Глава 2.



Когда Тыгрынкээву исполнилось тринадцать, отец убил обоих его братьев.

Утром того дня отец отправил Тыгрынкээва проверять капканы. Стояла поздняя весна, зверя шло много, добыча оказалась богатой. Юноша увлекся, висящие за спиной тушки шуршали, заглушая звуки и то, что ему удалось услышать посторонний звук иначе, как чудом, и не назвать. Тыгрынкээв остановился поправить ремень на плече и услышал тихое поскрипывание. Он не слышал его так - со стороны - года три, поэтому узнал не сразу, но его тело помнило этот звук лучше него самого. Через мгновение он уже лежал за кочкой, кинув перед собой тушку худой после зимы евражки, и держал в руке нож. В тушке, пробив её навылет, торчала стрела.

Тыгрынкээв откатился за кочку и бросился наверх по сопке - туда, откуда пустил стрелу неизвестный стрелок. Но когда он, пригнувшись, выпрыгнул на вершину, там уже никого не было. Только далеко впереди летели во весь опор легкие нарты, запряженные двойкой оленей. Но, несмотря на расстояние и на то, что лица седока ему видно не было, Тыгрынкээв понял, кто в него стрелял. Пожалуй, он понял это еще раньше - когда разглядел наконечник стрелы, торчащий из тушки.

Окончательно смысл произошедшего дошел до Тыгрынкээва, когда он вечером вернулся в стойбище. Попавшийся навстречу молодой охотник - Иничгыт - шарахнулся от него, как от чёрта. А возле их яранги уже был сложен курган хвороста, на котором, в росшитых волчьих кухлянках и крашеных ольхой вэчоквынах , лежали оба его брата. На звуки шагов Тыгрынкээва из яранги выглянул отец, смерил его тяжелым взглядом и снова скрылся в полумраке жилища. Тыгрынкээв кинул добычу у входа в ярангу и ушел в тундру.

Больше всех своих сыновей отец любил Титу - старшего. И хотя отец старался не давать воли своему чувству и относиться ко всем детям одинаково, поступки его выдавали. Титу всегда доставались лучший кусок мяса, лучшая кухлянка и лучшее оружие. Когда они, тренируясь, бегали по склону сопки, попеременно неся друг друга на плечах, Титу всегда бежал вниз по склону, а наверх его кто-нибудь нес. Вот и в тот день - Тыгрынкээв не знал наверняка, но был уверен, что Титу отец отправил на охоту последним - отец хотел бы, чтобы из троих его сыновей выжил именно старший. И младший это понимал. Как и то, что, в конечном счете, именно любовь отца и погубила его любимого сына. Сам Тыгрынкээв бы точно насторожился, увидев, как отец по очереди отправляет зачем-то сыновей, а потом ездит куда-то на нартах. Но Титу ничего не почувствовал - он привык, что всё в жизни дается ему легко. Он не ожидал от судьбы неприятностей, не догадываясь о том, что раньше он имел дело не с судьбой, а с отцовской любовью.

Тыгрынкээв ходил кругами по тундре три дня, не смея ни вернуться домой, ни уйти прочь окончательно. Он только сейчас понял, что всегда любил своего отца. Он верил - всё, что отец делает, он делает для их, Тыгрынкээва и его братьев, блага. Он готовил их к тому, чтобы они могли выжить и преуспеть во враждебном мире - и ни разу не намекнул, что однажды может сам стать частью этого враждебного мира. Очевидная любовь отца к старшему сыну угнетала Тыгрынкээва еще больше - раз рука отца не дрогнула, когда он целился в спину Титу, то что ему Тыгрынкээв? Не убил сегодня - убьет завтра. Так что, по разуму, следовало бы юноше бежать от стойбища - и чем дальше, тем лучше. Но сердце не пускало. Сердце было уверено, что отец не повредился умом, в него не вселился кэле и что все дела его были нацелены на достижение великой цели. А если Тыгрынкээв сейчас убежит, цель эта никогда не будет достигнута. И он ходил и ходил безостановочно, без еды и питья, разрываясь между велениями ума и сердца до тех пор, пока от усталости не подкашивались ноги. Тогда он ложился прямо там, где стоял и забывался в тяжелом, полном жутких видений, сне.

Очнувшись на третье утро, Тыгрынкээв увидел прямо над собой волчью морду. Белые арктические волки и чукчи всегда относились друг к другу с уважением, и никто не нападал первым без очень веской причины. И те и другие - были охотниками и были воинами. Когда-то были. Пусть сегодня мало кто из чукчей накалывал себе точки на запястье в честь убиенных врагов и уж точно никто ни разу не шел в бой, держа в руках бубен, обтянутый человеческой кожей. Пусть - для волков время не имело значения, они всё помнили и вели себя соответственно. И чукчи тоже помнили - хоть и не все. Песцы - слишком мелки, хитры и подлы, чтобы их уважать. Медведи сами не уважают никого - для них всё вокруг - либо бесполезно, либо еда. Потому и сами они для чукчей - лишь еда и шкура. Волки - другое дело. Старики говорят, еще во времена их детства были люди, что умели разговаривать с волками. И что, бывало, волк выносил замерзшего или раненого охотника к его яранге. И что охотник, найдя в капкане неосторожного волка, не убивал его, как это часто бывает сейчас - он надевал ему на лапу лубок и кормил его, пока не срастется кость. Волки помнили - и чукчи тоже. Хоть и не все.

Увидев, что юноша открыл глаза, волк отбежал в сторону. Но далеко не ушел - остался шагах в десяти. Тыгрынкээв с трудом встал на ноги и кашлем прочистил горло.

- Придется тебе подождать, - сказал он с усмешкой, - я еще жив.

Видимо, от него исходил запах умирающего животного, вот волк и заинтересовался. Вряд ли была другая причина, заставившая его так близко подойти к человеку.

Тыгрынкээв расстегнул кухлянку, зажмурившись, подставил лицо теплому весеннему солнцу. Потом вздохнул и сделал шаг - первый за сегодняшний день. Волк сзади негромко тявкнул. Тыгрынкээв недоуменно на него посмотрел, потом отвернулся и, волоча ноги, побрел вперед. Ощущение пристального взгляда в спину, однако же, не проходило, поэтому через некоторое время Тыгрынкээв остановился и обернулся. Волк стоял за ним в десяти шагах и внимательно смотрел юноше в глаза.

- Ты будешь идти за мной, пока я не упаду? - спросил Тыгрынкээв.

Волк тявкнул, немного отбежал, остановился и полуобернулся, словно ожидая, что юноша пойдет за ним.

- Ты хочешь, чтобы я пошёл за тобой?

Вряд ли в другой день Тыгрынкээву пришла бы в голову такая мысль - а если бы и пришла, вряд ли бы он к ней прислушался. Но сейчас ему было все равно, куда идти, и он пошел к волку. Тот отбежал еще шагов на десять и опять остановился, поджидая уставшего юношу.

Тыгрынкээв не удивился - он обрадовался. Сила его ума оказалась равна силе его сердца, и уже четвертый день ни одна из них не могла взять верх. Должно было произойти какое-то вмешательство извне, или он бы так и умер на этой заколдованной окружности, двадцатикилометровым кольцом опоясывающей стойбище. Теперь же, увидев выход из безвыходной ситуации, он принял его всей душой. И с новыми силами поспешил вслед за своим необычным провожатым.

Волк шел долго - почти до вечера. Тыгрынкээв измотался до того, что весь мир сузился в его глазах, и он словно бы смотрел вперед через узкую трубу, в которой было место только для волчьих следов на еще не растаявшем снегу. Тыгрынкээв не ел и не пил четыре дня и теперь жалел об этом - вдруг ему не хватит сил дойти туда, куда его ведет белый волк? Он черпал на ходу ладонью снег и жевал его - помогало. И к вечеру он вышел на берег реки. Тыгрынкээв узнал это место - такой высокий обрыв нависал над рекой только в одном месте на сотни километров вокруг. Вода под этим обрывом была особенно темна и неподвижна; покойный Эквургын утверждал, что видел играющих в омуте чертей, но ему мало кто верил - все знали, что Эквургын видит чертей частенько и объяснения тому были самые прозаичные.

Тыгрынкээв осмотрелся, пытаясь понять, куда ему идти дальше, но волка не увидел. Зато увидел отца - он стоял лицом к обрыву, на самом его краю и смотрел на закат. Тыгрынкээв усмехнулся, подошел к отцу, сел на край обрыва и свесил ноги.

- Ты мог бы взять тупые стрелы, - сказал он, - а кто не увернется, тем вымазать лицо сажей и прогнать из стойбища. Раз настоящих людей так мало осталось, не следует ли их беречь?

Отец посмотрел на сына и Тыгрынкээв вздрогнул, увидев бездну, сочащуюся из его глаз.

- Карем. Не следует, - сказал отец тихо и отвернулся, - настоящих людей осталось столь мало, что их уже бесполезно беречь. А нас - береговых людей - не осталось совсем. Твоя мать была последней женщиной гычурмыкин. Будь у тебя даже сто братьев, они не смогли бы продлить род.

- Почему - была? - спросил Тыгрынкээв. Спросил спокойно, он уже знал ответ и смирился с ним.

- Она умерла. Вчера.

Тыгрынкээв кивнул.

- В школе учитель говорил мне, что кереки живут еще в нескольких стойбищах и даже там, в поселке, было двое кереков.

Отец невесело засмеялся.

- Лиса может назваться вороном, но вороном от этого не станет. Нас всегда было мало, и мы всегда знали друг друга. Больше нет никого. Те, кто сейчас зовет себя гычурмыкинами - либо, в лучшем случае, анкалгакку, либо просто лгут.

Отец замолчал. Так они молчали довольно долгое время - пока громадный красный шар закатного солнца наполовину не опустился за горизонт. Тогда Тыгрынкээв спросил:

- Что теперь? Будем жить, как раньше, пока однажды ты не окажешься быстрее и не убьешь меня?

- Нет. Испытание закончено, и ты один его выдержал, - он повернул голову и посмотрел на сына, - я бы хотел, чтобы на твоем месте был Титу.

- Я знаю, - кивнул Тыгрынкээв.

Отец отвернулся.

- Ты знаешь, - согласился он, - но я должен был сказать. Это моя вина. Теперь пойдем.

Они спустились с обрыва вниз, в пойму реки, где двое оленей пощипывали пробивающуюся через снег свежую травку. Отец сел в нарты, а Тыгрынкээв замешкался - он всё разглядывал окрестности, надеясь еще раз увидеть белого волка. Хотя и понимал, что не увидит, потому что никакой это был не волк, а дух. Ведь когда Тыгрынкээв обернулся, перед тем как пойти за отцом вниз с обрыва, он не увидел волчьих следов, по которым туда пришел. Из тундры тянулась только одна цепочка следов - его.

К стойбищу подъехали уже после заката. Обессиленный Тыгрынкээв уснул сразу, как заполз в теплый полог, но отец вскоре разбудил его. Тыгрынкээву сначала показалось, что он не успел и глаз сомкнуть, но, посмотрев на отца, понял, что прошло какое-то время. Лицо отца было разрисовано краской, одет он был в длинные шаманские одежды, и на шее висела связка амулетов.

- Что такое? - спросил, поднимаясь, Тыгрынкээв.

- Я думал, что придется ждать, но время уже настало, - сказал отец, - иди, тебя ждут.

- Кто меня ждет? - удивился юноша, подхватывая с пола одежду, но отец остановил его руку.

- Одень это, - и указал на другую стопку одежды. Тыгрынкээв недоуменно поднял первый попавшийся под руку предмет, оказавшийся женской камалейкой. Он узнал её - эту камалейку носила мать.

- Что... - Тыгрынкээв посмотрел на отца непонимающим и недовольным взглядом.

- Нож тоже оставь.

- А... - юноша вздохнул, - ты хочешь, чтобы я стал 'мягким человеком'.

- Нет. Я ничего не хочу. Ты станешь тем, кем станешь. И примешь эту судьбу. Выпей.

Жидкость в плошке Тыгрынкээву была знакома - это она отделила ему душу от тела семь лет назад и почти убила его. Правда, на этот раз её было поменьше.

Немного поколебавшись, Тыгрынкээв взял плошку и одним глотком выпил всё её содержимое. Потом встал и принялся одеваться.

- Куда мне идти? - спросил он, покончив с непривычной одеждой.

- Просто иди, - сказал отец, подводя сына к выходу из яранги, - потом узнаешь.

Тыгрынкээв вышел наружу и охнул - его окружал мир духов - тот самый, нарисованный тонкими, живущими своей жизнью, штрихами. Тот мир духов, оборотней и кэле, не раз снившийся ему потом в кошмарах. Но проникновение было неполным - ногами он стоял на твердой земле, тела своего не покидал и определенно чувствовал - большей частью он еще пока в мире людей. И, пожалуй, только глазами - в мире духов. Тыгрынкээв огляделся, вздохнул и пошел прочь - туда, куда не проникали цветные линии человеческих желаний и страстей.

Вскоре он отдалился от стойбища, и всё вокруг стало чёрно-белым. Точнее, чёрно-серым. Тыгрынкээва качало, он чувствовал себя очень больным и уставшим, но упрямо продолжал идти вперед. Он чувствовал, что идет правильно, и что осталось ему идти немного. Вскоре на горизонте, прямо перед ним, показалось белое пятнышко, показалось и начало увеличиваться в размерах по мере приближения к нему Тыгрынкээва. Когда пятнышко увеличилось настолько, что в его очертаниях стало ясно видно фигуру волка, Тыгрынкээв ничуть не удивился. Более того - он ждал этого и теперь радовался своей проницательности.

- Здравствуй, дух-волк, - сказал Тыгрынкээв, подойдя к нему вплотную.

Волк встал, повернулся к юноше задом, поднял хвост и Тыгрынкээв увидел, что это не волк, а волчица. Это открытие его порадовало - Тыгрынкээву не хотелось становиться 'мягким человеком', ему нравилось быть мужчиной. А теперь, раз его покровитель женского пола, ему нет нужды изменять свое естество.

- Ты станешь моей женой? - спросил Тыгрынкээв.

Волчица повернула голову и оскалила зубы - то ли угроза, то ли улыбка - и побежала. Оббежала вокруг Тыгрынкээва круг, потом другой, третий - всё увеличиваясь и увеличиваясь в размерах с каждым кругом. Вот она стала юноше по грудь, вот - ростом с него самого, потом - выше Тыгрынкээва, потом - еще выше. Она остановилась только когда выросла настолько, что Тыгрынкээв мог пройти у неё под брюхом, почти не пригибаясь. Наклонила голову, шумно обнюхала юношу, потом шагнула вперед, встав прямо над ним. Тыгрынкээв посмотрел вверх и увидел прямо перед своим носом сосок, наполненный молоком. Он не стал долго раздумывать - потянулся, взял сосок губами и втянул в себя теплую сладковатую жидкость. Проглотил - и сразу почувствовал, как наполнились силой ноги. Зажмурившись от блаженства и торжествуя, он сделал еще два глотка, затем волчица шагнула в сторону. Тыгрынкээв пару раз, как слепой щенок, схватил губами воздух, пытаясь нащупать утерянное, но не смог и с сожалением открыл глаза. И увидел, что волчица шагнула чуть-чуть - на полшага - так, что перед его лицом теперь покачивался другой сосок. Снова приложился к нему Тыгрынкээв и почувствовал, как силой налились бедра. И от этого соска он отпил три глотка.

Так волчица напоила его молоком из всех восьми сосков, и, отойдя в сторону, села на землю и приняла нормальный размер. Тыгрынкээв обтер рукавом камалейки губы и рассмеялся - никогда еще он не чувствовал себя таким сильным и бодрым.

- Ты стала мне матерью, - сказал он волчице и сам восхитился мощью своего нового голоса, - теперь стань мне женой!

Волчица внимательно посмотрела Тыгрынкээву в глаза, потом легла и положила голову на лапы. Тыгрынкээв разделся догола и лег на волчицу сверху...

Вдруг волчица повернула голову, глухо тявкнула и принялась, извиваясь, ползти назад, так, что Тыгрынкээв вскоре оказался сидящим на ней верхом. И, одним резким движением, встала на ноги. Не ожидавший этого юноша едва успел вцепиться пальцами в её шкуру. Волчица сделала пару неуверенных шагов, покрутила спиной, словно бы поудобнее устраивая груз, потом присела и вдруг рванула вперед, как выпущенная из лука стрела.

Никогда Тыгрынкээв не видел, чтобы кто-нибудь бегал так быстро - набегающий поток воздуха залепил ему рот и нос, дышать он не мог, и ему приходилось зарываться носом в теплую шерсть, чтобы вдохнуть воздух в легкие. Он мог бы так и ехать, уткнувшись носом в волчью спину, но Тыгрынкээву казалось важным смотреть вокруг - он поднимал голову и смотрел. Хотя: было бы на что - здесь всё и так выглядело удручающе однотонно, а сейчас, от скорости, с которой он ехал, весь окружающий мир вообще превратился в одну сплошную серую полосу.

Бежала волчица долго. Тыгрынкээву, в конце концов, надоело смотреть по сторонам, он уткнулся носом в мягкую шерсть и, похоже, задремал. Потому что когда он вдруг очнулся от холода, никакой волчицы под ним не было, а было что-то твердое и плоское. Тыгрынкээв встал и огляделся - он стоял посреди огромного черного камня с очень ровной поверхностью. Камень был весь в трещинах, местами сквозь него пробивались пучки жесткой травы. Кроме того, в камне были двери - круглые железные двери, ведущие прямо вниз и через эти двери красным туманом сочился запах Смерти. Самой Смерти там, внизу, не было - это Тыгрынкээв видел ясно, как и то, что под ним находится жилище именно Смерти и никого более. Просто она куда-то отлучилась.

Тыгрынкээв с легким беспокойством огляделся. Волчица притащила его сюда неспроста, это точно. Но зачем? Надо бы ему найти, зачем, и поскорее, пока хозяйка подземного чертога не вернулась. Тыгрынкээв пошел в сторону - там стоял длинный двухэтажный каменный дом - он видел такие в поселке и знал, как они устроены. Но в этом доме не было ни окон, ни дверей - только пустые провалы и затхлый аромат запустения. Когда-то тут жили люди - это было видно по оставленным ими следам - но потом они ушли. Может, их напугала Смерть?

Тыгрынкээв обошел здание и уперся в забор из железных нитей. Видимо, забор был поставлен здесь от духов, потому что человек пролез бы через него без особого труда. Но Тыгрынкээв не спешил наружу - за забором не было ничего интересного и, похоже, начиналась всё та же тундра, а туда ему еще рановато - сначала надо понять, зачем он здесь. Он вернулся к зданию, зашел в длинный гулкий коридор, но сразу же вышел обратно - очень ему было там неуютно. Он обнаружил еще один вход - ведущий не в здание, а под здание. Когда-то и там жили люди и, похоже, жило их там даже больше, чем наверху. Но вход был закрыт сплошной каменной пробкой, тянувшейся, как понял Тыгрынкээв, далеко вглубь, и как люди проходили вниз, в свои жилища, юноше было непонятно. Наверное, это всё же были непростые люди.

Тыгрынкээв присмотрелся - вдали, за плоским камнем, виднелись еще здания, может, искомое - там? Юноша шагнул в сторону и вдруг понял, что замерз: ведь одежда его осталась там, где он её снял, а вокруг расстилалась тундра, пусть не такая холодная, как зимой, но всё же голышом расхаживать было еще рановато. 'Может, здесь одежда найдется?' - подумал Тыгрынкээв, - 'жили же тут люди'. Как только его желание приобрело конкретную форму, юноша сразу понял, куда ему надо идти. Он еще раз обошел здание и подошел к большому железному ящику. Ящик был наполовину заполнен полуистлевшим хламом - слипшимися в один комок книгами, обрывками тканей, отполированными до прозрачности костями каких-то животных, кусками железа и дерева; но Тыгрынкээв, отгребая мусор, точно знал - искомое - здесь. Наконец, рука уткнулась в плотный пакет. Тыгрынкээв вытащил его, развернул несколько слоев полиэтилена и извлек свою добычу.

Какой-то прапорщик, а может, и просто ожидающий дембеля 'дед' когда-то припрятал этот пакет в мусорном ящике, очевидно, собираясь достать его перед отъездом. Но, то ли приказ о расформировании части пришел слишком неожиданно, то ли какие-то иные обстоятельства привели к тому, что пакет так и остался дожидаться своего часа. Пока воля случая не привела сюда Тыгрынкээва. Впрочем, возможно, случай тут был и ни при чем - уж больно хорошо сел на него комплект зимней офицерской формы. И подбитые мехом сапоги тоже оказались впору. Тыгрынкээв надел поверх всего плащ-накидку, застегнул пуговицы и задумался. Одежда удобная и теплая, это хорошо - но не за этим же он сюда пришел? Он заглянул в контейнер и вдруг заметил - в глубине, на дне ямы, образовавшейся, когда он вытащил пакет, что-то белело.

Тыгрынкээв нагнулся, зацепил пальцем это что-то и, слегка повозившись, извлек наружу череп. Сначала ему показалось, что это череп большого оленя, но он тут же понял свою ошибку. Череп был с рогами и рога эти не были оленьими, они были короткие, изогнутые и заостряющиеся к концам. Странный был череп - странный и страшноватый. Может, это череп чёрта? Место-то - самый раз для чертей. Зазевался, не заметил, как Смерть домой возвращается, тут она его и убила?

Тыгрынкээв развернул череп обратной стороной. С одного краю скула черепа была выломана, образуя полукруглую дыру на месте, где когда-то начиналась шея. Размер этой дыры навел Тыгрынкээва на интересную мысль. Он положил череп на землю, прижал его коленями и взялся обеими руками за кость нижней челюсти с другой стороны пролома. С негромким хрустом кость сломалась, и дыра в черепе теперь была почти идеально круглой. Как раз в размер головы. С некоторым содроганием, Тыгрынкээв надел череп себе на голову и поглядел на окружающий мир через пустые глазницы. И увидел всё тот же мир духов - шкура серой собаки, шевелимая неощутимым ветром.

Полный разочарования, Тыгрынкээв снял череп и замер в изумлении - он вернулся в мир людей. Окружающее пространство обрело краски и звуки, и хотя черный камень под ногами остался черным камнем (Тыгрынкээв никогда не видел асфальта), но трава стала зеленой, дом - грязно-красным, а железные двери в жилище Смерти - ржаво-рыжими. Затаив дыхание, Тыгрынкээв надел череп снова. И снова окунулся в мир духов. Снял - мир людей. Тыгрынкээв торжествующе улыбнулся - вот оно! За ним, за этим черепом, и ни за чем другим пришел он сюда.

Теперь можно и возвращаться.

Тыгрынкээв надел череп и сразу увидел волчицу. Наклонив голову набок, она сидела прямо перед ним и скалила зубы - улыбалась. Интереса ради Тыгрынкээв снял череп - никого перед ним не было: пустой черный камень, проржавевшие ворота в конце него, и далее - куда ни кинь взгляд - одна лишь тундра. Юноша удивленно покачал головой, надел череп и сказал своей жене-волчице:

- Вези меня домой!

Та встала на ноги и повернулась боком. Тыгрынкээв сел на неё верхом и запустил пальцы в шкуру.

- Смотри, чтобы череп не свалился, - сказала волчица глухим хриплым голосом, - упадешь и разобьешься.

Тыгрынкээв кивнул, и, одной рукой плотнее прижал череп к лицу, а другой - еще крепче вцепился в шкуру.

- Поехали!

- Мог бы и сам добраться, - проворчала волчица, одним прыжком перепрыгивая двухметровой высоты проволочное ограждение.

Тыгрынкээв недоуменно поднял брови, но возражать не осмелился. Он не знал, что и в самом деле мог бы добраться сам. Нескоро, правда: заброшенную воинскую часть от его родного стойбища отделяло километров триста.

Давно уже откочевал род Тыгрынкээва с того стойбища. И сам Тыгрынкээв давно из своего рода ушел, вместе со своим отцом. Но и поныне передают из уст в уста историю о том, как молодой шаман вышел однажды ночью в тундру, как днем нашли всю его одежду в ста шагах от яранги, и как к вечеру он вернулся. Верхом на ветре, одетый в землю и траву, и с рогатым черепом вместо лица.



Загрузка...