Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции

Глава 1. Вечная печаль

Мастер научной фантастики Айзек Азимов придумал теорию, которую назвал «психоисторией»: «Если сравнивать людей с частицами, это будет похоже на термодинамику — хотя поведение отдельного человека предсказать трудно, коллективное поведение большого числа индивидов может быть точно описано статистическими законами». В научно-фантастическом романе Азимова «Основание» Гэри Селдон, основатель психоистории, предсказал, что Галактическая империя, охватывающая 25 млн планет, вот-вот вступит в Темную эпоху продолжительностью в 30 тыс. лет. Чтобы возрождение следующей Галактической империи произошло как можно скорее, он создал «Основание», где сохранялась искра цивилизации.

Пол Кругман, лауреат Нобелевской премии по экономике 2008 г., однажды сказал, что выбрал экономическую стезю, потому что в подростковом возрасте прочитал книгу Азимова и загорелся желанием стать «психоисториком», чтобы «с помощью математики спасти цивилизацию», а «экономика — самая близкая к психоистории дисциплина»: «Есть ли что-нибудь более захватывающее, чем когда вы обнаруживаете, что основные события, определяющие ход истории, силы, движущие взлетами и падениями империи, можно интерпретировать и предсказать с помощью чисел и символов, напечатанных на бумаге?» [Krugman, n. d.]

Но, честно говоря, если кто-то в реальном мире решит продвинуть такую теорию, как психоистория, экономисты сразу же презрительно фыркнут. Мир хаотичен, и даже легкие возмущения могут повлечь радикальные перемены. При этом властная структура человеческого общества выстроена в форме пирамиды, и возмущения на ее вершине будут в сотни или тысячи раз усилены до вибраций у основания с помощью рычагов власти; если даже малейшая ее часть вернется в стратегические решения на вершине, это поднимет новую, огромную волну. Поэтому экономисты ходят по тонкому льду, даже когда делают прогнозы на 3–5 лет. Если кто-то осмеливается делать прогнозы более чем на век, он обречен на провал.

Но есть исключение из правила предсказуемости будущего. Если существует закон, достаточно сильный и стабильный, чтобы подавить почти все неожиданности и потрясения, сгладить влияние хаоса и силовых рычагов, то в рамках действия этого закона будущее по-прежнему останется предсказуемым. Если бы такой закон мог управлять историей длиной в тысячи лет, то был бы достоин стать психоисторией реального мира.

К сожалению, такие законы встречаются крайне редко. В социальных науках наиболее близка к психоистории экономика, а в экономике к ней, безусловно, ближе всего мальтузианская теория — глубокая, мрачная и величественная.

Однако реальные законы, доминировавшие в мире в «мальтузианскую эпоху», были гораздо глубже, мрачнее и величественнее, чем представлял себе Мальтус.

Чтобы понять, в чем Мальтус был неправ, мы должны сначала понять, что он говорил. Здесь я покажу богатство мальтузианской теории при помощи простой графической модели. Именно так она представлена во многих академических работах, включая книгу профессора Кларка «Прощай, нищета!».

Мальтузианская модель состоит из трех основных компонентов:

1. Богатые рожают: уровень рождаемости увеличивается с ростом дохода на душу населения[11]. Мальтус назвал это превентивным фактором.

2. Бедные умирают: уровень смертности снижается с ростом дохода на душу населения. Мальтус назвал это позитивным фактором.

3. Перенаселение приводит к бедности: доход на душу населения снижается с ростом населения.

Опишем первые два компонента через систему координат. Из трех переменных — подушевого дохода, численности населения и скорости ее изменения — эта система координат учитывает только две: доход и скорость изменения численности, а сама численность на рис. 1.1 не показана.

^{Рис. 1.1. Мальтузианское равновесие}

Богатые рожают — рождаемость будет увеличиваться с ростом дохода на душу населения, и кривая рождаемости поползет вверх[12]; бедные умирают — кривая смертности пойдет вниз. Точка пересечения этих кривых и будет статическим мальтузианским равновесием. Если в краткосрочной перспективе доход на душу населения будет выше равновесного уровня, уровень рождаемости также будет выше уровня смертности, численность увеличится, а среднедушевой доход уменьшится[13]. Если в краткосрочной перспективе доход окажется ниже равновесного, уровень рождаемости будет ниже уровня смертности, численность людей сократится, а доход увеличится. Изменение численности будет продолжаться до тех пор, пока уровень рождаемости не сравняется с уровнем смертности и не будет достигнут демографический баланс. Это система, которая стремится стабилизировать себя и вернуться к точке равновесия.

Если появится новая технология, которая увеличит совокупный общественный доход, то, хотя подушевой доход в краткосрочной перспективе будет выше равновесного уровня, результирующий рост населения вернет доход к равновесию. Общество напрасно увеличивает популяцию, но доход на душу населения повысить невозможно.

Как изменить равновесный доход на душу населения? Эта простая модель демонстрирует следующие три способа.

Первый — «дары» смерти. Если общество поражено эпидемией, не хватает доступа к медицинскому обслуживанию и медикаментов и все в нестабильном, тревожном состоянии, то при любом уровне дохода на душу населения уровень смертности будет выше. Это означает, что кривая смертности пойдет вверх (рис. 1.2), обеспечивая более высокий уровень равновесия (от точки А до точки В). А если общество долго будет стабильным и качество медицинского обслуживания улучшится, кривая смертности поползет вниз, что приведет к снижению равновесного дохода. Эпидемии и волнения — отвратительные явления, но в мальтузианских условиях они могут привести к увеличению дохода на душу населения. В те столетия, когда Европу косила «Черная смерть», погибло огромное количество людей, но оставшиеся завладели большим количеством земли — и доход на душу населения значительно возрос. Конечно, увеличение этого показателя необязательно приводит к более счастливой жизни. В конце концов, живым еще приходится переносить боль тяжелой утраты, а их высокий доход достигается ценой смерти родственников и друзей.

^{Рис. 1.2. Чума — это благословение?}

Второй путь — изменение репродуктивной культуры. Если социальная атмосфера более благоприятствует деторождению, возраст вступления в брак и деторождения снижается, то рождаемость будет увеличиваться при любом уровне дохода на душу населения. На рис. 1.3 это изменение проявляется в сдвиге вверх кривой рождаемости, в результате чего равновесие смещается от точки А к точке В, а равновесный доход на душу населения снижается. Напротив, культура и политика, поощряющие более позднее деторождение, повысят равновесный доход.

^{Рис. 1.3. Увеличение рождаемости}

Не разочаровали ли вас первые два способа изменения равновесного дохода? Разве древнее общество не могло способствовать его увеличению за счет улучшения управления, внедрения инновационных технологий и расширения рынков? Неужели это волшебное оружие для стимуляции экономического роста в современном обществе бесполезно в обществе аграрном?

Нельзя сказать, что совсем бесполезно. В мальтузианской модели существует третий способ изменения равновесного дохода на душу населения. Как упоминалось ранее, технологический прогресс может временно поднять его выше равновесного уровня. Пока технологический прогресс будет продолжаться, доход на душу населения продолжит отклоняться от статического равновесия. Если предположить, что темп технологического прогресса — постоянная положительная величина, под его влиянием доход на душу населения стабилизируется на позиции выше статического равновесия, образуя динамическое равновесие [Persson, 1988]. Конкретное его положение зависит от противостояния двух сил: технологический прогресс смещает равновесие вправо, а рост населения — влево. Там, где обе силы окажутся равны, и возникнет динамическое равновесие (рис. 1.4). Это похоже на растягивание пружины. Чем дальше вы растягиваете пружину, тем больше сила упругости, которая возвращает ее в исходную форму. Баланс между натяжением и эластичностью определяет, насколько растянется пружина. Поэтому я называю этот метод достижения более высокого дохода на душу населения с опорой на непрерывный технологический прогресс «эффектом пружины».

^{Рис. 1.4. Динамическое равновесие}

Под действием этого эффекта, если правительство улучшит управление, будет поощрять исследования и разработки и поддержит процветание рынка, сможет ли оно способствовать непрерывному технологическому прогрессу и тем самым увеличить (динамический) равновесный доход на душу населения?

Да, но эффект пружины слишком слаб. До промышленной революции средний темп технологического прогресса древних обществ, если приблизительно измерять ежегодными темпами прироста населения, составлял менее 0,1%. Такой медленный прогресс существенно повлияет на доходы только в том случае, если мальтузианский эффект (влияние дохода на душу населения на рост его численности) будет крайне слабым. Возьмем в качестве аналогии пружину: для натяжения с таким небольшим усилием вам придется растягивать ее очень долго, если сама пружина не ослаблена, т. е. чувствительность натяжения к расстоянию очень мала. С экономической точки зрения это означает, что рождаемость и смертность слабо зависит от дохода на душу населения. Однако независимо от того, насколько расслаблена пружина, пока она не сломается от растяжения (произойдет пластическая деформация), сила упругости будет расти с увеличением расстояния, ведь ее нельзя растягивать бесконечно. В итоге доход на душу населения все равно останется на определенном уровне. Хотя он и будет выше пересечения кривых рождаемости и смертности, но продолжать расти он не будет. Некоторые ученые на основании этого эффекта заявляют, что Мальтус ошибался, и утверждают, что древнее общество давно избавилось от мальтузианского равновесия. Очевидно, что это преувеличение.

Три вышеприведенных метода исчерпывают способы увеличения долгосрочного дохода на душу населения в соответствии с мальтузианской моделью. Поэтому в «Опыте закона о народонаселении» Мальтус пишет, что по сравнению с мальтузианским механизмом остальные трудности второстепенны и несущественны. Этот закон ограничивает весь биологический мир, и неясно, как люди могут избежать его [Мальтус, 2023].

Ученые, знакомые с мальтузианской теорией, обычно испытывают смешанные чувства по поводу войн и эпидемий в древние времена. С одной стороны, они называют такие события катастрофами, а с другой — способом ослабить демографическое давление. Человечество либо забредает в дебри нищеты, либо падает в пучину войны и чумы. Куда ни ступи — везде окажешься в мальтузианской ловушке.

Профессор Кларк в книге «Прощай, нищета!» выражал отчаяние при помощи двух парадоксов:

Сходные слова произносил ученый династии Цин Хун Лянцзи в трактате «Чжипин пянь» («Об управлении и благополучии империи»):

В переводе на современный язык: чем людей больше, тем они беднее. Ни природа, ни правительство («государь и министры») не могут решить эту проблему. «Небо и земля распределяют население» только при помощи «наводнений, засух и мора», но все это ведет к смерти не более 10–20% людей. Даже если это временно облегчит демографическое давление, эффект будет небольшим. Правительство может лишь поощрять сельское хозяйство, открывать новые земли или снижать налоги и оказывать помощь. Эти методы способны излечить только симптомы, но не первопричину, поскольку правительство не может помешать людям иметь детей.

Согласно мальтузианской теории, такая практика хорошего управления для людей может оказаться даже вредной. Только представьте: случились засуха или наводнение и правительство открыло склады для выдачи зерна, чтобы люди, которые иначе умерли бы от голода, могли выжить. Тогда плотность населения в этом районе увеличится, а когда катастрофа минует, жизнь станет еще беднее, причем следующее бедствие будет еще более трагичным. По словам Хун Лянцзи, это называется «вмешательством государя и министров» в «методы управления неба и земли». Поэтому книга, в которой профессор Кларк представил мальтузианскую теорию, и называется «Прощай, нищета!»: отказ от такой благотворительности становится одной из политических рекомендаций в мальтузианской теории.

Помощь в случае стихийных бедствий бесполезна, а снижение налогов еще хуже. Первоначально налоги еще могут уходить на поддержание расточительной и развратной жизни небольшого числа людей, и со снижением налогов исчезнут богатые дворцы и павильоны. Жизнь станет более благополучной в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной рост населения вернет людей в нищету. Снижение налогов не может навсегда повысить уровень жизни и приведет к уменьшению долгосрочного равновесного дохода на душу населения из-за более равномерного распределения.

На этом я заканчиваю изложение мальтузианской модели. Эта модель стала для бесчисленных ученых отправной точкой в понимании истории. Сбор доказательств, построение моделей и интерпретация событий — все вращается вокруг этой базы. В данной книге есть еще три подобные модели. Вы можете спросить: «Но я же не из академических кругов, зачем мне изучать эти модели?»

Ради исторического взгляда.

Детали забываются после прочтения, а то смутное, что остается, — как раз и есть исторический взгляд. Ведь большинство людей читают историю, «глядя лишь на общую картину».

Независимо от того, изучаете ли вы социальные науки или нет, ваш взгляд на историю — набор грубых или усовершенствованных моделей. Чтобы отшлифовать их, вы, возможно, проглотили десятки исторических книг. И после поглощения многих и разных «внутренних сил» их нужно превратить в собственное кунг-фу, а еще должен быть способ открыть на историю оба глаза. Базовые модели социальных наук представляют собой конденсацию исторических взглядов, и их понимание поможет вам совершить скачок в собственном осознании истории.

В этой книге вы сможете отведать понемногу от четырех эталонных моделей. Первая — приведенная выше мальтузианская модель, которая соответствует традиционному мальтузианскому взгляду на историю. Последние три — новые модели, призванные заменить мальтузианскую и соответствующие новому взгляду на историю, о котором я расскажу здесь. При изучении этих моделей самым полезным опытом будет не чтение, а последующий анализ, самостоятельные размышления и понимание того, как эти модели перекликаются с реальностью.

Как упоминалось в предисловии, отношение историков экономики к мальтузианской теории можно охарактеризовать как «принципиальное принятие и небольшое сомнение». Принимается объяснение мальтузианской ловушки, предложенное Мальтусом, а сомнению подвергается слабость эффекта.

Но я обнаружил прямо противоположное: объяснение Мальтусом ловушки бедности неверно, а вот слабость мальтузианского эффекта как раз разумна и логична и не влияет на правильность или неправильность теории.

Мальтузианский эффект содержит три элемента: богатые рожают, бедные умирают, перенаселение ведет к бедности. Из них наиболее значим последний: когда население увеличивается, доход на душу будет снижаться. Когда численность людей увеличивается на 1%, сокращение дохода обычно превышает 1% [Lee, 1987; Lee, Anderson, 2002]. Странности происходят с элементами «богатые рожают» и «бедные умирают»; если их объединить, темпы чистого прироста населения будут ускоряться вместе с повышением доходов. Но в данных этот эффект далеко не очевиден.

Вроде бы кажется естественным, что богатые рожают, а бедные умирают. Может ли уровень смертности не расти, а рождаемости — не падать в годы нехватки продовольствия и одежды? К счастью, на этот вопрос можно ответить с помощью данных. Профессор Кларк оценил реальный доход на душу населения в Великобритании в промежутке с 1200 до 1800 г. после исключения ценового фактора [Clark, 2010], используя данные за каждые 10 лет (рис. 1.5). Посмотрим, бывало ли в истории так, что повышение дохода на душу населения влекло за собой ускорение прироста населения.

^{Рис. 1.5. Зависимость между скоростью изменения численности населения и реальным доходом на душу в Великобритании с 1200 по 1800 г. по десятилетиям}

Мы используем данные по Великобритании, поскольку в большинстве случаев крещения и похороны в англиканской церкви охватывают почти все рождения, болезни и смерти в стране, а данные собираются и подсчитываются. Мы можем видеть, что связь между доходом на душу населения и скоростью изменения его численности на рис. 1.5 не особо существенна. Пунктирная линия, построенная по точкам выборки, не только не имеет значительного подъема — она слегка наклонена вниз.

Согласно мальтузианской модели, существует три источника изменений дохода на душу населения: первый — отклонение дохода от равновесного и последующий регресс при технологических, климатических и прочих катастрофах; второй — сдвиг равновесия, вызванный сдвигом кривых смертности и рождаемости; третий — ускоренный технологический прогресс, «растянувший пружину» и увеличивший доход. Читатели могут сами убедиться, что тут должна существовать положительная корреляция между доходом на душу населения и темпами его прироста. Таким образом, возникновение вышеупомянутых аномалий объясняется либо тем, что точность исторических данных находится не на должном уровне, либо тем, что мальтузианский эффект довольно слаб: доход на душу населения не оказывает большого влияния на его рост.

В 600-летнем периоде может быть смешано слишком большое количество структурных изменений. Если мы сосредоточимся на более коротком периоде и изучим годовые данные, сможем ли мы найти следы мальтузианского эффекта? На рис. 1.6 показана взаимосвязь между годовым коэффициентом рождаемости, коэффициентом смертности и уровнем реального заработка в Великобритании с 1539 по 1836 г. Крестики — это точки данных об уровне смертности, а кружочки — точки данных об уровне рождаемости.

^{Рис. 1.6. Зависимость между годовым уровнем рождаемости, смертности и уровнем реального заработка в Великобритании с 1539 по 1836 г.}

^{Источник: Wrigley, Schofield, 1989}

Удивительно, но существенной связи между смертностью и реальным заработком, скорректированным с учетом инфляции, нет, а положительная корреляция между уровнем рождаемости и реальным заработком незначительна. В этих данных мальтузианский эффект действительно есть. Но главная причина его существования не в том, что в годы бедствий от голода и холода умирает больше людей, а в том, что в хорошие годы у людей рождается больше детей.

Однако рост рождаемости в благоприятных условиях по-прежнему ограничен. Судя по линейной подгонке данных о рождаемости, даже если индекс реального заработка удвоится с 400 до 800, это приведет к увеличению рождаемости примерно на 0,5 процентных пункта — в деревне с населением в 200 человек раньше рождалось шесть детей в год, а сейчас будет рождаться семь, только и всего. Мальтузианский эффект действительно существует, но он слаб.

Однако судить о величине мальтузианского эффекта по рис. 1.6 было бы слишком примитивно. Из-за некоторых характеристик демографических и экономических данных в динамических рядах тестирование этого эффекта на самом деле представляет собой очень сложную задачу[14], необходимо провести определенную эконометрическую обработку эндогенности данных. Демографы и историки экономики на основании данных о населении и экономике Великобритании за период с XVI по XIX в. для оценки мальтузианского эффекта создали много академических изданий. Эта литература все еще на стадии разработки, но все авторы утверждают: хотя английское общество в тот период демонстрировало характеристики мальтузианской ловушки на макроуровне — средний заработок не показывал тенденции к росту, — ее влияние на богатство и бедность было на удивление слабым.

Разумеется, «на удивление слабым» по сравнению с тем, чего обычно можно ожидать от млекопитающих. Мы знаем, что мальтузианский эффект применим и к животным. При экзогенном воздействии, если количество особей в популяции животных уменьшается, средние ресурсы, которыми располагает каждое из них, увеличиваются, и скорость роста популяции также возрастает, в результате чего ее размер возвращается к исходному равновесию. Зоологи, как и демографы, могут оценить, насколько быстро восстанавливается система.

Согласно мальтузианской теории, эта скорость конвергенции представляет собой произведение эффекта «богатые рожают, бедные умирают» и эффекта «бедности от перенаселения», которым измеряется общая величина мальтузианского эффекта. Мой научный руководитель, демограф Рональд Ли, обнаружил, что типичная скорость конвергенции человеческих обществ примерно вдвое меньше, чем средняя скорость конвергенции нескольких видов крупных млекопитающих [Lee, 1987]. Исходя из этого типичному человеческому обществу потребуется 70 лет, чтобы восстановить половину утраченного населения[15].

Животные часто сталкиваются с конкуренцией других видов в той же экологической нише. Если умрет половина лошадей, останутся овцы, которым тоже нужно пастись, и ресурсы, которыми пользуется каждая лошадь, будут ограничены, поэтому эффект «больше лошадей означает бедность» должен быть относительно слабым. А люди занимают в природе монопольное и доминирующее положение и должны демонстрировать более очевидный мальтузианский эффект. Таким образом, приведенные выше факты удивительны.

Позже Рональд Ли обновил метод измерения и с его помощью пересчитал данные по Великобритании. На этот раз «период полураспада» составил 107 лет [Lee, Anderson, 2002]. Историки экономики Николас Крафтс и Теренс Миллс использовали данные Кларка (2005 г.) о заработной плате, чтобы провести свою оценку, и получили «период полураспада» в 91 год [Crafts, Mills, 2009]. Методы измерения, используемые в этих исследованиях, были различны, но выводы получились в основном одинаковые.

Неизвестно, справедливы ли эти выводы за пределами Великобритании[16]. Но в любом случае они напоминают нам: данные, скорее всего, будут отличаться от того, что мы себе представляем, и даже теория такого великого интеллектуала, как Мальтус, может натолкнуться на стену реальности.

Что касается результатов исследований Рональда Ли и его коллег, то чаще всего на основе литературных источников делается вывод, что британское общество избавилось от мальтузианской ловушки репродуктивного поведения до 1800 г., а затем и от экономической. Другие на базе этой взаимосвязи рассматривают первое как условие второго, полагая, что поздние браки и рождение детей в Британии Нового времени, а также большее количество незамужних женщин сыграли свою роль в стимуляции промышленной революции. Кроме того, чтобы воплотить ценность своих исследований, ученые часто связывают правильность мальтузианской теории с силой мальтузианского эффекта. Когда он слабо подтверждается эмпирическими данными, ученые намекают, что их статьи помогут определить, правильна или ошибочна мальтузианская теория.

Подавляющее большинство критических замечаний к введению в мальтузианскую теорию в книге «Прощай, нищета!» исходит из этого фактора. Если эффект так слаб, можем ли мы доверять теории? Но, как я уже отмечал в предисловии, кризис доверия, вызванный загадкой ее эмпирической слабости, фундаментально Мальтуса не поколебал.

Во-первых, из-за ограниченности данных тестирование мальтузианского эффекта в основном сосредоточено на примерах из Европы, особенно Англии Нового времени. Репрезентативность выборки спорна. При этом даже в данных по Великобритании еще присутствуют слабые следы мальтузианского эффекта: доход на душу населения может значительно отклоняться от равновесного, поэтому, применяя теорию в краткосрочном анализе в масштабе десятилетий, стоит быть крайне осторожными. Однако основной вклад теории лежит не в этой временной шкале.

Мальтуса помнят, поскольку верят, что он объяснил ловушку. Считается, что именно мальтузианский эффект препятствует увеличению дохода на душу населения в масштабе тысяч лет. Даже если он очень слаб, пока он продолжает действовать, он способен прочно удерживать доход на душу населения в мире на очень низком уровне [Кларк, 2013], ведь капля камень точит.

Основная гипотеза мальтузианской теории состоит из двух частей: во-первых, ловушка бедности существует уже тысячи лет; во-вторых, она действительно вызвана мальтузианским эффектом. Академическое сообщество принимает теорию, поскольку эти два положения не оспаривались в прошлом.

Вопреки подходу, используемому в научных работах, я не подвергаю сомнению силу мальтузианского эффекта. Причина его слабости в том, что эти предполагаемые эффекты — не то, что на самом деле хотят оценить ученые, они не составляют истинную основу мальтузианского эффекта. Слабость этих «псевдомальтузианских эффектов» имеет вполне естественное объяснение. Независимо от того, значимы они или нет, их недостаточно, чтобы отрицать существование эффекта, не говоря уже о том, чтобы опровергнуть саму теорию. Только два приведенных выше утверждения действительно определяют ее правильность или неправильность. Если их опровергнуть, то независимо от того, насколько значимой будет эмпирическая оценка мальтузианского эффекта, теория окажется неверной.

Сначала рассмотрим первое утверждение: существование мальтузианской ловушки.

Для подтверждения существования ловушки нужны исторические данные, охватывающие тысячи лет и собранные по всему миру. Экономисты Куамрул Ашраф и Одед Галор в 2010 г. опубликовали статью. В ней они взяли за показатель уровня технологического развития региона продолжительность периода, в течение которого он находился в аграрной эпохе, и тем самым проверили влияние прогресса на численность населения и подушевой доход.

Если сравнивать разные современные страны, в целом окажется, что в технологически развитых выше доход на душу населения, а плотность людей мало связана с уровнем технологий. Но мальтузианская теория подразумевает, что древнее общество — противоположность современному. Технический прогресс приведет к повышению плотности населения, но не увеличит доход на душу в долгосрочной перспективе. Что же ближе к реалиям древнего общества — современное общество или то, что описывает теория?

Данные о плотности населения и доходе на душу взяты из оценок Ангуса Мэддисона для населения и экономики в разных частях света в 1 и 1500 г. н. э. Ашраф и Галор обнаружили, что чем раньше регион стал аграрным[17], тем плотнее было его население в 1500 г. (рис. 1.7), при этом он ничем не отличается от других обществ с точки зрения дохода на душу (рис. 1.8). Это противоречит характеристикам современного общества, но согласуется с предсказаниями мальтузианской теории.

^{Рис. 1.7. Влияние времени вступления региона в аграрную эпоху на плотность населения в 1500 г.}

^{Рис. 1.8. Влияние времени вступления в аграрную эпоху на доход на душу населения в 1500 г.}

Еще одно доказательство, о котором взахлеб рассказывают историки экономики, — человеческий рост. Как мы все знаем, он определяется генами и средой. Влияние генов в основном отражается в различиях между особями внутри расы, но не между расами [Habicht et al., 1974]. Различия в среднем росте между этническими группами свидетельствуют о разнице в питании и пищевых привычках на эмбриональной стадии и в раннем детстве. Согласно закону больших чисел, рост действительно может отражать качество питания в обществе.

На рис. 3.6 в книге «Прощай, нищета!» показаны изменения роста европейских мужчин за последние 2000 лет, и я напрямую позаимствовал его оттуда (рис. 1.9). Судя по костям, найденным археологами, рост европейских мужчин колебался в районе 170 см и только чуть более 100 лет назад начал увеличиваться.

^{Рис. 1.9. Средний рост европейских мужчин в 1–2000 гг.}

^{Источник: Steckel, Prince, 2001; Koepke, Baten, 2005}

Профессор Ричард Штеккель, один из тех, кто предоставил данные для диаграммы, также собрал информацию о росте, измеренном во время призыва на военную службу в различных европейских странах в середине XIX в. Средний рост британских солдат в то время составлял 166 см, а во Франции — 165 см. Он почти аналогичен росту китайских мужчин того же времени [Baten et al., 2010].

Средний рост голландских мужчин, которые сейчас признаны самыми высокими в мире, в середине XIX в. составлял всего около 165 см. И именно тогда голландские мужчины начали стремительно расти: через полтора столетия показатель увеличился более чем на 15 см. Рост японских мужчин претерпел аналогичные изменения: менее чем 160 см во время Реставрации Мэйдзи и более чем 170 см сегодня.

Если кому-то кажется, что данные о доходе на душу населения неточны, то данные о росте всегда должны быть надежными. Он отражает уровень питания эмбрионов и маленьких детей, и пока семья хорошо живет, а беременных и детей не ущемляют в еде и одежде, разве рост не отражает доход на душу населения? Таким образом, низкий рост и стагнация рассматриваются как основные доказательства мальтузианской ловушки.

Другой набор данных имеет аналогичную ценность. На рис. 1.10 показаны изменения ожидаемой продолжительности жизни в Великобритании с 1543 по 2011 г. По состоянию на 1800 г. ожидаемая продолжительность жизни британцев в основном составляла менее 40 лет. Средняя продолжительность жизни так же, как и средний рост, увеличилась после 1850 г.

^{Рис. 1.10. Ожидаемая продолжительность жизни в Великобритании в 1543–2011 гг.}

^{Источник: Roser, 2016}

Данные Мэддисона, рост скелета и средняя продолжительность жизни — три важных подтверждения взгляда Мальтуса на историю. Самым простым его изложением можно считать диаграмму профессора Кларка, которую я приводил в предисловии (см. рис. П.1).

На рис. П.1 отображены взлеты и падения глобального дохода на душу населения за последние 3000 лет по предположениям современного ученого. После 1000 г. доход на душу населения в мире на некоторое время возрос благодаря расцвету сунского Китая. Это привело к повышению плотности населения и более тесным контактам между Востоком и Западом. Однако после падения династии Сун для растущего населения настали тяжелые времена. Затем, с завоеваниями династии Юань, связь между Востоком и Западом способствовала более широкому распространению инфекционных заболеваний. Истребив множество людей, «Черная смерть» привела к тому, что в XIV в. доход на душу населения начал расти и достиг своего пика в XVI в. В это время с открытием Нового Света, завершением религиозной Реформации и развитием Просвещения европейская цивилизация вступила на путь быстрого развития, а в отдельных регионах пока наблюдался небольшой рост дохода на душу населения, но это никак не могло изменить общую тенденцию к снижению мирового дохода на душу по мере увеличения численности людей. После того как из Нового Света в Старый (включая Китай) были завезены богарные культуры (батат, картофель, кукуруза, арахис), люди перестали умирать от голода в неурожайные годы и накопили себе на эру процветания, однако в то же время жизнь жителей Старого Света в условиях беспрецедентного демографического давления была очень тяжелой.

Но независимо от того, как колебался доход на душу населения до 1800 г., величина отклонений была незначительной по сравнению с изменениями после промышленной революции. Начиная с XIX в. эволюция мирового дохода на душу населения продемонстрировала две отличительные характеристики: стремительный рост среднемирового показателя и различия в путях экономического развития разных стран. В тех, которые не смогли достичь высоких темпов экономического роста, даже произошло снижение дохода на душу населения.

Если вы принимаете мальтузианскую теорию и подтверждающие ее доказательства, в вашем сознании уже должна сформироваться похожая картина. Возможно, вы даже согласитесь со спорным моментом в «Прощай, нищета!». Вот что писал Кларк:

После публикации книги «Прощай, нищета!» эти два утверждения подверглись критике многих историков экономики [Allen, 2008; De Vries, 2008]. Но насколько можно судить, почти вся она сводится к тому, что утверждение об «истории одного события» слишком обидно, демонстрирует неполную осведомленность об изменениях в древней истории и не выказывает уважения к прилежным исследователям этого периода.

Все комментаторы упустили суть.

Есть только один ключевой момент: теория Мальтуса неверна. Доказательства, перечисленные в этой главе, в лучшем случае свидетельствуют о существовании мальтузианской ловушки, и ни одно из них не выдерживает критики (глава 4). И вот что важнее всего: даже если существует долгосрочная ловушка бедности, истинная ее причина заключается не в мальтузианском механизме (глава 6 и глава 7).

Более 200 лет благовония воскурялись в пустом святилище.

Друзья, вы готовы? Мысленное путешествие официально начинается здесь. В главе 2 и главе 3 мы взглянем на истинную логику экономической жизни древности под мальтузианской маской.

• В мальтузианской модели возможности изменения долгосрочного равновесия крайне ограничены. Поэтому Мальтус верил, что человечество никогда не избавится от открытого им железного закона бедности.

• Эмпирически мальтузианский эффект очень слаб. Но считается, что его в любом случае можно преодолеть, хоть и очень медленно, что объясняет долгосрочную ловушку бедности в масштабе тысячелетий.

• Эмпирическая основа мальтузианской теории включает данные Мэддисона, а также физический рост и ожидаемую продолжительность жизни древних людей.

Глава 2. Двухсекторная модель

Впервые я заметил неадекватность мальтузианской модели после прочтения статьи «Проба ВВП династии Мин» (валового внутреннего продукта), написанной доктором Гуань Ханьхуэем и профессором Ли Даокуем. Профессор Ли Даокуй был моим преподавателем на факультете экономики и менеджмента Университета Цинхуа; Гуань Ханьхуэй учился у него в докторантуре, а затем преподавал в институте экономики Пекинского университета и был в свое время моим коллегой. Гуань Ханьхуэй и Ли Даокуй отметили, что оценка Мэддисоном ВВП на душу населения во времена династии Мин слишком высока[18].

Оценка ВВП древнего общества — работа неблагодарная. Нужно было найти исторические записи, чтобы оценить выходную стоимость различных продуктов. Большая часть информации, которую удалось обнаружить, касалась сельскохозяйственной продукции. После расчета этой части, чтобы получить стоимость продуктов всей экономики, нужно было изучить долю сельхозпродукции в ней. Поскольку достоверных данных для оценки доли промышленности, торговли и сельского хозяйства, а также точного размера ВВП нет, в статье не приведена точная цифра. Без данных оставалось полагаться только на предположения. Кто-то утверждал, что сельское хозяйство составляло 90%, другие — что 50%, и в итоге ни до чего не договорились.

Очевидно, что для оценки ВВП или дохода на душу населения древнего общества важнее всего понять долю промышленности и торговли в экономике. Данных о сельскохозяйственном производстве много, но, какими бы ясными они ни были, ежедневное потребление калорий человеком всегда будет составлять около 2000. Каким бы богатым ни было общество, у людей не может быть больше одного желудка. В итоге величина дохода на душу населения зависит от соотношения промышленности и торговли. Вот простейший пример: допустим, доля промышленности и торговли в династии Сун была выше, чем в династии Мин, и если бы потребление сельхозпродукции при Сун было не ниже, чем при Мин, доход на душу сунского населения, безусловно, был бы выше, чем минского.

В то время я как раз читал книгу профессора Кларка «Прощай, нищета!» и очень увлекся ею, поэтому связал его мысли с мальтузианской теорией. Какими могут быть причины того, что доход на душу населения в одном обществе выше, чем в другом, согласно мальтузианской модели? Если применить факторы, перечисленные Кларком, то можно ли прийти к выводу, что история династии Сун была слишком короткой и демографическое давление не успело проявиться, или причина в том, что люди в династии Сун не любили мыться, поздно рожали, страдали от эпидемий и часто воевали? Все это не кажется разумным.

Китайцы, немного знающие историю, вероятно, скажут, что это очевидно: при Сун была рыночная экономика, а при Мин, по крайней мере на заре династии, — управляемая. Как же Сун могла не быть богатой и как Мин могла существовать? Однако, согласно мальтузианской модели, рыночная экономика в лучшем случае увеличивает плотность населения и общий объем экономики и не оказывает долгосрочного влияния на доход на душу населения. Профессор Кларк даже утверждал, что «Богатство народов» Адама Смита, опубликованное в 1776 г., не имело руководящего значения для роста дохода на душу населения в его эпоху (он употребил слово pointless). Возможно ли, что наше представление о династии Сун ошибочно? Может, на самом деле доход на душу населения при ней не был выше, чем при Мин?[19]

На сердце легла непреодолимая тоска. И поэтому я внес небольшие изменения в мальтузианскую модель, чтобы объяснить разницу в доходе на душу населения между древними обществами: я предположил, что различные товары с малой стоимостью по-разному влияют на рост населения. Например, приготовленные на пару булочки и телогрейки очень важны для роста населения, а золотые и серебряные украшения, диковинные горы и скалы и развлекательное искусство малых форм на него влияют мало. И так я делю продукты традиционной модели на две группы: первая — продукты первой необходимости, для выживания, а вторая — второй необходимости, полезные.

И каков же будет результат такого простого изменения? Здесь нелишне сначала разогреться небольшой аллегорической моделью. Представим себе небольшой остров, где каждый день производится А кокосовых орехов. Если один орех может прокормить одного человека, остров может прокормить А человек. Если будет больше кокосов, то станет больше людей, а если меньше, то и людей тоже. Независимо от того, насколько увеличивается производство кокосов (например, с A до 2A), в итоге каждый человек все равно будет пользоваться одним, потому что население тоже растет (также с A до 2A). Это так называемый мальтузианский эффект: социальное развитие, расширение рынка и технологический прогресс могут лишь увеличить общее количество кокосов, но не равновесное количество плодов на душу населения, т. е. доход на душу населения.

Теперь предположим, что еще на острове каждый день выращивают B роз, которые увядают с каждым днем. Они могут приносить удовольствие, но не утолять голод. Очевидно, что когда мальтузианский эффект ограничивает каждого человека возможностью наслаждаться только одним кокосом, уровень счастья на душу населения будет полностью определяться количеством роз на человека. Поскольку население в долгосрочном периоде будет равно числу кокосов А, количество роз составит отношение B к А (B/A), т. е. роз к кокосам. Когда оно увеличивается, равновесное благосостояние на душу населения растет; когда уменьшается, то падает.

Мальтузианский эффект может ограничить только количество кокосов на душу населения (1), но не количество роз. Основная гипотеза мальтузианской теории — так называемый технический прогресс не влияет на долгосрочное благосостояние — подтверждается только тогда, когда A и B изменяются одновременно. Пока корректировки в производстве кокосов и роз не синхронизированы, равновесное благосостояние на душу населения будет меняться и существует слишком много факторов, вызывающих эти асинхронные перемены. Например, рост производства роз (технический прогресс) может увеличить благосостояние на душу населения, но и сокращение производства кокосов (технологический спад) тоже. Поскольку люди предпочитают розы, они превращают землю, где раньше выращивали кокосы, в розовые сады (культурные изменения), которые могут дополнительно улучшить благосостояние на душу населения.

Если считать кокосы сельхозпродукцией, а розы — метафорой для обрабатывающей промышленности и сферы услуг, то причина богатства Древнего Рима и династии Сун заключалась в том, что отношение роз к кокосам там было относительно высоким. Мальтузианский эффект невозможно устранить из-за высокого благосостояния, вызванного смещенной структурой производства.

Моделирование с помощью аллегорий полезно для развития интуиции, но в ущерб точности, поскольку большинство продуктов влияют на рост населения очень мало. Хотя по насыщенности говядина на единицу стоимости не так хороша, как картофель, это тоже продукт питания. Повлияют ли эти факторы на вывод из модели? Аллегорической модели на этот вопрос ответить трудно. Итак, ниже я представлю геометрическую версию двухсекторной мальтузианской модели. Эта геометрическая модель станет основой для дальнейших рассуждений, и я буду шаг за шагом знакомить вас с ней. Если позволяют условия, читайте, выводя эту модель в уме, чтобы гарантированно понять ее и научиться применять. Если оставить в стороне утилитарную цель, вывести эту модель — все равно что полчаса играть в судоку. Это само по себе очень увлекательное занятие.

Читателям, изучавшим экономику, рис. 2.1 очень хорошо знаком. Однако, учитывая, что некоторые с ней не сталкивались, дам краткое пояснение: рис. 2.1 — система координат, в которой показан объем производства и потребления человека. При допущении, что все в обществе одинаковы, система координат представляет объем производства и потребления во всем обществе — причем именно на душу населения. Предположим далее, что в этом обществе есть только два вида продукции: сельскохозяйственная и промышленная. Горизонтальная ось представляет сельскохозяйственную, потребляемую типичным человеком (аналогично кокосу), а вертикальная — промышленную (аналогично розам). Просто возьмите произвольную точку в этой системе координат, например (1, 1). Она будет означать, что «среднестатистический человек» потребляет 1 единицу сельскохозяйственной продукции и 1 единицу промышленной.

^{Рис. 2.1. Бинарная модель}

На рис. 2.1 изображены две сплошные кривые. Восходящая называется границей производственных возможностей (англ. production possibility frontier — PPF). Как следует из названия, она отражает производственные возможности. При наличии технологий, ресурсов и населения производство может осуществляться только в точках нижней левой области, но не в верхней правой. Граница производственных возможностей выпукла и изогнута вправо, потому что я следую общему предположению в экономике: средства производства имеют разную применимость к различным продуктам. Например, горные районы больше подходят для добычи полезных ископаемых и производства промышленных товаров, а равнинные земли — для посадки и производства сельхозпродукции. Если такой разницы в применимости нет, промышленные и сельскохозяйственные продукты всегда можно обменять в фиксированной пропорции — например, если произвести на 1 единицу сельскохозяйственной продукции меньше, допустимо произвести на 10 единиц промышленной продукции больше. Тогда граница возможности производства должна представлять собой прямую линию с наклоном –10. Но поскольку разные ресурсы подходят для производства различных вещей, если сейчас будет издан приказ о том, что и горные, и равнинные земли должны использоваться для производства сельхозкультур, то, несмотря на все потери промышленной продукции, на нее уже не выменять значимого увеличения производства сельскохозяйственной. Поэтому, чем ближе граница производственных возможностей к оси координат, тем больше она сворачивается внутрь и приобретает дугообразную форму.

Модель предполагает, что все члены общества равны, нет классовых или региональных различий и необходимости торговать друг с другом, поэтому возможность производства эквивалентна возможности потребления. Серая зона — совокупность не только производственных возможностей «типичного индивида», но и потребительских. В какой же точке в пределах производственных возможностей этот типичный индивид стал бы потреблять?

Все зависит от предпочтений. Для их описания в экономике используются кривые безразличия. Это не одна линия, а многочисленные контурные линии. Что такое кривая безразличия? Вы можете себе представить, что в первом квадранте индивиду больше всего нравится положительная бесконечная сельскохозяйственная продукция плюс положительная бесконечная промышленная, а больше всего его раздражает, конечно, (0, 0). Если между этими крайностями мы воспользуемся кривой, соединяющей все точки потребления с одинаковым удовлетворением (степенью полезности), образуется целый кластер кривых безразличия. Они также называются кривыми равной полезности. Например, кто-то считает, что три сельскохозяйственных продукта и два промышленных (3, 2) обеспечивают такую же полезность, как один сельскохозяйственный и шесть промышленных (1, 6). Тогда точки (3, 2) и (1, 6) должны находиться на одной кривой безразличия. Если это нормальный человек и ему больше нравятся оба товара, то все кривые безразличия должны иметь наклон вниз и не пересекаться. Чем выше они, тем больше полезность.

Никому из нас не нравится иметь только один продукт. Жизнь, основанная только на сельхозпродукции, слишком однообразна, а на одной промышленной трудно выжить. Лучше всего иметь всего понемногу и «искренне придерживаться срединного пути». Это предпочтение умеренности проявляется в виде «живота» кривой безразличия, выпирающего вниз и влево. В экономике это называется «убывающей предельной нормой замещения»: когда потребление одного продукта заменяет потребление другого, ценность второго продукта относительно первого уменьшается. В результате можно отказаться от одной единицы первого продукта, если взамен получаешь большее количество второго продукта. То есть комбинацию «всего по 2» (2, 2) можно смело заменить на (1, 5) или (5, 1), которые принесут такое же удовлетворение.

Какие выводы мы можем сделать в рамках этой модели? Прежде всего типичный человек выберет для потребления точку на границе производственных возможностей, поскольку для любой точки потребления ниже границы и в серой зоне есть точка, которая содержит больше и сельскохозяйственной, и промышленной продукции одновременно. Умные люди такой разницы не упустят. Во-вторых, этот человек обязательно выберет на границе производственных возможностей точку с наибольшей полезностью: точку потребления, которая максимально касается самой высокой кривой безразличия. Точка, удовлетворяющая этому условию, представляет собой точку касания между границей производственных возможностей и самой высокой кривой безразличия (точка E на рис. 2.1). Поскольку эта точка отсечения — оптимальный выбор для типичного человека, она содержит всю информацию о благосостоянии на душу населения: сколько потребляется сельскохозяйственной и промышленной продукции.

На данный момент в книге представлено содержание основ экономики для первокурсников бакалавриата. Единственная разница в том, что в университетском курсе эта координата обычно представляет общий объем производства и общего потребления всей экономики, а здесь — производство и потребление на душу населения.

В этой небольшой разнице и проявляется мальтузианский эффект: объем производства и численность населения не могут изменяться пропорционально в краткосрочной перспективе, поэтому увеличение или уменьшение популяции повлияет на положение границы производственных возможностей на душу. (Приведенная ниже «граница производственных возможностей», если не указано иное, относится к показателю на душу населения, а не к общему количеству.)

Если население увеличится, общественное производство может несколько расшириться, но коэффициент расширения не способен угнаться за темпами роста населения (например, если оно увеличится на 10%, производство вырастет только на 5%). В результате ресурсы на душу населения сократятся, граница производственных возможностей, она же граница возможностей потребления, сузится, и оптимальная точка потребления, конечно, также снизится. А если население уменьшится, граница возможностей производства на человека расширится вовне, а оптимальная точка потребления повысится следом.

Изменения в потреблении на душу, в свою очередь, повлияют на рост населения. Охарактеризуем это третьей линией, которая не встречается на занятиях по основам экономики. Как только мы нарисуем ее, модель станет живой. Это линия баланса численности населения (рис. 2.2).

^{Рис. 2.2. Линия баланса численности населения}

Поскольку темпы прироста населения зависят от потребления сельскохозяйственной и промышленной продукции на душу, мы естественным путем можем найти набор точек в системе координат. В этих точках темпы прироста равны нулю — население находится в равновесии. Справа от этой линии потребление на душу превышает потребность в поддержании численности населения, и оно будет увеличиваться; слева потребления недостаточно для поддержания баланса численности населения, и оно будет уменьшаться. Эта линия круче, чем кривая безразличия, и близка к вертикали, ведь сельскохозяйственная продукция важнее для роста населения, чем промышленная (если кривая безразличия круче линии баланса населения, это эквивалентно обмену позициями между промышленными и сельскохозяйственными продуктами; если поменять местами маркеры вертикальной и горизонтальной осей, это не повлияет на анализ). В случае с кокосами и розами последние никак не влияют на прирост населения, и соответствующая линия баланса численности вертикальна. Эта геометрическая модель позволяет наклонить данную линию, чтобы обеспечить универсальность: в конце концов, некоторые промышленные продукты также имеют определенную ценность для выживания и воспроизводства, но они не столь эффективны, как сельскохозяйственные. Линия баланса численности населения на рисунке слегка выпукла к началу координат по той же причине, почему и кривая безразличия выдается вниз и влево: это тоже «снижающаяся предельная норма замещения»[20].

С помощью этих трех линий мы выстраиваем нашу модель. Как показано на рис. 2.3, а, мы проводим границу производственных возможностей, кривую безразличия и линию равновесия населения на одной картинке. Это позволяет сделать первое предположение: экономическое равновесие должно находиться выше линии баланса населения. В этом состоянии кривая безразличия касается границы производственных возможностей, а точка касания попадает точно на линию равновесия населения.

^{Рис. 2.3. Почему равновесие должно быть выше линии баланса населения}

Почему так происходит? Представьте, что точка потребления на душу населения (точка касания между кривой безразличия и границей производственных возможностей) появляется на правой стороне линии баланса. Как показано на рис. 2.3, б, в точке касания E’ двух пунктирных линий потребление на душу населения превышает количество ресурсов, необходимых для поддержания баланса численности, в результате последняя увеличится, граница производственных возможностей сократится, а точка потребления на душу переместится в левый нижний угол, пока не достигнет линии баланса; популяция перестанет изменяться. А если точка потребления на душу населения будет располагаться слева от линии баланса, потребление окажется недостаточным для поддержания численности населения, и тогда оно начнет сокращаться, граница производственных возможностей станет расширяться, а потребление — уменьшаться, и точка потребления переместится в правый верхний угол, пока не достигнет линии равновесия населения. Следовательно, баланс экономики должен соответствовать балансу численности населения.

Это мальтузианское равновесие, которое содержит основные выводы мальтузианской модели. Например, если сейчас случится голод, то он приведет к сокращению населения, в результате чего граница производственных возможностей расширится наружу (рис. 2.3, б). Точка потребления переместится из исходного положения равновесия E в правую верхнюю часть E’, и в краткосрочной перспективе оно увеличится. Но E’ находится справа от линии равновесия, поэтому по мере роста населения граница производственных возможностей будет сужаться, а экономика вернется от E’ к линии равновесия. Для простоты анализа предположим, что граница производственных возможностей не изменит своей формы при увеличении или уменьшении численности населения (структура производства нейтральна к численности населения), а когда уляжется пыль, экономика все равно вернется в исходное состояние — в точку Е. Стихийные бедствия не меняют потребление на душу населения, доход или благосостояние. Тот же анализ применим к любому технологическому прогрессу, который не меняет форму границы производственных возможностей. Рост численности населения в итоге сведет на нет краткосрочное воздействие технического прогресса на доход на душу населения.

Но что, если появится новая технология, которая повысит эффективность производства промышленной продукции, но не повлияет на сельское хозяйство?

На рис. 2.4 показано влияние такой чисто промышленной технологии. Граница производственных возможностей расширится вверх — при наличии определенных ресурсов типичный индивид сможет производить больше промышленных продуктов. В краткосрочном периоде точка касания между границей производственных возможностей и кривой безразличия переместится от E к E’, и полезность на душу населения увеличится (рис. 2.4, а). Поскольку E’ временно находится справа от линии равновесия населения, оно, соответственно, увеличится, граница производственных возможностей пропорционально сузится вниз, а экономика упадет из точки E’ к линии равновесия населения. Поскольку форма границы производственных возможностей становится выше и тоньше, точка падения E’’ (новое равновесие) окажется выше, чем старая точка равновесия E, и полезность на душу населения тоже возрастет (рис. 2.4, б). В отличие от традиционных выводов мальтузианской теории, мы видим, что технический прогресс действительно может влиять на равновесную полезность на душу населения.

^{Рис. 2.4. Увеличение равновесного благосостояния на душу населения вследствие промышленно-технического прогресса}

Серьезных читателей это может не убедить. Причина, по которой E’’ оказалась выше E, заключается в том, что так нарисовали картинку, а если бы работали иначе, то, возможно, E’’ оказалась бы ниже, чем E.

Это хороший вопрос. С таким же успехом вы могли бы попытаться выяснить, есть ли способ сделать новую точку равновесия E’’ ниже точки E после того, как граница производственных возможностей сузится в равной пропорции.

Попробовали? Получилось нарисовать? Вот только вышло криво, да?

В приложении к этой книге есть доказательство: такая аномальная ситуация действительно возможна, но предпосылкой для ее возникновения будет существование множественных равновесий, а предпосылкой такового, в свою очередь, — то, что продуктом для выживания станет товар Гиффена[21]. Товары Гиффена очень редки в экономике, и эти две предпосылки — необходимое, но не достаточное условие, поэтому такие ненормальные ситуации встречаются крайне редко и нам не нужно беспокоиться об общности приведенного выше вывода. Но я продолжу обсуждение товаров Гиффена в приложении.

Вышеупомянутая модель может частично объяснить, почему, хотя и династия Сун, и династия Мин находились в мальтузианском равновесии, доход на душу в первой мог быть выше или даже намного выше, чем во второй. Рыночная экономика может способствовать как промышленному развитию, так и развитию сельского хозяйства, но промышленности все же больше[22]. Пока рыночная экономика меняет структуру производства в обществе и делает его более ориентированным на промышленность и торговлю, она все еще может улучшить равновесное благосостояние на душу населения даже в мальтузианских условиях.

То, что здесь я использую благосостояние (полезность) на душу населения вместо дохода, может казаться подозрительным, поскольку нет единства стандартов. Однако концепция дохода применяется в мальтузианской модели только потому, что доход — приближение полезности, а полезность — конечный объект, к улучшению которого стремится экономика. Традиционная модель стремится использовать «полезность», но не может. Если качественный анализ позволит нам сделать четкие выводы о возрастании и уменьшении полезности, мы, конечно, отдадим приоритет полезности (благосостоянию).

Промышленные технологии повышают равновесное благосостояние на душу населения. Как же должно измениться равновесие с развитием сельскохозяйственных технологий? В отличие от промышленных, они расширят границы производственных возможностей по горизонтали (рис. 2.5, а), в краткосрочной перспективе экономика перейдет от точки E к E’, а благосостояние на душу населения возрастет. Однако увеличение популяции приведет к пропорциональному сокращению границы производственных возможностей, заставляя баланс возвращаться к линии равновесия численности населения (точка приземления — E’’, рис. 2.5, б). Поскольку форма границы производственных возможностей становится более плоской, новая точка равновесия E’’ оказывается ниже старой E, которая также находится на линии равновесия численности населения, и уровень жизни становится хуже. Достижения в области сельскохозяйственных технологий внезапно в долгосрочной перспективе приводят к снижению благосостояния на душу населения. Звучит невероятно, но в истории такое случалось довольно часто.

^{Рис. 2.5. Снижение равновесного благосостояния на душу населения вследствие прогресса в области сельскохозяйственных технологий}

В предисловии упоминалось, что после сельскохозяйственной революции уровень жизни земледельцев значительно упал по сравнению с их предками, занимавшимися охотой и собирательством; собственно, в этом и состоит причина. По совпадению, после завоза в Старый Свет богарных культур из Нового Света, таких как батат, картофель, кукуруза и арахис, усугубилась бедность в некоторых регионах. За два столетия до Великого голода в середине XIX в. население Ирландии увеличилось в 4 раза, и картофель составлял более 90% продуктов питания. Он был очень питательным, и население резко возросло, но это ввергло Ирландию в бедность в первой половине XIX в. [Mokyr, 1981].

Два товара на вертикальной и горизонтальной осях необязательно должны быть сельскохозяйственными и промышленными, на этом графике можно отразить многие аспекты экономики. Например, при обсуждении диетического выбора ирландцев в XVIII в. по горизонтальной оси мог быть картофель, а по вертикальной — более вкусная говядина [Davies, 1994]. При изучении принятия репродуктивных решений в семье горизонтальной осью может быть «количество детей», а вертикальной — «качество образования детей» [Becker, 1960]. При обсуждении разрыва между богатыми и бедными горизонтальной осью может стать доход бедных, а вертикальной — доход богатых; доходы богатых конвертируются в продукты питания в меньшей пропорции, чем доходы бедных[23].

Математически также можно провести строгое различие между этими двумя секторами: пока существует разница в коэффициенте предельной эффективности — отношение предельной стоимости выживания и воспроизводства к предельной стоимости полезности — между различными товарами экономики, категория товаров с относительно высоким коэффициентом предельной эффективности может быть размещена на горизонтальной оси (например, сельскохозяйственные товары, такие как кокосы, картофель, и количество детей), а категория товаров с относительно низким коэффициентом предельной эффективности может быть размещена на вертикальной оси (промышленные товары, цветы, говядина и качество образования детей). Например, билет на цирковое представление стоит 100 юаней, мешок риса тоже. Ценность этих двух товаров одинакова, и это свидетельствует о том, что они приносят людям одинаковую предельную полезность. Однако предельная ценность циркового представления для воспроизводства средств к существованию (математически выражаемая как предельное влияние владения продуктом на душу населения на темпы роста населения) явно ниже, чем у мешка риса за 100 юаней, и поэтому предельный коэффициент экономической эффективности циркового представления ниже, чем у мешка риса. Теоретически все товары в экономике можно измерить по предельным коэффициентам, игнорируя различия между людьми. Упорядочив данные в соответствии с этим соотношением от низшего к высшему, мы получаем последовательность «полезные продукты» («второй необходимости») — «продукты для выживания» («первой необходимости»)[24]. Вопрос о том, относится ли продукт к полезным[25] или к категории «для выживания», относителен. Например, говядина будет полезным продуктом по сравнению с картофелем, но продуктом для выживания по сравнению с бриллиантовым ожерельем. Если разделить эту последовательность на две части, можно назвать одну часть сектором полезных продуктов, а другую — сектором продуктов для выживания. С этого момента я буду использовать горизонтальную ось для обозначения продуктов для выживания, а вертикальную — для полезных продуктов, вместо того чтобы называть их сельскохозяйственными и промышленными.

В приведенной выше модели мы видим, что структура производства способна влиять на равновесное благосостояние на душу населения. За исключением нескольких крайне редких случаев, чем больше структура производства склоняется в сторону полезных продуктов, тем выше равновесное благосостояние на душу; чем больше она склоняется в сторону продуктов для выживания, тем оно ниже.

Эта модель может не только описывать влияние структуры производства, но и демонстрировать культурные изменения. Представьте: в древнем обществе внезапно возникла определенная мода и люди стали больше интересоваться игрой с разными предметами, игорными и публичными домами, что найдет выражение в модели изменением наклона кривой безразличия. Последний отражает степень замещения между полезными продуктами и продуктами для выживания в предпочтениях людей. Если им нравится продукт для выживания и один такой продукт можно выменять за 10 полезных, наклон их кривой безразличия, соответствующий текущей точке потребления, будет равен –10 — кривая безразличия там будет очень крутой. Если же людям нравятся полезные продукты и один из них они обменивают на 10 продуктов для выживания, соответствующий наклон будет равен –0,1 — кривая безразличия в этой точке окажется очень пологой. Следовательно, когда социальная культура изменится и люди будут чаще, чем раньше, отдавать предпочтение полезным продуктам, кластер кривых безразличия станет более пологим. Точка оптимального потребления типичного человека (точка касания между кривой безразличия и границей производственных возможностей) изменится от точки E к точке E’ (рис. 2.6, а).

^{Рис. 2.6. Ситуация, когда полезный продукт внезапно оказался «бесплатным»}

Если сравнить точку E’ с E, можно увидеть, что типичный человек потребляет меньше продуктов для выживания и больше полезных. Но точка E’ теперь на левой стороне линии равновесия населения, поэтому оно уменьшается, а граница производственных возможностей расширяется, пока экономика снова не коснется линии равновесия в точке E’’. Поскольку кривая безразличия становится более пологой, конечная точка E’’ оказывается выше старой E, и благосостояние на душу населения тоже повышается. Количество продуктов для выживания на душу населения снизилось, но ограниченно и ничтожно по сравнению с ростом потребления полезных продуктов. Роскошно и экстравагантно, все довольны.

Когда я сообщил об этом результате своему учителю Джорджу Акерлофу, тот сказал: «Я дам вам название этой теоремы. Она называется “теорема бесплатности полезных продуктов”». Я спросил, что это значит. Акерлоф ответил: «Когда мы говорим, что что-то бесплатно, мы имеем в виду, что, пока вы это хотите, вы можете получить это, не платя ничего». В этой модели полезные продукты в расчете на душу населения в обществе бесплатны. Пока все хотят больше полезных продуктов, они и будут это получать, и сокращение потребления продуктов для выживания будет минимальным. Поэтому профессор Акерлоф и назвал это «теоремой бесплатности полезных продуктов». Классное название.

Полезные продукты, конечно, не совсем бесплатны. Обратите внимание на сдвиг в экономике от E’ к E’’ (рис. 2.6, б). Удовлетворены те, кто выжил, а расплачиваются те, кто мог бы не умирать, но умер, и те, кто должен был родиться, но не родился.

Погодите. Неужели кто-то расстанется с жизнью в погоне за модой?

Действительно, когда встает выбор между модой и жизнью, каждый выберет жизнь, но смысл модели не столь абсолютен. Люди выбирают что-то за счет потери чего-то другого. Иногда общества жертвуют темпами роста населения ради других целей. Отказ от жизни происходит косвенно, поэтому более точной формулировкой будет: «Золотая молодежь не умирает, она просто растворяется во времени».

Даже те, кто находится на грани голода, могут на пособие сначала купить мобильный телефон и телевизор [Duflo, Banerjee, 2011]. Сколько девушек голодает, чтобы добиться осиной талии! А это влияет на их собственное выживание и фертильность. Историческая фраза «Чуский ван любит тонкие талии, и при дворе многие умирали от голода» означает, что люди умирали в погоне за полезным продуктом: тонким станом. Доход современного человека в 10 раз выше, чем у древних, но мы ограничиваемся одним или двумя детьми, поскольку боимся, что не сможем обеспечить им идеальное образование. Акцент на образовании позволил нам активно снижать темпы роста населения, так что оно тоже может быть полезным продуктом.

Более того, в этой модели рассматриваются предпочтения на социальном уровне, которые отражаются не только на выборе отдельных людей, но и на том, к чему правители принуждали свой народ. Ресурсы для строительства дворцов, гробниц и соборов могли бы прокормить больше людей, но общество сделало противоположный выбор.

Поэтому примеров культуры полезных продуктов, «убивающей людей», немало. Когда общество перераспределяет ресурсы с набивания живота на развлечения, с картошки на говядину, с количества на качество детей, оно отдает часть жизней, чтобы оставшиеся смогли жить счастливее.

Если вы сочувствуете этим выброшенным жизням и вам претят вышеприведенные факты, хотели бы вы, чтобы люди отказались от музыки, искусства, деликатесов и всего, что не имеет значения для выживания, просто для того, чтобы максимально увеличить население, а в конце концов все жили как в муравейнике? По мере того как общество и культура становятся проще и отдают предпочтение натуральным продуктам для выживания, среднее благосостояние на душу населения будет снижаться. Я не делал такого вывода, вы можете сами нарисовать модель и посмотреть.

Подведем итог. Приведенная выше модель показывает, что, помимо структуры производства, социальная культура также может влиять на доход на душу населения, но способ влияния будет отличаться от традиционной мальтузианской модели. В традиционной модели единственная культура, влияющая на равновесие, — это культура рождаемости [Clark, 2018a], а в двухсекторной модели культура, влияющая на равновесие, всеобъемлюща. Чем более экстравагантным и роскошным будет общество, тем выше окажется равновесное благосостояние на душу населения, и наоборот. Если бы равновесный доход на душу населения в династии Сун был выше, чем в Мин, помимо влияния структуры производства, должны были также существовать социальные и культурные факторы.

Британский экономист Лайонел Роббинс в посмертно опубликованной книге «История экономической мысли: лекции на Лондонской фондовой бирже» выразил надежду на будущий прорыв в мальтузианской теории [Robbins, 1998]:

Очевидно, профессор Роббинс смутно осознал вывод этого раздела. То, что он называет «предел выживания… в психологическом смысле», — баланс, определяемый обществом и культурой в двухчастной мальтузианской модели.

Маркс также однажды сказал: «Средства существования, необходимые рабочим, чтобы оставаться рабочими и при этом выжить, конечно, различны в разных странах и цивилизациях»[26]. «Объем так называемых насущных потребностей, как и способ их удовлетворения, сам по себе продукт истории, поэтому в основном зависит от культурного уровня страны…»[27]

Предшественники заметили недостатки мальтузианской теории, но не нашли метода моделирования, который мог бы ее заменить.

Поскольку двухсекторная мальтузианская модель — обобщенная версия традиционной, она, конечно, должна включать и ее выводы. Традиционная модель утверждает, что ухудшение санитарных условий, эпидемии чумы, социальные беспорядки и позднее деторождение приводят к росту равновесного дохода на душу населения. Как это отражается в двухсекторной модели? Не забывайте, что, помимо границы производственных возможностей (структура производства) и кривой безразличия (социальная культура), в нашей модели есть еще линия баланса численности населения.

После ухудшения санитарных условий, эпидемий чумы, социальных волнений, отсрочки или сокращения деторождения темпы прироста населения, соответствующие любой точке потребления, снижаются. Теперь для достижения любого заданного темпа роста необходимо большее потребление. На рис. 2.7 линия баланса численности населения при этом смещается вправо. Если экономика изначально находилась в точке равновесия E (рис. 2.7, а), но теперь линия баланса населения смещена вправо, а точка E расположена слева от нее (рис. 2.7, б), то численность популяции начнет сокращаться и граница производственных возможностей среднего индивида начнет расширяться наружу, пока экономика в точке Е’ снова не встретится с линией баланса населения и равновесное благосостояние на душу не увеличится. Поэтому выводы традиционной модели также включены в двухсекторную модель.

^{Рис. 2.7. Движение линии баланса численности населения, включающее сравнительный статический анализ традиционной модели}

С экономической точки зрения изучение того, как изменения экзогенных переменных вызывают корректировки эндогенных, называется сравнительным статическим анализом (например, «ухудшение санитарных условий приводит к увеличению дохода на душу населения» в традиционной модели). В то время как статическое равновесие традиционной односекторной модели имеет только один набор показателей — линию равновесия населения (которая включает в себя смещение двух кривых в односекторной модели), двухсекторная модель имеет три набора таких показателей: граница производственных возможностей, которая позволяет нам рассмотреть влияние структуры производства; кривая безразличия, которая отражает социокультурные последствия; и линия равновесия населения, которая дает представление о влиянии войн, эпидемий и состоянии здоровья.

Из-за расширения измерений идеи, которые когда-то были неожиданными в традиционной теории, в рамках двухсекторной модели превратились в явные предубеждения. Например, возьмем два парадокса профессора Кларка. Он утверждал, что рецепт Адама Смита для мира XVIII в. ничего не значит для долгосрочного роста дохода на душу населения. С точки зрения традиционной односекторной мальтузианской модели профессор Кларк прав. Справедливая политика, хорошее управление, технологии и рынки не могут изменить равновесный доход на душу.

Однако с точки зрения двухсекторной модели утверждение профессора сомнительно. Рыночная экономика способствует развитию промышленности и торговли, а также сельского хозяйства, но ее вклад в рост промышленности и торговли гораздо больше, чем в сельское хозяйство. Изменения в структуре производства повышают равновесное благосостояние на душу населения. Богатая сырьевая экономика и свободная конкуренция также изменяют обычаи и создают процветающую потребительскую культуру, что, в свою очередь, постепенно повышает уровень баланса. Справедливая судебная система, эффективное государственное управление и льготное налогообложение также имеют сходные последствия. Их вклад в различные промышленные секторы не сбалансирован, и это может изменить равновесное благосостояние на душу населения. Следовательно, Адам Смит по-прежнему прав, но истинная причина его правоты сильно отличается от того, что он ожидал.

Профессор Кларк также сказал, что в мальтузианскую эпоху голод, чума и беспорядки были на самом деле благом. Это справедливо для традиционной модели, но необязательно для двухсекторной. Если чума убьет много людей, в краткосрочной перспективе это расширит границы возможностей производства на душу населения, а доход будет выше равновесного. Но это лишь краткосрочный эффект. Если бы чума вроде «Черной смерти» продолжалась сотни лет, это бы повлияло на долгосрочное равновесие. Долгосрочные последствия были двоякими. С одной стороны, чума сместила линию демографического равновесия вправо и увеличила равновесный доход на душу населения — профессор Кларк заметил только этот аспект. С другой — когда случается такое бедствие, люди бегут из города в сельскую местность, первоначальная торговая сеть разрушается, а разделение труда деградирует. Это может привести к сокращению части сельскохозяйственного производства, но гораздо больше повлияет на промышленность и торговлю. Такой дисбаланс приведет к искажению структуры производства в пользу сельского хозяйства. А это, в свою очередь, может свести на нет изменения, вызванные сдвигом линии баланса численности населения, в результате чего равновесный доход на душу уменьшится. В итоге на доход чума влияет негативно.

То же верно и для войны. Она уничтожает население и увеличивает ресурсы на душу выживших, но при этом разрушает торговые сети. А без них зачем выжившему монополизировать золотую жилу?

Когда речь заходит о том, чем считать чуму — благословением или проклятием, — мальтузианцы любят приводить в пример «Черную смерть». После этой эпидемии в Европе действительно наблюдался рост дохода на душу населения. Я думаю, что этому есть три причины: во-первых, эпидемия вызвала слишком много смертей, баланс населения чересчур сместился вправо; во-вторых, промышленность и торговля в Европе изначально были недостаточно развиты, поэтому эпидемия не слишком на них повлияла; в-третьих, «Черная смерть» разрушила некоторые социальные системы, которые препятствовали росту производительных сил, открыв путь для последующего экономического роста [Jedwab et al., 2022].

С учетом этой специфики вывод, сделанный на основе «Черной смерти», о том, что чума улучшает благосостояние на душу населения, не всегда применим к другим крупным эпидемиям в истории. Например, когда чума пришла в Римскую империю в период ее расцвета, это стало для Рима поворотным моментом от процветания к упадку. Во время правления Марка Аврелия (161–180) в Римской империи разразилась «Антонинова чума», унесшая жизни около 7 млн человек и вызвавшая значительное сокращение численности легионов, дислоцированных на границе [Harper, 2017]. Когда разразилась чума, внешние племена воспользовались ситуацией и возобновили войну на границах империи, которая была стабильной на протяжении почти полувека под властью Адриана и Антонина Пия. Золотые годы древнеримской цивилизации — период «Пяти хороших императоров» — подошли к концу.

Критика мальтузианской теории в этой главе, возможно, несправедлива по отношению к самому Мальтусу. Помимо «Опыта закона о народонаселении», опубликованного в 1798 г., у него есть еще одна оставшаяся в веках работа — «Принципы политической экономии», опубликованные в 1820 г. и переизданные в 1836 г.[28] В этой книге Мальтус, кажется, осознаёт эффект двух секторов: хотя он и не говорит об этом прямо, между строк читается, что он изменил взгляды, изложенные в «Опыте».

Очевидно, Мальтус начал различать производство продовольственных и непродовольственных продуктов. Первые он называл «необходимыми», а вторые — «предметами роскоши». Более того, Мальтус понимал, что изобилие предметов роскоши приведет к более высокому доходу на душу населения.

Среди крупнейших стран Европы и даже мира Великобритания — самая цивилизованная страна. Хотя ее земли не слишком плодородны по сравнению с другими странами, где преобладает сельское хозяйство, сельское население Великобритании составляет меньшую долю, а большинство занимается производством товаров повседневного спроса и предметов роскоши и живет на денежные доходы.

Почему Мальтус не осознавал этой проблемы, когда писал «Опыт закона о народонаселении»? На самом деле и в этой работе он упоминал предметы роскоши, но сразу привел две причины, убеждая себя, что ему не нужно их рассматривать. Во-первых, предметов роскоши слишком мало, чтобы вести о них речь. Во-вторых, если люди обратятся к производству предметов роскоши, то, хотя доходы и увеличатся, необходимые продукты станут более дефицитными и цены на них вырастут, при этом количество таких продуктов, которыми смогут пользоваться бедные, все равно не увеличится.

Первая причина — ошибка использования явлений для объяснения явлений. Разве проблема бедности, которую Мальтус хотел объяснить в «Опыте закона о народонаселении», по сути, не сводится к изучению того, почему предметов роскоши (полезных продуктов) так мало? Это демонстрирует отсутствие контрфактуального мышления[29].

Вторая причина в том, что подушевое потребление бедными необходимых продуктов приравнивается к благосостоянию общества, что подменяет концепцию.

Почему спустя 20 лет в «Принципах политической экономии» Мальтус обратил внимание на предметы роскоши? Судя по описанию, данному в этой работе, британское общество за эти два десятилетия пережило быстрый экономический рост, в результате чего предметы роскоши появились в больших количествах и вошли в дома простых людей. Должно быть, реальность экономического развития заставила Мальтуса серьезно отнестись к вопросу.

К сожалению, в «Принципах политической экономии» Мальтуса предметы роскоши не рассматриваются как основной объект анализа. Фрагменты, подобные приведенным выше, разбросаны среди вольных дискуссий о ренте и проценте на капитал и не образуют четкого и систематического анализа. Поэтому, за исключением нескольких исследований по истории философской мысли, следующие поколения почти полностью игнорировали эту работу при интерпретации и применении мальтузианской теории.

Понятно, что, когда ученые обсуждают мальтузианство, они имеют в виду не весь комплекс идей, сформированный Мальтусом за всю жизнь, а лишь мнения, высказанные в «Опыте о законе народонаселения». При оценке теории, если это дополнительно не оговорено, книга ссылается исключительно на нее.

К счастью, логика двух секторов настолько очевидна, что многие ученые сделали бы это открытие независимо, даже если бы не обратили внимания на перемены в идеях Мальтуса в «Принципах политической экономии». В конце этой книги я представил нескольких известных мне независимых исследователей эффекта двух секторов.

Открытие этого эффекта стало лишь улучшением традиционной мальтузианской модели и никак не опровергает теорию. Когда сам Мальтус писал «Основы политической экономии», он, очевидно, считал предметы роскоши лишь вишенкой на торте «Опыта закона о народонаселении», поэтому подробно их не рассматривал.

Однако фатальным стал не эффект этих двух секторов, а «загадка сбалансированного роста», порожденная ими.

Рисуя двухсекторную модель, представляли ли вы себе такое? Пока темпы технологического прогресса в секторе полезных продуктов выше, чем в секторе продуктов для выживания, даже если они развиваются очень медленно и разница в темпах технологического прогресса между ними очень мала, — капля камень точит, и такое несбалансированное развитие станет причиной того, что структура производства будет все больше смещаться в сторону полезных продуктов, что приведет к стабильному росту дохода на душу населения, а мальтузианский механизм не сможет сдержать такой непрерывный рост без верхнего предела.

В приложении в разделе «Алгебраическая версия двухсекторной модели» я рассчитал простую алгебраическую модель и получил формулу

Темп роста благосостояния на душу населения g_U равен доле спроса β сектора полезных продуктов (определяемой культурными предпочтениями[30]), умноженной на разницу в темпах технологического прогресса сектора полезных продуктов и продуктов для выживания (g_B — g_A). Здесь B представляет сектор полезных продуктов, а A — сектор продуктов для выживания, g — темп роста (growth rate), U означает полезность (utility).

Мальтузианская теория утверждает, что благосостояние на душу населения не имеет тенденции к увеличению, т. е. g_U = 0. Чтобы сделать g_U = 0, необходимо соотношение полезных продуктов β = 0, или скорость технологического прогресса двух секторов g_B = g_A: либо человечество вообще не нуждается в полезных продуктах (нет различия между ними и продуктами для выживания), либо необходимо обеспечить сбалансированное развитие между двумя секторами полезных продуктов и продуктов для выживания при абсолютно равных темпах роста. В следующей главе я объясню это с биологической точки зрения: различие между полезными продуктами и продуктами для выживания неизбежно, оно уходит корнями в биологию человека; сектор полезных продуктов не только существует, но и составляет огромную долю. Таким образом, путь β = 0 определенно никуда не выведет. Чтобы мальтузианская ловушка сработала, можно лишь сделать так, чтобы g_B был равен g_A, а секторы продуктов для выживания и полезных продуктов росли сбалансированно.

Но почему эти два сектора должны расти сбалансированно? Об этом никогда не упоминал ни Мальтус, ни кто-либо другой в течение 200 лет после него[31].

Еще ужаснее то, что, если следовать здравому смыслу, полезные продукты обычно промышленные и коммерческие, а продукты для выживания — чаще всего сельскохозяйственные. Только с точки зрения «приоритета предложения» существуют по крайней мере четыре причины, по которым темпы технического прогресса в промышленности и торговле естественно выше, чем в сельском хозяйстве, т. е. g_B — g_A > 0. После того как я о них расскажу, сбалансированный рост покажется странным и вам.

Во-первых, рост населения сам по себе сдвинет структуру производства в сторону промышленности и торговли. Ранее мы предполагали, что изменение его численности не влияет на форму границы производственных возможностей. Но в реальном мире из двух основных средств производства — земли и труда — земля относительно важнее для сельскохозяйственного производства, а труд — для промышленного. Из-за нехватки земли сельское хозяйство не может привлекать много новой рабочей силы, и, как только население увеличится, люди перейдут в обрабатывающую промышленность и сферу услуг в количестве, превышающем существующую пропорцию. Следовательно, по мере роста населения промышленность и торговля будут расти быстрее, чем сельское хозяйство.

Во-вторых, поскольку агротехнический прогресс часто выражается в приручении скота и усовершенствовании сельскохозяйственных культур, он подчиняется объективным условиям природы и времени, необходимого для приручения, а технологический прогресс в обрабатывающей промышленности и сфере услуг редко имеет подобные ограничения. В этом смысле промышленность и торговля также должны развиваться быстрее, чем сельское хозяйство.

В-третьих, стимулы к инновациям в промышленности и торговле выше, чем в сельском хозяйстве. В древнем обществе не существовало патентной системы, и изобретатели могли получать монопольную прибыль от новых технологий, только полагаясь на конфиденциальность. Если вы изобрели агротехнику, то сможете использовать ее только на своих полях. Но насколько большим будет ваше поле? Если вы расскажете односельчанам об этой технологии, возможно, вас поблагодарят, но поделятся ли они с вами выгодой, которую принесет новая технология? А с промышленностью и торговлей дело обстоит иначе: если у вас есть новая технология или формула, вы можете нанять много людей и поручить каждому очень небольшое звено производства. Не беспокоясь об утечках, вы расширите производство и захватите весь рынок. Поэтому стимулы к инновациям в промышленности и торговле также выше, чем в сельском хозяйстве; потому люди к ним и стремятся.

Наконец, обрабатывающая промышленность допускает крупномасштабное централизованное производство и более широкое и детализированное разделение труда, которые как раз и представляют собой два основных источника технического прогресса. Сельскохозяйственное производство, напротив, занимает обширную территорию, его трудно контролировать, а эффективность использования рабочей силы низка; в итоге масштабы производства ограничены, а места для разделения труда недостаточно. Все это препятствовало технологическому прогрессу сельского хозяйства. Адам Смит писал об этом в первой главе «Исследования о природе и причинах богатства народов». По его мнению, сама суть сельского хозяйства не допускает такого разделения труда, как в обрабатывающей промышленности, и не позволяет распределить задачи одного предприятия по разным подразделениям. Это объясняет, почему рост производительности в сельском хозяйстве не поспевает за таковым в обрабатывающей промышленности. Самые богатые страны обычно сильнее прочих в обоих сферах, но их преимущества в обрабатывающей промышленности часто выше, чем в сельском хозяйстве.

Если подытожить вышеизложенное, в формуле g_U = β (g_B — g_A) темп технологического прогресса полезных продуктов имеет очень вескую причину быть выше, чем у продуктов для выживания, и β определенно больше нуля. Следовательно, равновесный доход на душу населения должен неуклонно расти. Это противоречит существованию мальтузианской ловушки.

Есть только два варианта.

Первый заключается в том, что долгосрочной ловушки бедности вовсе не существует: она не основана на наблюдениях, это всего лишь набор рассуждений, базирующихся на узком наборе предположений, которые рассматриваются как факт. Глобальный доход на душу населения неуклонно растет, а промышленная революция лишь ускорила первоначальные темпы роста.

Второй таков: ловушка бедности существует, но главная ее причина вовсе не мальтузианский механизм. Она должна быть очень мощной и предельно скрытой. Не будь она мощной, то не смогла бы подавить вышеперечисленные четыре механизма; не будь она скрытой, ее бы давным-давно нашли. Какой механизм может быть таким? За десятки тысяч или даже миллионы лет у всех рас и цивилизаций оба сектора развивались то быстро, то медленно, но они словно соединены невидимой резиновой лентой, поддерживающей синхронное ускорение и замедление в течение долгого времени. Что же это за резинка?

Какой бы ни была истина, как только мы ее найдем и подтвердим, она разрушит мировоззрение и саму историю человечества.

• В двухсекторной модели как структура производства, так и социальная культура могут влиять на равновесное благосостояние на душу населения.

• Чем больше структура производства и социальная культура склоняются к полезным продуктам, тем выше будет равновесное благосостояние на душу населения; чем больше они склоняются к продуктам для выживания — тем ниже.

• Двухсекторная мальтузианская модель теории полезных продуктов наследует все выводы односекторной модели. При переходе от одного сектора к двум размерность сравнительного статического анализа увеличивается с одного измерения до трех.

• Но двухсекторная модель вскрывает загадку сбалансированного роста: пока темпы технологического прогресса в сфере полезных продуктов выше, чем в сфере продуктов для выживания, благосостояние на душу населения будет неуклонно расти и мальтузианской ловушки вообще не возникнет. Таким образом, загадка мальтузианской ловушки — это, по сути, загадка сбалансированного роста. И у нас есть все основания полагать, что технологический прогресс в сфере полезных продуктов происходит быстрее, чем у продуктов для выживания. Поэтому сбалансированный рост — очень странное явление.

Глава 3. Истинная природа счастья

Почему теория полезных продуктов приходит к выводам, отличным от традиционной модели? Из какого предположения вытекает это различие?

Взгляните на рис. 3.1. В предыдущих двухсекторных моделях мы всегда предполагали, что линия баланса численности населения пересекает кривую безразличия. Что произойдет, если мы изменим эту гипотезу?

^{Рис. 3.1. Ситуация, когда линия равновесия численности населения совпадает с кривой безразличия}

Теперь у нас есть линия равновесия населения, совпадающая с кривой безразличия. Тогда, если в секторе полезных продуктов произойдет технологический прогресс, экономика перейдет от точки E к E’ (рис. 3.1, а), а E’ окажется на правой стороне линии баланса численности населения, в результате население будет увеличиваться, при этом граница производственных возможностей станет сужаться до тех пор, пока экономика не остановится на уровне E’’ (рис. 3.1, б).

Точка E’’ находится на линии баланса численности населения, которая оказывается кривой безразличия, где расположена точка E — начальное положение экономики. Полезность любых двух точек на кривой безразличия одинакова, поэтому, хотя E’’ и E на разных позициях, соответствующие им уровни полезности на душу населения равны. Можно увидеть, что до тех пор, пока линия баланса численности совпадает с кривой безразличия, благосостояние останется неизменным в долгосрочной перспективе, даже если изменится структура производства.

И в этом нет ничего необычного. Когда линия баланса населения совпадает с кривой безразличия, предельные коэффициенты эффективности выживания двух продуктов равны, и, естественно, невозможно говорить о том, какой из них будет полезным, а какой — для выживания. Двухсекторная модель перерождается в односекторную.

Итак, выбор модели зависит от того, пересекаются ли линия равновесия населения и кривая безразличия. Должны ли они пересечься? С практической точки зрения это более разумно, чем совмещение. Может ли предельный коэффициент эффективности выживания быть одинаковым у картофеля, говядины и бриллиантов?

Однако кривые безразличия в экономике также называются кривыми равной полезности. Линия баланса численности населения на самом деле оказывается одной из бесчисленных кривых равных темпов прироста: каждая кривая равной скорости роста популяции соответствует определенной скорости роста популяции, а линия популяционного равновесия соответствует скорости роста популяции, равной нулю. В биологии скорость роста популяции — функция приспособленности, а приспособленность — мера относительной способности организмов выживать и размножаться. Следовательно, мы также можем рассматривать линию баланса численности населения как кривую равновесной приспособленности. На ней биологическая адаптивность, обеспечиваемая каждой точкой потребления, будет одинакова.

Пересечение кривых равной полезности и равной адаптивности означает, что существует противоречие между человеческими желаниями и предпочтениями и стремлением к выживанию и размножению. Есть ли оно на самом деле? Конечно да. Возьмем, например, употребление сладостей. Гены тянут людей к сладкому: изначально это было связано с тем, что оно содержит ценные калории. В древних обществах, не богатых на сладкое, чем сильнее люди любили его, тем больше было шансов выжить и размножиться. Однако в современном обществе сладостей очень много, и скорость эволюции не поспевает за темпами социального развития. Люди, любящие сладкое, склонны набирать вес, болеть и не находят себе партнера. В современном обществе существует противоречие между двумя целями: максимизацией полезности и максимизацией воспроизводства.

Но даже если найдутся сотни примеров таких противоречий, они не смогут изменить того, что человеческие предпочтения в итоге оказываются продуктом эволюции. Каждый из нас — всего лишь средство для репликации генов. Наши вкусы, эстетика, интересы и хобби в основном направлены на выполнение функций выживания и размножения. Даже при наличии генетических мутаций, индивидуальных различий, культурного влияния и задержек эволюции вроде пристрастий сладкоежек, эти факторы — всего лишь небольшие погрешности по сравнению с подавляющим доминированием репродуктивной максимизации над системой предпочтений.

Если эта логика верна, пересечение кривых равной полезности и равной адаптивности пренебрежимо мало (если вообще существует): двухсекторная модель кажется разумной, но с биологической точки зрения один сектор уже оказывается достаточно совершенной аппроксимацией. Хотя Мальтус никогда не учитывал это условие, он был прав, просто игнорируя сектор, который был необязателен в биологическом смысле. Итак, возьмем β = 0. Даже при отсутствии сбалансированного роста g_B — g_A > 0 долгосрочный темп увеличения благосостояния на душу населения g_U = β(g_B — g_A) также будет равен 0, верно?

Я развязал этот узел во время прогулки по лесам Мьюра. Моя альма-матер, Калифорнийский университет в Беркли, расположена на восточном берегу залива Сан-Франциско, напротив одноименного города на юго-западном берегу. Леса Мьюра находятся на полуострове на севере залива, напротив знаменитого моста Золотые Ворота. Самая известная вещь в этом раю земном — береговое красное дерево (секвойя), самый высокий вид в мире, достигающий более 100 м. В лесах Мьюра полно таких монстров, стволы которых упираются в небо, а расстояние между деревьями часто доходит до 20 м. Поскольку кроны блокируют солнечный свет, в промежутках между секвойями растет мало кустарников: часто там только голая земля или мох.

Гуляя по лесу, я вспомнил одно утверждение: деревья вырастают такими высокими, потому что у них нет выбора. Они конкурируют за солнечный свет. Низким его не достанется, им приходится расти наперегонки, потребляя питательные вещества, которые можно было бы пустить на борьбу с вредителями и болезнями или производства потомства.

Это очень похоже на «дилемму заключенного» в теории игр: полиция ловит двух подозреваемых в преступлении, но у нее нет достаточных доказательств для привлечения их к ответственности, поэтому их допрашивают в двух разных местах. Если ни один из них не признается, их освободят через несколько дней. Полиция проявляет снисхождение и дает им шанс признаться: если один сознается, а другой нет, то первый будет тут же освобожден, а второй попадет в тюрьму на три года; если признаются оба, каждый получит по два года. Для обоих подозреваемых, если обещания полиции правдивы, лучшим сценарием, конечно, станет молчание, и они будут освобождены после некоторого срока под стражей. Однако «признание» оказывается для каждого доминирующей стратегией: независимо от действий другого и от репутации в уголовной среде это лучшая стратегия реагирования. Поэтому теория игр предсказывает, что конечным результатом будет признание обоих. Дерево думает точно так же. Можно позаимствовать логику «дилеммы заключенного» и нарисовать игровую матрицу секвойи (табл. 3.1).

Таблица 3.1. «Дилемма заключенного» для дерева

Каждое из двух деревьев решает, расти ли ему высоким. Из указанных в таблице чисел слева — выгода дерева A в соответствующей ситуации, а справа — выгода дерева B. Хотя вариант, когда ни одно из деревьев не вырастет высоким, максимально выгоден обоим, каждое из них выберет рост и попадет в ситуацию с наименьшей общей выгодой (выгода в данном случае — возможность дерева распространять свои гены).

В тот день в лесу я вдруг понял: разве высота не полезный продукт для дерева? Чтобы добиться роста, они отказались от плотности популяции и достигли того, к чему стремились, — увеличили свой рост. Стремление к высоте, конечно, определяется генами дерева, необходимыми для выживания и размножения. Но причина, по которой секвоя может вырасти такой высокой и на первый взгляд преодолевает мальтузианскую ловушку растительной формы, не в том, что ее стремление отклоняется от адаптивности, а в том, что индивидуальная адаптивность превосходит коллективную: все ресурсы, которые могли бы быть использованы для увеличения плотности леса, используются для роста вверх.

Линия баланса численности населения в двухсекторной модели явно означает, что темпы прироста всей этнической группы на ней равны нулю. Это действительно кривая равной адаптивности, но не индивида, а всей этнической группы, это «кривая равной популяционной адаптивности. В биологии так называемая система предпочтений служит выживанию и воспроизводству, причем именно особей, поэтому кривая безразличия лишь близка к кривой равной индивидуальной приспособленности.

Пересечение линии баланса населения и кривой безразличия указывает на несоответствие между приспособленностью популяции и приспособленностью особи, или конфликт интересов выживания и воспроизводства между популяцией и особью (рис. 3.2). Пока между группой и индивидами существуют конфликты репродуктивных интересов, линия демографического равновесия и кривая безразличия будут пересекаться. Чем интенсивнее конкуренция между группой и индивидом, тем больше степень совпадения, тем более заметна полезность и тем более ценной будет модель из двух частей.

^{Рис. 3.2. Конфликт репродуктивных интересов между особью и группой}

Причина, по которой я когда-то оказался в тупике, заключалась в том, что я небрежно понимал линию баланса населения как кривую равной адаптивности, игнорируя различие между групповой и индивидуальной пригодностью. Как только я признал его существование, возник следующий вопрос: есть ли противоречие в репродуктивных интересах между группой и отдельными людьми и насколько оно велико?

Репродуктивные конфликты между группой и индивидами включают множество аспектов. Самым важным и интересным из них, вероятно, остается конфликт в половом отборе внутри группы. Он распространен у животных, размножающихся половым путем. На примерах из животного мира мы можем углубить наше понимание человеческого общества.

Возьмем самый популярный пример — павлина. У самца длинный хвост, который можно раскрыть, но для выживания он оказывается самой что ни на есть «инвалидностью». Хвост потребляет энергию и затрудняет движения птицы, увеличивая риск стать жертвой естественных врагов. Несмотря на это, павлины-самцы по-прежнему соревнуются за то, чтобы обзавестись длинными хвостами, поскольку те привлекают самок к спариванию. Почему же самки любят «выходить замуж» за самцов-«инвалидов»? Конечно, они не хотят, чтобы «мужья» пораньше отошли в мир иной, но есть две другие причины, большая и маленькая. Сначала поговорим о меньшей: «отправке сигналов».

Для разных самцов павлинов выращивание хвоста требует различных затрат. Слабым и больным трудно отрастить хороший хвост, яркий и эффектный — особенность «выдающихся мужчин». Самка надеется выйти за «выдающегося мужчину», чтобы передать детям отличные гены. Однако генетическое превосходство невозможно наблюдать напрямую, поэтому самкам приходится за критерий отбора брать длину хвоста. Это брачная реклама: «Смотри, я настолько силен, что могу отрастить такой красивый хвост. Я даже смею носить его повсюду, не боясь естественных врагов». Биологи и экономисты называют эти внешние особенности «сигналами».

Могут ли самцы обсудить переход на короткие хвосты в качестве сигнала? Разве нельзя специально сделать хвост короче, чем у других? Нет. Если короткий хвост более привлекателен для противоположного пола, слабые самцы могут притвориться сильными. Чтобы один и тот же признак стал сигналом, он должен помогать различать доминирующих и слабых индивидов, и обладателю сигнала придется заплатить цену, соразмерную статусу. Однако трата ресурсов на эти сигналы снижает адаптивность всей популяции и ее плотность, поэтому раскрытие хвоста для павлина также становится «дилеммой заключенного».

Такой вид конкуренции среди павлинов называется половым отбором, и это еще одна важная сила, влияющая на видовые признаки. Дарвин предложил эту концепцию, когда написал «Происхождение видов». Он утверждал, что половой отбор часто представляет собой борьбу между представителями одного пола, в результате проигравший не умирает, а оставляет меньше потомства или вовсе не оставляет его.

Помимо внешности, для привлечения партнеров у птиц есть и другие способы. Процесс ухаживания самца шалашника включает строительство впечатляющего гнезда седловидной формы. Оно предназначено только для демонстрации. Как только «смотрины» пройдут успешно, самец построит еще одно любовное гнездо. Когда самка шалашника выбирает себе пару, она летит в «демонстрационный домик» и наблюдает за танцем самца. Только удовлетворившись танцевальными и строительными навыками, самка выберет его, иначе она немедленно улетит, чтобы успеть на следующие «смотрины». Что еще интереснее, в разных регионах у самцов разная культура. Шалашник украшает свой «демонстрационный домик» всякими предметами. Где-то популярны перья, где-то — галька, а где-то — синие предметы, поэтому шалашник стал коллекционером крышечек от бутылок из-под пепси-колы. Для него это полезные продукты.

Есть два способа передачи сигналов при половом отборе. В первом случае самец напрямую привлекает самку. Сигналы, используемые в этой ситуации, призваны радовать глаза (и уши) противоположного пола. Эти перья и крапинки также очень красивы и в глазах людей, отчего они часто убивают законного владельца, чтобы привлечь противоположный пол. Другой способ заключается в том, что самцы сначала побеждают ряд противников, а затем на арене появляются самки и самцы распределяют половые ресурсы в соответствии с занятыми по итогам сражений местами. Большинство сигналов в этом случае предназначены для провокации и борьбы: это рога оленя, длинные шпоры на лапах петуха и мандибулы у жуков. Такое оружие обычно выглядит гипертрофированным и предназначено для «покорения противника без боя».

Люди не исключение. Читать стихи, чтобы прославиться в борделе, — первая стратегия; рискуя жизнью, состязаться в винопитии, — вторая. Что касается самцов человека, то миллионы лет эволюции научили их гибко переключаться между двумя конкурентными стратегиями. В саду Роскошных зрелищ[33], где женщин гораздо больше, чем мужчин, они пойдут по пути Цзя Баоюя: будут петь ветру, играть с луной, проявлять добросердечие и бережно относиться к женщинам. Оказавшись же на горе Шуйбо Ляншань[34], они станут шуметь, галдеть и ввязываться в любые опасные авантюры.

Что касается «сигналов» в человеческом обществе, выдающийся экономист Торстейн Веблен 100 лет назад предложил концепцию демонстративного потребления в «Теории праздного класса». Чтобы завоевать и сохранить уважение других, недостаточно иметь богатство и власть. Их нужно демонстрировать и подтверждать.

Люди тратят много ресурсов на демонстративное потребление, чтобы показать другим свои богатство и статус, отпугнуть представителей своего пола, привлечь представителей противоположного и увеличить свои шансы на спаривание и размножение. Подобно павлиньему хвосту, чтобы продукт стал опорой для демонстративного потребления, он должен эффективно использоваться для дифференциации между имущими и неимущими. Веблен привел в пример длинные юбки. Сами по себе они необязательно красивее коротких юбок и брюк, но в поле в такой не поработаешь. Именно потому, что они неудобны для работы, они передают послание: «Я настолько богата, что мне не нужно работать в поле». А если в обществе красивыми считаются брюки и короткие юбки и девушки из бедных семей также могут носить их, не будет способа отличить богатую владелицу от бедной, поэтому брюки и короткие юбки не могут стать предметом демонстративного потребления. Та же логика применима к длинным ногтям, длинным волосам, слишком утягивающей одежде, которая когда-то была популярна у европейских женщин (из-за корсетов было трудно сделать глубокий вдох), и нефритовым браслетам, которые до сих пор популярны среди современных китаянок (они хрупкие и быстро изнашиваются). У всех этих модных веяний есть кое-что общее: они мешают физическому труду. Именно таким «членовредительством и самоограничением» благородная дама отличается от девушек из бедной семьи.

Сигнал о презрении к бедным и любви к богатым также отражается в предпочтении цвета кожи. В древние времена европейские женщины считали красивой белую кожу и при помощи косметики добивались эффекта, словно в лице нет ни кровинки, а в наши дни красивой считается кожа пшеничного цвета. За сменой моды стоит прежняя логика демонстративного потребления. В прошлом красотой считалась белизна: светлый цвет лица означал, что человек живет в помещении и ему не нужно работать на открытом воздухе, на ветру и солнце. В наши дни красивой считается более смуглая кожа: это означает, что у человека есть много времени для веселья на свежем воздухе, он свободен от тяжелой работы. Идти на риск заболеть раком кожи на пляже, чтобы погреться на солнышке, нужно не столько ради удовольствия, сколько ради того, чтобы наверстать упущенное в офисе.

Демонстративное потребление пропитало человеческое общество. В развивающихся странах богатые носят золото и серебро и покупают дизайнерские сумки. Имущий класс в развитых странах больше не может демонстрировать свое богатство с помощью продуктов этого ценового диапазона, они могут рассчитывать только на яхты, морскую рыбалку, аукционы произведений искусства и вечеринки во внутреннем дворе, чтобы продемонстрировать свою праздность и подчеркнуть индивидуальность. Люди все время находятся среди мишуры.

Хотя эти способы хвастовства и уменьшают плотность группы, они не будут стоить индивиду жизни. Но мир полон чудес. Джаред Даймонд в книге «Третий шимпанзе»[35] упомянул, что в одном африканском племени в рамках обряда инициации юноша должен был построить высокую башенку, свить веревку, а затем, во время обряда, залезть на верхушку башенки, закрепить один конец веревки наверху, а другим обмотать лодыжку, затем спрыгнуть с башни вниз головой и макушкой оказаться ближе всех к земле [Даймонд, 2013]. Это можно считать шедевром культуры полового отбора человека: он одновременно проверяет мудрость, умение и смелость, что намного информативнее видеоролика на шоу знакомств.

Приведя так много примеров, я хочу показать, что человеческое общество инвестирует много ресурсов в деятельность, которая бесполезна или даже вредна для коллективного выживания и воспроизводства. Причина, по которой эти виды деятельности существуют, заключается в том, что отдельные люди могут получать от них удовлетворение. Такое предпочтение не было устранено естественным отбором, поскольку оно помогает особям получить больше возможностей для спаривания и оставить больше потомства, чем конкурентам того же пола. Полезные продукты — не стопроцентный продукт полового отбора, но последний объясняет большинство из них.

Некоторые читатели скептически отнесутся к идее объяснять полезность через половой отбор. Можно ли избавить от оценки по таким критериям литературу, искусство и науку? Неужели ученые проводят исследования, писатели и художники пишут, а музыканты выступают только с целью запугать представителей своего пола и соблазнить противоположный? И у меня возникли такие же вопросы.

Если наука, живопись и музыка нужны людям, только чтобы продемонстрировать свою способность зарабатывать на брачном рынке, то почему ученые, писатели, художники и музыканты настолько бедны? Неужели эти профессии снижают их способность содержать семью? Если вышеупомянутые культурные мероприятия просто раскрытие павлиньего хвоста во время ухаживания, разве не должны писатели и художники после женитьбы отказаться от творчества и посвятить себя более прибыльным занятиям? Почему они продолжают писать даже после того, как нашли спутника жизни, и те иногда в гневе уходят от них из-за чрезмерной увлеченности супругов?

Ответ на этот вопрос имеет три уровня. Во-первых, есть и другие механизмы, способствующие творческой деятельности человека, и половой отбор лишь один из стимулов. Во-вторых, действие с точки зрения эффекта помогает соблазнить противоположный пол и не требует от сторон формирования субъективного представления о том, как его соблазнять. Под контролем генов творчество музыканта привлекает противоположный пол, и их цель достигается. Чистота помыслов самого музыканта на результат не влияет.

Но эти два пункта — пустяковые банальности по сравнению с третьим, о котором я хочу рассказать. На самом деле упомянутый выше «сигнальный» механизм — это лишь небольшая часть полового отбора. Многочисленность полезных продуктов в биологическом мире и человеческой культуре в основном зависит от другого механизма — «фишеровского убегания» (Fisherian Runaway). Он был предложен Рональдом Фишером, специалистом в области генетической биологии начала ХХ в. При вышедшем из-под контроля механизме полового отбора демонстративные характеристики, изначально появившиеся под влиянием «сигнального» механизма, выйдут из-под контроля в результате процесса положительной обратной связи. Он так же ценен для нашего понимания человеческой культуры, как и теория «сигналов», и заслуживает подробного объяснения.

Например, сигнальный механизм впервые выявил талант к исполнительству у мужчин, а женщин заставил любить музыкально одаренных представителей противоположного пола. Причина может крыться только в том, что мужчины, которые хорошо музицируют, более чувствительны к звуковым частотам. У них будет преимущество на охоте — и так талант к игре стал сигналом охотничьего таланта. Если бы эволюция остановилась на этой «сигнальной» стадии, то, говоря о том, что падким на искусство девушкам нравится музыка, мы бы знали, что на самом деле они хотят здоровенный кусок мяса, и речь о музыкальных способностях человечества уже больше не шла бы.

Но в это время вышедший из-под контроля механизм начинает брать верх. Теперь, учитывая, что другие падкие на искусство девушки из-за мяса предпочитают мужчин с музыкальными талантами, для женщины ее стремление к таким представителям противоположного пола имеет еще одну ценность: сын, рожденный от такого мужчины, будет более популярен на брачном рынке. Следовательно, чем больше другие женщины в популяции любят музыкантов, тем более музыкант достоин ее любви. Ген любви к музыкантам самоусиливается с обеих сторон — поскольку молодые женщины всё больше любят музыкантов, их талант становится еще более важным для мужчин. Естественный отбор делает музыкальные таланты мужчин всё выше. Со временем они становятся всё более музыкально одаренными, а женщины — всё более придирчивыми к музыкальным талантам.

Ядро этой логики — взаимное усиление женских предпочтений в отношении партнера, а причина в том, что она надеется родить сына, которому будет легко найти жену, поэтому теорию Фишера также называют теорией «сексуального сына». Название придумано для удобства объяснения, но на самом деле с дочерьми дела обстоят точно так же. Человеческие дети не способны выживать самостоятельно; необходимо, чтобы энергию в их воспитание вложили оба родителя. Возникающие в результате культура и системы, такие как институт семьи, требуют от мужчин брать на себя серьезную ответственность в отношениях между полами. Таким образом, пока женщины выбирают мужчин, те выбирают женщин. Просто они меньше вкладывают в воспитание детей и не так строги к женщинам. Но все же придирчивость работает в обе стороны, поэтому эволюция привела к тому, что мужчинам тоже нравятся музыкально одаренные женщины и те обладают талантами, которые не уступают мужским. Вышедший из-под контроля половой отбор в итоге привел к появлению такой выдающейся пары, как Шуманы. За хвостом павлина и упомянутым выше гнездовым поведением шалашника скрываются эффекты неконтролируемого полового отбора.

Первоначально я знал только о «сигнальном» механизме, поэтому все еще скептически относился к использованию полового отбора для объяснения полезных продуктов. Механизм неконтролируемого полового отбора Фишера развеял мои сомнения. Поэтому я убежден, что существует непримиримое противоречие между репродуктивными интересами индивидов и группы; линия баланса населения и кривая безразличия пересекаются под очень большим углом; сектор полезных продуктов нельзя игнорировать; в модели, разделенной на два сектора в соответствии с коэффициентом предельной эффективности, действительно больше смысла, чем в традиционной односекторной.

Традиционная мальтузианская теория — всего лишь особый случай, и она опирается на неявное допущение, которое необходимо установить. Оно никогда ранее не подвергалось сомнению. Мальтус не упоминал об этом в «Опыте закона о народонаселении», и эта гипотеза не появлялась в соответствующей литературе по экономике и демографии.

Это неявное допущение, которое, кажется, не имеет ничего общего с мальтузианской теорией, заключается в том, что между индивидами и коллективами не существует противоречия в репродуктивных интересах. Благодаря этому Мальтус смог свести двухсекторный мир в один сектор. Кажется, что мальтузианской модели относительно соответствуют только рабочие муравьи в сообществе. Сами они непосредственно не производят следующее поколение, поэтому среди них нет демонстративного потребления и ревности (между рабочими муравьями и королевой конфликты все же существуют). Однако рабочие муравьи бесплодны, и даже если гипотеза односекторности выполняется, мальтузианский механизм применить невозможно. А пока у человека есть функция воспроизводства, интриги вокруг репродуктивной конкуренции никогда не закончатся, что отражается в существовании сектора полезных продуктов в материальной цивилизации.

С точки зрения коллективной адаптивности существование полезных продуктов представляет собой «дилемму заключенного»: каждый должен заплатить цену, чтобы оказаться на арене полового отбора. Однако с точки зрения благосостояния выживших полезные продукты становятся и благословением, и проклятием. Без этой «дилеммы заключенного» наш мир был бы скучным и унылым. Без музыки, искусства, науки и литературы люди бы только искали личной выгоды, совсем как свиньи и собаки, умеющие только есть; точнее, им было бы далеко даже до животных.

Все, чем мы дорожим в этом мире, что мы называем цивилизацией, происходит из-за репродуктивной борьбы. Она, по-видимому, усугубляет бремя жизни, но на самом деле расплачиваются те, кто должен был родиться, но не родился, и те, кто мог не умирать, но умер. Мертвые уже мертвы, а живые радостно прожигают жизнь. Как сказал Джордж Акерлоф, полезные продукты бесплатны.

Экономисты считают своим долгом изучать благосостояние человечества. Но где же его источник? Двухсекторная модель дает неожиданный ответ: оно коренится в репродуктивной борьбе между индивидами[36]. Проявление благосостояния — всего лишь средство индивидуальной борьбы. Роскошная одежда и красивые дома созданы только для романтической любви, чтобы гены могли передаваться будущим поколениям.

Мы нашли биологическую основу полезных продуктов. Какова же их доля в древней экономике?

Вопрос сформулирован недостаточно точно. Полезность — понятие относительное. Говядина — полезный продукт по сравнению с картофелем, но продукт для выживания по сравнению с бриллиантами. Однако если нам достаточно интуитивного понимания степени полезности в сельскохозяйственном обществе, этот вопрос остается целесообразным. Следующее открытие может обеспечить такое интуитивное понимание.

Когда экономисты проверяют мальтузианскую теорию, они обычно используют эконометрическую регрессию, чтобы увидеть, насколько реальный доход на душу может объяснить уровень рождаемости, смертности или темпы роста населения. Под реальным понимается номинальный доход на душу населения, разделенный на индекс цен — а тот включает широкий спектр товаров.

Я внес небольшое изменение. Я использовал индекс цен на отдельные продукты или секторы экономики для определения номинального дохода на душу населения. Например, если я разделю доход на душу населения на цену говядины, то получу реальный доход, измеренный покупательной способностью говядины: сколько человек может приобрести, если использует весь свой средний доход на говядину. Реальный доход на душу населения в этом подсекторе можно использовать для сравнения «коэффициента эффективности» в разных секторах производства. Когда продуктивность говядины повышается, цены на нее снижаются, а покупательная способность увеличивается. Наблюдая за изменениями рождаемости и смертности в зависимости от покупательной способности на говядину, мы можем видеть, насколько та относится к продуктам для выживания.

Профессор Кларк собрал данные о ценах и номинальном заработке рабочих в основных промышленных секторах Великобритании за три столетия до 1800 г. Годовой ряд реального заработка, полученный на основе его данных, не имеет тенденции к увеличению в течение 300 лет, поэтому британское общество в этот период рассматривается как классический случай мальтузианского. В этот период продукция животноводства и растениеводства составляла равные доли в ВВП Великобритании.

С помощью эконометрической регрессии я обнаружил, что при увеличении покупательной способности продуктов животноводства изменение темпов роста населения меньше, чем при увеличении покупательной способности сельскохозяйственных культур, и эта разница огромна. Это подтверждает гипотезу двух секторов, указывая на то, что в Великобритании в то время продукты животноводства были полезными по сравнению с сельскохозяйственными.

Что до последних, профессор Кларк также располагает индексами цен на различные зерновые культуры, такие как ячмень, овес и пшеница. Из них ячмень и овес были основными продуктами питания низших классов Британии того времени: бедняки готовили из них кашу, а богатые ели пшеничный хлеб. Итак, я сравнил соотношение запасов и эффективности ячменя, овса и пшеницы. Хотя производственная стоимость ячменя и овса намного меньше, чем у пшеницы, я выяснил, что покупательная способность на ячмень и овес гораздо сильнее влияет на рост населения, чем у пшеницы. Поэтому среди сельскохозяйственных культур ячмень и овес — скорее продукты для выживания.

Меня особенно поразил тот факт, что покупательная способность ячменя и овса почти полностью объясняет влияние реальной заработной платы на темпы роста населения, хотя на них приходится всего около 10% ВВП Великобритании: когда я подставляю покупательную способность ячменя и овса в уравнение регрессии, объясняющая способность реальной заработной платы в отношении роста населения полностью исчезает и перестает быть значимой, тогда как покупательная способность продукции животноводства никак не влияет на объясняющую способность реальной заработной платы[37].

Судя по результатам этих измерений, хотя Великобритания с 1500 по 1800 г. считалась типичным мальтузианским обществом, мальтузианский эффект в основном ограничивался сектором, на долю которого приходилось лишь 10% экономики. Остальные 90%, включая пшеницу, говядину, свечи, одежду, постройки и т. д., оказывали минимальное предельное влияние на рост населения. Если бы технологический прогресс произошел в этих 90%, больше бедных людей смогли бы перейти от потребления каши к хлебу и говядине[38], а благосостояние на душу населения возросло.

В главе 1 я рассказал о наиболее важном сомнении в мальтузианской теории со стороны историков экономики: мальтузианский эффект эмпирически слаб. Ученые выяснили, что из трех составляющих этого эффекта — богатые рожают, бедные умирают, перенаселение ведет к бедности — более значима только последняя, а первые две могут быть то сильнее, то слабее. Особенно слабыми они были в Англии Нового времени, данные по которой наиболее полны. Теория полезных продуктов частично объясняет эту загадку.

Например, в Цзиндэчжэне изобрели более популярный узор для росписи фарфора. Как своего рода технологический прогресс в производстве полезных продуктов, это способствовало росту дохода на душу населения, но экономика увеличилась ненамного. Используя это колебание доходов для оценки мальтузианского эффекта, мы видим, что корреляция между темпами роста населения и доходом на душу недостаточна, что заставляет нас судить о слабом мальтузианском эффекте.

Величина мальтузианского эффекта в эмпирических исследованиях во многом зависит от того, какая часть изменения дохода в выборке приходится на полезные продукты. Первоначально ученые полагали, что они составляют лишь малую часть мальтузианской экономики, поэтому с удовлетворением приравнивали мальтузианский эффект предполагаемого дохода к эффекту продуктов для выживания в биологическом смысле. Но, судя по результатам моих подсчетов, и в мальтузианской экономике, даже если доход на душу населения очень низкий, подавляющее большинство продуктов следует классифицировать как полезные, а продукты для выживания составляют очень малую долю экономики. В этом случае, если волатильность полезных продуктов сопоставима или даже превышает волатильность продуктов для выживания, то очевидно, что большая часть колебаний дохода на душу населения в реальном мире будет связана с изменениями в полезных продуктах. Влияние таких перемен на чистые темпы прироста населения должно быть очень слабым.

Это объясняет загадку слабости мальтузианского эффекта.

Некоторые ученые рассматривают слабость эмпирических эффектов как инструмент для критики мальтузианской теории, что неверно. Конечно, она неверна, но на более глубоком уровне, чем утверждение «Мальтузианского эффекта не существует», поскольку эти эмпирически оцененные мальтузианские эффекты на доход по-настоящему не являются таковыми.

Мальтузианский эффект, которого ожидают ученые, возникает в результате такого мысленного эксперимента: если из общества внезапно исчезнут 10% населения, сколько времени потребуется, чтобы восстановилась половина от пропавшего количества? Это концепция мальтузианского «периода полураспада», предложенная Рональдом Ли. В этом мысленном эксперименте увеличение дохода на душу вызвано исключительно сокращением населения, но на самом деле колебания дохода часто обусловлены другими причинами. Доля полезных продуктов в колебаниях будет явно не такой, как в первом случае, и оценочные параметры станут отклоняться от истинного эффекта. Когда в модели есть только один сектор, ученые не могут выяснить разницу между реальным и расчетным эффектом и смешивают их, что на практике и создает загадку слабого мальтузианского эффекта.

Сделаем шаг назад: даже если кто-то не согласен с этим мысленным экспериментом и настаивает на определении того, что он считает мальтузианским эффектом, его оценка не может отражать его определение.

Например, если ученые хотят исследовать взаимосвязь между силой человеческого тела и мышечной массой, но при этом у них есть только данные о весе и никаких данных о мышцах. В рамках целесообразности они будут оценивать только взаимосвязь между силой и весом — более слабую, чем ожидалось. Эта связь непрочна оттого, что в организме человека есть еще жир, который не увеличивает силу. Если ученые ошибочно посчитают, что жира слишком мало и им можно пренебречь, они будут рассматривать предполагаемую взаимосвязь между силой и весом как взаимосвязь между силой и мускулатурой, оказываясь перед загадкой слабой корреляции. Если бы эти ученые позже утверждали, что хотели оценить именно корреляцию между силой и весом, это было бы понятно, но только если бы все население было одинаково толстым или худым. В ситуации, когда люди бывают и толстые, и худые, а в вашей выборке есть только один человек (Великобритания), на основании данных о наборе и потере веса испытуемого за последние несколько лет вы хотите получить закономерность для всего населения. Будет ли она надежной? В последние годы сила Великобритании оставалась стабильной, а ее вес то увеличивался, то уменьшался. Потому ли, что человеческая сила обычно не имеет ничего общего с мышцами, или изменение веса госпожи Великобритании в основном связано с жиром?

Историки экономики озабочены универсальными законами человеческого общества. Если бы в мире не было полезных продуктов или структура производства в каждом обществе оказалась одинаковой, то мальтузианский эффект дохода, оцененный с использованием данных временных рядов Англии, конечно, имел бы смысл. Но на самом деле структура производства каждого общества «и толстая, и тонкая». Насколько репрезентативно изучение так называемого мальтузианского эффекта в отдельно взятом обществе?

Возьмем оценки относительно передовых экономистов Николаса Крафтса и Теренса Миллса. Они разделили исторический период с середины XVI по середину XIX в. в Англии на три этапа и оценили силу воздействия трех основных компонентов мальтузианского эффекта на каждом из них (табл. 3.2).

Таблица 3.2. Мальтузианский эффект, оцененный Крафтсом и Миллсом (2009) после выделения в истории Великобритании периода Нового времени (информация взята из табл. 7 указанной статьи)

Хотя Крафтс и Миллс заявили, что их самым важным открытием было подтверждение слабости мальтузианского эффекта (его было практически невозможно обнаружить после 1646 г.), странно то, что на начальном этапе, за 105 лет с 1540 по 1645 г., мальтузианский эффект был настолько силен, что его «период полураспада» составил всего 19 лет. А с 1646 по 1799 г. «период полураспада» растянулся бы до 431 года. Мальтузианский эффект может сильно колебаться в пределах одной выборки, так что же произойдет в разных странах с различными обществами?

По мере накопления данных в ближайшие десятилетия в эмпирической литературе о мальтузианском эффекте будет появляться все больше исследований, посвященных другим странам. Мы можем предвидеть, что эта серия исследований покажет множество диаметрально противоположных выводов. В некоторых эффекты будут очевидны, а в некоторых их вовсе не появится. Боюсь, что существуют и случаи обратного мальтузианского эффекта, когда богатые умирают, а бедные живут. Но настоящий мальтузианский эффект — при изобилии продуктов для выживания ты живешь, при недостатке умираешь — тихо скрывается за всеми делами и примерами, никогда не появляясь и не исчезая.

Отталкиваясь от теории полезных продуктов, вот как я понимаю перемены, вызванные мальтузианским эффектом в Англии. С 1540 по 1645 г. изменения в доходе на душу населения, зафиксированные в данных, скорее сводились к колебаниям в продуктах для выживания, а после 1645 г. больше касались полезных продуктов либо колебания продуктов для выживания были сдержаны какими-либо факторами. Это и привело к вышеуказанным результатам.

Историки экономики Морган Келли и Кормак Града считают, что повсеместное облегчение условий жизни людей в соответствии с английским Законом о бедных привело к ослаблению эффекта «бедные умирают» после XVII в. «Только в 1720-х правительство начало активно принуждать приходы к помощи… К концу XVII в. расходы в рамках Закона о бедных составляли 1% от общего национального дохода, чего было достаточно, чтобы обеспечить 5% населения продовольствием, необходимым для выживания… Именно этим можно объяснить окончание чумы в 1660-х» [Kelly, Grаda, 2014].

Конечно, благотворительность не может повлиять на биологические свойства человека и невозможно изменить мальтузианский эффект в биологическом смысле. Каждый по-прежнему будет жить в богатстве и умирать в нищете, продовольственные пайки только чуть облегчат положение. Однако филантропия, которая потребляет всего 1% валового национального дохода, может устранить мальтузианский эффект в масштабах макроданных страны. Действительно ли ученые хотят оценить именно этот эффект, который исчезает при малейшем возмущении? Если бы Закон о бедных действительно привел к исчезновению нуждающихся и последние смогли преодолеть свои трудности благодаря помощи, не стал бы этот инцидент иллюстрацией крайней зависимости благополучия человека от продуктов для выживания?

Чем сильнее истинный мальтузианский эффект, тем слабее оценки ученых. В экстремальных случаях, когда продукты для выживания становятся товарами Гиффена, доход может даже снизиться, а население увеличиться — это эмпирический обратный мальтузианский эффект (см. приложение). С этой точки зрения разве нельзя считать эмпирическую слабость мальтузианского эффекта в рамках двух секторов доказательством его силы в биологическом смысле?

В заключение подытожим ошибки, допущенные в эмпирической литературе.

Во-первых, на основе существующих оценок ученые обычно считают, что мальтузианский эффект слаб. Это неверно. Когда полезные продукты существуют и занимают значительную часть экономики, предполагаемый эффект — не истинно мальтузианский.

Во-вторых, некоторые ученые полагают, будто слабый мальтузианский эффект указывает на то, что мальтузианская теория ошибочна или определенная экономика избавилась от этого эффекта. Это, конечно, тоже неверно, поскольку предпосылка о слабом эффекте неверна.

В-третьих, в академической среде господствует мнение, что, даже если мальтузианский эффект слаб, в долгосрочной перспективе он все равно может завести в ловушку. Это тоже неверно. Идея о том, что капля камень точит, живет лишь в воображении ученых без каких-либо доказательств, а загадка сбалансированного роста уже разгадана. Даже если мальтузианский эффект очень силен, его недостаточно, чтобы создать мальтузианскую ловушку.

Но мы не можем отрицать ценность этого направления эмпирической литературы. Любая оценка в эконометрике, независимо от ее качества, безусловно, что-то показывает. Однако это не обязательно то, что исследователи хотят оценить. Если посмотреть на это с другой точки зрения, разве слабый эмпирический эффект не напоминает нам о существовании и важности сектора полезных продуктов? Это тоже основная идея данной главы.

• Коренная причина различия между двухсекторной и односекторной моделями в том, что двухсекторная предполагает противоречие в репродуктивных интересах между индивидами и коллективом, а в односекторной его не существует.

• Мальтузианская односекторная модель — частный случай при предельных допущениях.

• Конфликты репродуктивных интересов между индивидами и коллективом широко проявляются в половом отборе.

• Два разных механизма полового отбора создают гонку «полезных» вооружений среди биологических особей: «сигнальный» механизм и механизм «сексуального сына».

• Конфликт репродуктивных интересов между индивидами и коллективом стал основной причиной появления полезных продуктов. С точки зрения выживания и воспроизводства это своего рода потеря «мертвого груза» в форме «дилеммы заключенного», но с точки зрения экономического благосостояния это благословение, биологическая основа экономического благосостояния.

• При количественной регрессии британское общество в первые три столетия промышленной революции демонстрировало двухсекторные характеристики. Сектор продуктов для выживания, на долю которого приходится лишь около 10% экономики, может объяснить почти весь мальтузианский эффект. Сектор полезных продуктов огромен, важен, его нельзя игнорировать.

• Теория полезных продуктов может объяснить загадку слабости мальтузианского эффекта в эмпирических данных.

Глава 4. За деревом леса не видать

Психологи Кристофер Шабри и Дэниел Саймонс провели эксперимент, сняв минутное видео (если вы его еще не смотрели, рекомендую поискать в Сети по запросу invisible gorilla). Объект — не актеры, а вы, зрители. На видео присутствуют черная и белая команды по три игрока в каждой, которые бегают вместе и пасуют друг другу баскетбольный мяч. Вас просят посчитать, сколько раз белая команда отдаст пас. Весь процесс занимает меньше минуты. В ролике внезапно появляется актер, одетый в костюм гориллы, и неторопливо проходит по полю между игроками, пару раз бьет себя в грудь кулаком и так же медленно уходит. Более половины зрителей (включая меня) были настолько сосредоточены на подсчете передач, что не заметили обезьяну [Simons, Chabris, 1999].

Проверка и принятие учеными доказательств также обусловлены вниманием, а оно направляется теоретическими рамками. В умах экономистов мальтузианская теория укоренилась настолько глубоко, что ученым трудно осознать явление, несовместимое с ее моделью.

Возьмем, например, данные Мэддисона (2003). Ашраф и Галор использовали их для проверки мальтузианской теории. Почему бы нам не взглянуть повнимательней (табл. 4.1)?

Таблица 4.1. ВНП* на душу населения в мире, долл. США по курсу 1990 г.

Согласно этим данным, доход на душу населения при династии Хань в Китае в 1 г. н. э. и при династии Сун в 1000 г. составлял 450 долл., а в 1500 г. (13-й год правления под девизом Хунчжи династии Мин), в 1600 г. (28-й год правления под девизом Ваньли), в 1700 г. (39-й год правления под девизом Канси династии Цин) и в 1820 г. (25-й год правления под девизом Цзяцин) — 600 долл. Откуда взялись эти цифры?

Исследовательский метод Мэддисона называется «предполагайка» (guesstimate), где на три части приходится расчет и на семь — предположение, либо на одну часть расчета — девять частей предположения. Мэддисон понял, что если бы можно было составить сводную таблицу по населению и экономике, охватывающую тысячи лет и включающую все регионы мира, то это серьезно повлияло бы на исследования в области социальных наук. Но когда он собирал и структурировал данные, ему не хватило результатов исследований, чтобы заполнить пробелы, поэтому он решил просто добавить цифры, надеясь, что они смогут положить начало дискуссии, побудить других ученых провести более надежные исследования и внести правки. Работа Мэддисон действительно имела взрывной эффект. Однако пользователи данных не стали вникать в его намерения. Многие исследования и отчеты рассматривают эти данные как объективный факт и используют их для разных расширений. На самом деле Мэддисон только запланировал огромный проект и набросал его предварительный план, не более того.

Раз уж это всего лишь «предполагайка», как мог Мэддисон исключить влияние мальтузианской теории? В конце концов, когда он собирал данные, он не знал теории полезных продуктов и в качестве теоретического руководства мог использовать только классическую односекторную модель. Хотя он субъективно пытался избавиться от влияния Мальтуса, какова была вероятность того, что его усилия увенчаются успехом? В дебрях исторических данных, где не видать ни зги, стоит покинуть существующую теоретическую платформу, как под ногами разверзнется пропасть.

Следовательно, на данные Мэддисона должны влиять предубеждения мальтузианской теории. Если вы изучите его оценку дохода на душу населения в древнем обществе, то увидите, что он был в основном одинаковым во всех регионах в один и тот же период. На 1 г. он составил 450 долл. в Западной Европе, 450 долл. в Китае, 450 долл. в Индии и почти столько же в Африке, 430 долл.; данные были явно сфабрикованы, да еще и ущемили Африку на 20 баксов! Ашраф и Галор использовали эти данные, полученные под мальтузианской установкой, чтобы проверить теорию, равен ли доход на душу населения в странах с разным уровнем развития. Но с тем же успехом можно сначала выпустить стрелу, а потом нарисовать мишень. Куда попал — там и начертил, и как же тут не получить стопроцентный результат?

«Предполагайку» Мэддисона оспорили и скорректировали многие экономисты и историки на одном только примере Древнего Рима и сунского Китая.

Когда речь заходит о процветании Древнего Рима, пожалуй, первое, что вспоминает современный человек, — грандиозные руины былых построек. Когда-то римляне освоили технологию изготовления «цемента» на основе вулканического пепла, благодаря чему могли возводить высокие и красивые здания. Но некоторые могут сказать, что руины, которые мы до сих пор видим, по сути, места, где когда-то отдыхала аристократия, совершались религиозные жертвоприношения и проходили общественные собрания. Они не могут отражать жизнь простых людей, поэтому их нельзя считать доказательствами.

Приносила ли развитая цивилизация Древнего Рима пользу простому народу? В наше время на берегу реки Тибр в Риме находится «маленький холм» окружностью 1 км и высотой примерно с десятиэтажный дом, который называется Монте-Тестаччо. Он состоит из 53 млн фрагментов амфор древнеримского периода. Эти глиняные сосуды, каждый около полуметра высотой, до того, как их разбили, использовались для хранения оливкового масла, которое доставляли по морю. С точки зрения стандартизации хранения и транспортировки эти унифицированные глиняные сосуды эквивалентны контейнерам 2000-летней давности. После того как судно выгружало масло в Риме, импортеры не утруждали себя утилизацией амфор, а местные жители брезговали ими пользоваться, поэтому их разбивали и выбрасывали рядом с портом; со временем из осколков и образовался холм. Подсчитано, что на тот момент в амфорах перевезли в общей сложности 1,6 млрд галлонов (около 6 млн м³) оливкового масла. Это не тот объем, который может потребить небольшая прослойка элиты. Не кажется ли современному читателю смутно знакомой дальнобойная, стандартизированная и крупномасштабная бизнес-модель, отраженная в этих глиняных сосудах?

Возьмем другой пример. Археологи обнаружили, что даже у самых ветхих домов в беднейших римских сельских районах обычно имелись черепичные крыши, а в Европе после падения Римской империи такой крыши не было даже у знати [Ward-Perkins, 2005]. Черепичные крыши очень важны для домашнего комфорта — кто хочет жить в вечно протекающем соломенном сарае, который нужно обновлять каждый год?

Сегодня мы говорим о керамических изделиях и черепичных крышах не потому, что только их и можно было достать в Древнем Риме, а потому, что годы стерли с лица земли почти все руины, за исключением осколков керамики и черепицы. Только эти свидетельства позволяют нам заглянуть в прошлое и охватить взглядом картину величия тех лет.

Профессор Питер Темин, историк экономики с экономического факультета Массачусетского технологического института, обобщил исследования экономической истории Древнего Рима в своей книге 2012 г. «Римская рыночная экономика» (The Roman Market Economy). Он считает, что ВВП Италии на душу населения в древнеримскую эпоху был эквивалентен ВВП Нидерландов в 1600 г., который составлял более 1500 долл., а ВВП всей Римской империи составлял более 1000 долл. Хотя на оценку Темина также могла повлиять мальтузианская предвзятость, она сильно отличается от оценки Мэддисона.

С точки зрения мальтузианцев, доход на душу населения в Древнем Риме не мог быть намного выше — их модель исключала такую возможность. Как только появились признаки процветания — остатки предметов роскоши, — мальтузианцы причисляли их к продуктам потребления для редких аристократов. Когда у них перестали сходиться концы с концами, они начали утверждать, что это процветание недолговечно: технический прогресс в краткосрочной перспективе приводит к росту населения, и со временем Рим рухнет. С их точки зрения, даже гибель Древнего Рима была вызвана мальтузианским демографическим давлением. Как только Рим падет, численность населения в ходе войны резко сократится и доход на душу восстановится.

Но на самом деле Древний Рим явно процветал несколько столетий. Экономический упадок сопровождался распространением чумы, крахом правительства и вторжением вестготов. Вначале римские правители пригласили вестготов поселиться в стране и помочь охранять границы. Если бы демографическое давление в Риме было значительным, кому бы пришло в голову приглашать чужаков из-за нехватки людей на границе?

Еще абсурднее утверждать, что резкое сокращение численности населения после гибели Древнего Рима привело к восстановлению дохода на душу. Потребовалась по меньшей мере 1000 лет, чтобы европейская экономика вернулась к древнеримскому уровню; она пришла в себя только накануне промышленной революции. Освоенная римлянами технология «цементирования» также была утрачена с падением Древнего Рима. Произошло это прежде всего из-за коллапса торговой сети, разрушенной войной, перебоев с поставками сырья, сокращения рынка и регресса материально-бытового обеспечения. Никто уже не мог позволить себе такую технологию. Несколько десятилетий спустя, естественно, никто больше не использовал «цемент». Говорят, что когда европейцы в Средние века увидели высокие архитектурные руины Древнего Рима, они подумали, что в доисторические времена существовала цивилизация гигантов. Как мог доход на душу населения в постримскую эпоху быть таким же или даже выше, чем в римскую?

Люди — это животные, у которых есть абстрактное мышление. Нам нужны рамки, чтобы «укомплектовать» любые факты, с которыми мы сталкиваемся. Например, в прошлом мы использовали мифы для объяснения восхода и захода солнца и смены времен года. Теперь мы применяем научные теории для систематизации разрозненной информации. Независимо от того, верны они или нет, они оказывают очень глубокое влияние на наше познание. Приведем пример. Пол Самуэльсон в своем учебнике «Принципы экономики» (1961) утверждал, что, хотя валовой национальный продукт на душу населения в СССР вдвое меньше, чем в США, поскольку в СССР более высокая норма сбережений, валовой национальный продукт будет расти быстрее, поэтому СССР в 1984–1997 гг. перегонит США. К 1980 г. СССР на самом деле еще больше отстал от США, но Самуэльсон цеплялся за свою теоретическую базу и в переизданном учебнике все еще предсказывал, что СССР перегонит США, только отложил это событие до 2002–2012 гг. — на привычные «через 20 лет». Самуэльсон был одним из величайших экономистов ХХ в., но из-за отсутствия надлежащей теоретической базы он мог допускать ошибки в таких важных вопросах, как экономическое сравнение США и СССР. То же верно и для мальтузианской экономики. В отсутствие теории полезных продуктов каждый может принять лишь мальтузианский взгляд на историю, а он искажает признание и оценку исторических фактов.

Например, Питер Темин потратил много времени на изучение истории древнеримской экономики, чтобы продемонстрировать, что доход на душу населения в Древнем Риме был намного выше минимального уровня потребностей — это основная тема его работ. Очевидно, что он успешно опроверг мальтузианские стереотипы об экономике Древнего Рима, но в заключении к книге внезапно заявил: «…однако процветание Древнего Рима было временным, потому что индустриальная эпоха еще не началась и процветание угасало по мере роста населения». Простой и грубый, типичный мальтузианский фатализм. И он выиграл битву, потому что ученый добровольно сложил оружие. Из теории мальтузианство превратилось в набор убеждений.

Я вовсю критикую абстрактных мальтузианцев, и кто-то может спросить: о ком же вы говорите? Подменяете тезисы и атакуете пугало?

На самом деле я имею в виду всех, включая себя до открытия теории полезных продуктов. Без нее у нас остается только два подхода к древней экономической истории: либо мальтузианский, либо агностический. Естественно, ученые отвергают агностицизм в своих профессиональных областях, поэтому почти всех их можно считать мальтузианцами. Без соответствующего теоретического руководства мы можем понять историю только таким способом, который кажется непогрешимым, хотя на самом деле он полон ошибок.

Хватит о Древнем Риме, посмотрим на сунский Китай. Я впервые поставил под сомнение мальтузианскую теорию, потому что доля промышленности и торговли при Сун была выше, чем при Мин. Так что же это за соотношение? Нам никак не получить данные о стоимости промышленного и торгового производства. К счастью, профессор Лю Гуанлинь, специализирующийся на экономической истории династии Сун, предоставил доказательства по налогообложению [Liu, 2005; 2015a].

За пример он взял 1077 г. В том году только 1/3 налогов поступила от сельского хозяйства, а остальные 2/3 — от промышленности и торговли, в то время как подавляющее большинство налогов при династии Мин давало сельское хозяйство (табл. 4.2).

Таблица 4.2. Подушевой земельный и косвенный налоги в Китае (1077–1578 гг.)*

Была ли эта разница обусловлена низкими поступлениями сельскохозяйственного налога во времена династии Сун? Нет. Если сравнить 1077 и 1407 гг., сельскохозяйственные налоги при династии Сун как раз стоили серебром больше, чем при Мин. Тогда минское правительство смягчало налоговую повинность для промышленности и торговли, чтобы стимулировать их развитие? Очевидно, тоже нет. Приведем в качестве примера систему провозных свидетельств (аналогичную рекомендательным письмам и пропускам), в «Своде законов Великой Мин» записано: «Всякий гражданский и военный чин может перемещаться на равных, но у того, кто проезжает дальше ста ли, надлежит проверить подорожную грамоту. Всякий гражданский или военный, не имеющий подорожной грамоты, а также гражданский чин или евнух неизвестного происхождения, кто скрылся в стенах храма, должен быть схвачен и передан властям. Любому разрешается сообщать об этом, выявивших истину — вознаграждать, а потворствовавших — считать соучастниками преступления». Для поездок по стране также требовались рекомендательное письмо и паспорт, что явно шло вразрез с потребностями развития промышленности и торговли.

Действительно, некоторые полагают, что раз при Мин для промышленности и торговли смягчали налоговую повинность, то они и стали более развитыми, чем при Сун, разве это не идейная тенденциозность? Промышленность и торговля во времена средней и поздней Мин, возможно, отчасти и развивались, но на самом деле это не имеет никакого отношения к снижению налогов. В большинстве случаев узким местом в развитии промышленности и торговли становится не грабеж со стороны правительства, а его бездействие.

Возможно, облегчение налогового бремени способствует росту в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной часто только правительства, способные ввести высокие налоги, могут поддерживать честность чиновников, улучшать инфраструктуру и способствовать экономическому росту, поскольку предпосылка введения правительством высоких налогов заключается в том, что оно может положить конец коррупции среди чиновников, использующих объекты налогообложения в личных корыстных целях. Если правительство не сможет контролировать чиновников, то для стабилизации правления ему придется отказаться от налогообложения или поддерживать чрезвычайно низкие ставки [Хао Юй, 2017]. Без налогов правительству было бы трудно делиться плодами экономического роста, и, естественно, у него не было бы мотивации содействовать ему.

Причина развития промышленности и торговли при Сун заключалась именно в том, что правительство могло эффективно контролировать чиновников и управлять ими, а также собирать большие суммы налогов с промышленности и торговли. Чем прибыльнее они для правительства, тем больше оно будет поощрять их развитие.

Так же дело обстояло с развитием частных предприятий после введения политики реформ и открытости. Вначале они были очень слабы, а местные органы власти получали деньги только с государственных предприятий и считали, что от частных одни неприятности. Когда те окрепли, правительство допустило послабления ради решения проблемы трудоустройства. Позже частные предприятия превратились в крупных налогоплательщиков и тогда в глазах правительства стали равноценными. Как только будут учтены стимулы правительства, повышение налогов в рамках разумной и упорядоченной системы сможет мобилизовать энтузиазм власть имущих в достижении экономического роста. Общий объем налоговых поступлений при династии Сун, приведенный в таблице, в несколько раз превышает объем таковых при династии Мин в силу благоприятного взаимодействия между сунским правительством и промышленностью и торговлей, с налогообложением в качестве связующего звена.

Экономики Древнего Рима и сунского Китая процветали в секторе промышленности и торговли. Ее функционирование зависит от обращения денег. Пик производства меди в Древнем Риме достигал 15000 т в год. После падения Древнего Рима мировое производство меди сократилось до 2000 т в год. Только после того, как процветание торговли при династии Северная Сун породило огромный спрос на медные монеты, производство меди достигло 13000 т в год. После падения Сун мировое производство меди вновь сократилось до 2000 т в год, и только после промышленной революции был достигнут новый пик. Загрязнение атмосферы Земли медью, вызванное Древним Римом и династией Сун, было таким же, как и в первый период промышленной революции, и эти три пика были четко зафиксированы при отборе проб сосулек в Гренландии [Hong et al., 1996]. Для сравнения, официальная чеканка медных монет во всей династии Мин, просуществовавшей менее 300 лет, была меньше годовой чеканки династии Сун[39]. Как мог ВВП на душу населения в экономиках, подобных древнеримской или сунской, составлять всего 3/4 от ВВП династии Мин, как предполагал Мэддисон[40]?

Есть еще одна старая история, которая вполне может отражать экономический рост династии Сун. Су Дунпо в «Записках о коллекции книг из горной обители господина Ли» писал:

Су Ши описывает ситуацию, когда старое поколение не могло добыть нужные книги и очень ценило те, что оказывались у них в руках; а сейчас книг во много раз больше, но они никому не нужны. Об этом действительно стоит поразмыслить.

Меня особенно тронула эта история. Я родился в Шанхае в 1985 г. К тому времени, когда я окончил среднюю школу (в 2000 г.), книги все еще были редкостью, когда, по счастью, удавалось их раздобыть, их читали днями и ночами, опасаясь, что не успеют. Дома у нас была книжная полка, сделанная отцом, и на ней стояло всего три вида книг: мои учебники, учебники моих родителей и десяток книг, которые отец получил в качестве призов на конкурсах сочинений. Ребенком я действительно изучал много книг по внеклассному чтению и в основном брал их в школьной библиотеке, но в коллекциях начальной и средней школы было всего несколько сотен изданий, что несопоставимо с библиотекой семей среднего класса сегодня. Огромный скачок в чтении и жизни, пережитый Су Ши за пару поколений, по-видимому, уступает только опыту китайцев за последние 40 лет. Сравните это с развитыми странами Запада за тот же период. Вы правда рискнете поверить, что рост доходов на душу населения при династии Северная Сун, особенно у нижних слоев, был медленнее, чем у них?

Каким должен быть ВВП на душу населения при династии Сун? Чтобы скорректировать цифры Мэддисона, Гуань Ханьхуэй собрал все данные, которые смог найти, о различных отраслях промышленности Сун. Он подсчитал, что самый высокий ВВП на душу населения за тот период составлял 11 тыс. долл. США, что было сопоставимо с Древним Римом [Broadberry et al., 2018]. Однако я беру на себя смелость предположить: независимо от того, идет ли речь о новых оценках Древнего Рима или династии Сун, процветание этих двух исторических периодов все еще сильно недооценивается.

Физик Ричард Фейнман однажды рассказал историю. В то время электрический заряд электрона измерялся с помощью эксперимента Роберта Эндрю Милликена с каплей масла, и результат оказывался занижен. После Милликена в некоторых новых экспериментах были получены более высокие измеренные значения и наконец исправлены ошибки Милликена. Но интересно то, что результаты следующих экспериментов всегда были выше предыдущих: результаты первого человека оказались немного выше результатов Милликена, второго еще чуть выше, третьего еще немного выше… пока, наконец, результат постепенно не стабилизировался на определенном значении. Почему более поздние экспериментаторы не сделали всё правильно сразу, а приближались к верному значению медленно, один за другим? Вину стоит возложить на «ученую осторожность». Если бы результаты эксперимента внезапно оказались намного выше результатов Милликена, ученый заподозрил бы неладное, повозился еще разок, чтобы получить цифры, лишь немного превышающие показатели предыдущего эксперимента, и опубликовал их. Только получив базу от первого, второй мог осмелиться принять и опубликовать результаты, которые оказались немного выше. Третий внес исправления на основе информации, полученной от второго… А возможно, есть и более печальная причина: редакторы научных журналов, если им представить несколько разных результатов, готовы принять только тот, который ближе к текущему общепризнанному. Если бы кто-то, шедший следом за Милликеном, сразу получил верное значение заряда электрона, его статью никогда бы не опубликовали. Возможно, Лю Гуанлинь и Гуань Ханьхуэй также получили отрицательные рецензии, где отмечалось, что их данные не соответствуют мальтузианской теории или что они слишком расходятся с оценкой Мэддисона, поэтому они, должно быть, неверны.

Переоценивая ВВП на душу населения во времена династии Сун, Гуань Ханьхуэй, как и профессор Питер Темин, не имел целью бросить вызов мальтузианской теории. Его оценка основана частью на доказательствах и частью на словах. Например, если он находил данные о производстве железа, он включал железо в статистику; если о производстве соли, то включал в статистику соль… Ценность его работы выше, чем у Мэддисона, просто потому, что у него больше данных, и только. Но мы знаем, что, если какие-то древние экономические данные и дойдут до наших дней, это, как правило, будут лишь данные по сырьевым товарам. Большая часть сырьевых товаров — сельскохозяйственные, а промышленные и коммерческие услуги гораздо менее стандартизированы, чем продукты питания, и их редко подсчитывают; даже если где-то и есть статистические данные, современным ученым трудно их найти. Поэтому при оценке ВВП на душу населения легко упустить категории промышленности и торговли. Исследование Гуань Ханьхуэя также оставляет сожаление такого рода. Согласно последним оценкам, опубликованным им и его соавторами, доля промышленности в ВВП при Сун и Мин была установлена на уровне около 5% и на протяжении всех династий оставалась стабильной. Почему всего лишь 5%? Из-за нехватки данных нам приходится принимать «настройки по умолчанию», соответствующие текущим вкусам академического сообщества. В таких условиях ВВП на душу населения династий Сун и Мин мог стабильно колебаться лишь около одного и того же уровня в 1000 долл. Это серьезно отличается от выводов «Теста ВВП династии Мин» 10-летней давности [Broadberry et al., 2018]. Трагедия эксперимента с каплей масла Милликена повторилась.

Некоторые верящие в Мальтуса экономисты считают, что, если упустить из виду промышленность и торговлю, ничего страшного не случится. Признанный мастер экономики и истории экономической мысли Уильям Баумоль однажды сказал, что в древней экономике на сельское хозяйство приходилось более 90%, поэтому, даже если не учесть информацию по промышленности и торговле, полученные данные о доходах на душу населения никого не возмутят [Baumol, 1990]. Использовать недостающие данные о промышленности и торговле, чтобы доказать, что доход на душу населения был низким, и наоборот, утверждать, что промышленность и торговля неважны, поскольку доход низкий, — разве это не то же, что нарисовать мишень вокруг выпущенной стрелы?

Насколько менялось ежедневное потребление калорий человеком на протяжении веков? Один из моих коллег, Николас Пападжордж, с научным юмором отыскал данные о среднем ежедневном потреблении калорий в США. Если использовать эти данные для оценки дохода на душу населения, то за полвека бурного роста США (с 1910 по 1960 г.) доход не только не увеличился, но и упал более чем на 10%. Очевидно, что из-за существования мальтузианского эффекта и физиологических ограничений человека, как бы ни трансформировалась структура производства, потребление продуктов для выживания на душу редко сильно меняется. Большинство изменений в уровне жизни отражается на потреблении полезных продуктов. Если при оценке уровня экономического развития в древности игнорировать промышленность и торговлю, какое значение будет иметь сравнение дохода на душу населения?

Гуань Ханьхуэй и его соавторы включили в статистику все данные по промышленности и торговле, которые смогли найти. Но в числе данных, по которым можно было бы создать временной ряд, были только железо, медь и соль. Даже по такому важному сектору, как текстильная промышленность, можно только предполагать, что стоимость производства ткани увеличивалась пропорционально численности населения. Уже очевидно, что изучать экономическую историю нелегко.

Даже если в один прекрасный день будут обнаружены данные о временных рядах производства ткани, какую проблему это сможет решить? Например, если вы заметите, что производство мешковины в конце династии Северная Сун сократилось, то, согласно статистическому методу Гуань Ханьхуэя, ВВП на душу населения должен будет снизиться. Но это может быть связано только с тем, что на рынке стали популярны ткани более высокого класса, которые не так стандартизированы, как мешковина, поэтому данные не сохранились.

Могут ли исследователи выдвинуть гипотезу о появлении новых тканей и настаивать на том, что ВВП на душу населения продолжал расти, несмотря на сокращение производства мешковины? Не могут. Правила академического мира подобны истории Фейнмана: если вы хотите бросить вызов стереотипу, у вас должно быть достаточно доказательств вашей точки зрения. Следовательно, пока научные круги по-прежнему рассматривают мальтузианскую экономику в качестве критерия, Мэддисон может предположить, что доход на душу населения низкий, но Гуань Ханьхуэй не может предположить, что он высокий. Если позже ученые откроют более подробные исторические данные, они смогут улучшить оценки ВВП на душу населения в династии Сун, основываясь на работе Гуань Ханьхуэя, и признать огромный разрыв в ВВП на душу населения между династиями Сун и Мин.

Однако, если академическое сообщество примет теорию полезных продуктов, исследователи смогут нарушить табу, интерпретировать историю в соответствии с новыми критериями, изучить все возможности и обнародовать все открытия, поскольку теория полезных продуктов показывает, что даже в мальтузианской среде равновесный доход на душу населения зависит от структуры промышленности. Пока промышленная структура склоняется к полезным продуктам, независимо от того, насколько высоки окажутся числовые значения, они будут возможны.

В 2016 г. специалист по истории Рима профессор Пауль Эрдкамп опубликовал статью, в которой свел множество известных фактов и предположил, что процветание древнеримского общества не следует рассматривать как кратковременное отклонение от мальтузианского равновесия. Рим, возможно, избежал мальтузианской ловушки [Erdkamp, 2016]. В отличие от «капитуляции перед победой» Темина, этот аргумент равносилен идеологическому освобождению. Единственная научная основа его статьи — моя теория полезных продуктов, он ссылается на две мои работы. Но я не поддерживаю утверждение Эрдкампа: не существует четкого критерия выхода из мальтузианской ловушки; и, как я объясню ниже, вопрос о том, следует ли называть мальтузианскую ловушку именно мальтузианской, также остается предметом споров.

Факты по-прежнему остаются фактами, но как только мы заменим классическую теорию теорией полезных продуктов, у нас появится колбочка четвертого типа и мы сможем увидеть более насыщенные краски истории.

В главе 1 доказательства существования мальтузианской ловушки включают не только предположение Мэддисона, но и свидетельства в виде скелетов, обнаруженных археологами (см. рис. 1.9). Судя по костям, европейцы в древнеримский период были не выше, а то и на пару сантиметров ниже, чем в другие эпохи. Исторические записи Древнего Рима также показывают, что солдаты Римской республики, как правило, были ниже ростом, чем их противники, галлы. Разве не говорят, что на росте сказывается питание в период эмбрионального развития и раннего детства и он отражает доход на душу населения? Почему жители богатого Рима были такими низкорослыми?

На самом деле оценивать доход на душу населения на основе роста неправильно. Средний рост может отражать уровень питания и состояние здоровья общества, но не доход. Вы можете стать выше, если будете достаточно есть, но изменится ли ваш рост, если вы принесете в дом телевизор? В лучшем случае рост отражает избыток продуктов для выживания и не объясняет ситуацию с полезными продуктами.

Равновесный доход на душу населения зависит именно от соотношения полезных продуктов и продуктов для выживания, структуры производства экономики и социальных и культурных тенденций. В середине XIX в., когда средний рост солдата объединенной англо-французской армии составлял всего 165 см, средний рост американских индейцев достигал 172 см, что было эквивалентно росту современных китайцев, и это делало их самыми высокими людьми в мире на то время [Steckel, Prince, 2001]. Можете ли вы утверждать, что доход на душу населения индейцев в XIX в. был выше, чем у европейцев, и сопоставим с доходом китайцев сегодня?

Другой пример: Адам Смит в «Богатстве народов» сделал интересное наблюдение: он сказал, что если вы увидите в Англии красивых высоких парней или красивых здоровых девушек, то это, скорее всего, ирландцы. Почему? Он объяснил: ирландцы настолько бедны, что едят только картофель, который богат всем комплексов питательных веществ. Поэтому они вырастают высокими и красивыми, «кровь с молоком». Ничто не может ускользнуть от глаз Смита!

Богатство римлян заключалось главным образом в полезных продуктах, а не в продуктах для выживания. В какой-то степени римляне были низкорослыми именно потому, что их сектор полезных продуктов был слишком развит, а степень урбанизации слишком высока. Социолог Родни Старк в своем шедевре «Расцвет христианства» (The Rise of Christianity) описывает города Древнего Рима так:

Вызывают ли у вас эти описания ощущение удушья? А между тем древнеримские города уже считались выдающимися представителями древнего общества в области общественной гигиены. От столицы до небольших приграничных городов тянулись десятки километров надземных водных путей, по которым в город часто доставляли из пригородов воду высокого качества. Великолепные бани обслуживали клиентов из всех слоев общества по низким ценам, что демонстрирует общественный характер благосостояния. Если вы недовольны санитарными условиями в Риме, то Лондон и Париж XIX в. вовсе привели бы вас в ужас. Описанное профессором Старком выбрасывание экскрементов в Древнем Риме дальним эхом отзывалось в этих почти современных городах, где прекрасные девы частенько так же «раскидывали цветы».

Проживая в таких перенаселенных и грязных мегаполисах, люди заражались разными болезнями, и ожидаемая продолжительность жизни сокращалась. Если у них были дети, которым не гарантировалось нормальное питание, это влияло на рост взрослого человека. Но это не мешало доходу на душу населения в городе оставаться намного выше, чем в окружающей сельской местности. Если бы не сказочная, полная развлечений городская среда, богатая возможностями образования, знакомств и карьерного роста, разве согласился бы хоть кто-нибудь терпеть такие лишения, отказаться от возможности жениться, иметь детей, смириться с сокращением продолжительности жизни и переехать из деревни с черепичными крышами в город? И вот эти возможности для развлечений, образования, знакомств и карьеры и есть полезные продукты, которые не положишь в рот.

Так что же, рост бесполезен для сравнения дохода на душу населения? Нет. Проблема с измерением дохода на душу населения на основе роста возникает потому, что в различных обществах разная структура производства. Трудно сказать, от чего зависит средний рост человека в каком-либо обществе, поскольку линия демографического баланса смещена слишком далеко влево или его структура производства слишком склоняется к полезным продуктам. Если справедливо первое, то сравнение все еще имеет смысл; если второе, то и страна лилипутов может быть богатой. Рост способен отражать величину дохода только внутри одного общества, когда все его члены сталкиваются со сравнением цен на один и тот же продукт. Таким образом, археологи могут изучить разницу в росте между господами и слугами в древних гробницах, чтобы судить о величине разрыва между богатыми и бедными, но межрегиональные, межсоциальные и межвременные сравнения уже не столь уместны.

Ошибка оценки уровня жизни на основе душевого рациона или роста состоит в том, что при этом игнорируется сектор полезных продуктов. Однако есть ученые, чьи данные явно включают секторы, отличные от продовольственных, но они все равно приходят к выводу, что доход на душу населения стагнирует. Например, возьмем исторические данные профессора Кларка о ценах на различные сельскохозяйственные культуры, говядину, одежду и свечи. Почему он до сих пор не заметил огромных колебаний дохода на душу населения? Очень важная причина — «иллюзия стагнации качества» в секторе полезных продуктов.

Возьмем в качестве аналогии кровать. В этом мире, каким бы богатым ни был человек, он спит на кровати. Есть деревянные кровати, а есть фирменные, причем последние создаются из различных материалов. Экономический рост редко проявляется в увеличении количества коек на душу населения, чаще в виде улучшения их качества. Но как это может быть отражено в статистике?

В современном обществе отражение качества кроватей в данных о ВВП основано на непрерывной ежегодной статистике (рис. 4.1). Например, в первый год страна произвела одну деревянную кровать и одну пружинную. Деревянная кровать стоит 100 юаней, пружинная кровать — 200 юаней, а ВВП составляет 300 юаней. В следующем году деревянную кровать забраковали, и в стране произвели одну пружинную кровать и одну кровать из пены с эффектом памяти. Кровать с пружинным блоком заменила деревянную и заняла ее малобюджетную нишу на рынке; теперь она продавалась всего за 100 юаней, а кровати с эффектом памяти — за 200. В это время номинальный ВВП все еще составлял 300 юаней, но Бюро статистики знало, что цена пружинной кровати была снижена, поэтому, используя для исследования цену первого года, насчитал реальный ВВП в 600 юаней — стоимость пружинной кровати в первый год составляла 200 юаней, а кровати из пены с эффектом памяти — вдвое больше. На третий год были отбракованы кровати с пружинным блоком, и в этой стране была произведена одна кровать из пены с эффектом памяти стоимостью 100 юаней и кровать из латекса стоимостью 200 юаней. Поскольку была основа для пересчета в середине второго года, мы знаем, что, исходя из цены первого года, реальный ВВП составил 1200 юаней. Из этого примера видно, что отразить улучшение качества продукции в ВВП крайне сложно. Без промежуточного второго года мы не смогли бы подсчитать улучшение качества кроватей. Каков будет конечный ВВП, во многом зависит от периодичности статистических данных. А историческим данным часто требуется 10, 50 или даже 100 лет, чтобы получить такую точку данных, к тому же при неполной исходной информации. Данные говорят только о том, что были изготовлены две кровати, одна за 100 юаней, а другая за 200; разумеется, исследователи посчитают, что никакого прогресса не произошло. Особенно это справедливо для цивилизаций, которые на протяжении своей истории переживали взлеты и падения, из одной впадины в другую. Если данные покажут только деревянную и пружинную кровати, исследователям легко пропустить золотые годы кроватей из пены с эффектом памяти и латекса.

^{Рис. 4.1. Отражение улучшения качества кровати с помощью непрерывной ежегодной статистики}

Следующий пример еще раз подчеркивает серьезность иллюзии качественной стагнации. Профессор Уильям Нордхаус, лауреат Нобелевской премии по экономике 2018 г., обнаружил, что с 1800 по 1992 г. эффективность освещения ламп — количество светового потока на ватт энергии — увеличилась примерно в 500 раз. В 1800 г., чтобы потреблять 1000 люмен света, британскому рабочему приходилось работать 5,4 часа; в 1992 г. — всего 0,4 секунды [Nordhaus, 1996]. В каком месте статистика может отразить такое улучшение качества? Разумеется, поскольку качество ламп улучшилось, при пересчете светоотдачи в цену реальная их цена должна снизиться в 500 раз; следовательно, при том же номинальном доходе реальный доход, измеренный в лампах, должен увеличиться в 500 раз. Однако за этот период реальная цена ламп в британской статистике не только не упала — она выросла вдвое, практически полностью игнорируя скачок качества. Современное общество ведет статистику ежегодно и ежемесячно, но до сих пор не может уловить улучшение качества, что уж говорить об исторических данных?

В то же время есть пример, который действительно отражает степень изменения качества продуктов в древнем обществе, — военная техника. Если мы знаем военные инвестиции и число погибших с обеих сторон, то можем примерно оценить относительную эффективность их насильственных действий. Если одна сторона на тысячу лет опережает другую в технологиях, мы видим, во сколько раз за эти годы улучшилось качество военной техники. Таким естественным экспериментом стала война между первыми европейцами, высадившимися на Американском континенте, и индейцами. В книге «Пушки, микробы и сталь» Джаред Даймонд писал о том, что сегодня нам трудно понять, как легко испанцы со своей военной техникой победили превосходящие силы противника. В битве при Кахамарке 168 испанских воинов разгромили местную армию, в 500 раз превосходившую их по численности, убив тысячи врагов и не потеряв ни одного человека. В битвах Писарро с инками, завоеваниях Кортесом ацтеков и других военных кампаниях европейские рыцари побеждали тысячи индейцев. После смерти Атауальпы Писарро двинулся из Кахамарки в столицу инков Куско. Произошло четыре сражения: в Хаухе, Вилькасуамане, Вилькабамбе и Куско. В этих битвах численность испанских рыцарей составляла 80, 30, 110 и 40 человек соответственно, и каждый раз они сталкивались с тысячами, а то и десятками тысяч индейцев [Даймонд, 2022].

Стоит учитывать, что Европа начала свою «военную революцию» только в XVI–XVII вв. Когда испанцы завоевывали империю инков, плоды военной революции еще не проявились. В то время «стоимость испанской военной техники на душу населения» явно превышала стоимость военной техники Империи инков в сотни или тысячи раз. По таким небольшим данным все же можно судить, насколько огромным было улучшение качества продуктов[43]. И как только появится возможность улучшения качества, статистика наверняка будет значительно недооценивать истинное улучшение благосостояния на душу населения.

Когда мальтузианская теория ограничивает наше мышление, ученым трудно увидеть упомянутые проблемы. Так есть ли люди, не занимающиеся историей или экономикой, вообще не связанные мальтузианским мышлением и пришедшие к каким-то иным выводам?

В 1971 г. геолог Эрл Кук опубликовал в известном американском научно-популярном журнале Scientific American статью, где оценил потребление человечеством энергии на душу населения на разных исторических этапах. Среднедушевое суточное потребление первобытных людей составляло 2000 ккал — ровно столько, чтобы наполнить желудок; у племен охотников-собирателей — 5000 ккал; в ранних земледельческих обществах — 12000 ккал. Помимо 2000 ккал, получаемых непосредственно с пищей, крестьянам было также необходимо производить товары, разводить скот для вспашки земли и откармливать его на мясо. В развитых сельскохозяйственных обществах, таких как Древний Рим и Британия до промышленной революции, потребление энергии на душу населения достигало 26000 ккал и даже выше.

Можно ли использовать потребление энергии на душу населения для оценки средних доходов? Посмотрим на сравнение: если данные Эрла Кука достоверны, после британской промышленной революции и до 1970-х, когда он написал свою статью, потребление энергии на душу населения в Британии выросло примерно в 8 раз — с 26000 до 230000 ккал. За тот же период, по оценке профессора Кларка, реальная заработная плата британских рабочих увеличилась в 6–8 раз. Потребление энергии на душу населения и доход выросли в одинаковых пропорциях. Однако до промышленной революции потребление энергии на душу населения колебалось от 2000 до 26000 ккал с диапазоном в 12 раз. Закономерно ли это?

Люди принимают мальтузианскую теорию не из-за того, каким количеством доказательств она подтверждается. До того как Ашраф и Галор проверили и «доказали» существование мальтузианской ловушки в 2010 г., никто никогда не ставил под сомнение ее существование — многие, вероятно, считали, будто они исследуют то, что не нуждается в проверке. Чем важнее предложение, с которым сталкивается научное сообщество, тем более строгие требования к доказательствам оно предъявляет. Нельзя сказать, что мальтузианская ловушка незначительна или доказательств мало, но у всех них одна общая проблема: они сами по себе происходят из мира, видимого через мальтузианские очки, и отфильтрованы мальтузианской теорией. Такие доказательства, естественно, не могут оспаривать мальтузианскую теорию. В отсутствие теории полезных продуктов ученые просто не могут себе представить: если мир не мальтузианский, на что еще он может быть похож?

Снять цветные очки невероятно трудно. Любой факт мы осознаём только после теоретической обработки. Сняв очки, мы можем вовсе ничего не увидеть. Теория полезных продуктов помогла нам сменить очки, которые теперь не такого насыщенного цвета и менее предвзятые. С их помощью можно увидеть, что историческая истина гораздо глубже, чем говорил Мальтус.

• Ни одно из доказательств мальтузианской теории, представленных в главе 1, на самом деле не соответствует действительности.

• Данные Мэддисона — оценки, сделанные под влиянием мальтузианской теории. Использование этого набора данных для ее проверки похоже на то, как «рисуют мишень вокруг стрелы». Результат стопроцентный.

• Из-за двухсекторного характера экономики данные о росте и продолжительности жизни нельзя использовать для сравнения уровня жизни в различных обществах.

• В исторических данных сверхнизкой частоты легко не заметить прогресса качества продуктов.

• Как только мы избавимся от цветных очков мальтузианской теории, то сможем увидеть более красочный облик древней экономики.

Глава 5. Сизиф

Доказывая важность сектора полезных продуктов, мы стремились перейти к обсуждению изменений в благосостоянии на душу населения. Вернемся к формуле из главы 2:

Пока доля сектора полезных продуктов больше нуля (β > 0), а темпы роста выше, чем в секторе продуктов для выживания (g_B > g_A), благосостояние на душу населения продолжит неуклонно расти (g_U > 0).

Теперь, когда двухсекторный характер экономики подтвержден, названы четыре причины, почему производство полезных продуктов растет быстрее, чем продуктов для выживания. В предыдущей главе мы обсудили ошибки в доказательствах мальтузианской ловушки. Можем ли мы заключить, что ее не существует, а благосостояние на душу населения действительно неуклонно и непрерывно росло с древних времен?

Это явно не соответствует фактам.

Если брать период от подсечно-огневого земледелия до кануна промышленной революции, чтобы определить, равны ли нулю долгосрочные средние темпы роста благосостояния на душу населения, нет нужды рассматривать данные середины этого периода истории, достаточно выборки из двух моментов — в начале и в конце периода. Если выборка в конце бедна и близка к линии прожиточного минимума, нет необходимости в выборке из начала (она никогда не будет ниже линии прожиточного минимума), и мы можем быть уверены, что тенденции роста благосостояния нет. Исследователям, возможно, не удастся разъяснить экономическое положение Древнего Рима, но XIX в. так близок нам, нельзя же его неверно оценивать?

В «Опыте закона о народонаселении», опубликованном накануне промышленной революции, объяснялось, почему не следует рассматривать предметы роскоши: если к числу рабочих, производящих предметы первой необходимости, прибавить производящих предметы роскоши, а прибавленную часть разделить поровну, приращение, получаемое каждым, будет небольшим; стоит включить эту часть, но пока для этого нет реалистичной теоретической основы.

Конечно, объяснение Мальтуса выявило отсутствие контрфактического мышления и привело к провалу всей теории. Но его заявление, по крайней мере, объясняет один момент: по мнению Мальтуса, в британском обществе в конце XVIII в. не было сколько-то значимого количества предметов роскоши.

Даже в 1840-х, спустя десятилетия после начала промышленной революции, 25-летний Фридрих Энгельс по-прежнему описывал жизнь британских рабочих в «Положении рабочего класса в Англии» так:

То, что увидел Энгельс, во многом напоминало жизнь ирландских иммигрантов, которые перебрались на Британский остров из-за растущей бедности в их родных городах в условиях картофельной экономики. Скорость, с которой из-за ирландских иммигрантов снижался средний заработок, даже превышала ту, с которой его увеличивало промышленное развитие. Следовательно, наблюдение Энгельса имеет историческую специфику. Однако миллионы людей живут так, и уровень их счастья не идет ни в какое сравнение с первобытными дикарями в джунглях. Есть доля правды в том, что средний уровень жизни в этом обществе сравним с уровнем жизни в эпоху подсечно-огневого земледелия.

Так обстояло дело в Великобритании, а как насчет Китая того же времени? В статье 2006 г. историков экономики Стивена Бродберри и Бишнуприи Гупты была обработана статистика по уровню заработка в нескольких регионах мира во второй половине XVIII в. (табл. 5.1). Они специально проводили различие между уровнем заработка, измеряемым покупательной способностью продуктов питания, и уровнем заработка, измеряемым серебром [Broadberry, Gupta, 2006].

Таблица 5.1. Уровень дневного заработка в ряде регионов во второй половине XVIII в.

Покупательная способность дневного заработка в Великобритании примерно в 2,3 раза превышает дневную заработную плату в китайской Цзяннани. Если тот же заработок номинировать в серебре, то на юге Великобритании он будет почти в 5 раз превышать дневной заработок в Цзяннани. Бродберри и Гупта объяснили, что трансграничная торговля продуктами питания сложнее, чем промышленными товарами, поэтому цены на последние в разных странах ближе, чем на первые. Дневной заработок в серебряном эквиваленте отчасти отражает покупательную способность на продукты обрабатывающей промышленности. Соотношение заработка по двум методам оценки — серебру и продовольствию — также отражает структуру производства в этом регионе. Согласно табл. 5.1, структура производства Великобритании была больше ориентирована на обрабатывающую промышленность, чем в Цзяннани в период Цяньлун, а заработная плата британских рабочих намного выше, чем в Цзяннани. При этом в то время Цзяннань еще была самым богатым районом в Китае, а на период Цяньлун пришелся относительный расцвет династии Цин. С тех пор доход на душу населения при династии Цин не только не увеличился, но и продолжал снижаться [Allen et al., 2011].

Судя по этим рассказам и данным, несмотря на резкие изменения в доходе на душу населения, тенденции к устойчивому росту не наблюдалось. Даже если принять оценку геолога Эрла Кука в Scientific American, допускающую более чем десятикратное увеличение дохода на душу населения в аграрных обществах, пик доиндустриальной эпохи пришелся бы на Римскую империю, а не на Европу накануне промышленной революции. Ловушка долгосрочной бедности действительно существует.

Теория полезных продуктов утверждает, что мальтузианский механизм не может привести к возникновению этой ловушки, однако она появилась в реальном мире. Очевидно, что есть и другая причина ее возникновения. Но если ее вызвали другие причины, чем эта ловушка по форме отличается от мальтузианской?

Здесь я хотел бы выдвинуть гипотезу под названием «ловушка Сизифа», и суть ее в следующем.

Долгосрочный рост дохода на душу населения был вполне возможен в доиндустриальном обществе. Ввиду изменений в структуре производства и социальной культуре мальтузианский эффект просто не мог ограничить его. Если принять оценки Эрла Кука, доход на душу населения в доиндустриальном обществе мог бы даже превысить рост более чем в 10 раз. Мы не наблюдали этого до промышленной революции потому, что экономический рост в то время был сильно ограничен в пространстве и времени; это, в свою очередь, привело к возникновению ловушки бедности. В пространственном отношении экономический рост как расширялся, так и сокращался. Но, судя по конечному результату, до промышленной революции частично формирующиеся регионы роста никогда не приводили к устойчивому и стабильному росту весь мир. Следовательно, экономический рост как социальная характеристика должен иметь тенденцию к сокращению, а не распространению. При этом во временном отношении такой рост склонен преждевременно затухать. И как только это произойдет, предыдущие достижения могут быть полностью утрачены. Цивилизации подобны Сизифу — герою греческой мифологии, наказанному богами. Он толкал валун в гору, а затем смотрел, как тот катится вниз, потом спускался к подножию и снова толкал наверх, а тот скатывался вновь… Доход на душу населения отдельной цивилизации — это не застой, а взлеты и падения. Если это считать ловушкой бедности, то вместо того, чтобы описывать ее как мальтузианскую ловушку горизонтального застоя, лучше было бы назвать ее ловушкой Сизифа. Особенность промышленной революции, возможно, не в возникновении экономического роста с нуля, а в его распространении и стабильности.

Вопрос, на который действительно должна ответить альтернативная теория, таков: почему рост благосостояния на душу населения когда-то имел тенденцию к сокращению, а не к увеличению и почему он склонен к преждевременному затуханию и его трудно поддерживать в течение долгого времени?

Оглядываясь, можно сказать, что предположение о ловушке Сизифа вовсе не странно. Согласно системе оценки цивилизаций Иэна Морриса, до промышленной революции человеческая цивилизация достигала по меньшей мере трех вершин: в дополнение к более знакомым нам Древнему Риму и Китаю династии Сун, около 1200 г. до н. э. в Эгейском море и Малой Азии существовали хеттская, микенская и минойская цивилизации (рис. 5.1). Когда Китай находился под властью династии Шан, у этих цивилизаций уже были процветающие города, изысканное искусство, развитые системы письменности и крупномасштабные торговые сети. В крупнейших городах, таких как Вавилон и Фивы, население достигало 80 тыс. человек [Моррис, 2021]. Вы, должно быть, знаете, что население Лондона достигло этой цифры примерно в 1500 г.

^{Рис. 5.1. Индекс социального развития, составленный Иэном Моррисом}

^{Источник: [Morris, 2013]}

Обычные люди, жившие в те эпохи, смотрели на историю и, вероятно, как и мы сейчас, надменно заявляли: «Темные века закончились, начался современный экономический рост, и в истории человечества произошло только одно событие: Октавиан Август выиграл гражданскую войну (или Сун и Ляо подписали Чаньюаньский союз)».

Не только современный мир после промышленной революции достиг высокого дохода на душу населения благодаря промышленности и торговле. Возьмем, например, Древний Рим. Римляне не только пользовались транспортными преимуществами, которые давало Средиземное море, но и построили много дорог для расширения сети наземного транспорта. Во многих регионах плотность дорожной сети была вполне сопоставима с плотностью шоссе современной Европы. Японская писательница Нанами Сионо написала десятый том в серии книг «История римлян» под названием «Все дороги ведут в Рим». Согласно ее описанию, главные дороги Римской империи отличались строгими стандартами и изысканным мастерством: посередине проходила двусторонняя двухполосная дорога шириной 4 м, один только фундамент, состоявший из больших камней, щебня и глины, имел 4 слоя и толщину почти 2 м. На них не скапливалась вода. Дорожное покрытие было сложено из больших, ровно обтесанных камней, поверхность была гладкой и немного выгнутой вверх, чтобы вода стекала с поверхности в дренажные канавы по обочинам. За обочинами располагались пешеходные дороги шириной 3 м. Таких магистральных дорог было 375, общей протяженностью 80 тыс. км; они густо, как паутина, покрывали землю, проходили через горы, хребты и реки и были в свободном пользовании. Протяженность 80 тыс. км — это больше, чем современная сеть автомагистралей между штатами США (по состоянию на 2016 г. общая длина автомагистралей составляла 77556 км), и больше чем вдвое превышает общую длину высокоскоростных железных дорог Китая по схеме «восемь вертикалей и восемь горизонталей». Помимо стандартизированных главных дорог, в Римской империи также были ветки, протяженность которых оказалась больше еще в несколько раз.

Более того, дорожная сеть Римской империи охватывала всю землю от столицы до границы, и масштабы проектов в приграничных провинциях не уступали итальянским. Возьмем, например, часть дороги. Мост Траяна, строительство которого в период Траяна заняло менее двух лет, был создан Римской империей для контроля над недавно завоеванным регионом Дакия (современная Румыния). Мост имеет общую длину 1135 м, высоту 27 м и ширину 12 м; 20 опор расположены на расстоянии 33 м друг от друга. Настил моста выполнен из дерева, а все опоры представляют собой каменные конструкции. Для сравнения: общая длина моста Марко Поло достигает 266,5 м, что составляет менее 1/4 длины моста Траяна. Ширина пролета — 7,5 м, он содержит 11 арок, а пролет арки составляет около 13 м. У меня нет намерения сравнивать архитектурные и художественные стандарты моста Марко Поло и моста Траяна. Это разные мосты, и построены они были в разных условиях. Однако стоит отметить, что мост Марко Поло был построен более чем через 30 лет после того, как династия Цзинь провозгласила Пекин своей столицей, чтобы заменить понтонные мосты, по которым в столицу люди добирались из южных провинций. Однако мост Траяна расположен на самой отдаленной границе Рима и был построен практически в то же время, когда Римская империя усмиряла Дакию. Длина, ширина и качество строительства моста сравнимы или даже превосходят мост Марко Поло, что свидетельствует о стратегических амбициях, технических возможностях и экономическом уровне римлян. Однако после возвышения варваров Римская империя сократила линию обороны, и мост превратился из оружия для контроля над врагом в инструмент для его финансирования, поэтому деревянный настил был демонтирован и сожжен.

Остатки моста Траяна сегодня уже не узнать, но на современных фотографиях древнеримских руин мы часто можем увидеть «каменные мосты» высотой более дюжины этажей, длину которых не охватить взглядом, с арками высотой в 3–4 этажа. Иногда они простираются над журчащими ручьями, порой пересекают необитаемые долины, а то и проходят через центры городов. Эти каменные мосты стали еще одной важной особенностью Древнего Рима — надземным акведуком. Исток этого пути обычно находился в горных районах за пределами города, и в качестве источника инженеры выбирали горы с лучшим качеством воды. Наклон пути должен был быть тщательно спроектирован и аккуратно построен, чтобы обеспечить плавный и быстрый поток. Поскольку водные пути проходят через горные районы и должны сохранять наклон, римляне были вынуждены прокладывать множество подземных труб, чтобы пройти через горы, и огромные арочные надземные сооружения, пересекающие долины. По всей длине трубопровода, над и под землей, через каждые 30–40 м были проделаны отверстия для входа и выхода обслуживающих рабочих. Сеть водных путей также включала ряд узлов — очистные пруды, водохранилища, общественные бассейны и бани, частные пункты отведения «водопроводной воды». Только в Риме было построено 11 таких водных путей с ежедневной пропускной способностью более 1 млн т воды, а потребление воды на душу населения превышало аналогичный показатель в современном Пекине[47]. Самый длинный из них, Аква-Марция, имеет протяженность 91 км. При этом он еще не был самым длинным водным путем в империи: самый длинный находился в Карфагене (современный Тунис), его общая протяженность составляла 132 км, что эквивалентно расстоянию от Байяндяня до центра Пекина.

Когда такая цивилизация, как Древний Рим, которую можно назвать «инфраструктурным маньяком», рухнула, ее руины оставили будущие поколения в таком же шоке, в каком были мы, когда увидели окаменелости динозавров. В 650 г. население Рима сократилось с миллиона на пике своего развития до всего лишь 20 тыс. человек. Согласно мальтузианской теории, качество их жизни должно было стать намного лучше, чем у римлян во времена Траяна. Однако богатство Рима было результатом процветания промышленности и торговли, а то, в свою очередь, было обусловлено экономией на масштабе благодаря агломерации населения. Когда в Риме проживало всего 20 тыс. человек, уровень жизни мог быть только хуже. Эти неприкаянные души бродили по мегаполису, в котором когда-то жили миллионы людей. Что бы они почувствовали, будь у них время вспомнить о блистательном прошлом? Там, где прежде распускались цветы, теперь лежали руины. Прямо как в игре «Одни из нас».

Почему же померкла слава Древнего Рима? Этот вопрос — ключ к мальтузианской загадке. Если бы Древний Рим процветал и дальше, может, подъем всего человечества начался бы раньше? К сожалению, размышляя о мальтузианской ловушке, экономисты редко затрагивают эту тему. Причина, по которой они могут со спокойной душой избегать этой проблемы, заключается в том, что в рамках мальтузианской теории в Древнем Риме не было ничего особенного: до 1800 г. его экономика была скована мальтузианским эффектом, так что увидеть устойчивый рост дохода на душу населения не представлялось возможным. Экономисты рассматривают то, что историки называют ростом, как путаницу между понятиями «общий объем» и «на душу населения». Предполагать такое, игнорируя факты, — все равно что обрезать ступни, чтобы влезть в обувь.

В китайской культуре на другом конце света также не обошлось без тоски об утраченном величии. Я очень хочу процитировать для читателей отрывок из «Записи прекрасных снов о восточной столице» Мэн Юаньлао[48], написанных на второй год под девизом правления Цзинкан (1127 г.) о городе Дунцзин, который сейчас называется Кайфэн:

А еще он упоминает улицы за воротами Чжуцюэмэнь:

Я привожу в доказательство литературные источники, поскольку при оценке уровня жизни древних обществ такие данные, как рацион на душу населения, не могут отражать развитие сектора полезных продуктов. Например, с периода Кайюань династии Тан (738 г.) до династии Южная Сун (1202 г.) номинальная цена зерна увеличилась вдвое, но стоимость перевозки по реке Янцзы упала до 1/5 от первоначальной — логистика при Сун добилась больших успехов [Liu, 2015b]. Но нам сложно включить такую информацию в расчет реальных доходов на душу населения. При этом мы можем ошибочно принять снижение цен на логистику за сокращение ее стоимости. Я видел много исследований, в которых оценивался доход на душу населения в древние времена, и многие из них подтверждали идеи этой книги. Однако данные, тщательно подготовленные учеными, включают слишком много «предполагаек» либо ограничиваются немногочисленными отраслями, классами и регионами, что ставит их под влияние экономической структуры и отклоняет от значения, которое исследователи им придавали. Поэтому, оценивая уровень жизни в обществе, я бы предпочел объединить эти данные с литературными источниками. Особенно в свете того, что нам, китайским ученым, посчастливилось пережить социальные перемены, включая рост ВВП на душу населения с сотен долларов до десяти тысяч за последние 30–40 лет. Сравнивая впечатления, оставшиеся в древних литературных памятниках, с современным жизненным опытом, мы можем примерно сказать, к какой эпохе китайского общества близка та или иная литературная сцена. Это своего рода чувствительность, которой нет у западных ученых.

Следующий отрывок — также из «Записей прекрасных снов о восточной столице». Читателям предлагается составить суждение об уровне развития городской жизни, которая описана в нем. В отрывке вообще нет цифр, но от потрясения, которое он вызывает, плакать хочется не меньше. Дружеское напоминание: если вы не планируете перекусывать после десяти вечера, лучше пропустите его.

Ошеломили бы Мальтуса эти «объявления названий блюд»? Эти трактиры, где платили «не дороже пятнадцати цяней», винные лавки и закусочные, по которым бродили прихлебатели-сяньхань, сыбо, чжакэ, сацзань, — это ведь были места, куда могли попасть обычные люди. Неудивительно, что «свиньи, которых люди хотят забить, могли войти в столицу через эти ворота, каждый день до глубокой ночи, в каждом стаде десятки тысяч свиней». Если бы свиные кости в Кайфэне сложили в кучу и они бы не сгнили, курган получился бы в 10 раз выше, чем римский Монте-Тестаччо.

Когда Мэн Юаньлао составлял свои «Записи прекрасных снов о восточной столице», не вспоминал ли он строки Ду Фу, поэта ушедшей династии?

Настроение «Записей прекрасных снов» перекликается с «Воспоминаниями о прошлом», стихотворением, написанным Ду Фу в 764 г. (на второй год после окончания восстания Ань Лушаня[51]). В период правления династии, при которой жил Ду Фу, от правления под девизом Чжэньгуань[52] до эпохи У Цзэтянь[53] и далее до «золотого века» Кайюань[54], более 120 лет мира и надлежащего управления не привели к бедности под демографическим давлением. Разве это не результат быстрого роста промышленности и торговли? Ли Гэфэй[55] с болью в сердце вспоминал о процветании тех лет в трактате «Пишу после “Хроник знаменитых садов Лояна”»:

Нет ничего нового под солнцем. Сизиф закатывал валун в гору больше трех раз. И каждый раз, видя хоромы знати, пирующих гостей, наблюдал, как его хоромы рушатся «и камни падают на девственно-чистую землю».

С глобальной точки зрения экономический упадок хеттской и микенской цивилизаций и древней Римской империи имеет мало общего с демографическим давлением, но тесно связан с потерей способности режима править — и дело не в том, что стало слишком много налогов, а в том, что власть захватили влиятельная элита и прочие самодуры, государство недобирало налогов и от этого пришло в упадок.

После разрушения этих цивилизаций уровень общественного развития и доход на душу населения в регионе упали даже до более низких показателей, чем до их начала. Достаточно взглянуть на древнюю Римскую империю как на начало и канун промышленной революции, как на конец, и покажется, что мировая экономика вообще не достигла прогресса с точки зрения дохода на душу населения. Это создало у Мальтуса иллюзию: доход на душу населения остается в основном постоянным.

Эта иллюзия также проявилась в обработке данных Мэддисоном. В последнем столбце табл. 4.1 он использует цифры, которые сам же и предположил, для расчета среднегодовых темпов роста мирового ВВП. Вплоть до 1820 г. цифры не превышали одной тысячной, что было далеко от среднегодового темпа роста 1–2% за последние 200 лет. Этот контраст создал ложное впечатление: почти все экономисты рассматривают мальтузианскую ловушку как стагнацию роста, игнорируя возможность его прерывания.

Что такое прерывание роста? Возьмем, например, «Записки о коллекции книг из горной обители господина Ли». По словам Су Ши, примерно за два поколения (около 50 лет) случился переход от «желали раздобыть “Ши цзи” и “Ханьшу”, но не могли» до «продают книги сотен ученых, каждый день тысячи сочинений»; это как если бы Китай из 1978 г. шагнул в 2000-й. За эти 22 года доход на душу населения в Китае увеличился более чем в 6 раз. Даже если дать династии Сун скидку в 2,5 раза, за полвека доход на душу населения увеличился только в 4 раза, а среднегодовые темпы роста по-прежнему были чуть выше 2%.

Если мы будем консервативнее и предположим, что доход на душу населения во времена династии Северная Сун увеличился только втрое, то среднегодовые темпы роста достигнут 1,4%, что сопоставимо с показателями большинства стран в индустриальную эпоху. В рамках традиционной мальтузианской теории невозможно вообразить, чтобы в доиндустриальном обществе доход на душу населения рос со скоростью 2% в год в течение полувека, поскольку мальтузианцы считают, что все товары, кроме входящих в базовый рацион, можно игнорировать, а учетвериться базовый рацион не может, — а следовательно, и доход на душу населения. Но эта возможность разумна в рамках двухсекторной модели даже при предельно консервативной оценке.

Конечно, приведенные выше расчеты — всего лишь мысленный эксперимент, и фактические темпы роста могут быть выше или ниже, но они напоминают нам, что в истории на самом деле есть такая возможность: основная проблема сельскохозяйственной эпохи не в том, что темпы роста не могут идти в ногу с индустриальной эпохой (загрязнение медью в Риме и во времена династии Сун до своего пика росло не намного медленнее, чем в начале промышленной революции), но процесс его роста всегда прерывается, и это сводило предыдущие экономические достижения на нет.

Была ли долговременная ловушка бедности в доиндустриальную эпоху результатом застоя в экономическом росте или продуктом его прерывания? Я склоняюсь к прерыванию, поскольку все текущие данные, подтверждающие теорию застоя, согласуются с теорией прерывания, но данные, подтверждающие теорию прерывания, противоречат теории застоя.

Я согласен с тем, что эта точка зрения слишком отличается от традиционного понимания экономической истории и какое-то время ее будет трудно принять. Но посмотрите с другой стороны: если исходить из теории полезных продуктов, не будет ли традиционное понимание еще более невероятным? Полезных продуктов почти не существует, с какой стати? В отсутствие данных историческое понимание почти полностью зависит от теоретических построений. Теперь, когда у нас есть новая теоретическая основа и мы подтвердили ее превосходство, мы имеем базу для раскрепощения нашего разума и поиска истины с опорой на факты. Пора прояснить, какие из первоначальных убеждений базировались на достоверных доказательствах, а какие мы вообразили на основе теории.

Но у стагнации до сих пор есть одно преимущество: за ней стоит мальтузианская теория, объясняющая долгосрочную ловушку бедности. Люди всё еще верят в теорию стагнации и не исследуют возможность прерывания роста, и это происходит из-за отсутствия новой теории, которая могла бы заменить традиционное объяснение. Проясним: почему замедляется экономический рост? Какая сила управляет сизифовой судьбой человеческой цивилизации? Начиная со следующей главы мы попытаемся разгадать эту тайну и разрушить последнее оставшееся преимущество традиционного взгляда на историю. Ключ к решению загадки по-прежнему лежит в, казалось бы, простой модели, состоящей из двух частей.

• Ловушка долгосрочной бедности все еще существует. Однако описание Древнего мира в терминах мальтузианской стагнации роста недостаточно.

• Доход на душу населения резко колеблется в зависимости от взлета и падения цивилизаций, подобно тому как Сизиф толкает камень на гору только для того, чтобы увидеть, как он снова и снова скатывается вниз. Мальтузианская ловушка по своей форме также представляет собой ловушку Сизифа.

• Важнее всего выяснить, почему рост прерывается, затухает и имеет тенденцию к сокращению, а не распространению.