Джунгли. Том 3

Глава 20

Оставаясь в гигантской форме, Рабнир в руках своих, как в клетке, несла привязанную к посоху Бессмертную. План Гончьей пробить её через задницу не удался, так как после последнего удара медоеда удалось найти только торс и ноги ниже колена. Собрав большие куски бессмертной воедино, её голову пробили посохом, а потом на него, как на шпажку, начали насаживать другие части тела. Всем очень хотелось, чтобы бессмертная погибла. Но вместо этого, через минуту-другую, она изрыгнула посох, регенерировала и попыталась выбраться из огромных рук Рабнир. Медоед вновь оторвала той голову, в ладонях сдерживая рвущиеся во все стороны смертельные пряди, дала соплеменницам время связать и привязать к посоху тело Бессмертной. Демоница кричала, билась в истерике, пыталась волосами дотянуться до глаз медоеда, в то время как Гончья требовала от Рабнир терпеть. Сдерживать демона и ждать, пока та ослабнет. Вскоре случилось то, что никто не мог предсказать… Когда голову вернули к привязанному посоху, сталь внезапно начала плавиться, обтекая тело Бессмертной, золотыми цепями, словно татуировки, оставаться на запястьях, шее, торсе, ногах, пальцах и руках. Бессмертная кричала, проклинала Рабнир, в то время как Рабнир ругалась с Гончьей, в ужасе осознавая, что только что проебала посох Агтулх и сделала его частью Бессмертную.

Гончья и Медоед были в панике. В конвульсиях, злости, с криками и проклятиями билась в истерике Бессмертная, и от того, что все вокруг были в панике, ужас охватил других выживших. Быстро разбежавшись, воительницы вновь оставили Рабнир одну, попрятавшись за пнями и поваленными деревьями, принялись ждать, что же будет дальше.

— Если что, бей в голову! — кричит Гончья, как и другие, отбежав подальше, туда, где смертоносные волосы не достанут.

— Хорошо!… — Будучи в форме гиганта, раздвинув руки и выпустив из них тело Бессмертной, Рабнир роняет ее на землю с высоты трёх метров. Демоница с писком шмякнулась об траву, головой ударившись о какой-то камень. Послышался хруст, её длинные волосы растрёпано раскинулись во все стороны. — Сука атакует! — воскликнула Рабнир, ей показалось, что пряди волос потянулись к ней, потому тут же вдарила по той здоровенным кулаком. Небольшое тельце впрессовалось в землю на полметра. Бессмертная что-то прохрипела, приподняла руку…

— Её даже не расплющило, она стала сильней! — кричит Рабнир и начинает нещадно колотить в землю своими огромными кулаками. — Это тело стало крепче, я не могу его разорвать! — схватив бессмертную за ноги и за руки, под скулеж демона, из всех сил в разные стороны тянула медоед.

Удары о скалы, камни, землю, деревья, попытки утопить и даже разгрысть, ничего не помогало, и когда казалось, надежды ослабить Бессмертную нет, демон тихо прохрипел: «Пощады… сдаюсь!»

Вскоре к медоедам на помощь прибывает войско из столицы. Целая армия, вооруженная всем, чем только можно. Пока Рабнир наблюдала за Бессмертной, пока её заковывали в цепи и связывали, Гончья направила знахарей на помощь раненым, предупредила командиров отрядов о навыках и силах Бессмертной, узнала, что пленных встретили, усилили конвой, ну а потом сама рассказала о славной смерти героя Добрыни.

— Ослепленный проклятием, он сумел втереться в доверие демону, зная, что мы через его подопечных либо силу Агтулха разузнаем о слабых местах врага. Так и одолели, — под рыдания самок, глядя за тем, как гигантская форма Рабнир, окружена толпами удивленных бойцов Федерации, рассказала Гончья.

С транспортировкой Бессмертной проблем не возникло. Рабнир просто заключила её в своих гигантских лапах, и под воссторженные охи понесла к тому, который, по её мнению, обязан всё знать. Около часа, восстанавливаясь, Бессмертная молчала, затем, восстановив челюсть и голосовые связки, произнесла:

— Чудовище… скоро звериный голод этой гигантской формы сведёт тебя с ума. Ты начнёшь жрать своих сестер, матерей, сожрёшь даже отца и ребёнка, если они есть, а после здохнешь, как и все, кто был до тебя! Ты пожалеешь, что не позволила мне тебя убить.

Рабнир ничего не ответила, лишь поглядела на свой плоский, покрытый пластинами живот. Кушать ей и вправду хотелось, да только она не понимала, зачем ей есть сестёр, когда она уже скоро вернётся к Агтулх и…

— Вот оно что… — проговорила Рабнир.

— Ха, тупая сука, до тебя дошло⁈

— Сама ты тупая, — пробубнела Рабнир, осознав, что не могла использовать силу и трансформацию, лишь находясь рядом с Агтулх Кацепт Каутль. В какой-то степени выпустить когти, немного защитного меха, она была способна. Но так как силу свою она контролировать не могла, то это, вместо неё, делал Агтулх — самец, владеющий навыком Уравнитель и Истребитель Ереси. Он просто лишил её этой демонической силы, сделал равной со всеми. Благодаря этому есть много не требовалось! — Хе-хе-хе, слушай, а что, все до меня умирали с голоду и от безумия? — скалясь, понимая, сколько еды ей нужно в этой форме, спросила Рабнир.

— Именно, и ты кончишь так же!

— Хе-хе-хе, вот они лохушки, хе-хе-хе, — смеялась Рабнир, чем ещё сильно нервировала разгневанную, обессиленную Бессмертную. Посох последнего стража, высшая форма проклятия, сотворенная его создателем, подействовал. Посох жизни обратился в оковы физические и духовные. Тогда, много веков назад, последний страж храма обманул её, заключив контракт, попытался убить, чтобы даже после его смерти Бессмертная не смогла покинуть здешних мест. Сил самца, мужчины, не хватило для победы над демоницей. Она убила его, лично из камня создала гроб, в который сложила тело, кинула посох, и сама устроилась рядом, принялась ждать обещанной благодати от Мёртвого бога. Проклятье, которое нанесено на Бессмертную, это замок, а посох, который стал частью её, был никаким не оружием, он создавался как ключ к запечатыванию её физической и духовной силы. Бессмертная более не чувствовала связи с Мёртвым богом, не ощущала ментального давления, силы, позволявшей ей глядеть на других как на дерьмо. Сама Смерть, та, которую она сеяла повсеместно, отвернулась от неё, как отворачивается толпа от разочаровавшего её ничтожества. Впервые со смерти стража, Бессмертная ощутила холод, вспомнила об одиночестве, а когда осознала, что в этом теле слабее большинства живых, испытала лёгкие нотки страха и обиды. Отрезанная от своего покровителя, окружённая, схваченная, беспомощная, никому не нужная — такой был моральный лик дьяволицы.

Спустя несколько часов странствия по джунглям, приближаясь к деревне, идущая впереди и прокладывающая всем дорогу Рабнир отдаёт Бессмертную Гончьей, и той тут же надевают колодки на шею и руки, тело помещают в специальную бамбуковую клетку, а голову оставляют за её пределами. Так в любой момент одна из конвоирш могла обезглавить демона, а если не успеет, рядом были ещё шестеро следивших за пленницей медоедов. Да и сама Рабнир с Гончьей никуда не делись, шли рядом.

— Чудовище, думаешь, эти деревяшки смо… — на глазах Бессмертной Рабнир внезапно сотворила то, чего ещё ранее дитя Мёртвого бога не видела. Кости медоеда стали уменьшаться, исчезали мышцы, менялся цвет кожи, волос и даже глаз. Всего тридцать секунд прошло и от вечно голодного, безумного, смертельного существа, задачей которого было бороться с Бессмертной и пожирать части её тела, пока не здохнет, не осталось и следа. — Да что ты, блять, такое? — вытаращив глаза, вновь спросила Бессмертная.

— Я Бэтмен… — зная, что Агтулх уже близко, облизнувшись, ответила Рабнир. — И знаешь, я и вправду проголодалась, да вот только у меня особенный рацион, не такой как у других, и блюдо я люблю особенное.

«Эта еда, она что, позволяет ей бороться с силой проклятия последователя Мёртвого бога? Немыслимо!»

— И что же ты ешь? — взгляд Бессмертной стал серьёзным. Она видела надменность в глазах медоеда, чувствовала, что та гордится, готова раскрыть этот секрет.

— Ну как ем… Скорее высасываю, могу выпить, хотя обожаю получать её по-другому. Но зараза Агтулх, он сказал, что мне нужно было готовиться, несколько сезонов запрещал и отказывал, говорил, что можно только в рот. О, небо, как же долго я мучилась в ожидании этого момента!

«Вот как, значит, этот Агтулх гораздо опаснее и коварнее, чем я думала. Он несколько месяцев опаивал эту безумную воительницу волшебными снадобьями, подсадив её на дурман, отправил на бой с той, с кем могут тягаться разве что боги — со мной! Да… теперь понятно, почему она сражалась так яростно и дико, у неё просто не было выбора. Она под наркотиком! Потому даже безумие не могло охватить её разум, ведь она уже и так безумна! Этот самец, мужчина Агтулх такой же, как и Последний страж гробницы.»

— Печальная история, — сравнив деву пленительницу, идущую рядом с собой, заявила Бессмертная, — и конец тебя, воительница, ждёт печальный. Он попользуется твоей силой, ублажит всех богов, кроме того, которому ты служишь, а после бросит.

Рабнир, принявшая старую, обычную форму, отталкивает назад одну из своих, занимает место по правую сторону от пленницы и с задумчивым видом произносит:

— Когда-нибудь я стану старой, дряхлой, страшно ворчливой и некрасивой старухой, неспособной плодиться. А рядом с ним будут бегать молодки, красивые, с подтянутой грудью, с упругими жопами и белым, а не пепельно-седым мехом. Я буду ревновать, завидовать, злиться, что он с ними, и в то же время не предам его, поддержу, позволю нести жизнь в наш мир и просто буду радоваться, что мне посчастливилось оказаться с ним рядом. Число наших сезонов в этом мире ограничено, и сейчас, пока я молода и могу радоваться, я буду радоваться. Потом, когда придёт сезон слёз, буду ворчать, злиться, готовиться к вечному сну. Но это потом, а сейчас нужно просто жить.

Бессмертная замолкла. Ей нечего было ответить смертной, той, которая улыбалась, лишь вспоминая чувство дурманящего зелья, того, кто обманывал и использовал её верность и влюблённость. На мгновение, понимая, что теперь ничем не лучше, ей захотелось также этого убийственного снадобья. Захотелось ощутить радость не от убийства неприятных, мешающих вечно спящему богу существ, а ту, земную, которую испытывают смертные сущности.

— Как называется дурман, который ты пьёшь? — спросила демоница в момент, когда Рабнир поднесла к рту заимствованный бурдюк.

— Вода… но тебе я не дам. Ещё наплюёшь. — отозвалась медоед и сделала несколько глотков.

— Дура, я про то, чем тебя поит Агтул?

— Сама дура! — Рабнир покраснела, а самки, слышавшие вопрос Бессмертной, внезапно заржали. — Ты настоящая дура, если такие вопросы задаёшь, с тебя и с меня смеются!

— И почему же? — Бессмертная не знала всех тонкостей нынешнего века, да и вести беседы, будучи пленной, хоть как-то себя развлекать и выуживать информацию без пыток не умела.

— Да потому, — ухохатываясь, воскликнула одна из медоедов, — потому что у самки не так много дырок на теле, а наш командир и тут умудрилась подставить неправильное!

— Ха-ха-ха! — разлетелось по нестройным рядам, и даже Гончая заржала.

— Я тебе сейчас пасть порву и клыки выдерну! — рычит озлобленно Рабнир и машет когтями в сторону самой говорливой. Вновь послышался всеобщий хохот.

Медоедов не смущало нахождение рядом врага, что армию мог в одиночку уничтожить. С ними была та, кто её в одиночку одолела и в очередной раз доказала, кто главный, сильнейший и безумнейший зверь на полуострове. Безумство, как часть их храбрости, другими племенами осуждалось, а медоедами поощрялось. Ведь следуя их логике, только безумец, глядя смерти в глаза, мог улыбаться, только сумасшедший мог пойти в одиночку против толпы, и лишь полностью спятивший, забывший все правила и приличия боя воин, мог выйти из этой телесной мясорубки победителем. Такой, безумной и уверенной в себе, была Рабнир, возвращавшая лучших воинов племени домой.

— Отверстия, жидкости, и что здесь смешного? — не понимая, почему, зная, что их командир под властью Агтулх, смеются живые, спросила Бессмертная. Тут же прозвучал ещё более громкий хохот, посыпались сотни издёвок. Ухохатываясь, едва удерживая клетку над землёй, все, от Гончих до медоедов, обсуждали, как кто-то настолько сильный может быть столь глупым, по настоящему тупым.

— Дура — это ты! — Устав слушать поросячий визг подопечных, сообщающий всем о движении колонны, рычит Рабнир. — Они говорят тебе о том, что у мужчин между ног, о цветке и о том, что он извергает, расцветая в пещере самки… или как ты её называешь? Короче, тут! — указала пальцем на свою вагину Рабнир.

— Мужское семя? — Бессмертная вновь удивлённо поглядела на медоеда и тут же, вспомнив, как собиралась напиться неизвестной, очищающей от проклятий жидкости, начала краснеть. Она, существо, живущее с момента как боги покинули землю, убивавшее, резавшее, душившее как цепной пёс любую попадавшую под руки мешавшую спящему богу дичь, ещё ни разу, никогда, не опускалась до такой низости. «Инстинкты к размножению свойственны лишь животным, слабым, немощным, только через жидкости и страдания способных продлить память о своём жалком существовании!» — Какая мерзость…

Сказала Бессмертная, и Рабнир рассмеялась.

— Не переживай, твоей целке члены точно не светят! — заявила надменно Рабнир, и её войско вновь подняло Бессмертную на смех, обзывая её всеми известными им оскорбительными словами.

Демоница злилась, бесилась, через боль пару раз пыталась высвободить голову из колоды, вывихнуть или обломать запястья. Она краснела, пыхтела, рычала, кровь текла из её носа, ушей и глаз от напряжения, но проклятие последнего стража оказалось слишком сильным. Когда боль становилась невыносимой или силы иссякали, Бессмертная отключалась из-за истощения и болевого шока, преодолеть которые нынешнее тело не могло.

Когда местные заговорили о скором прибытии и о том, как ждут встречи с Агтулх, его похвалы и надежды на поощрение и продвижение по очереди, Бессмертная в очередной раз обратилась к Рабнир:

— Медоед, если ваш шаман, этот самец, найдёт путь к моей смерти, воссоединению с Мёртвым богом, я хочу, чтобы именно ты, победившая в честном бою один на один, отправила меня на встречу с создателем. Сможешь?

— У тебя нет права о чём-либо меня просить. — Даже не глядя на пленницу, сказала Рабнир. — И обещать тебе я ничего не буду. Ты убийца, самка, не желающая сношения, отнимающая жизни и при этом не приносящая новую жизнь в этот мир. Ты неправильная, твоё существование ошибка, и я не совершу ошибку, способную его продлить.

Бессмертная раздражённо показала белые зубы. Ей хотелось кинуть в Рабнир чем-то едким, провокационным, но все известные оскорбления и фразы она уже успела использовать многократно за время пути. Ни когти, ни лезвия медоедов и их союзников не могли пробить превратившуюся в сталь кожу Бессмертной. Каждый их удар лишь затуплял клинки, принося демону такую боль, какую Бессмертная ещё никогда в своей жизни не испытывала. Каждый смертельный удар обрывал её сознание, каждая пощёчина и удар кулаком оставались с ней как пульсирующие, ноющие воспоминания. Кожу не порезать, но она мягка; Бессмертную не убить, но вырубить легче простого. Она чувствовала свою слабость, слушая разговоры о приближении к деревне, всё больше и больше искала хоть какие-то пути для побега. Ранее посох ослаблял её, вытягивал ауру, теперь он был внутри неё, что означало — со временем самый худший из вариантов мог стать реальным. Думая о том, о чём всегда мечтала, Бессмертная, с сумасшедшей улыбкой на лице, спрашивала у самой себя: «Почему, когда желанная смерть и воссоединение с Мёртвым богом так близки… Почему я борюсь и так отчаянно сопротивляюсь, не желая умирать⁈»