День отца

Глава 28

— Ну что, дружище, приехали, — открыл я дверь машины Командору.

Он осторожно спрыгнул и потрусил к своим любимым «столбикам» у подъезда.

Я собрал с пассажирского сиденья материалы дела о пропавших девочках, которыми щедро поделился Годунов и пошёл за псом, крепко прижимая к себе увесистые папки, а подбородком к ним — коробочку с кнопками.

На душе было пасмурно, не смотря на солнечный день.

В моей душе теперь всё время было сыро, промозгло, хмуро и шёл непрекращающийся дождь.

Если бы не эти папки, не горе людей, что было куда весомее моих личных трагедий, как бы эгоистично и жестоко это ни звучало, не знаю, как бы я держался.

Родители потеряли детей, трёх чудных девочек, которые ушли из дома и не вернулись. И, может быть, уже никогда не вернутся, а я… что потерял я?

Малышку, что нашла родную любящую семью?

Так ей там лучше. Это её дом, её родные, её отец.

Любовь всей своей жизни?..

Нет, про Славку лучше было не думать.

Может, потери мои были и не так тяжелы, как у родителей пропавших девчонок, но болело, к сожалению, не меньше. Как бы ни старался я обесценить и преумалить свои утраты, всё равно чувствовал себя скверно.

И пытался глушить чувства работой.

Я читал и перечитывал показания свидетелей и оперативную информацию. Как сказал Мент, свежим взглядом разглядывал фотографии, всматривался в лица и здания на снимках. На стене в своей опустевшей комнате даже повесил пробковую доску и карту, где тоже ставил точки цветными копками, чертил линии, делал пометки на сносках, стараясь ничего не упустить.

Новую партию кнопок, что лежали сейчас поверх папок, я купил именно для этого.

Всё ещё придерживая их подбородком, я открыл дверь подъезда.

— Командос! — крикнул, не видя куда убежал пёс.

— Привет! — раздался сбоку знакомый голос.

Я вздрогнул от неожиданности, коробка с кнопками соскользнула и цветные гвоздики рассыпались по ступеням.

— Да чтоб тебя! Как ты всегда вовремя, Полина, — покачал я головой.

Швырнул на край парапета документы и присел, чтобы собрать разлетевшуюся канцелярию.

— Я не специально, — кинулась она мне помогать.

На эту суету притрусил пёс.

— Ну, слава богу, соизволили вернуться, сеньор Командор, — покачал я головой, со всей силы стараясь игнорировать Полину.

Она неловко кашлянула, когда второй раз открыв дверь подъезда, я пригласил только пса.

— Можно мне войти? — спросила робко.

— Зачем? — бросил я через плечо.

— У меня есть кое-что для тебя. Я ненадолго.

Я молча кивнул.

В квартире так же молча прошёл в спальню, на ходу снимая куртку.

Теперь эта комната больше не была похожа ни на детскую, без Стешкиных вещей и игрушек, ни на спальню — половину кровати я завалил бумагами, а на второй спал порой не раздеваясь. Она стала похожа на кабинет Мента — запущенное логово отпетого холостяка с грязной посудой на тумбочке и пустыми пивными бутылками на подоконнике.

Я искоса глянул на топчущуюся в дверях комнаты Полину.

Усмехнулся: и как мне в голову пришло, что Мент хотел с ней замутить. Сейчас-то я понимал, к чему он завёл тот сложный разговор, но тогда какая только дичь не лезла в голову.

И сдержался спросить: что же сейчас ты не ставишь руки в боки, не орёшь, не командуешь, а неловко топчешься на пороге, дорогая?

— Вот, — подала она документ. А когда я не протянул руку, чтобы его взять, усердно делая вид, что перебираю бумаги, положила передо мной на кровать. — Это свидетельство о разводе. Мы больше не женаты, Рим.

— Чудесные новости, — натянуто улыбнулся я. И равнодушно отшвырнул в сторону документ, освобождая место для свежих фотографий.

— Мне жаль, что так вышло. Со Стефанией.

Я замер. Гнев. Неукротимый, яростный, всепоглощающий, словно проснувшееся чудовище, поднимался откуда-то из глубины души. Гнев такой силы, которой я не испытывал никогда в жизни, разве что один раз, когда умерла мама, и я в бессилии, в злобе, слезах сталкивал стеллажи с её кактусами, разносил вдребезги горшочки с литопсами и конофитумами, лампы и всё, что попадалось на пути.

Да как она смеет мне сочувствовать! Как смеет вообще говорить про Конфетку!

— Полина, уходи! — процедил я сквозь зубы, не поворачиваясь.

— Мне правда жаль, Рим, — прозвучало за спиной.

— Жаль? — медленно развернулся я, чувствуя, как сами по себе сжимаются кулаки. — Нет, твоя жаль здесь точно неуместна. Как и твоё сочувствие. И твои извинения. Убирайся!

— Рим, прости, — выставила она вперёд руки, глядя на меня испуганно. — Я не хотела. Клянусь, не хотела! Не знаю, что на меня нашло. Не знаю, зачем я столько всего наговорила, несправедливого, злого, нечестного. Я ведь даже так не думала. Но словно была сама не своя. Мне было так больно, так плохо…

— Полина, — покачал я головой и повторил по складам. — У-хо-ди.

Обогнул её, обогнул наблюдающего за нами с тревогой Командора, стоящего в дверях комнаты, и ушёл на кухню.

Включил воду. Ледяную. Засунул под кран голову.

Как же хотелось заорать. Как же хотелось сказать бывшей жене всё, что я о ней думаю. Разбить что-нибудь об её голову. Но больше всего — вытолкать её за дверь и забыть.

Забыть навсегда.

Я накинул на остывшую башку полотенце. Стукнулся лбом о висящий над мойкой шкаф: «Её всё же надо выставить. Просто выставить. Раз слов она не понимает. Да и не о чем нам говорить».

Резко развернулся.

— Твою мать! Какого чёрта?! — заорал, когда по животу полилось, а на ногу упало тяжёлое и покатилось, оставляя на полу малиновую лужу.

— Прости, прости, Рим, — кинулась Полина поднимать разлитую настойку. — Я просто открыла понюхать, не забродила ли она, и хотела… поставить. Её надо поставить… в холодильник, — едва договорила она трясущимися губами. А потом заплакала, сидя на полу в луже. — Прости!

— Проклятье! — я посмотрел на малиновые пятна на белоснежной рубашке. На залитые сладкой жидкостью брюки. С тяжёлым сердцем — на бывшую жену. И поборов в себе желание её утешить, ушёл в ванную, хлопнув дверью.

Пальцы, на которые упала тяжёлая бутылка, нещадно ныли, пока я срывал с себя в одежду. Пошевелил — вроде целы, — пока в тазик с порошком наливалась вода. И бросил рубашку в пену, когда в дверь позвонили.

— Батя мой Рамзес! Только гостей мне сейчас и не хватало! — схватил я с крючка халат и, запахнувшись на ходу, рывком открыл дверь.

Открыл и замер, не находя слов.

На пороге стояла Славка.

— Я… не вовремя? — смутилась она, глядя на мой распахнутый халат.

Я опустил глаза — на трусах тоже расползлось мокрое пятно.

Ч-ч-чёрт!

— Нет, нет, проходи, — стянув полы проклятого халата, я отступил вглубь коридора, освобождая ей место. — Облился… Нечаянно… — топтался я в смятении.

— А я заехала к тебе на работу, но мне сказали, что ты в отпуске. Не знала, будешь ли ты дома, — так же неловко переступала с ноги на ногу она.

— Я… Да… — наконец догадался я захлопнуть дверь. — Взял отпуск. За свой счёт. Я был у тебя в больнице… То есть у Макса.

— Он сказал, — кивнула она, не сводя с меня глаз.

И я не мог отвести взгляд, впитывая каждую её чёрточку, как промокашка чернила.

Пропитывался, стараясь ничего не упустить, словно впрок. Боясь, что больше её не увижу. И стараясь оставить в памяти как можно больше.

Она почти и не изменилась. Сделала новую стрижку. Незнакомые камни, сверкающие в белом золоте, появились в ушах — в цвет глаз. Сменила цвет помады.

А ещё я заметил свежую скорбную морщинку в уголке губ.

— Я приезжал тебе сказать…

— Микрозелень? — улыбнулась Слава и едва заметная морщинка исчезла, наполняя сердце радостью.

— Вера… Клеванская даже не знала. Технолог закупала семена для выращивания зелени, — торопился я пересказать всё, что мы узнали о «Кле_Вере» в последние дни. — Оказалось, они были обработаны химикатами, и не пригодны для потребления в виде молодых всходов. Но нигде в документах это не было указано. Столько людей…

— Хорошо, что всё обошлось, — кивнула Слава. — Вера очень переживает, что так вышло. Я звонила. Она в шоке. Хочет принести официальные извинения и как-то компенсировать людям ущерб, моральный, материальный. Исследовать дополнительно семена и, насколько это возможно, предупредить возможные последствия…

Она замерла на полуслове, когда её вдруг перебили:

— Рим, мне показалось…

Голос Полины, что вывернула из-за угла в прихожую прозвучал тихо, но раздался как гром среди ясного неба. Как пушечный выстрел. Оружейный залп.

Батя мой Рамзес! Я ведь совсем про неё забыл, увидев Славку. И про то, что стою в одном халате на мокрые трусы. И вообще не один.

А она… чёрт бы её побрал!

У меня словно заболели и раскрошились разом все зубы, когда я увидел, что Полина тоже сняла мокрые брюки и стоит в одной блузке.

— Упс! — замерла она, растерявшись.

Да чтоб тебя, Полина! Я едва не взвыл.

А я думал, что первый раз их встреча была ужасна. Но теперь всё выглядело ещё хуже. Теперь и слова не понадобились: я, считай, голый, Полина — в исподнем.

Провидение, что все эти годы сталкивало нас со Славой, словно цинично насмехалось.

Нелепейшая ситуация. Смешная. Глупая. И катастрофически безнадёжная…

— Я же знала: не вовремя, — улыбнулась Славка понимающе. — Спасибо, что заехал. Что докопался до истины. Это ведь только благодаря тебе, Рим, всё прояснилось. Спасибо! Всего доброго, Полина, — открыла она дверь и выпорхнула на улицу быстрее, чем я успел прийти в себя.

— Слава! — кинулся я за ней следом. — Слава!

Выбежал на улицу как был, босиком, в халате нараспашку.

— Стой! Да подожди ты! — остановил её у машины.

— Рим, — развернулась она и покачала головой. — Ничего не надо объяснять. Всё в порядке. Я всё равно приезжала только поблагодарить.

— Неправда, — покачал я головой, не желая сдаваться.

Да, уже соскользнул с отвесной скалы, но ещё цеплялся ногтями. Падал, летел вниз, зная, что без страховки и всё равно разобьюсь, но ещё боролся, ещё глупо надеялся на чудо.

— Правда, Рим. Иначе я бы приехала сама, — показала Славка на машину. — Или на такси. А меня привёз водитель. Я не собиралась задерживаться.

Водитель и правда стоял возле машины. А я стоял как дурак и не знал, что сказать.

Спорить — глупо, доказывать что-то — бесполезно, оправдываться — смешно.

Но не сдавать и позориться до конца — видимо, был мой основополагающий жизненный принцип.

— Она привезла свидетельство о разводе. А я нечаянно облился наливкой — резко развернулся и выбил бутылку у неё из рук. Ей тоже досталось, пришлось застирывать одежду, — сказал я как есть.

Надо это Славе или нет — неважно. Это правда. Как бы нелепо она ни звучала, каким бы тошнотворным оправданием не выглядела — правда.

— Так ты, значит, свободен? — удивилась Славка.

Я развёл руками:

— Видимо, да.

— Поздравляю!

— Спасибо! — пожал плечами.

— Это тебе спасибо. За всё. Ну, мне пора, — кивнула Славка. — Спасибо ещё раз!

— Всегда пожалуйста! — натянул я на лицо улыбку. — Обращайся, если вдруг ещё будут какие проблемы. С памятью там или электрическими приборами. Рим Азаров, всегда к вашим услугам, — нарочито расшаркался я, намотав на руку полу халата.

Вышло совсем не смешно. Язвительно, отчаянно, горько. Но гордо.

— Обязательно, — улыбнулась Славка так же натянуто.

Водитель открыл дверь.

«А мы ведь так и не поговорили», — подумал я, когда машина тронулась с места…

И побрёл к себе в распахнутом халате, даже не замечая этого, едва волоча ноги, словно шёл с места казни, где потерял всех своих близких людей, и я был в этом виноват.

— На выход, — распахнул дверь.

И молча держал открытой, пока Полина не убралась прочь.

А когда она наконец ушла, съехал по стене на пол и обнял Командора.

— Вот и всё, Собакин, — зарылся я лицом в шерсть. — Вот теперь точно всё.

ключ окончательно развёлся

устав для гайки быть плечом

и наконец то жизнь забила

ключом