День отца

Глава 13

— Рим, да понятно, что для тебя её муж воплощение зла. Не переживай! Я бы тоже подумал на мужа. Да любой нормальный человек подумал бы, что её травит муж, — похлопал меня по плечу Рейман. — И ещё не факт, что это не так.

Его жена Ирина, тоже ветеринар, а по совместительству ещё и собачий парикмахер, постучала по хромированной поверхности стола, приглашая пса.

Командор послушно запрыгнул на жалобно скрипнувшую мебель. В мокрой шерсти жгутами этот шваброподобный телёнок весил, наверное, под центнер. Я привёл его немного подстричь.

— Бахтин увёл у тебя девушку. Он её не любил, но женился. Уже мотив. А если учесть стоимость компании, которая теперь принадлежит ей — основательный такой мотив, — то ли успокаивал, то ли сочувствовал, то ли подбадривал меня Аркан.

Одно я теперь знал точно: какими бы благородными мотивами ни было продиктовано моё решение помочь Владиславе, я зря парился — всё равно для всех моё поведение выглядит так, словно я очередной раз стучусь любом в закрытые ворота.

Любые мои попытки объяснить, что у меня есть основания думать: она в опасности, я не ищу повод, я ни на что не надеюсь — выглядели как оправдания.

Жалкие оправдания. Все знали, итог будет один: печально известный. И в глубине души жалели и сочувствовали.

Все, кому бы я ни рассказывал эту историю.

Все. В том числе и Рейманы.

Ну и плевать! — решил я. Считайте меня больным на всю голову, безнадёжным и временно пропащим для общества (я же ни о чём другом не говорил, кроме Славки) — кем угодно. Пле-вать!

Буду делать что считаю нужным и не буду об этом париться.

И обольщаться тоже не буду.

Да, я видел, как Славка покачнулась мне навстречу с цветами в руках, когда я приехал в офис. Видел, как вздрогнула и закрыла глаза: я помогал ей надеть пальто и нечаянно коснулся руки, когда мы собирались в ресторан. Как прикусила губу, когда я поправлял зацепившуюся за шарф серёжку. И я почувствовал, как едва ощутимо она прильнула к моей спине в лифте и вздохнула…

Да, я всё это видел, чувствовал, обонял, осязал, слышал.

Но меньше всего хотел думать о том, что это игра.

Я вообще не хотел об этом думать.

Я так привык быть для неё никем, ничем, просто тенью, так, старым другом, что мне даже не приходилось притворяться. Я привычно играл свою роль дерева на сцене, исполнял где надо партию грустного шута, где требовалось — роль безмолвного пажа, зонта над её головой, жилетки, в которую можно поплакать, а проще говоря, был собой и вёл себя как обычно.

Мне было нетрудно.

Нетрудно игнорировать все эти её охи, вздохи, восторженные взгляды и смех над моими несмешными шутками.

Нетрудно вежливо распрощаться с её мамой, хотя та и выпучила глаза, как подавившаяся мышью сова, когда услышала, что мы идём в ресторан. Вдвоём.

Нетрудно кормить Славку, сидящую с закрытыми глазами: мы поспорили, что она не угадает какая из трёх видов рыбы, что ей приготовили на пару, окажется у неё во рту.

Она не угадала ни одну: палтус назвала окунем, окунь — пеленгасом. Угадала только шпинат, что шёл на гарнир. Но я искренне восхитился и принял своё поражение. Она искренне приняла мои поздравления и не поверила ни слову.

С ней вообще было легко. Настолько, что время останавливалось. И не имело значения в каком месяце, году, веке или какой жизни мы снова встретились. Мы были словно вне времени, вне пространства, вне возраста. Просто проживали какие-то события врозь, а потом снова оказывались там, где должны быть — рядом.

Так, по крайней мере, казалось мне. Так я себя чувствовал себя рядом с ней.

— Ты не сказала маме про развод? — спросил я, когда вежливый официант пополнил Славкин бокал с вином и отошёл. Я был за рулём и пил воду.

— Я ничего стараюсь ей не говорить, — вздохнула Славка.

Я нахмурился: не понимаю.

— Рим, — наклонилась она ко мне через стол. — Моя мама живёт в мире, где люди, события, явления подчиняются только её собственным законам. Нет, она не сумасшедшая, прекрасно ориентируется, будь то город или тропический остров, отлично считает деньги, её не обвесишь и не обманешь со сдачей, она разбирается в моде, еде, искусстве, но её идеальный мир настолько оторван от реального, что бесполезно ей объяснять, как той Марии Антуанете, что воскликнула: «Ну пусть едят булочки!», когда ей сказали, что люди бунтуют, потому что у них нет хлеба. В мире моей мамы принцессы не какают, люди не разводятся, нос должен быть таким, какой дан от природы.

— Как же она смирилась с твоей ринопластикой? — удивился я.

— Она тут же про неё забыла. И теперь думает, что у меня всегда был такой нос. Спроси её, и она будет тебе доказывать, что этого не может быть: Владочка никогда не будет делать ненужную операцию. И хоть убейся, доказывая ей обратное, её мозг отринет любые доказательства. Так уж она устроена.

— Я и не знал, — опешил я. И сам себя поймал на мысли: а что я вообще о них знал?

— Вы практически и не общались, — словно дала мне Слава разрешение не корить себя за неведение сильно. — Больше с отцом. Так уж у нас было заведено в семье, что всё на плечах отца. Даже когда я была маленькая — это он ходил со мной по детским поликлиникам, он водил в садик и возил в школу, позволяя маме поздно вставать, долго приводить себя в порядок, крахмалить скатерти, подавать суп в супнице, а к крабам выдавать специальные вилки. Вся эта суетность за пределами её идеального мира была не для неё.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Представляю, как трудно ей было пережить его смерть, — ужаснулся я.

— Он для неё и не умер, — покачала головой Славка. — Она до сих пор с ним спорит, советуется, обсуждает передачи, словно он всё ещё сидит в своём неизменном кресле на колёсах, с которого он последние месяцы не поднимался, и так же ей ничего не отвечал. Только когда он умер, она была сильно на него обижена, что он не взял её с собой, но потом притащила с помойки облезлого кота, словно ему на зло — у отца была аллергия на кошачью шерсть, — и успокоилась.

— А его прежние обязанности уже тогда она переложила на тебя или на Максима?

Славка усмехнулась и не ответила.

— Рим, я не потому не рассказала ей про тебя, — бокал спустя сказала она, — что для меня эта встреча ничего не значит, — прочертила она пальцем дорожку по моей руке, от косточки на запястье до крайней фаланги мизинца и откинулась к спинке стула. — А лишь потому, что она сделает неправильные выводы.

Я хотел спросить: а какие правильные? Но «живая музыка», что до этого была лишь тремя парнями: гитара, цифровое пианино и саксофон, неожиданно дополнилась женским вокалом.

Усиленный акустикой, прокуренный голос немолодой певицы стало почти невозможно перекрикивать, поэтому мы сделали единственное, что в данный момент казалось разумным — пошли танцевать медленный танец.

Танцевать это, конечно, сильно сказано. Так, покачиваться из стороны в сторону как детская неваляшка: её руки у меня на плечах, мои — на её талии. В летнем лагере, я, помнится, позволял себе стоять к вожатой ближе, хотя она была меня на голову выше, а мне было тринадцать.

Я не стал нагнетать тему с мужем. Высказывать свои опасения, задавать вопросы.

Бахтин и так всегда был третьим, хоть лишним всегда был я.

Не хотел вспоминать и прошлое. Цепляться за него, как падающий альпинист ногтями за скалы — всё равно, что доставать из бабушкиного сундука нафталиновые платья: и смотреть страшно, и выбросить жалко, и вспоминать как некогда блистала она в них на балах — грустно.

Я хотел говорить о Славке нынешней. О её мечтах, планах, проектах. О том, чем она живёт сейчас, что для неё важно, интересно, весомо.

И у меня почти получалось, вот только из центра зала за нами пристально наблюдала девушка и буквально наступала моей песне на горло, заставляя отвлекаться, заикаться, терять мысль.

— Ты знаешь эту брюнетку? — не выдержал я и развернул Славку так, чтобы она её тоже увидела.

Девушка, что смотрела на Славку, не сводя глаз, сидела с подругой за столиком в центре зала.

— Она смотрит на тебя, — прищурилась Владислава.

— Если бы, — усмехнулся я. Девушка была красивой: темноволосой, стройной. С маслянистыми глазами, что в полутьме блестели как чёрный мрамор на солнце. Платье, достаточно скромное, позволяющее видеть лишь её тонкие ключицы по вырезу, оголяло красивые руки, над которыми явно трудился умелый тренер: видно в какой хорошей форме мышцы, но никаких спортивных излишеств — руки женщины, а не борца.

— А если бы да, то что? — хмыкнула Славка, когда я развернул её обратно, и теперь сам изучал незнакомку.

— Пошёл бы знакомиться, конечно, — лукаво приподнял я одну бровь.

— Так иди, — снова хмыкнула Славка. Но хмык хмыку рознь. Этот был подстрекающий. — Скажи, что я твоя сестра.

— Да я бы нашёл что сказать, без проблем, — улыбнулся я, — только увы, она смотрит на тебя. И ещё одна деталь не позволяет мне этого сделать.

— Твой вечер на сегодня уже занят? — улыбнулась Орлова коварно.

— И это тоже. А ещё у меня обручальное кольцо на пальце.

— Это ты, зря, конечно, — подначивала Славка, когда танец закончился и мы пошли к нашему столику.

— Да, что-то не подготовился, — делано вздохнул я.

Она искоса глянула на девушку.

— Честное слово, первый раз её вижу, — пожала плечами. — А ты?

— И я. Хотя провалами в памяти вроде бы не страдаю, — задумчиво сказал я.

Славка посмотрела на меня укоризненно:

— Издеваешься?

— Ты что! Как я могу, — приложил я руку к груди, паясничая. Отодвинул ей стул.

Но ответить она не успела. Едва мы сели, Славке позвонили.

Она изменилась в лице. Покачала головой. Подскочила. Естественно, встал и я.

— Мне надо ехать, — закончив звонок, засуетилась Слава. Хотела позвать официанта, попросить счёт. — Я же тебя пригласила! — возразила она, когда я сказал, что заплачу сам.

— Слав, — укоризненно покачал я головой. — И никаких: буду должна! — оборвал я её буквально на полуслове.

Она согласилась, стоя допила вино, схватила телефон, пальто с вешалки и рванула к выходу.

— Тебя подвезти? С тобой поехать? — выбежал я за ней в вестибюль.

— За мной уже приехали, Рим. Служба безопасности, — на ходу надевала она пальто. Сама. А потом резко остановилась и заглянула в глаза. У меня мурашки побежали по коже — такая была в них тоска. — Это не связано с Бахтиным. У нас ЧП в одном из магазинов. Прости. Спасибо, за чудесный вечер, — положив руку мне на шею, она потянулась, словно хотела поцеловать в щёку, но передумала, лишь погладила большим пальцем и… отпустила.

Этот след и спустя два часа горел у меня на лице, словно мазнули красным перцем. А её слова «это не связано с Бахтиным» как ни пытался я сопротивляться — опрокинули в прошлое. Когда она срывалась по его звонку, сообщению, кивку, где бы ни была. Уезжала, не оглядываясь, улетала, неслась в ночь, в дождь, по встречной…

Я потёр щёку и сел на крутящийся стульчик, что толкнула мне Ирина.

В итоге Славка выбежала на улицу в расстёгнутом пальто.

Я вздохнул, проводив её взглядом, повернулся…

Темноволосая девушка стояла в дверях.

— Простите, — пошёл я навстречу.

Но она подняла руку, давая понять, что не стоит беспокоиться, и вернулась в зал.

Я тоже вернулся, чтобы расплатиться и невольно выдохнул: на стуле висела Славкина сумочка.

Много я видел в жизни женщин, что забывали сумочки, в которых вся их жизнь? Которые и есть их жизнь: кошелёк, ключи, документы, права, любимая помада, обычно там всё — тридцать пять самых нужных и дорогих предметов, подсчитали дотошные британские учёные, когда мужчины обходятся четырьмя. Дайте-ка подумать… Ни одной? Ах, нет, теперь одну. Ту, что никак не могу выкинуть ни из души, ни из сердца, ни из памяти.

Я написал сообщение, что её сумка у меня, чтобы не волновалась.

Она удивила — прислала смайлик «рукалицо» и одно слово «Перезвоню».

Я оставил сумку дома, и, поскольку вернулся на несколько часов раньше, чем планировал, позвонил Рейману.

Так я и оказался в их ветеринарной клинике — привёз подстричь бедолагу Командора, что едва не сгибался под тяжестью своей шерсти, намокающей в лужах. А потом ещё развозил эту грязь по квартире…

повсюду грязь сосульки лужи

на чердаке кошачья трель

да ну ваш март давайте сразу

апрель