вижу, ты ни хрена не разбираешься в бабах. А как снова встречаешь свою Орлову, так мозги у тебя и вовсе отказывают.

— Отказывают, Олег, — вздохнул я. — Увы, отказывают. Как у всех. Не я первый, не я последний идиот на этой земле, готовый ради любимой женщины на всё.

— И тебе кажется, что всё у вас хорошо? — навис он надо мной как скала, заставив задрать голову.

— Нет, у нас не всё хорошо. Я очень боюсь потерять Стешку. Со Славкиным здоровьем как-то не очень до сих пор. И то, что она замужем, а я женат — тоже нехорошо. Но не выходит в жизни так, чтобы всё идеально. Вот не выходит и всё. Но я стараюсь это исправить. Мы стараемся.

— Мы! — хмыкнул он.

— Да — мы. Мы это обсудили. И, неожиданно, но, кажется, мы хотим одного и того же: быть вместе. Я, Слава, Конфетка. Но пока мы стараемся не заглядывать так далеко вперёд, просто делаем что должны, и просто радуемся каждому дню, что у нас есть. Вместе.

— А ключевое слово тут не «мы», не «вместе», Рим, а «кажется».

— Пусть так, — подтянул я ноги, собираясь встать. Острое чувство, что зря я пришёл: он не слышит меня, я — его, и мы только окончательно сейчас разругаемся, тянуло закончить побыстрее и уйти. — Но я и раньше так поступал, ты прав, и сейчас поступлю, как считаю нужным, Олег. Отвечать за свои решения мне. И пусть лучше они будут неправильные, чем чужие. И всю жизнь потом я не буду корить себя за то, что кого-то послушался, а не поступил так, как считал нужным. Я не буду больше перед тобой оправдываться. Надоело. Всё что я хотел сказать, я сказал.

Он вытянул руку, призывая меня сесть на место, когда я дёрнулся встать.

— Ты многого не знаешь о своей Орловой.

— Не знаю, ты прав, — упёрся я локтем в сиденье дивана и подпёр голову, давая понять: хорошо, я слушаю. — Так объясни мне, наконец, какого чёрта ты к ней цепляешься. Чем она так тебе насолила, что ты её терпеть не можешь?

Он кивнул и развёл руки в стороны, возвышаясь надо мной как статуя Христа-Искупителя на вершине горы в Рио-де-Жанейро:

— Я. С ней. Спал.

на сцену вышел голый ленский

зал замер в полной тишине

и станиславский поперхнулся

на не

— Что?

Я подскочил на ноги с такой скоростью, словно меня подбросили.

В детстве, в юности, Князев всегда был выше меня, но не сейчас. Сейчас я давно вырос, а в плечах был даже шире. Кулаки сжались непроизвольно. Суставы хрустнули.

— Ты с ней… Когда?

— Спроси лучше: зачем? Зачем я тебе это говорю, — выражение лица у него было такое, словно он хлебнул чего-то невыносимо горького.

— И зачем ты мне это говоришь? — прохрипел я еле слышно.

— Затем, чтобы ты протрезвел. Чтобы понял наконец: она не такая, как тебе всю жизнь кажется. Она…

— Заткнись! — рявкнул я, подозревая, что он сейчас мне расскажет со всеми подробностями. Как обычно, не стесняясь.

— Не заткнусь, Рим! — крикнул он громче меня. — Или думаешь, если ты закроешь рот мне, или сам закроешь глаза и уши, этого не станет? Скажу тебе честно: я хочу того же — чтобы этого не было. Хочу забыть, избавиться к чёртовой матери от этого воспоминания. И не горжусь тем, что промолчал. Но это было. Мы провели вместе ночь. Это случилось где-то через год, — он прищурил один глаз, считая в уме, — нет чуть меньше, как она вышла замуж за своего Бахтина, и ты женился. В мае.

Я тоже посчитал: Славка вышла замуж в июне, я женился почти сразу — в августе (в июле сделал Полине предложение, через месяц нас по закону расписали). Следующий май — это меньше года.

Князев допил скотч, влив его в себя одним глотком. Захрустел во рту льдом — у меня аж зубы заныли. Заныли вкупе с затёкшими кулаками, что я так и сжимал, глядя на его смазливую рожу, и тем местом за грудиной, которое болело сильнее всего.

— В тот солнечный майский день… — начал Князев, пока шёл за ещё одной порцией скотча. Посмотрел на меня от стола с выпивкой, предложил кивком, я так же молча отказался, и он не стал настаивать. — …я проиграл в суде. Довольно простое дело, которое я неожиданно, глупо, бестолково и бездарно проиграл… бабе. Красивой бабе. Я шёл нервный, кровожадный, злой на весь мир, мимо ювелирного магазина, увидел в витрине рекламу, что-то вроде «на память о лучших моментах вашей жизни» и вдруг решил купить себе что-нибудь памятное, чтобы никогда не забывать, как вредно потакать инстинктам. Зашёл в магазин.

Лёд зазвенел о стекло, когда Князев бросил его в стакан. Забулькала жидкость.

— Не могу сказать, что я был рад её видеть, твою Орлову, — вернулся Олег со стаканом в руке. — Я ненавидел её за то, что она с тобой сделала. И это было очень свежо. Ненавидел за то, что ты еле выкарабкался. За то, что женился… — он предостерегающе поднял руку, когда я хотел возразить, и скривился. — Я тебя умоляю, а то здесь кто-то не понимает почему ты так поспешно женился. Из-за неё. Только не спорь, Рим! — скривился он.

Да не спорю я, не спорю, Князев.

Я шумно выдохнул, разжал кулаки и упал на диван. В ногах правды нет — сказала бы моя тётка. Ноги меня и так не держали, а уж от той правды, что вываливал на меня Олежек и подавно.

— Ну и? — выдохнул я.

— Ну и слово за слово, я купил зажигалку, сделал памятную гравировку и пригласил Орлову выпить.

— И она?..

— Согласилась, — развёл он руками. Сел рядом. — Уж не знаю, правда ли она была рада возможности узнать о тебе, или только делала вид, но когда мы пошли в бар, то говорили в основном о твоих делах. Говорили, говорили и, как водится, надрались. Я тогда жил на съёмной квартире, недалеко. Ну ты помнишь.

— Помню, — кивнул я, пока он, морщась, нехотя, как лекарство, глотал горький скотч.

Все его съёмные квартиры были на один манер, как и машины, все для одной цели: произвести неизгладимое впечатление на слабый пол, по назначению и использовались.

— Не сказать, чтобы она согласилась охотно, — передёрнуло его от крепости напитка. Князев отставил стакан на низкий столик и на него же сложил ноги, откинувшись к спинке дивана. — Но я был в том настроении, что будь она хоть монашкой, хоть матерью троих детей, не то, что твоей бывшей подружкой, я бы уговорил её пойти ко мне всё равно.

— И ты уговорил? — приподнял я одну бровь и так зная ответ.

— Да особо и уговаривать не пришлось, — гнусно улыбнулся он. — Сказал, что у меня есть фотки с твоей свадьбы, а ещё старых школьных — целый альбом. И вообще я твой лучший друг, который знает о тебе всё. А она же сама давила на то, что бухает со мной только потому, что ей интересно как твои дела. Так что отказаться ей было никак.

— Вот ты козлина, Князев, — покачал я головой.

— А то ты не знаешь, — хмыкнул он.

— Да я то знаю, — тяжело вздохнул я. — Всё? Или будут подробности?

— Всё?! Да я только начал, Азаров, мужайся!

Я закатил глаза. Всечь ему хотелось невыносимо.

И он, скотина, заслужил, как никогда. И дальше продолжал напрашиваться...

что увидит чукча

сразу петь про то

с ним не ходит в баню

никогда никто

— Горячая она штучка, твоя Орлова, — сально осклабился он.

— Я в курсе, — скривился я, давая понять, что сейчас точно всеку.

Он понял.

— В общем, что там было дальше, примерно ты себе представляешь. Опущу эти скабрёзности. Утром она вызвала такси, а я… — он побарабанил пальцами по обивке дивана, глядя в одну точку, потом резко вскинул голову, тряхнув блондинистой шевелюрой, но я перебил:

— Дай угадаю. Ты ведь не собирался рассказывать.

— Рим! — выдохнул он, снимая со стола ноги. — То, чем она поделилась, — он кашлянул. — Меня просто порвало. В клочья. Я бы ни за что тебе ни сказал.

— Так и не говорил бы, — мрачно покачал я головой. Но знал, что он мне ответит: и не сказал бы, если бы она не вернулась.

Уперев локти в колени, он уронил голову вниз, но потом поднял и посмотрел в упор:

— Она сказала, что любит тебя. Понимаешь? Сказала, что всегда любила. Тебя. Те-бя!

Я усмехнулся и… всё понял.

Эти его «кхы-кхы», «я с ней спал», «вместе провели ночь», а ещё обронённое вскользь «никогда не забывать, как вредно потакать инстинктам».

Чёртов адвокат! Дать зарок и тут же его нарушить?

Сраный жонглёр словами! Куда вдруг делись из твоего лексикона простые и понятные эвфемизмы к слову «отымел»? Почему «спал», а не «переспал»?

Сукин ты сын, Князев! Сукин ты сын!

— Знаешь, Князев, пару недель назад я бы сказал: добро пожаловать в наш клуб! Клуб людей, которых сильно удивила Владислава Орлова! Протянул бы тебе пачку салфеток, ведро мороженого, включил сопливую мелодрамку, сочувственно обнял, разрешив поплакать на своём плече. Но сегодня, извини, я уже истратил весь запас жалости на одного несчастного идиота, который малодушно ненавидит мою девушку, потому, что?.. — я выразительно приподнял одну бровь. — Она меня любит?

— А ты не понимаешь? — подскочил он.

— Да что я должен понимать, Олег? — подскочил я следом. — Ты думал, она конченая сука, красивая избалованная стерва, которой на всех плевать, а она классная! Неожиданно, да? Искренняя, умная, весёлая. Забавная. С ней интересно. Милая, нежная. С ней легко. И она… моя. Смирись, брат! Хорошая была попытка, но не засчитана.

— Рим! Очнись! — тряхнул он меня за плечи. — Да, она не стерва. И она классная, базара ноль. Я всегда это знал. Мы, считай, взрослели вместе. Но она же… — он словно не мог подобрать слово. — Не знаю даже, как правильно её назвать-то? Грёбаная мазохистка или всё же расчётливая сука? — выдохнул он.

И всё же выпросил: получил в плечо. Резко, больно, точно. Чувствительно.

Скривился, глядя на меня исподлобья. Прижал к себе ушибленную руку, но не замолчал:

— Услышь меня, наконец, Рим. Она любит тебя, ты любишь её, но она разбила сердце тебе, себе, Бахтину, просто потому, что поставила цель выйти замуж за него. Просто потому, что так надо. Ей надо, этой любимой папиной дочке, долбанной Алмазной Принцессе с каменным сердцем. Понимаешь? Она любила тебя, да и сейчас, наверное, любит, но выбрала его. Потому что он красивый, он знаменитый, он ей подходит, а ты — нет. Он такой, каким по её понятиям должен быть принцессин муж. Это оказалось для неё важнее — исполнение её сраной мечты.

— Олег, — покачал я головой, — она со мной, ты не забыл?

— Да не с тобой она, Рим! Не с тобой! — заорал он как потерпевший. — Как ты не понимаешь! Она делает сейчас то же самое, что и всегда — использует тебя. Она поиграет с тобой в любовь, в семью, в счастье. С тобой, со Стешкой, как с милыми пушистыми зверушками, и всё равно вернётся к своему хоккеисту. Зуб даю! — сделал он характерный жест. — И плевать, любит она его или нет. Для неё, мой наивный друг, любовь ничего не значит. Ни-че-го. И это не долг, не обстоятельства, что порой разлучают нас с любимыми людьми, когда иначе никак, это её осознанный выбор. Вот что меня в ней просто убило. Вот почему я так её ненавижу. Нельзя так, Рим! Это бесчеловечно. Это… сраное дерьмо!

Я выдохнул, не зная, что сказать.

— Эта чёртова ночь, — выдохнул Князев. Обречённо, — была худшей в моей жизни. Я пять лет хотел тебе сказать, что она чудовище. Да толку-то! — покачал он головой.

— Лучше бы ты с ней переспал, а не откровенничал, — выдавил я резко пересохшим горлом.

Он посмотрел на меня виновато.

— Лучше бы, Рим. Лучше бы я никогда не знал насколько ты был для неё важен, и как она при этом поступила. Видеть её не могу. Слышать про неё не хочу. И прости, ненавижу твою Орлову и не знаю, что с этим делать.

— Тебе и не надо ничего с этим делать, Олег, — тяжело вздохнул я, похлопал его по плечу. И пошёл одеваться.

Я видел ситуацию иначе, чем он. Я знал, как тяжело дался Славке её выбор. Что она ошиблась. Кто не ошибается, пусть кинет в неё камень. И мне было больно, что он считает Славку монстром. Но ведь монстров всегда любить труднее, чем принцесс. И пусть сейчас я был бессилен ему что-то объяснить — я и сам во всём сомневался. Но одно я знал точно: как бесконечно дороги они мне оба. И этого было достаточно.

— Как ты понял, что ничего не было? — вышел Князев следом за мной в прихожую с недопитым стаканом виски в руках. Мрачно привалился к стене — ну чисто Мефистофель с чашей яда.

Я отрицаю все — и в этом суть моя…

— Элементарно, — пожал я плечами. — Даже когда нам с тобой нравилось одно и то же, одно и то же — не общее. Я бы так не сделал: не переспал с твоей любимой девушкой. А, значит, и ты бы не сделал. А, если и сделал, то молчал бы до гробовой доски. Вы надрались и завалились спать, герой-любовник. А утром она уехала.

— А я разве не так сказал? — хмыкнул он. — И ты, кстати, тоже никогда не был ни скромнягой, ни пай-мальчиком, особенно после армии. Ты, сволочь, увёл у меня ту рыженькую, — сложил он руки на груди. — Как же её звали? Маша? Даша?

«Ксюша», — подумал я про себя. Но промолчал.

— До сих пор не могу тебе её простить, — обиженно глянул Князев. — У меня такие планы на неё были, — печально вздохнул он. — Ну да хрен с ней!

Он поднял бокал. Отхлебнул. Сморщился.

— Так что на счёт моего развода и Стешки? — спросил я, натягивая куртку. — Поможешь или мне искать другого адвоката?

— А твоя Орлова? Кто занимается её разводом?

— Какая-то Магдалина Ефремовна, — припомнил я разговор в супермаркете.

— Ох ты ж чёрт! — присвистнул Олежек. — У Бахтина практически нет шансов. Той только скомандуй «фас!» — она ещё половину всех его денег отсудит. Но, помяни моё слово, не разведётся с ним Орлова.

— Не разведётся, значит, не разведётся, — развёл я руками. — Я и сам, прямо скажем, глубоко женат. И, возможно, ради Конфетки, мне придётся ещё побыть женатым. Но если ты будешь выносить мне мозг, легче никому от этого не станет.

Он тяжело вздохнул и скривился:

— Конечно, я тебе помогу, Рим. Я за Конфетку кого хошь порву и без твоей просьбы.

— Слава богу, хоть одна из моих любимых женщин тебе нравится, — усмехнулся я и открыл дверь.

— Но идея с женитьбой была дурацкая! — крикнул он мне вслед.

— Дурацкая, Олег, дурацкая, — обернулся я. — Не повторяй моих ошибок, — показал я на Наташкины перчатки, забытые у зеркала. — Твоя — не отпускай.

— Нет, брат, — покачал он головой. — Если держать — это как раз чужая, свою — надо отпустить.

— А если не вернётся?

— Не вернётся, значит, не вернётся, — улыбнулся он и пожал плечами. — Значит, не твоя.

Я улыбнулся в ответ, махнул рукой и ушёл.

У него на зажигалке была гравировка «Миром правят сиськи!»

Так вот, значит, когда он её сделал!

миром неизменно

правят смерть и тлен

лишь одно нетленно

полиэтилен