Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции

Глава 10. Вред общественного мнения

Помните график изменений мирового дохода на душу населения, нарисованный профессором Кларком? За долгосрочной экономической стагнацией следует устойчивый рост. Чарльз Джонс, профессор экономики Стэнфордского университета, однажды ярко описал это явление.

Стремительный рост уровня жизни — примета прошлого столетия. Сегодня ВВП США на душу населения в 10 раз больше, чем 125 лет назад. Если учесть статистическое упущение примерно в один процентный пункт в год, темп роста может составить более 30 раз. Поразительно и то, что такой показатель был достигнут за очень короткое время. По консервативным оценкам, люди эволюционно разошлись с другими приматами миллион лет назад. Представьте, что временная шкала в 1 млн лет равна длинной стороне футбольного поля (около 109,7 м). В этой шкале люди жили охотой и собирательством, до аграрной революции 10000 лет назад — около 90,5 м. Расцвет Римской империи пришелся примерно на 18 см от нижнего края, а промышленная революция началась в 2,5 см от него же. Непрерывное и значительное повышение уровня жизни произошло очень быстро; если применить метафору, то этот период сопоставим с мячиком для гольфа на футбольном поле [Jones, 2001].

Математически вполне возможно, что ускорение изменений — результат экспоненциального роста. Например, функцию y = 1,0001^t можно интерпретировать как прирост на одну десятитысячную в год в течение t лет. Чтобы y вырос с 1 до 2, индекс t должен увеличиться с 0 примерно до 7000 (удвоиться за 7000 лет); чтобы y вырос с 2 до 3, t нужно увеличить всего лишь на 4000 (еще 4000 лет), а для роста y с 3 до 4 требуется увеличение t всего на 3000… При экспоненциальном росте время, необходимое для достижения того же уровня роста, становится все короче. Это ускоренное изменение. Можно ли сказать, что современный экономический бум — результат экспоненциального роста?

Нет. Не будем говорить о доходе на душу населения, посмотрим на изменения в численности людей. Населению земного шара потребовался миллион лет, чтобы вырасти с 100 тыс. до 1 млн; для роста с 1 до 10 млн потребовалось 300 тыс. лет; с 10 до 100 млн — 3000 лет; с 100 млн до 1 млрд — более 2000 лет и с 1 до 7 млрд[93] — всего 200. Если бы население росло по фиксированной экспоненте, на каждый скачок примерно в 10 раз требовалось бы одинаковое количество времени. Если брать за основу первоначальный темп роста в 10 раз за 1 млн лет, потребовалось бы еще 3,5 млн лет, чтобы численность населения выросла с 100 тыс. до 7 млрд. Поэтому можно сказать, что население увеличивалось по своего рода переменной экспоненте: у нее самой наблюдалась тенденция к росту.

В период промышленной революции изменения в доходе на душу населения еще более поразительны, чем экспоненциальный рост популяции. Ранее плоды технического прогресса поглощались ростом населения, доход на душу практически не менялся. После промышленной революции технологический прогресс привел не только к демографическому взрыву, но и к увеличению дохода на душу: он пережил нетенденциозные флуктуации, наблюдавшиеся миллионы лет, и вырос со скоростью, превышающей величайшие темпы роста населения в истории. Такие перемены нельзя объяснить эффектом сложных процентов.

На рис. 10.1 показана разница между ростом дохода на душу населения и экспоненциальным ростом. На линии роста среднего дохода мы видим резкий переломный момент. Точно так же, как вода превращается в пар при температуре 100°C и замерзает при 0°C, наше общество, судя по всему, пережило «фазовый переход» на этом участке. Как и физикам, экономистам нужна модель, объясняющая это явление.

^{Рис. 10.1. Несоответствие экспоненциального роста изменениям переменных с переломной точкой}

В экономическом сообществе уже устоялись интерпретация и моделирование этого перехода. Исследователи в целом принимают такую схему: мальтузианская модель может объяснить стагнацию до точки перехода, а модель Солоу — рост после нее[94]. Экономистам достаточно построить единую модель, включающую как мальтузианскую, так и модель Солоу, точно так же как закон излучения черного тела Планка объединил формулы для длинных и коротких волн, нашив на одну канву два исторических периода.

В экономической литературе используется термин «единая теория роста». Если историю до промышленной революции называют мальтузианской эрой, а 200 лет после нее — эрой Солоу, то цель единой модели — объяснить, как наше общество перешло от одной модели к другой или как осуществляется переход равновесия из мальтузианского состояния в состояние Солоу. Почти все инновационные разработки вращаются вокруг «шарнира» в середине и рассматривают структуры с обеих его сторон как нечто само собой разумеющееся.

В этой главе я расскажу о четырех наиболее репрезентативных «единых теориях роста», в которых для описания мира до переломной точки используется мальтузианская модель. Но теперь мы знаем, что мальтузианский эффект не становится истинной причиной ловушки и устранение второстепенной проблемы не может объяснить корни современного роста. Следовательно, единые теории роста, основанные на мальтузианской модели, не станут реальным ответом на проблему.

Здесь я хочу отметить два момента.

Во-первых, в этой главе много технических деталей, и изложение довольно подробное. Если вы не ученый и вам не очень интересны академические рассуждения, можете пропустить остальную часть главы и перейти к следующей. Вы не потеряете нить. Но если вы сами занимаетесь экономическими исследованиями, эта глава будет для вас интересна как редкий критический обзор литературы, исследующей детали моделирования.

Во-вторых, все статьи, рассмотренные здесь, принадлежат перу известных мастеров. Многие из них уже лауреаты Нобелевской премии, а кто-то может вскоре ее получить. Если эта книга повлияет на мнение академического сообщества об их статьях, надеюсь, эти заслуженные люди не примут близко к сердцу сомнения в их заслугах. Конечно, это непросто. Но если мы действительно любим учиться, разве истинное знание не важнее самооценки? Я не хочу унизить этих авторов. Наука, в конце концов, развивается методом проб и ошибок. Что касается недочетов в моей книге, то и я приветствую критику, основанную на фактах, без перехода на личности.

Первая единая теория роста, о которой я хочу рассказать, взята из статьи, опубликованной в 2001 г. профессором Чарльзом Джонсом, специалистом по макроэкономике из Стэнфордского университета [Jones, 2001]. Аналогия с мячиком для гольфа на футбольном поле, которую я приводил выше, взята оттуда. Рассказывая о мальтузианской модели в главе 1, я использовал график пересечения кривых рождаемости и смертности. Идею статьи Джонса также можно обобщенно представить с помощью аналогичной диаграммы.

Как показано на рис. 10.2, при низком доходе на душу населения кривая рождаемости идет вверх, а кривая смертности — вниз. На их пересечении рождается мальтузианское равновесие (статическое равновесие М). Однако на этапе, когда доход на душу населения становится выше, может возникнуть феномен «чем богаче, тем меньше детей». Кривая рождаемости идет вниз и даже становится ниже кривой смертности, и общество вступает в стадию отрицательного прироста. Из рисунка видно, что если у общества есть возможность пересечь неустойчивое равновесие N с точки зрения дохода на душу населения, то даже без технического прогресса он автоматически увеличится за счет уменьшения числа людей. Иными словами, общество имеет тенденцию автоматически отклоняться от точки N, поэтому она называется неустойчивым равновесием.

^{Рис. 10.2. «Чем богаче, тем меньше детей»}

Итак, есть ли у общества способ выйти за пределы точки N? Да. Помните «эффект пружины», о котором я рассказывал в главе 1? Непрерывный и устойчивый технический прогресс, как пружина, оттягивает равновесие от точки М и удерживает ее в определенном положении динамического равновесия А. Технологический прогресс и рост населения влияют на подушевой доход в противоположных направлениях. Баланс двух сил и определяет положение равновесия А.

Пока технологический прогресс идет быстро и «пружина» преодолевает максимальную разницу между рождаемостью и смертностью (население достигает предельных темпов роста), дальнейшее увеличение доходов на душу будет только снижать темпы прироста численности. Поэтому темпы технологического прогресса, соперничающие с экстремальными темпами роста населения, становятся критической точкой. Как только первые превысят этот уровень, вторые будут стабильно расти, пока не пересекут неустойчивое равновесие N. Тогда сокращение численности населения будет способствовать дальнейшему росту дохода на душу.

Кривая рождаемости может повторно пересечь кривую смертности при более высоком доходе на душу населения, образуя второе статическое равновесие. Но к тому моменту разрыв между двумя кривыми уже будет очень узким и медленный рост населения не сможет препятствовать технологическому прогрессу в увеличении дохода на душу.

Почему же темпы технического прогресса превышают указанную критическую точку? Профессор Джонс использует эффект масштаба технологического прогресса: он ускоряется по мере роста населения. Технология — это концепция. Концепцию нельзя сравнивать с фруктами. Если у вас есть одно яблоко и у меня тоже, мы можем обменяться ими, и у каждого из нас по-прежнему останется по яблоку. Но когда у вас есть одна концепция и у меня тоже, если мы обменяемся ими, у обоих будет по две концепции. Чем больше людей будут участвовать в процессе открытия и обмена знаниями, тем быстрее пойдет их распространение. Экономисты называют этот механизм «эндогенным ростом» [Romer, 1990].

Говоря об эндогенном росте, Майкл Кремер, лауреат Нобелевской премии по экономике 2019 г., однажды заметил: поскольку темпы роста населения в мальтузианскую эпоху аналогичны темпам экономического роста, а последний обусловлен технологическим прогрессом, то переменный экспоненциальный рост мирового населения (сам индекс увеличивается с ростом численности людей) лишь подтверждает эффект масштаба технологического прогресса, который при этом ускоряется [Kremer, 1993]. Из этого профессор Кремер также сделал вывод, что, если на нескольких изолированных массивах суши будет одинаковая плотность ресурсов, быстрее станет развиваться цивилизация на большей территории, а в мальтузианских условиях это означает большую плотность населения. До того как великие путешествия соединили мир, между Азией, Африкой, Европой, Северной и Южной Америкой долго не было сообщения, а Австралия оставалась изолированной за океаном. Действительно, по состоянию на 1500 г. плотность населения Азии, Африки и Европы (4,85 человека на 1 км²) была выше, чем в Северной и Южной Америке (0,36), а Северной и Южной Америки — выше, чем в Австралии (0,026)[95].

По мере роста населения земного шара и вовлечения большего числа людей в научные исследования и разработки темпы технического прогресса, естественно, будут увеличиваться[96]. Как только он превысит критическую точку, дальнейший рост дохода на душу населения станет естественным. Таким образом, модель Джонса объясняет происхождение современного экономического роста так: эндогенный рост + демографический переход. Перефразируя модель Джонса, я значительно упростил и модифицировал ее, чтобы она соответствовала изложению. Поэтому читателям, которые хотят ознакомиться с ней, лучше обратиться к оригинальному тексту.

Большинство унифицированных теорий роста ставят во главу угла демографический переход. Темпы роста населения сначала увеличиваются, а затем уменьшаются в зависимости от дохода на душу, и это основной рецепт перехода в данных моделях. Выведение единой теории роста подобно проектированию фейерверка: способ зажигания, расположение взрывателя и форма взрыва могут быть разными, но основной «ингредиент» — демографический переход — остается тем же.

В модели Джонса демографический переход осуществляется потому, что богатые вынуждены отказываться от увеселений, чтобы воспитать детей. Люди предаются удовольствиям, и чем богаче они становятся, тем меньше у них детей (на языке экономистов это называется эластичностью замещения между детьми и потреблением больше 1).

Доход на душу населения — это национальный доход, разделенный на численность граждан. Он может увеличиться, если возрастет общий доход или сократится население; а вышеуказанный механизм только ограничивает число людей. Если вы думаете, что он недостаточно важен, учтите: у людей есть и третий способ тратить деньги, помимо удовольствия и воспроизводства. Он может не только отнимать ресурсы для воспроизводства, но и способствовать росту доходов. И числитель, и знаменатель убивают двух зайцев разом, а воздействие на повышение подушевого дохода увеличивается. Речь об инвестициях в образование.

Сейчас я расскажу о двух единых теориях роста, которые как раз и нацелены на то, чтобы поставить на весы гирьку образования.

Родители желают успешного будущего своим детям, но их ресурсы ограничены, и существует компромисс между количеством и качеством детей (инвестиции в образование). Это похоже на метафору стратегии r/K, популярную в экологии в 1970-х и 1980-х.

Организмы, следующие r-стратегии, рожают много детей, но родители не вкладывают в них средства (как, например, рыбы). У организмов, следующих стратегии K, потомков мало, но родители много вкладывают в них[97].

Конечно, некоторая зависимость от стратегии существует. Хотя люди — животные с чрезвычайно развитой стратегией K, они могут завести с десяток детей и позволять им весь день валяться в грязи или завести всего одного и каждый день заставлять его играть на пианино. В мальтузианскую эпоху большинство людей выбирали первое, но немногие дети доживали до совершеннолетия. В индустриальную эпоху все больше семей склоняются к последнему варианту. Почему произошла такая перемена?

Два экономиста из Университета Брауна, Одед Галор и Дэвид Вейл, полагают, что это связано с ростом отдачи от образования [Galor, Weil, 2000]. Галор — самый известный специалист в области единой теории роста. В мире экономики, когда речь заходит о единой теории роста, обычно имеют в виду именно его разработку. Я много раз упоминал статью, которую они с Ашрафом написали в соавторстве для проверки мальтузианской теории [Ashraf, Galor, 2011]. Это было частью его грандиозного исследовательского плана. Можно сказать, что из всех ныне живущих экономистов сфера его исследований наиболее близка к моей книге, но его выводы совершенно другие.

В модели Галора и Вейла повышение отдачи от образования по-прежнему остается результатом эндогенного роста: после увеличения численности населения технический прогресс ускоряется и отказ от старых технологий происходит быстрее. Чтобы дети могли освоить новые рубежи, родители будут вкладывать больше ресурсов в их образование. Инвестиции в обучение вытесняют вложения в количество детей, что приводит к демографическому переходу. В то же время образование улучшает человеческий капитал и ускоряет прогресс. Этот процесс положительной обратной связи объясняет, почему, как только осуществляется перестройка, технологический прогресс и демографический переход настолько ускоряются.

В экономике множественные равновесия часто наблюдаются в системах с процессами положительной обратной связи. Можно ли понимать промышленную революцию как переход между двумя состояниями в системе со множественным равновесием? Для достижения этой цели Галор и Вейл построили такую модель, переходы в которой инициируются естественным приростом населения. Идею модели можно свести к взаимодействию двух кривых. Одна из них называется кривой роста с функцией:

В этой функции g представляют темпы роста технологий; e — среднее время, которое родители тратят на образование ребенка; L — рабочую силу (население). Нижние индексы t и t + 1 обозначают поколения. Технологический прогресс происходит из человеческого капитала, а последний — из образования и численности населения. Темпы технологического роста каждого поколения — функция инвестиций в образование и работающего населения предыдущего поколения, они возрастают с увеличением инвестиций в образование и работающего населения.

Другая кривая называется кривой образования, и ее функция такова:

Инвестиции в образование каждого поколения зависят от темпов технологического прогресса. Чем они интенсивнее, тем выше скорость замены знаний и тем больше люди инвестируют в образование.

Галор и Вейл сделали предположение о кривой образования: когда темп технического прогресса ниже некоторой положительной величины ĝ, время, затрачиваемое родителями на обучение детей, равно 0. В рамках этого предположения кривая образования на рис. 10.3, а имеет положительный член на вертикальной оси и растет наружу от точки ĝ. При этом она выгибается вверх: чем выше темп технологического прогресса, тем больше инвестиции в образование; кривая выгибается вниз, поскольку увеличиваются предельные издержки образования (функция, соответствующая кривой образования, — вогнутая). Кривая роста ниже кривой образования, выдается вверх, поскольку предельный эффект вклада образования в технологический прогресс уменьшается.

^{Рис. 10.3. Единая теория роста Галора и Вейла}

На рис. 10.3, а-в показаны самые важные результаты модели Галора и Вейла. Когда население еще очень мало (близко к 0), мир находится в состоянии (рис. 10.3, а). Поскольку численность людей слишком мала, кривая роста относительно низкая и еще не пересеклась с кривой образования. Равновесие в это время находится на пересечении кривой роста и вертикальной оси. Чтобы понять, почему эта точка равновесна, представьте, что произошло бы, если бы мир не находился в этом равновесии и имел бы темп технологического прогресса g₀ выше, чем ĝ.

Вдоль кривой образования мы обнаружили, что инвестиции в образование на душу населения e₀ соответствуют g₀ и на уровне образования g₀, согласно кривой роста, темпы технологического прогресса следующего поколения g₁ будут ниже g₀, а более низкий g₁ соответствует более низкому e₁… В конце концов эта динамическая система сходится на пересечении кривой роста и вертикальной оси. Следовательно, эта точка пересечения оказывается единственным устойчивым равновесием модели.

Галор и Вейл выдвинули гипотезу, что, даже если люди не будут инвестировать в образование детей, в обществе будет происходить медленный технологический прогресс. Движимое им население станет медленно расти. Население (рабочая сила) — экзогенная переменная кривой роста, поэтому последняя также будет двигаться вверх и постепенно пересечется с кривой образования (рис. 10.3, б). После пересечения двух линий в модели будет два устойчивых равновесия (закрашенные точки) и одно неустойчивое (пустая точка). В это время, если случится мощный технологический или культурный шок (вроде научной, религиозной или книгопечатной революции и т. д.), так что темпы технологического прогресса или средние инвестиции в образование внезапно скакнут вправо от пустой точки, модель может перейти от низкого равновесия к высокому. Однако даже если вышеуказанного скачка не произойдет, из-за продолжающегося роста численности населения и смещения кривой роста вверх точка пересечения кривой роста и вертикальной оси однажды окажется выше ĝ (рис. 10.3, в). В этот момент высокое равновесие среди исходных множественных станет единственным в модели. Мир быстро переместится из своего первоначального положения на вертикальной оси в новое равновесие. В ходе этого процесса темпы технологического прогресса внезапно возрастут, а инвестиции в образование на душу населения быстро взлетят с 0 до очень высокого уровня. В сочетании с другими параметрами Галора и Вейла это изменение темпов технологического прогресса и инвестиций в образование также приведет к изменениям в уровне рождаемости и увеличению дохода на душу.

Таким образом, как в этой модели, так и в модели Джонса используется множество механизмов равновесия. Именно переменная численности населения и механизм эндогенного роста запускают переход к равновесию. Популяция продолжает меняться в низкоравновесном устойчивом состоянии, и, когда изменения доходят до определенного уровня, начинается переход между равновесиями. По сути, обе модели разделяют одну идею, но модель Галора и Вейла более совершенна. Введение образования в качестве переменной отчасти объясняет источник и быстрое ускорение технологического прогресса после перехода. А в модели Джонса, напротив, ускорение технологического прогресса после перехода полностью зависит от роста населения. Модель Галора и Вейла, похоже, более соответствует реальности.

Но мало кто замечает, что модель Галора и Вейла в значительной степени опирается на положительный член кривой образования на вертикальной оси. Практический смысл этого предположения в том, что, когда темпы технического прогресса ниже определенного положительного значения, время, которое родители тратят на образование каждого ребенка, равно 0. Как изменится модель, если мы ослабим это предположение?

Я сделал рис. 10.3, г. Там я предположил, что даже в отсутствие технологического прогресса родители будут тратить время на образование детей, например по полминуты в день. Это весьма консервативное предположение, ведь даже гориллы обучают своих детенышей, и дольше, чем по полминуты в день. Такое небольшое изменение привело к исчезновению первоначальных выводов модели. Как показано на рисунке, при новых предположениях эта модель с самого начала имеет только одно равновесие: современное равновесие больших инвестиций в образование и высоких темпов технического прогресса. Мальтузианской стадии в ней нет.

Так почему Галор и Вейл сделали такое предположение? В статье, где была впервые опубликована эта модель, они писали: «Гарантируя наличие положительного g_{t + 1}, чтобы избранный уровень образования был равен 0, предположим…»

Проще говоря, эта статья была нацелена на положительное отсечение кривой образования и, в свою очередь, предположение о том, что она принимает форму функции. Предположить это нужно было для достижения множественного равновесия. Главный вывод статьи основан на гипотезе, а не на дедукции. Я изучил улучшенную версию модели, выпущенную Галором позже[98], и он не объяснил и не пересмотрел эту ключевую гипотезу.

В главе 9 я цитировал Солоу:

Этот отрывок как нельзя лучше подходит для критики модели Галора и Вейла. На самом деле образование детей не новость и не примета нашего времени. Выводы модели, где родители обучают своих детей хотя бы полминуты в день, однозначно рухнут. Это деликатное предположение, не соответствующее фактам, приговорило всю теорию.

В 2002 г. Галор и Омер Моав опубликовали эволюционную версию единой теории роста. В ней исследователи рассматривают степень акцента на образовании как функцию генов, утверждая, что промышленная революция возникла в результате генетических изменений. За долгую мальтузианскую эпоху люди начали все больше ценить образование, и когда показатель достиг определенного уровня, то произошел переход. Эта модель по-прежнему опирается на множество механизмов равновесия, только в качестве скрытой переменной, которая медленно трансформируется и в итоге приводит к переходу, выступает уже не популяция, а человеческие гены.

Хотя это и не указано явно, статью можно рассматривать как целенаправленное исправление предположения о положительном отсечении из предыдущей публикации. На мальтузианском этапе инвестициям в образование на душу населения наконец разрешили быть положительными, при этом кривая образования и кривая роста могли неоднократно пересекаться, создавая множественные равновесия. Почему так вышло?

Галор и Моав выдвинули гипотезу, что в мире существует два генетически различных типа людей: люди с r-стратегией (которые ценят количество детей выше, чем их качество или образование) и люди с K-стратегией (уделяющие больше внимания качеству или образованию детей, чем количеству). Поначалу в мире было очень мало K-стратегов, большинство придерживались r-стратегии. Галор и Моав по-прежнему использовали структуру предыдущей статьи, и разница между двумя типами людей отражалась в кривых образования. Как показано на рис. 10.4, а, кривая образования человека с r-стратегией все еще пересекает вертикальную ось и имеет положительное значение ĝ: когда темп технологического прогресса равен 0, они не инвестируют в образование. Кривая образования людей с K-стратегией пересекает горизонтальную ось: даже если темп технологического прогресса равен 0, они будут вкладывать определенные средства в образование. Как средневзвешенное значение этих двух типов людей, кривая образования всего общества зависит от доли q людей с K-стратегией:

^{Рис. 10.4. Эволюционная версия единой теории роста}

Сплошная линия на рис. 10.4, а представляет кривую образования этого общества, поскольку люди с r-стратегией не вкладывают в него средства, когда темп технологического прогресса меньше ĝ, это делают только люди с K-стратегией. Но как только темпы технологического прогресса превысят ĝ, оба типа людей начнут инвестировать в образование, поэтому общая кривая образования имеет острый угол в точке ĝ.

Теперь представим кривую роста (рис. 10.4, б). Изначально в модели есть только одно равновесие, обозначенное закрашенной точкой. Галор и Моав выдвинули гипотезу, что, когда доля людей с K-стратегией, которые ценят образование, невелика, отдача от него будет достаточно высокой, даже если относительное желание людей с K-стратегией иметь детей ниже, чем у людей с r-стратегией, и потомство их будет по-прежнему малочисленнее, чем у r-стратегов (это крайне важно). Следовательно, доля придерживающихся K-стратегии будет постепенно увеличиваться, а кривая образования всего общества сместится вправо, и, наконец, как показано на рис. 10.4, в, острые углы на кривой роста сдвинутся вправо. Момент, когда острый угол пересекает кривую роста, — критический в модели. Тут модель претерпевает равновесный переход. В одно мгновение сторонники r-стратегии, которые не ценили образование, также начали относиться к нему с энтузиазмом. Их участие привело к внезапному увеличению средних инвестиций в образование в обществе, и соответственно возросли темпы технологического прогресса.

Согласно модели Галора и Моава, люди в прошлом попадали в мальтузианскую ловушку из-за недостаточной эволюции, они по-прежнему сохраняли многие черты примитивного общества. Позже постепенно изменился характер британцев: все больше людей стали ценить образование детей; и условия для перехода наконец созрели. Если эта теория верна и период анабиоза в смене настроений должен был наступить в долгую аграрную эпоху, тем народам мира, которые поздно вступили в аграрное общество, будет трудно достичь современного экономического роста.

На первый взгляд, Галор и Моав действительно смягчили необоснованно чувствительные допущения предыдущей статьи. В мальтузианскую эпоху уже раздавался глас учения. Однако, чтобы исправить эту ошибку, новая эволюционная версия единой теории роста допускала еще более серьезные.

Почему подавляющее большинство людей в обществе вначале придерживаются r-стратегии и при этом не инвестируют в образование, пока технологический прогресс идет медленно? Почему не разумнее предположить, что оба типа людей вкладывают средства в образование, разница только в суммах? Как показано на рис. 10.4, г, как только мы дадим людям, которые придерживаются r-стратегии и составляют подавляющее большинство населения, полминуты на образование детей, когда темп технологического прогресса равен 0, общая кривая образования общества не будет иметь острых углов. Она при этом не сможет создать великолепное множество равновесий, описанное в статье. Таким образом, модель по-прежнему во многом опирается на необоснованные предположения.

Сделаем шаг назад. Пусть некоторые семьи придают образованию крайне малое значение, не уделяют обучению детей и полминуты. Даже если различия в уровне внимания к этой теме определяются генами, последних должно быть очень много. Но тогда уровень внимания к обучению будет принимать множество значений, от низкого до самого высокого; и невозможно в таких условиях четко выделить две простые категории, вроде лиловых и белых цветов в эксперименте Георга Менделя. Если мы сложим средневзвешенное значение кривых образования стольких людей, как гарантировать, что кривая станет вогнутой? Сделаем еще один шаг назад: даже если усредненная кривая образования действительно приобретет причудливую вогнутую форму, как обществу гарантировать, что она сможет неоднократно изгибаться и поворачиваться вдоль кривой роста и создавать множественные равновесия?

И еще шаг назад: даже если будет достигнуто множественное равновесие, условия для низкого равновесия будут крайне жесткими и исчезнут при малейших переменах. Как мальтузианское общество существовало тысячи лет?

Каждое из вышеперечисленных чувствительных допущений безбожно притянуто за уши, но эффективность модели зависит от одновременного подтверждения всех четырех. Таким образом, разделение на два типа людей в этой статье — стандартная процедура для упрощения модели, но на самом деле это установка, позволяющая достичь множественного равновесия. Это деликатное предположение — вывод получается гипотетический.

Деликатные предположения в статье на этом не заканчиваются. Чтобы обеспечить требуемую динамику, модель предполагает, что люди, предпочитающие рожать и воспитывать здоровое потомство в рамках K-стратегии, в итоге родят больше детей, чем люди, ориентированные на фертильность по r-стратегии. Стоит вам начать придерживаться K-стратегии — и детей у вас будет больше, причем лучше образованных.

Если бы в статье упомянули еще один момент — что меньшее число сыновей обеспечит каждому из них больше наследства и в итоге у них родится больше внуков, — такое предположение было бы возмутительным, но вполне резонным. Но чтобы дать K-стратегии постепенно одержать верх в эволюции, в статье прямо предполагается, что люди, которые следуют ей и предпочитают рожать меньше детей и грамотнее воспитывать их, в результате будут иметь больше потомков. Я всё еще неохотно допускаю такую возможность, но ведь в мире каких только чудес не бывает. Однако такое на самом деле происходило внутри одной популяции и продолжалось десятки или даже сотни тысяч лет. За долгое время сторонники r-стратегии не нашли компромисса между количеством и качеством и фактически изничтожили себя. Разве такой ген не должен был быть давно уничтожен? Почему в статье предполагается, что он долго занимал доминирующее положение?

В статье утверждается, что причина, по которой детей с K-стратегиями больше, заключается в их нехватке, а когда K-стратегов очень мало, отдача от образования должна быть чрезвычайно высокой. Таких гипотез предостаточно в экономической литературе, и они обычно используются для удобства решения моделей. Пока такие предположения не становятся ключевыми чувствительными допущениями, они не причиняют вреда. Но в данной статье это предположение явно доминирует над выводом. Даже если мы сделаем тысячу шагов назад и примем эту гипотезу, то почему, когда число людей, придерживающихся K-стратегии, постепенно увеличивается, их доходы остаются высокими и почему их соотношение растет? Галор и Моав также признают, что доля людей, придерживающихся K-стратегии, будет сокращаться по мере снижения отдачи от образования. Однако они выдвинули гипотезу, что это должно произойти после перехода — иначе равновесный переход не сможет произойти. Но почему обращение вспять, или, лучше сказать, нормализация эволюции, происходит позже, чем переход? По мнению авторов, в современном обществе представители r-стратегии начали возвращать себе преимущество. Возможно ли, что, если бы промышленная революция была отложена на 300 лет (с 10000 до 10300 лет после аграрной революции), человечество утратило бы надежду на то, что она свершится? Так что это еще одно чувствительное допущение.

Сложные модели теоретиков часто в итоге упаковываются в краткое заключение, встроенное в ДНК других исследований, как генетический фрагмент, приобретая жизнеспособность и влияние в перекрестном цитировании академических работ. Статья Галора и Моава была опубликована в ведущих экономических журналах, и, естественно, основная идея звучала так: преимущество естественного отбора богатых подготовило генетические условия для промышленной революции. Это предположение проникло в книгу «Прощай, нищета!», неоднократно в ней упоминалось и получило широкую известность, когда книга стала бестселлером. Работа профессора Кларка на самом деле представляет собой эмпирическую версию теории Галора и Моава (профессор тоже отметил это в сноске). Он хотел на основании данных о наследстве в Британии доказать, что в истории действительно был период, когда у британских богачей было больше детей, чем у бедных, поэтому гены богатых продолжали распространяться. Профессора Кларка подозревают в гиперинтерпретации этого, по сути, не самого необычного факта. Чтобы объяснить такой переход генетической эволюцией, влияние богатства на рождаемость должно выходить за всякие рамки (если у людей появится чуть больше собственности, у них сразу родится намного больше детей — соответствующая кривая рождаемости должна идти вверх почти прямо, что явно не согласуется с фактами).

После публикации книга «Прощай, нищета!» вызвала массовую и ожесточенную критику в академических кругах. Отмечались два момента. О первом я упоминал ранее: историки экономики были недовольны тем, что профессор Кларк использовал простую мальтузианскую модель для охвата всей древней истории, и еще больше — его заявлением о том, что «в истории человечества произошло только одно событие, а именно промышленная революция, которая началась около 1800 г.». Я могу понять эмоции критиков, но, как упоминалось выше, они не затронули сути: мальтузианская теория просто неверна.

Второй момент, который больше всего возмутил коллег, — использование генетической эволюции для объяснения промышленной революции. Профессор Кларк изначально хотел при помощи теоретических результатов Галора и Моава повысить ценность своих эмпирических исследований. Однако из-за болезненной памяти о холокосте во время Второй мировой войны увязка социально-экономических достижений с генетическими различиями стала табу в американских социальных науках. Мог ли научный мир не взорваться после таких заявлений профессора Кларка?

Однако, громя второе утверждение, критики упустили его суть. Легко назвать человека расистом, но ярлыки не способны искоренить само явление. Расизм — это зло, прежде всего потому, что он ошибочен даже в теории. Большинство критиков не обратили внимания именно на то, что модель Галора и Моава, лежащая в основе аргументации Кларка, неверна. Возможно, в его эмпирических данных нет ничего плохого, но их значение серьезно преувеличено. Тот факт, что богатые реже умирают и рожают больше, даже преувеличенный в 10 раз, не подтверждает теорию Галора и Моава. Профессор Кларк стал козлом отпущения за их ошибочную модель.

Четвертая модель, о которой я расскажу ниже, взята из статьи 2002 г. макроэкономиста Гэри Хансена и Эдварда Прескотта, лауреата Нобелевской премии по экономике 2004 г. Название очень короткое — «От Мальтуса до Солоу». Статья смоделирована так: в экономике существуют две технологии — мальтузианская, для производства в ней используются труд, капитал и земля; и технология Солоу, для производства она использует только труд и капитал, но не землю. Каждая характеризуется постоянной скоростью технологического прогресса. Люди в любой момент свободно решают, какую технологию использовать для производства. Вот такая простая установка.

Когда население было небольшим и обе технологии — примитивными, люди пользовались только мальтузианской. В конце концов, только она могла использовать имеющуюся землю. Мир, созданный с ее помощью, также демонстрировал характеристики мальтузианской экономики: доход на душу населения стагнировал, а преимущества технического прогресса поглощались растущей популяцией.

Однако количество земли ограничено. По мере роста населения и развития технологии Солоу относительная отдача от технологии Мальтуса стала постепенно снижаться. В результате некоторые люди начали переходить на новую технологию, и их производство уже не зависело от фиксированных ресурсов, таких как земля. Поскольку рабочую силу и капитал можно создать искусственно, их рост никогда не прекращается и по мере развития технология Солоу привлекает все больше людей, и в итоге вся экономика вступила в эпоху Солоу: технологический прогресс стал приносить стабильный и устойчивый рост дохода на душу населения.

Эта модель демонстрирует, что самое важное различие между моделями роста Мальтуса и Солоу заключается в ограниченности природных ресурсов (что ведет к уменьшению дохода от эффекта масштаба), перенаселение провоцирует бедность. Если природные ресурсы займут ведущее место в общественном производстве, экономика по мере роста достигнет потолка. Но если люди смогут производить большую часть продуктов за счет сочетания труда и капитала, такого потолка для экономического роста не будет.

Поворотная точка этой модели создается путем «прыжка в автомобиль». Например, если вы едете на работу на велосипеде, на полпути смотрите на часы и понимаете, что опаздываете, звоните жене и попросите ее выехать на машине из дома, преодолеть полпути, забрать вас и отвезти в компанию. Отзвонившись, вы продолжаете ехать на велосипеде (марки «Мальтус»), а ваша жена следует за вами (на автомобиле марки «Солоу»), пока не догонит вас. И если взглянуть в макромасштабе — в тот же миг, как вы оказались в машине догнавшей вас супруги, ваша скорость стремительно возросла. Модель Хансена и Прескотта описывает именно такой механизм.

Однако она не решает никаких вопросов об истоках современного экономического роста. Как могла технология Солоу, которую никто не использовал тысячелетиями, так спонтанно развиться? Возвращаясь к аналогии с подбрасыванием кого-то на автомобиле: это как если бы вы дождались машину, глядь — а в ней никого, управляет «призрак».

Эта статья Хансена и Прескотта также стала крайне влиятельной. Многие единые теории роста были расширены на основе их модели, что делало теорию все более сложной. Однако научная литература этого направления страдает фатальным методологическим ограничением: она довольствуется подгонкой, а не объяснением.

Теоретики экономики склонны строить модель, не используя ее для объяснения чего-либо, и следить только за тем, насколько она соответствует реальным данным. Когда же у них начинают допытываться, они защищаются словами Фридмана: хороша теория или нет, зависит только от того, верен ли прогноз.

Миссия науки — объяснить мир. Только описав явление и осознав его причину, мы можем понять сферу применения теории. Хансен и Прескотт стремились получить подходящие данные, а не объяснить явления. Дальнейшие статьи были посвящены только подбору большего объема данных и их лучшей подгонке. Однако, как бы хорошо вы ни обработали данные, если вы их не объясните, какой в теории смысл?

Кто-то может возразить: разве объяснение не подгонка? Да, своего рода. Но подгонка — далеко не всегда объяснение. Если ходить вокруг да около методологии Фридмана, то легко впасть в заблуждение, будто «всё вокруг — подгонка, в мире не существует объяснений», ведь это и есть естественное следствие его методологии. Но на практике объяснение и подгонка различны. Людей, которые ищут объяснения, будут интересовать реальный смысл настроек модели, они проверят, соответствуют ли ключевые чувствительные предположения реальности. Подгонка не заботится о фактической структуре в черном ящике. Когда в окружающей среде происходят структурные изменения, «подгоняющая» модель нередко дает сбой. После глобального финансового кризиса 2008 г. макроэкономика подверглась критике за провалы. Основным предвестником неудач было то, что за десятилетия, предшествовавшие кризису, эта дисциплина становилась все более одержимой подгонкой и не давала объяснений.

Выше я рассказал о четырех единых теориях роста. Я не стремился найти ущербные работы, которые отражали бы успех моей теории. Мало кто из экономистов будет открыто говорить об ошибках в чужих исследованиях, их обычно цитируют и не обсуждают, уж тем более не опровергают. Поэтому изначально я исходил из впечатлений от беглого просмотра и не знал об их недостатках и только потом выбрал эти четыре самые престижные и репрезентативные статьи. В процессе подготовки к лекциям я обнаружил, что к ним есть вопросы, и эти теории оказались бесполезными для объяснения корней современного экономического роста.

И бесполезны они не только из-за грубых ляпов. Вы, вероятно, заметили, что там ни разу не упоминались расцвет и закат Древнего Рима, процветание и упадок Древнего Китая, а также подъем и последующее безвестие Венеции, Флоренции и Нидерландов. Все взлеты и падения в истории человеческой цивилизации до наступления Нового времени были стерты. Нужно только дождаться, пока население достигнет определенной численности, или гены эволюционируют до определенной степени, или не появится одинокий автомобиль-призрак — тогда современный экономический рост начнется как по волшебству.

Поговорим о модели Джонса и двух моделях Галора. Они рассматривают достижение определенного уровня численности населения как условие и причину взрывного перехода. Однако в XVIII в. население Китая и Индии было больше, чем в Великобритании. Может, Китай и Индия тоже стояли на пороге промышленной революции? Почему после быстрого роста населения во времена Канси, Юнчжэна и Цяньлуна в Китае не только не началась промышленная революция, но и упал доход на душу населения? Ирландия и Великобритания так близки, а картофельная диета удвоила население Ирландии в XVII в.; почему же она вдруг обеднела? Даже сейчас существует много густонаселенных стран, где сложились доиндустриальные общества. Почему они медлят с началом экономических преобразований?

Конечно, исследователи также осведомлены о проблеме. Галор подчеркивал важность образования. Недостаточно большого населения — нужно быть цивилизованными, уметь проводить исследования. Джонс добавил в модель системную переменную для определения доли научно-исследовательских работников — чем лучше защищены права (интеллектуальной) собственности, тем больше людей будут участвовать в исследованиях и тем быстрее пойдет технологический прогресс. По этой логике, Британия возглавила промышленную революцию благодаря Закону о монополиях 1623 г., который установил патентную систему [North, Thomas, 1973].

Но эмпирические исследования показывают, что «великий вклад» патентов в британскую промышленную революцию — всего лишь плод воображения теоретиков. Петра Мозер, историк экономики, специалист по правам интеллектуальной собственности, изучила данные по экспонатам и наградам Всемирной выставки в Лондоне в 1851 г., Всемирной выставки в Филадельфии в 1876 г., Мемориальной выставки Колумба в Чикаго в 1893 г. и Панамской универсальной выставки в Сан-Франциско в 1915 г. и пришла к такому выводу:

Образование, патенты, защита прав собственности… Эти заплатки в лучшем случае можно использовать для того, чтобы подогнать под них больше фактов; сами по себе фактами они могут и не быть.

О популяции с точки зрения основных механизмов они говорят не потому, что действительно выяснили, как важна численность населения, а потому, что математические инструменты теоретиков роста подходят только для работы с такими обобщенными переменными. По той же причине исследователи ищут ключ только в рамках множественного равновесия. Они не знают, какой другой механизм может привести к появлению поворотных точек. Держа в руках молоток, они все считали гвоздями.

Более 200 лет многие страны следовали за Великобританией и вскакивали на поезд индустриализации. Имея так много успешных примеров, люди до сих пор не могут объяснить, как бедная страна в современном обществе может разбогатеть. Почему считается, что модель демографического перехода может объяснить британскую промышленную революцию, несмотря на множество очевидных контрпримеров?

Один из корней этой болезни — мальтузианская теория. Ограничителями роста, предусмотренными ею, стали любовь между мужчиной и женщиной, жизнь, старость, болезни и смерть — по сравнению с двухсекторной моделью, традиционная может иметь дело только с одномерной линией баланса населения в трехмерном сравнительном статическом анализе. В результате единая теория роста также вышла на этот круг и подожгла петарду демографического перехода. Как только мальтузианская теория потерпела крах, все основанные на ней единые теории роста оказались неверными.

• Теория, нацеленная на объединение моделей доиндустриальной и индустриальной эпох, в экономических кругах называется единой теорией роста. Ее общая идея — интеграция мальтузианской модели и модели Солоу с использованием механизма перехода между множественными состояниями равновесия. Однако, поскольку мальтузианская модель не охватывала основную причину доиндустриальной социально-экономической стагнации, объяснение современного экономического роста существующей единой теорией неизбежно было неверным.

• Две единые теории роста Галора и его коллег во многом опираются на неточные чувствительные допущения.

Глава 11. Искра поджигает степь

Пора придумать новое объяснение.

Поскольку я рекомендовал неспециалистам пропустить предыдущую главу, еще раз проиллюстрирую проблемы новой теории. Она заменит не только четыре модели из предыдущей главы, но и весь класс моделей, которые они представляют. У них есть две общие черты: во-первых, они рассматривают мальтузианский механизм как причину ловушек бедности; во-вторых, используют множественные равновесия для радикальных изменений, применяют медленно накапливающуюся скрытую переменную, которая вызывает равновесный скачок.

Эти моменты сковывают воображение в единой теории роста. Не осознав загадку сбалансированного роста, ученому трудно выпрыгнуть из первой ловушки мышления. Но у экономики нет другого способа вызвать радикальные перемены, кроме множественного равновесия, что ведет ученых во вторую ловушку.

Дальнейшее развитие экономических исследований, возможно, компенсирует промахи в статьях Галора и добавит «микрооснову» к «подгоночной» модели Хансена и Прескотта, но, пока они по-прежнему в плену ловушек, невозможно приблизиться к истинному ответу на вопрос о происхождении богатства.

Часть II показала, что настоящим препятствием на пути к устойчивому экономическому росту становится этнический конкурентный отбор, а не мальтузианский механизм. И на вопрос о том, как сломать его, должна ответить единая теория роста.

Почему множественное равновесие вряд ли будет ответом? Основным условием этой модели выступает нестабильность переменных: как только пересекается определенный порог, запускается самоусиливающийся механизм положительной обратной связи. Когда вы внедряете последний в модель, обратите внимание: равновесный переход могут провоцировать не только скрытые переменные, но и множество внешних факторов, которые способны случайно «сработать».

Каждая теория предлагает набор множественных равновесий, а тот, в свою очередь, добавляет нестабильные механизмы. Когда у людей есть деньги и они уже не хотят иметь детей, происходит равновесный скачок; если с детьми дополнительно заниматься по 10 минут в день, снова скачок… Десять теорий — это 10 типов нестабильности, а за ними в очереди еще сотни подобных механизмов. Любое изменение может разорвать ловушку. Они не имеют взаимоисключающей связи друг с другом, это «параллельные контуры». Почему же забитая сухими дровами мальтузианская ловушка оставалась непоколебимой на протяжении более 2 млн лет «искрящейся» истории и лишь 200 лет назад в ней вспыхнул пожар?

Человеческая цивилизация пережила множество взлетов и падений — в репродуктивной, образовательной сферах, торгово-промышленном развитии — и достигла большого прогресса до 1800 г. Если добавить эффект усиления механизма положительной обратной связи, непонятно, почему устойчивого и стабильного экономического роста пришлось ждать до XIX в.

Эти единые теории роста очень вольно трактуют факты: в древние времена было низкое равновесие, сейчас — высокое, поэтому поведение древних должно отличаться от поведения наших современников. Ведь они не знали, как быть богатыми и иметь меньше детей, не считали важным их образование, не стремились к успеху в бизнесе, не представляли, что такое закон и порядок, уповали на насилие… С точки зрения сизифова роста, речь о котором уже шла выше, история не развивается линейно. Можно быть богатым, но иметь мало детей, придавать большое значение образованию, деловой культуре, судебной практике, миру и безопасности. Все это бывало уже неоднократно. Люди разбогатели не потому, что поведение человека изменилось, а потому, что его модель стала сильнее и распространилась. Это принципиально отличается от изменений, обычно описываемых через множественные равновесия.

Экономический рост подобен тучам на восходе солнца: оно уже в небе, но скрыто. Когда-то лучи, пробивающиеся сквозь облака, ошибочно принимали за что-то новое и невиданное, и ученые ломали голову над тем, как светило появляется из ниоткуда. Это очень сложная псевдопроблема. Цель моей книги гораздо скромнее: я лишь объясняю темные облака и описываю процессы от их рождения до исчезновения.

Конечно, туч, затмевающих свет, много. До сих пор общества окутаны самыми разными облаками. Я проанализирую только одно из них: этнический конкурентный отбор.

Тучи надвигаются слоями. Если, подняв голову, не увидишь солнца, возможно, причина в том, что его одновременно закрыло множество темных облаков. Здесь и сейчас нет существенной разницы между ними. Если нужно разграничить их по степени важности, то непосредственное влияние оказывают самые низкие облака. Но в масштабе истории цивилизаций если и есть такой слой, пусть и самый высокий, скрытый, это самые темные, толстые, долгие тучи. Конечно, именно он самый важный. Даже если все маленькие тучки в нижних слоях рассеются, люди не смогут увидеть солнце, но как только исчезнут самые высокие и большие, лучи проявятся быстро. Этнический конкурентный отбор — как раз те самые тучи.

Вернемся к теории. Теперь, когда она объяснила ловушку бедности, нам нужно определить те детали, которые изменились: некоторые предположения со временем перестают действовать и способность сдерживать экономический рост либо ослабляется, либо обращается вспять, так что потенциал роста вырывается наружу. Я обнаружил в общей сложности четыре таких новых механизма, от малого к большому: первый — торговля вместо миграции, второй — изменение среды распространения знаний (книги вместо личного примера), третий — большой взрыв полезных продуктов, четвертый — системный конкурентный отбор.

В модели демографической воронки мы видели, что замена миграции торговлей возможна. За последние несколько столетий, с развитием транспорта и логистики, объем торговли резко возрос, а другие условия остались прежними. Направленная миграция из районов, ориентированных на продукты для выживания, в ориентированные на полезные продукты сократилась[99]. Это уменьшило силу этнической конкуренции и глубину дарвиновской ловушки.

Менялась и среда распространения знаний. Теория этнического отбора предполагает, что миграция — основной способ распространения знаний по миру. Эта гипотеза была выдвинута еще до того, как Гутенберг усовершенствовал печать наборным шрифтом. Раньше распространение сельскохозяйственных технологий сильно зависело от миграции. Начавшись из зоны Плодородного полумесяца, она вышла за пределы Северной Европы. Везде, где передавались гены, распространялись и технологии. В индустриальную эпоху, хотя темпы роста населения Европы были значительно выше, чем в других регионах на ранних стадиях индустриализации, она колонизировала Северную и Южную Америку, но в Китае, Японии и Южной Корее не произошло расовой замены, однако их жители освоили западные технологии. Ведь появился новый носитель — книги. Люди за пределами Европы смогли изучать западные технологии, но блокировать колонизацию. В результате связь между распространением технологий и генов была разорвана.

Действительно, революция книгопечатания в XV в. освободила разум, реформировала религию и способствовала распространению науки, но когда дело доходит до вклада в экономический рост, мы должны исследовать упомянутый косвенный механизм. Когда книг было немного, распространение знаний в основном зависело от мигрантов; оно обычно было ориентировано на продукты для выживания и снижало доход на душу населения во всем мире. Но в распространении книг не было такой предвзятости — пока экономическая отдача была высока, люди охотно учились. Поэтому после популяризации книгопечатания предпосылка этнической конкуренции (направленность миграции) постепенно ослабла. Это также позволило цивилизации выбраться из дарвиновской ловушки.

Звучит по-прежнему слегка абстрактно. Чтобы понять этот механизм, мы можем провести безумный мысленный эксперимент. Представьте, что технологии, культура и институты современного Запада было бы невозможно описать в книгах, а распространение знаний должно было быть связано с распространением генов, так что живущие не на Западе не могли бы всему этому научиться. Что бы тогда произошло? Несомненно, различия в возможностях обучения сделали бы жителей Запада и других людей похожими на два разных вида. Так же, как наши предки Homo sapiens уничтожили неандертальцев, волна западной колонизации продолжала бы расти, порабощая и уничтожая народы, чьи способности к обучению были ограничены. Более того, это не обязательно означало благо для правителей мира: в этом процессе технологии, культура и системы западного общества, тяготевшие к продуктам для выживания, скорее взяли бы верх в колониальном безумии. В техническом плане это оружие, микробы и сталь, в культурном — социальный дарвинизм, а в системном — милитаризм и рабство. Через несколько сотен лет индустриализация, возможно, охватит мир, но уровень жизни вряд ли значительно вырастет[100].

Оба упомянутых механизма возникают из-за ослабления теоретических предположений. Со временем реальность отклоняется от предположений, меняются и выводы на основе исходных посылок. Поэтому, комментируя современное общество, мы не можем копировать теорию этнического отбора, тем более легкомысленно обвинять мигрантов в препятствовании экономическому росту. Этот аргумент не был справедлив даже для древних обществ[101], но сегодня, когда знания и логистика сильно глобализированы, он становится еще более огульным.

Третий и четвертый механизмы исходят из смены ролей конкурентного отбора: из силы, сдерживающей увеличение доходов на душу населения, он превращается в силу, способствующую его росту. Вопрос о том, можно ли считать технологии, культуру или систему продуктом для выживания или полезным продуктом, вовсе не статичен.

Легко решить, что, когда полезный продукт станет продуктом для выживания, конкуренция преобразится и будет способствовать его распространению. Если он вносит существенный вклад в доходы, смена конкурентных ролей может привести к радикальным изменениям в образе жизни и резкому увеличению благосостояния. Более того, в математических и компьютерных моделях я обнаружил замечательное явление: если технология или культура постепенно превращаются из полезного продукта в продукт для выживания из-за изменений в среде, когда они меняют свою суть, то начинают быстро распространяться, производя огромное воздействие, совершенно непропорциональное скорости изменения их атрибутов. Поэтому я называю этот третий механизм большим взрывом полезных продуктов.

Почему возникает этот эффект? В главе 8 я рассказывал об «эффекте компенсации»: когда желание мигрировать ослабевает, разрыв между регионами увеличивается, что ведет к росту числа мигрантов. И тут начинает расти конкуренция. В модели конкурентного отбора между двумя регионами этот эффект можно выразить в виде формулы (процесс вывода см. в приложении, раздел «Модель демографической воронки»):

Здесь S означает конкурентную силу, величину негативного влияния конкурентного отбора на благосостояние на душу населения в мире, а ω — параметр миграции. Если технологии или культуре присущи свойства продукта для выживания, соответствующий ей ω находится в положительном диапазоне. Но если технология или культура стала полезным продуктом и подавляется этническим конкурентным отбором, ω < 0. Чем меньше это значение, тем более заметны свойства полезного продукта. Эффект компенсации приводит к тому, что функция конкурентной силы S(ω) приобретает S-образную форму, а максимальная скорость изменения достигается вблизи ω = 0.

Изменения в социальной среде вызывают корректировки ω. Если ω не пересекает нулевую точку (изначально было отрицательным и осталось отрицательным либо наоборот), то из-за S-образной формы функции S(ω), пока ω достаточно далеко от нулевой точки, соответствующее изменение конкурентной силы окажется очень небольшим и его будет трудно обнаружить. Однако если ω пересечет нулевую точку при переходе от положительного значения к отрицательному (от продукта для выживания к полезному) или наоборот, конкурентная сила будет резко колебаться. Технологическая культура, которая изначально расширялась, сожмется и будет уничтожена; технологическая культура, первоначально зависевшая от этнического отбора, в результате конкуренции распространится по всему миру. Последнее называется «большим взрывом полезных продуктов» (рис. 11.1); это замечательное явление, вызванное компенсационным эффектом.

^{Рис. 11.1. Большой взрыв полезных продуктов}

Для наглядности начну с примеров из мира природы. Мы много раз рассуждали о высоте секвойи, говоря, что это полезный продукт и инструмент для индивидуальной конкуренции. Разве этническая конкуренция не подавляет ее? Почему секвойи вырастают такими высокими, преодолевая мальтузианскую ловушку?

Причина — в большом взрыве полезных продуктов. Высота, которая поначалу использовалась в индивидуальной конкуренции, помогает секвойям не только соперничать с «товарками», но и сдерживать рост других растений. Те не могут стать такими же высокими и получить достаточно солнечного света, поэтому других растений в секвойном лесу очень мало, только земля и мох. Пространство этого большого участка почвы монополизировано. Высота внезапно стала для секвойи продуктом для выживания.

Наш мозг, возможно, также стал результатом большого взрыва полезных продуктов. Его объем более чем вдвое больше, чем у млекопитающих аналогичного веса, но это дорого обходится: мозг составляет всего 2% массы тела, однако он потребляет около 20% энергии, кислорода и кровоснабжения. Поскольку жестокие «дворцовые разборки» в человеческом обществе не благоприятствует простодушным, личная конкуренция вынудила нас обеспечивать дорогостоящую полезность мозга. Но если бы естественный отбор оставался на этом уровне, человеческий мозг не стал бы намного больше. Правда, интриги происходят не только внутри племен, но и между ними и даже отражаются в коллективных стратегиях охоты на другие виды. Изобретательные племена расширялись, глупые — сокращались.

Миллионы лет, пока мозг стремительно увеличивался, этнический отбор был силой, действующей в том же направлении, что и индивидуальный. Полезные продукты стали продуктами для выживания, поэтому объем мозга вырос, как и высота секвойи.

Однако я по-прежнему называю высоту секвойи и объем мозга полезными продуктами, поскольку их взрывное распространение после того, как они станут продуктами для выживания, обычно попадут в узкое место. Подавив другие растения, секвойи продолжат расти и бороться за жизненное пространство друг с другом. Мозг становится больше до определенного момента, а потом внезапно возрастает вероятность тяжелых родов. Хотя эти полезные продукты когда-то стали продуктами для выживания, со временем они вернулись к своей истинной природе.

В общем, внутри этнических групп и биологических видов используются инструменты индивидуальной конкуренции. Если их можно пустить на борьбу между этническими группами или биологическими видами, у этого инструмента появляется возможность пережить большой взрыв полезного продукта.

За многими серьезными переменами в истории человечества также слышны отголоски этого взрыва.

Долгие войны между городами-государствами научили древних греков сражаться, и если способность к ведению боевых действий обычно используется только в гражданских войнах, для греков она стала полезным продуктом для сдерживания роста населения. Но после того как Македония объединила греческие государства, военный потенциал больше не использовался для внутреннего потребления и был задействован в экспедиции Александра. Так полезный продукт стал продуктом для выживания, открыв эпоху эллинизма, когда началась военная колонизация. После того как Чингисхан объединил монгольские племена, внешняя экспансия Монголии также стала большим взрывом полезных продуктов.

Взрыв, еще глубже повлиявший на историю, чем экспансия династии Юань, — промышленная революция. Если ее также рассматривать в этом ключе, главными действующими лицами будут такие полезные продукты, как уровень грамотности и обрабатывающая промышленность.

С грамотностью все просто: после протестантской Реформации она изначально была нужна для чтения Библии (полезный продукт), но после перемен в социальной среде повышение ее уровня способствовало популяризации науки и пробуждению национального самосознания. Служа обороне, колонизации и заграничным военным походам, полезный продукт стал продуктом для выживания.

Что касается обрабатывающей промышленности, я уже упоминал объяснение гипотезы меркантилизма, данное Адамом Смитом: использование обрабатывающей промышленности для получения положительного сальдо торгового баланса и накопления большего количества золота и серебра в мирное время помогает облегчить экспедиции во время войны. Это одна из логических трансформаций производства от полезных продуктов к продуктам для выживания. Любая империя и город-государство, которые добились небольшого успеха в производстве, открыли цикл от процветания народа к сильной стране. Само по себе развитие обрабатывающей промышленности не редкость, редкость — превращение достижений в этой сфере в инструменты для поддержания власти и совершенствования вооружений. Раньше этот вопрос был крайне сложным, и только когда человечество освоило технологию плавки бронзы и железа, обрабатывающая промышленность приобрела оборонное значение. Только когда передовая технология была дополнена меркантилистской системой, возникли страны, чья обрабатывающая промышленность стала меньше походить на полезный продукт, но оказалась ближе к продуктам для выживания. Вот тогда и вспыхнула искра цивилизации.

Цикл от производства к национальной обороне, от богатства к силе и от силы к богатству наконец укрепился, опираясь на использование огнестрельного оружия и ископаемых источников энергии (уголь, нефть и природный газ). Силы, препятствовавшие объединению рынка, были разбиты в пух и прах артиллерией, а маневры моторизованных войск на большие расстояния затмили кавалерию. Время обучения стрельбе из винтовки составляло всего 1/10 от времени обучения дальнобойных и конных лучников; огневая мощь пулеметов сводила на нет преимущества храбрости, быстроногих скакунов, остроты мечей и крепости луков… С учетом новых технологий режим должен был иметь винтовки и пушки и использовать ископаемую энергию, чтобы выжить.

Теоретически независимо от конкуренции этнических групп у людей есть много способов увеличить потребление полезных продуктов. Но подавляющее большинство таковых подобны каменным статуям на острове Пасхи, которые появились благодаря кратковременным избыткам ресурсов и ослаблению этнической конкуренции, расположены на задворках мира и практически незаметны. Чтобы полезный продукт оказал подрывное воздействие на человеческое общество, он должен обладать атрибутами продукта для выживания и привлечь антагонистическую силу в рамках этнической конкуренции.

Не промышленность выводит человечество на путь процветания. Хоббиты в маленьком поселении Шир во «Властелине колец» тоже жили не бедно. Но есть долгосрочный и реальный способ сделать всю страну богатой. До сих пор человечество на ощупь вышло только на промышленную революцию, а не революцию каменных статуй, одежды, живописи, не говоря уже о сексуальной революции и революции стимуляторов. Каменные статуи, одежда и картины могут повысить уровень жизни. Пофантазировав, мы можем даже представить высокоразвитый разумный вид с каменной цивилизацией. Но в реальном обществе подобного не случалось (за исключением изолированного острова Пасхи), потому что это нарушает основной принцип этнического конкурентного отбора.

Осознав эту истину, я немного расширю сферу обсуждения, чтобы рассказать о влиянии и вкладе в социальное развитие кочевой цивилизации. Некоторые читатели, дойдя до «пищевой цепочки цивилизаций» в части II, подумали, что я критикую деструктивность кочевников. На самом же деле я рассматриваю противостояние между сельским хозяйством и скотоводством с трех точек зрения.

Кочевая цивилизация действительно препятствовала экономическому росту земледельцев. Это простейший вывод, который дает нам теория этнического отбора.

Теория говорит нам, что даже без географической «кувалды» сибирских степей в аграрной цивилизации существуют формы этнической конкуренции, ограничивающие рост дохода на душу населения. Мирная краткосрочная направленная миграция не уступает по мощи войне. Сдерживающее влияние кочевой цивилизации на развитие общества земледельцев не так серьезно, как кажется.

Если копнуть глубже, теория этнического конкурентного отбора также наводит на мысль, что война между аграрными и скотоводческими районами, возможно, сыграла важную роль в формировании цивилизации. Рост производства полезных продуктов может быть бесконечным. Большинство форм процветания в аграрных районах скорее показательные, их богатство не приводит к силе. Перефразируя известное изречение из «Луньюя» Конфуция, богатство, не подкрепленное «силой», для «страны» — что облака в небе. На них нельзя долго полагаться, и можно ли обвинять проливной дождь в бессердечности? В конфликте между двумя цивилизациями — кочевничества и земледелия — люди убивали друг друга, истекали кровью, падали и снова вставали, разными путями продвигались на ощупь в крови и слезах и наконец нашли способ прорваться — он означал одновременно и богатство, и силу. Все, что осталось, сдул ветер и смыл дождь. Только обрабатывающая промышленность при определенных технических условиях в сочетании с политической и судебной реформой наконец завершила цикл богатства и силы и с тех пор исчезла из поля зрения.

Были ли древние когда-нибудь богаты? Да. Случалась ли у них когда-нибудь репродуктивная революция, когда при всем богатстве они заводили меньше детей? Случалась. Более того, не один и не два раза, а тысячи, сотни тысяч и миллионы! Почему же они до сих пор не смогли перейти к состоянию высокого равновесия в единой теории роста? Потому что проблема заключается не в мальтузианском механизме, а в этническом конкурентном отборе. Тысячи лет люди шли на ощупь и перепробовали бесчисленное множество полезных продуктов, прежде чем отыскали ту самую узкую дверь. Точно так же, как секвойя во многом монополизирует солнечный свет и управляет своей средой благодаря большому взрыву полезного продукта.

Но точно так же, как высота ствола секвойи, полезные продукты нашего общества, как правило, возвращают себе прежний статус после превращения в продукты для выживания и большого взрыва. Экспансии что древних греков, что монголов был предел. После стабилизации границ любое сражение считается гражданской войной. Таким образом, военная технология в итоге из продукта для выживания снова превратится в полезный в более широком масштабе. Промышленная революция не исключение. Европейцы когда-то покорили мир с помощью обрабатывающей промышленности и грамотности, но всего 200 или 300 лет спустя, согласно единой теории роста Джонса и Галора, они вновь стали полезными продуктами, что, в свою очередь, подавило рост населения. Если бы не новые средства распространения знаний (книги, интернет), которые разорвали связь между технологической культурой и генетическим отбором, демографический переход возвестил бы предел индустриальной цивилизации.

Чтобы упростить анализ, теория полезных продуктов определяет их как конфликт интересов между личностью и коллективом. Однако общество разделено на многие уровни: страны, провинции, округа, поселки, деревни, домохозяйства, персоналии. Пока существуют конфликты интересов в выживании и воспроизводстве между двумя соседними уровнями, мы можем различать продукты для выживания и полезные, принадлежащие к соответствующим уровням. Следовательно, в широком смысле то, что описывает теория полезных продуктов, на самом деле представляет собой конфликт между конкуренцией на низком уровне и на высоком. Культура, технология или товар могут быть продуктом для выживания в деревне и полезным продуктом на уровне поселка и округа, но по достижении провинциального и государственного уровня могут вновь стать полезным (вспомним определение: он способствует выживанию человека, но становится препятствием для выживания коллектива. В данном случае это то, что способствует выживанию деревни, но не поселка и округа). Степень, до которой это распространится, зависит от суммы двух сил на всех уровнях, от того, какая из них больше, а какая меньше.

Иногда экзистенциальные интересы большого сообщества могут противоречить интересам малого, но при этом согласуются с индивидами, находящимися в самом низу иерархии, поэтому полезные продукты малого сообщества становятся продуктами для выживания в большом. Например, европейская традиция индивидуализма во многом проистекает из личных интересов христианской церкви. Когда верующий умирает, будет ли его наследство оставлено семье или пожертвовано храму? Если второе, то как избежать скандала с семьей? Это зависит от идеологического воспитания. Чтобы получить большее наследство, церковь призывает людей избавиться от контроля семьи и добиваться независимых имущественных прав[102]. Это необязательно тщательный расчет священника, поскольку церкви также конкурируют между собой. В гонке выживания наиболее приспособленных победили те, кто лучше впитывал ресурсы[103].

Взаимодействие страны и семьи происходит по сходной логике. Чтобы получить больше ресурсов и инвестировать в конкуренцию между странами, правительство намеренно подавляет силу рода и семьи[104]. Есть мнение, что независимость личности от семьи — ключевое условие начала экономического роста нации. Если взглянуть на взаимодействие между отдельными людьми и семьями, то окажется, что личная независимость как полезный продукт не имеет будущего. Однако с развитием общества появились институты, такие как государство и церковь, которые стоят выше семьи, и их интересы вступают в противоречие с ее интересами. Если интенсивность конкуренции между странами превышает остроту конкуренции между семьями, общество и культура склонны превозносить значение государства и принижать семью, так что разобщенные индивиды будут привязаны к стране и независимыми от семьи. В данном случае централизация организаций высокого уровня играет роль спускового крючка для взрыва полезных продуктов.

Это так называемый групповой многоуровневый конкурентный отбор.

Выше описаны три новых механизма, вдохновленных теорией группового конкурентного отбора, которые могут частично объяснить современный экономический рост. Однако эти механизмы можно рассматривать как второстепенные по сравнению с четвертым, о котором я сейчас расскажу.

Этот механизм, подобный большому взрыву полезных товаров, также основан на смене ролей в конкурентном отборе, но способствует этому совершенно иное. Это эндогенное критическое явление, которое встречается только в системной конкуренции.

Многие думают, что это клише. «Это непросто. Хорошая система приносит экономический рост, а тот способствует распространению системы. Это процесс положительной обратной связи». С тех пор как Дарвин опубликовал «Происхождение видов», идея конкурентного отбора проникла в тысячи исследований социальных систем, особенно в институционалистской интерпретации экономического роста. Следы таких идей встречаются повсеместно. Однако у таких исследований есть общая неразгаданная тайна, которую я называю парадоксом спящего вулкана.

В 1993 г. научный руководитель моей докторской диссертации Брэдфорд Делонг и его сосед по комнате в Гарварде Андре Шрайвер опубликовали статью «Принцы и торговцы». Они обнаружили, что между 1000 и 1800 гг. н. э. в европейских городах при автократических монархах темпы прироста населения были ниже, чем, например, при парламентском правлении. Делонг и Шрайвер объясняли этот феномен хищнической природой автократий. Хотя это объяснение не согласуется с фактами[105], обнаруженный феномен по-прежнему остается убедительным доказательством системного взгляда на экономический рост. Однако это явление также поднимает вопрос: поскольку автократические монархии препятствуют росту (городского) населения, почему они доминировали в мире вплоть до Нового времени и не были ликвидированы ранее?

Приведу еще один пример. В своей последней книге «Пагубная самонадеянность» Фридрих Хайек, лауреат Нобелевской премии по экономике 1974 г., полностью сосредоточился на системной конкуренции (в книге она называется эволюцией). Он полагает, что свободная рыночная экономика, как своего рода «стихийный порядок», — система, которую общество тысячелетиями оттачивало в конкурентной борьбе, чтобы отделить зерна от плевел, поэтому мы должны благоговеть перед ней; а плановая экономика самонадеянно нарушила спонтанный порядок и потому обречена на провал. Но Хайек не объяснил, почему, если спонтанный порядок настолько хорош, а цивилизация развивалась на протяжении тысячелетий, она по-настоящему взлетела только 200 лет назад[106].

Этот парадокс также отражен в вышедшей в 2012 г. книге «Почему одни страны богатые, а другие бедные»[107], которая привлекла большое внимание и критику. Чтобы продемонстрировать преимущества инклюзивной системы, Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон на большом количестве примеров древних обществ попытались проиллюстрировать: как только страна начинает участвовать в политической жизни, экономика взлетает; как только каналы для политического участия закрываются, экономика приходит в стагнацию и рушится. Не будем говорить о том, насколько их обзор точный, а определение политического участия узкое. Обсуждение экономического роста на примере древних обществ уже противоречит мальтузианской ловушке: если бы там также существовали хорошие системы, достаточные, чтобы инициировать положительную обратную связь между системой и ростом, разве цивилизация не выбралась бы из мальтузианской ловушки давным-давно? Я называю это парадоксом спящих вулканов. Про них целыми днями говорят, что они активны (положительная обратная связь между системой и ростом), но почему они тогда не извергаются?

В переписке по электронной почте профессор Робинсон пояснил мне, что они с Аджемоглу считали, будто мальтузианской ловушки не существует, поэтому Мальтус никогда не упоминался в книге. Хотя профессор и не говорил об этом прямо, судя по его исследовательской биографии, он отрицал мальтузианскую ловушку, чтобы избежать парадокса спящего вулкана. Ее существование предполагает, что древние общества не могли бы иметь положительной обратной связи между экономикой и системой; не означало бы это, что теория, изложенная в их книге, неверна? Потому-то они сказали, что вулкан был вовсе не спящим, а действующим, к тому же постоянно извергался.

Я понимаю, почему старшее поколение ученых вынуждено было прятать голову в песок, и, полагаю, они сами давно осознали этот парадокс. Хотя никто не смеет сказать об этом прямо, есть три способа справиться с этим. Первый — то, что сделали Аджемоглу и Робинсон, просто отрицая мальтузианскую ловушку или вообще не упоминая Мальтуса. Второй — отложить появление «хороших систем» до современности, описывая определенный институт как необходимое условие роста и беспрецедентное новое изобретение, до появления которых мир был погружен во тьму. Третий способ — размывание взаимосвязи между системой и ростом. Говоря о системе, меньше упоминать о росте, говоря о росте — меньше упоминать систему или переводить разговор на другую тему, хвалясь, что не интересуешься эпичными повествованиями. Все эти решения без исключения — страусиные, серьезно подрывающие убедительность системного взгляда на экономический рост.

Я согласен с ценностью институтов для экономического роста. Однако с ним связаны две проблемы, которые не были решены. Первая — идеологические предрассудки. На взгляды ученых слишком сильно повлияла холодная война между США и СССР, и их понимание того, «что такое хорошая система», односторонне. Вторая проблема — парадокс спящего вулкана.

Если системный взгляд на экономический рост хочет завоевать уважение, которого он заслуживает, эти две проблемы должны быть решены. В главе 13 я посвящу время анализу первой проблемы, а в этой мы будем решать вторую при помощи новой модели. Отрадно, что модель, с помощью которой я тогда пытался разрешить парадокс спящего вулкана, случайно дала новое объяснение происхождению современного экономического роста.

Далее я опишу модель компьютерной симуляции с очень простой структурой. Как известно, когда для модели трудно получить аналитическое решение, альтернативным методом становится цифровое моделирование.

Представьте себе мир, похожий на шахматную доску размером 20×20, с общим количеством квадратов 400. Верхняя и нижняя границы, а также левая и правая соединены, и каждая клетка представляет какой-то регион. Здесь есть только две системы: спартанская и афинская. Каждый регион обладает адаптивностью F, которая меняется со временем. Выражение для обозначения адаптивности очень простое:

M — это мультипликатор. Для регионов со спартанской системой он высок, M = 1; для регионов с афинской системой низок, M = 0,8. Однако экономический масштаб Е в регионах афинской системы увеличился на 2% за период, а в регионах спартанской системы роста не наблюдалось. Поэтому зоны афинской системы также называются зонами роста, а спартанской — зонами застоя.

Эта установка может быть предвзятой в отношении Афин и Спарты. К счастью, говоря о потребностях модели, нам не нужно слишком активно связываться с греческой историей, думайте о них как о «Бибе» и «Бобе». Я использую названия «Афины» и «Спарта», поскольку, даже если у людей и есть предубеждения против этих двух концепций, это почти «универсальные» предубеждения. Они давно стали частью основного нарратива истории человечества. Если Афинами назвать супрематизм цивилизации с низким мультипликатором и высоким темпом роста, а Спартой — супрематизм цивилизации с высоким мультипликатором и низким темпом роста, читатели смогут очень наглядно понять эту пару концепций.

Адаптивность F представляет собой произведение мультипликатора M и экономического масштаба E. Он измеряет способность региона поддерживать и распространять свою систему. В каждый период (примерно 10 реальных лет) каждый регион имеет вероятность резкого спонтанного перехода в другую систему 1‰ (для 400 регионов, вместе взятых, такой переход не редкость).

В то же время между регионами существует системная конкуренция. Мы велели компьютерной программе случайным образом выбрать µ×N областей после окончания каждой фазы перехода и провести повторное извлечение. Здесь μ — мера интенсивности конкурентного отбора, которая называется коэффициентом интенсивности конкуренции, а N — общее количество регионов. В базовом моделировании μ = 100% и N = 400, поэтому в базовой модели извлекается 400 регионов за период. Для каждого извлеченного региона мы случайным образом выбираем один из четырех соседних и позволяем первому использовать систему последнего со следующей вероятностью:

Здесь F — адаптивность первого региона (который был извлечен, чтобы быть зараженным системой), а F’ — адаптивность второго (прилегающий регион, который экспортировал систему). Например, если мы выбираем регион с адаптивностью 60, а затем соседний, расположенный от него к востоку, западу, северу или югу, с адаптивностью 40, то вероятность того, что первый примет систему второго, составляет 40/(60 + 40) = 40%. Если системы в обоих регионах по сути одинаковы, ничего не изменится. Если разные, то системное заражение будет происходить в соответствии с формулой.

Уровень адаптивности афинской системы снизился на 20%, при этом она получила прирост 2%. Первое — статический, или «горизонтальный (выравнивающий)», эффект, а бонус в размере 2% — динамический, или «эффект роста». Согласно этому набору параметров, в течение 10 периодов (100 лет) преимущества роста афинской системы смогут покрыть ее горизонтальные недостатки.

В экономике эффект роста обычно превосходит горизонтальный в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Но в этой модели есть еще одна переменная: между регионами существуют конкурентные отношения. Постигнет ли преждевременная кончина системы, которые жертвуют краткосрочными интересами ради долгосрочных выгод, не оставляя себе времени реализовать потенциал роста?

На первый взгляд конкурентный отбор вряд ли даст серьезный эффект. Ведь любой афинский регион может крепко встать на ноги всего за 10 периодов. Есть высокая вероятность, что он распространит свою систему. При таком количестве экспериментальных возможностей в 400 регионах, пока кто-то переживает летаргический период, эффект роста может превзойти горизонтальный. Поэтому изначально я не возлагал особых ожиданий на результаты моделирования и рассматривал их просто как упражнение в программировании.

Однако результаты моделирования превзошли все мои ожидания. На рис. 11.2 показаны две типичные истории, моделирующие 15000 периодов. Кривая отмечает изменение доли зоны роста со временем. Сплошная черная линия — история, смоделированная при интенсивности конкуренции µ = 100%, серая пунктирная — при µ = 20%. Начальный коэффициент площади роста был установлен на уровне 5%. На самом деле его значение неважно. Даже если доля начальной области роста будет установлена равной 95%, тенденция сплошной черной линии останется прежней: область роста быстро достигнет дна и перейдет в долгосрочный спад, а затем внезапно придет в движение примерно через 10000 периодов.

^{Рис. 11.2. Изменение доли афинских регионов со временем}

История моделирования при низкой интенсивности конкуренции (µ = 20%) ничем не примечательна. Эффект роста быстро превзошел горизонтальный. После того как афинская система стала доминировать, доля зон роста начала колебаться на высоком уровне.

В истории моделирования высококонкурентного отбора (µ = 100%) возникли три очень странных явления:

1. В течение 10000 периодов доля зон роста долго была низкой.

2. После длительного экономического спада доля зон роста внезапно резко возросла.

3. После пика роста доля этих зон резко сократилась, и с тех пор история, похоже, вошла в состояние шока противоположностей.

В модели экономический рост исходит из афинского региона, поэтому по мере изменения пропорции экономический рост всего мира переживает процесс «долгая стагнация — взрывной рост — резкое падение — снова стагнация — снова скачкообразный рост — опять коллапс…» (рис. 11.3). Стадии стагнации и роста настолько очевидны, что их можно четко разделить на «изначальный Темный век», «эру роста», «второй Темный век», «вторую эру роста» и «третий Темный век»…

^{Рис. 11.3. Изменение среднего экономического масштаба в зависимости от изменения доли зон роста}

Я смоделировал историю 10000 раз с одними и теми же параметрами (μ = 100%), случайным образом извлек 10 выборок и отобрал данные за 20000 периодов (рис. 11.4). Эти 10 образцов в основном воплощают три вышеуказанные характеристики. Если момент, когда доля зоны роста впервые достигает 25% (Т_25%), считать началом перехода, а момент, когда она впервые достигнет 50% (Т_50%) в течение 1000 периодов после начала перехода, — зрелостью, то я рассчитал моменты, в которые начались эти 10000 смоделированных переходов, и время, необходимое, чтобы они созрели.

^{Рис. 11.4. Десять случайных выборок из 10000 симуляций}

Как показано в табл. 11.1, долгие Темные века и быстрые переходы стали общими характеристиками моделируемой истории при высоком конкурентном отборе. Интенсивность конкуренции вроде бы высока, но коэффициент µ = 100% может занижать ее интенсивность. Отказ от системы и ее распространение — обычное дело в реальном мире. Советская Россия начала подъем после Первой мировой войны, и всего 30 лет спустя, после Второй мировой, престиж страны достиг пика. Более 50 стран одна за другой перешли к социализму под влиянием СССР. Однако через полвека Советский Союз распался, и почти все соцстраны отказались от старой системы и обратились к Западной Европе и США в поиске системной модели. Взгляните на Китай. В Новейшее время он пережил религиозный режим (Небесное царство великого благоденствия тайпинов), сверг традиционную империю (правительство Цин), познал компрадорский буржуазный режим (Китайская Республика 1912–1949 гг.), испытал на пути к социализму перипетии плановой экономики и, наконец, принял политику рыночной экономики. Почти каждое системное изменение опиралось на опыт других регионов: Японии, Великобритании, Франции, России, США, а также Сингапура, Южной Кореи и Гонконга. И все это всего за 200 лет. Реальной индустриализации потребовалось всего чуть больше 100 лет, чтобы вызреть. В 10000 симуляций, даже если μ = 100%, переход от начала к зрелости занимал в среднем 119 периодов (Т_50%—Т_25%), что в сумме составляет 1190 лет. На основе этих сравнений видно, что коэффициента интенсивности конкуренции μ = 100% может быть недостаточно для описания системного конкурентного отбора в реальной истории.

Таблица 11.1. Статистика времени перехода в 10000 симуляций истории

Сравнение эффекта роста и горизонтального эффекта часто встречается в модели экономического роста. Всякий раз исследователи почти инстинктивно добавляют: эффект роста подавит горизонтальный, особенно когда то, что вызывает беспокойство, как раз оказывается эффектом роста. Приведенное выше моделирование свидетельствует о том, что как только будет введен конкурентный отбор, горизонтальный эффект нивелирует эффект роста. Самостоятельно последнему достаточно 10 периодов, чтобы покрыть горизонтальный эффект. Однако, как только вводятся глобальные масштабы конкуренции, время, необходимое горизонтальному эффекту для подавления эффекта роста, увеличивается на 3 порядка.

Горизонтальный эффект подавил эффект роста, который и так был больше, чем я ожидал. Что еще более странно, в этих 10000 симуляций эффект роста мог каждый раз преодолевать давление горизонтального, и как только начинался переход, область роста быстро расширялась.

Вы, должно быть, представили себе картинку, нарисованную профессором Кларком: поворот кривой дохода на душу населения почти на 90° вверх около 1800 г. (это также относится к общему объему мировой экономики, численности населения и другим показателям). Да, если вы «наденете» на модель «шкурки» населения и ВВП, показатели будут следовать траектории, которая в каждой симуляции полностью соответствует реальной истории: долгий период стагнации, за которым наступает взрывной рост (рис. 11.3). Единственная разница в том, что эра роста в моделируемой истории внезапно уступит место второму Темному веку; в реальном мире этого еще не произошло. Это не означает, что такого никогда не будет. В конце концов, если отсчитывать от промышленной революции, человечество вошло в эпоху роста всего 20 периодов (200 лет) назад. А если за отправную точку перехода принять 1492 г., когда Колумб открыл Новый Свет, то это было всего лишь чуть больше 500 лет назад.

Сходство пугает. Имеет ли эта модель отношение к реальной истории? Если да, когда наступят вторые Темные века? Неужели наша цивилизация рухнет? Чтобы ответить на все эти вопросы, необходимо понять механизм модели и найти в нем связь с реальным миром. Применять модели к истории без понимания лежащего в ее основе механизма — все равно что объяснять взлеты и падения династий на примере того, как зацветают и увядают цветы. Эта метафора — как счастливое совпадение в гадании, к которому нельзя относиться серьезно. Но если прояснить механизм и он окажется связанным с реальностью, то, какими бы отвратительными ни были предсказания модели, люди уже не смогут скрывать недуг и бояться лечения.

Чтобы понять механизм модели, можно начать с более удивительного явления.

На рис. 11.5 приведена диаграмма распределения частоты точки, когда доля областей роста впервые за эти 10000 симуляций превысила 25%. Моменты начала перехода распределены в форме колокола. Это очень странно. Если диаграмма выше слева и ниже справа, у самого перехода нет правил, которым нужно следовать, и вероятность перехода, происходящего в каждый момент, примерно одинакова (аналогично экспоненциальному распределению без памяти). Но распределяется он в форме колокола. Иными словами, когда история достигнет определенного момента, вероятность перехода значительно возрастет.

^{Рис. 11.5. Частотное распределение времени, когда доля областей роста впервые достигла 25%, в 10000 симуляций истории}

Судя по рис. 11.4, в течение долгого Темного века в зоне роста среди черноты ночи вспыхивало лишь несколько светлячков, как будто ничего не произошло и не может произойти. Но колоколообразное распределение означает, что в гнетущей аморфной тишине медленно тикают исторические часы. В определенный момент количественные изменения приводят к качественным, и происходит переход. Что именно это за часы? Каково это накопленное количественное изменение?

Я до сих пор помню, как впервые запустил программу Matlab (ПО для научных вычислений) для выбора системы. Я не знал, сколько времени потребуется для работы программы, поэтому установил время на 1000 периодов. Один период составляет 10 лет, разве 10000 лет недостаточно? В результате горизонтальный эффект наглухо подавил эффект роста. Я был удивлен: в учебнике писали совсем другое.

Поскольку одна симуляция не занимает много времени, я постепенно увеличил время выполнения до десятков тысяч периодов. В этот момент я впервые увидел поворот под углом почти 90°. Я не воспринял этот результат всерьез и решил, что после десятков тысяч итераций некоторые значения отклонились от соответствующего диапазона, что привело к ошибке программы. Как могла программа, которая бесперебойно работала в течение 10000 периодов, внезапно сойти с ума, если не из-за ошибки?

После неоднократной проверки кода и данных, подтвердив отсутствие ошибок в программе, я задумался, насколько эти графики соответствуют реальной истории, и был шокирован. С тех пор как я впервые открыл для себя теорию этнического отбора, я никогда не пребывал в таком мощном трансе.

Позже, при моделировании 10000 периодов, компьютер работал круглые сутки. Поначалу я думал, что увижу экспоненциальное распределение времени перехода, и готовился уделить результату целую главу в диссертации. Даже название придумал — «История не помнит» (если вероятность перехода в каждый момент времени одинакова, т. е. возникновение перехода не имеет ничего общего с историей до него, то его время будет распределено экспоненциально и история ничего не запомнит). Когда программа завершила работу и появилось сообщение о колоколообразном распределении, я был шокирован: как-то все очень странно. История не помнит, как же! Есть у нее память, да еще и крепкая, тогда-то и появится распределение в форме колокола. Но как история запоминает? Что это за часы, которые тикают и тикают глубоко под видимостью застоя?

Чтобы ответить на этот вопрос, я нарисовал процесс эволюции относительного ранжирования зоны роста с точки зрения адаптивности, обратив особое внимание на перемены, что произошли до и после перехода. Я пометил каждую область роста черной точкой, оставив область застоя пустой, и ранжировал все регионы в соответствии с их адаптивностью, вертикально от высокого к низкому, а затем представив на горизонтальной оси в хронологическом порядке (рис. 11.6, для наглядности я уменьшил количество регионов при моделировании с 400 до 100).

^{Рис. 11.6. Червеобразные линии, которые часто появляются накануне перехода}

После множества экспериментов я обнаружил, что для каждого перехода можно точно определить место. Аккурат перед переходом на верхнюю часть позиции рейтинга появится черное пятно, образующее червеобразную линию, которая будет идти по диагонали вверх. Черная точка — область роста. Уже в начале линии совокупный объем экономики находился возле высоких показателей, но из-за скидки мультипликатора афинской системы адаптивность еще не достигла вершины. Однако она уже обладала достаточной экономической мощью и смогла благополучно поддерживать собственную систему в течение определенного времени. Афинская система привела к экономическому росту, поэтому рейтинг адаптивности региона неуклонно повышался и постепенно достиг пика. В это время на графике появятся вторая и третья червеобразные линии. Переход происходит естественно. В одно мгновение черные точки (области роста) почти заполнили вертикальный ряд, словно занавес, падающий на сцену. Большинство регионов присоединились к афинской системе.

Эти линии показывают, как происходят переходы. Ключ к ним — появление афинского региона, экономика которого настолько сильна, что, даже несмотря на скидку мультипликатора, его адаптивность намного выше, чем у окружающих регионов. Только так можно гарантировать, что он повлияет на другие системы, а не наоборот. Этап червеобразной линии — финишная прямая в достижении пика цивилизации. Когда регион вышел на нее, переход во всемирном масштабе случился не сразу, поскольку его мощности было недостаточно, чтобы потрясти весь мир на ранней стадии спринта, ему нужно было выждать время и наступление своего часа. На появление второй и третьей линий влияет первая. Их концентрированное возникновение не случайно. Первоначально лидирующий регион в процессе развертывания влияния распространит свои институты на одну или две экономики, которые сами уже достаточно сильны. Им необязательно соседствовать; регионы между ними окажутся под влиянием самых ранних «цивилизованных» регионов и начнут двигаться в сторону афинской системы, а взаимодействие между ними и их преемниками заставит последних двигаться в ту же сторону. В результате в окружении зон роста финишная прямая последователя будет намного легче, чем для тех, кто рискнул первыми, у него меньше шансов погибнуть. Следовательно, червеобразные линии либо не появятся, либо после появления сразу соберутся вместе, что приведет к взрывообразному переходу в большей части мира.

Когда я впервые увидел серию червеобразных линий, мне вспомнились три страны: Великобритания, Франция и Германия (около номера 6600 на рис. 11.6 есть еще нереализованные «Нидерланды»). Если мы свяжем описанный выше процесс с реальной историей, не останется сомнений в том, что первой искрой была Британия. После сотен лет спринта на финишной прямой совокупная национальная мощь страны достигла первого места в мире, и она стала лидером промышленной революции. Британская система, культура и технологии распространились во Францию, Германию, США, Россию и Японию… и мир вступил в индустриальную эпоху.

Почему переходы распределены в форме колокола? Чтобы ответить на этот вопрос, надо отойти от условия триггера к переходу. Толчком к переходу становится появление зоны роста. По сравнению с другими регионами эта область достаточно сильна, чтобы пережить уменьшение мультипликатора на финишной прямой примерно на 10–20-й период и наконец достичь вершины, а также своей лидирующей адаптивностью стимулировать переход во всем мире. После 10000 периодов моделирования оказалось, что для достижения этой точки потребовалось самое меньшее 1654 периода и самое большее 24985 периодов. Почему такая область не может появиться в начале моделирования? Это связано с тем, что в первый период моделируемой истории экономическая мощь всех регионов предполагается равной. В высокооднородном мире недостаток мультипликатора зоны роста еще более фатален, поэтому ей трудно пройти кризисную стадию финишной прямой.

Когда спринт этой искры станет безопасным? Придется подождать, пока не возникнет огромная разница в экономической мощи между регионами. Если она достаточно велика, то экономически мощный регион, который в силу перехода или заражения выберет афинскую систему, будет иметь высокие шансы пройти стадию рывка к финишу и в итоге разжечь пожар.

Я рассчитал коэффициент Джини для экономического масштаба регионов в моделируемой истории (см. рис. 11.2) и наблюдал, как он менялся со временем. Как показано на рис. 11.7, когда весь мир на одном уровне, а доля зон роста составляет менее 10%, разница в размерах экономики между регионами неуклонно увеличивается (коэффициент Джини измеряет степень неравенства). В конце концов, переход произошел при коэффициенте Джини около 0,75. Я использовал данные 10000 экспериментов, чтобы исследовать взаимосвязь между частотой перехода и коэффициентом Джини до перехода, и, конечно, обнаружил, что вероятность перехода возрастает с увеличением коэффициента Джини. Когда он ниже 0,5, переход невозможен.

^{Рис. 11.7. Стабильный рост коэффициента экономической мощи Джини между регионами в моделированной истории}

До того как люди вступили в аграрную эпоху, из-за ограничений в методах и эффективности производства они могли выживать только племенами, численность которых вряд ли могла превышать тысячу человек. В таких условиях коэффициент Джини для экономического масштаба между разными политическими образованиями должен оставаться очень низким, поэтому общество не может полагаться на неравномерные накопления, чтобы вызвать обратный эффект конкурентного отбора и тем самым вырваться из ловушки бедности.

Развитие сельского хозяйства создало технические условия для стремительного роста коэффициента Джини среди политических образований. Хотя история человечества насчитывает миллионы лет, единственный раз, когда у него был реальный шанс вырваться из ловушки бедности, — короткий период через 10000 лет после аграрной революции.

Более того, теоретически для неравномерных накоплений потребуются тысячи лет. В модели экономическая мощь региона определяется общим количеством времени, в течение которого он находился под афинской системой. Поэтому невозможно, чтобы регион без цивилизационных традиций вдруг превратился в «маяк индустриализации». Регион, где появляется искра, должен быть представлен большой страной, способной противостоять негативному влиянию окружающих этносов.

Более абстрактно коэффициент Джини отражает возможности выживания ведущих режимов. Если мы хотим изменить роль конкуренции на противоположную, нужно дать им пространство для проб и ошибок.

Чтобы помочь читателям лучше понять эту логику, приведу аналогию с отношениями между людьми. Представьте себе «общество кур с вороньими глазами»[108], в котором все мелочатся, скряжничают, плетут интриги и пресмыкаются, ненавидят и остерегаются друг друга. Щедрые и скромные будут нести потери при каждом взаимодействии. Однако мы предполагаем, что, если такое поведение удастся сохранить, со временем репутация щедрого человека будет распространяться, привлекать сотрудников и последователей, и в итоге он станет богатым и сильным. Как бы развивалось такое общество, если бы его смоделировали в компьютерной программе?

Мы можем скопировать выводы модели конкуренции. Щедрость будет долго подавлена, поскольку большинство таких людей погибли в смутные времена, не успев прославиться, или обанкротились и умерли, или от отчаяния переметнулись в противоположный лагерь. Но все еще есть надежда, что социальная атмосфера внезапно прояснится, поскольку по мере увеличения разрыва между богатыми и бедными возникнет группа аристократов-материалистов. И хотя подавляющее большинство их всё еще близоруки, некоторые «мутируют» в интеллектуальную аристократию. Такой аристократ стяжал материальное, и даже если кто-то «укусит» его, он все равно без колебаний позволит «укусить» себя еще не раз и со временем прославится во всем мире. Поэтому хорошие люди будут вознаграждены, а конкурентный отбор изменит социальную атмосферу к лучшему. Ключом к переменам стало расширение возможностей лидера для выживания. Только когда пространство для выживания достаточно велико, поведение, вредное в краткосрочной перспективе и полезное в долгосрочной, может пережить угнетение и принести долгосрочные преимущества.

В макулатурной литературе успех некоторых исторических личностей часто приписывают их моральному превосходству. Но если мораль так полезна, разве конкуренция не должна сделать всех добродетельными? Почему нравственное поведение до сих пор выделяет человека? С точки зрения конкурентной модели это и есть проявление горизонтального эффекта, подавляющего эффект роста. Конечно, есть и другие важные факторы, влияющие на эволюцию морального климата. Я беру в качестве примера эту модель межличностных отношений не для того, чтобы сказать, что общество действительно соответствует ее описанию, а потому, что она особенно ярка и помогает нам понять конкуренцию на системном уровне.

Кстати о конкурентной модели. В реальном мире нет шахматной доски для определения границ, и условия перехода могут быть сложнее, чем в модели. Во всяком случае, великие державы выросли благодаря системе, ориентированной на рост, но древним великим державам часто приходилось полагаться на войну, чтобы интегрироваться. Из-за этой обратной фильтрации системы крупных стран часто идут вразрез с ростом. Это создает массу проблем обществу в его попытках как можно скорее выбраться из мальтузианской ловушки: если есть силы распространить систему, то она не способствует росту, а если она способствует росту, то нет сил ее распространить (сравните, например, аграрные империи и торговые города-государства). Рост и распространение снова сталкиваются друг с другом, но на этот раз главным героем становится не статичный полезный продукт, а динамичная система роста.

Теперь оглянемся на парадокс спящего вулкана. Очевидно, что системная модель конкурентного отбора дает представление о том, как разрешить этот парадокс. «Хорошая система» может иметь преимущество только в эффекте роста, а «плохая» — подавлять «хорошую» долгое время в силу относительного преимущества в горизонтальном эффекте. Чтобы признать, что древнеримская система была хороша, нет нужды отрицать возможность мальтузианской ловушки. Два, казалось бы, противоречивых взгляда на историю могут быть гармонично объединены в рамках системной конкуренции. Так что Аджемоглу и Робинсону не было нужды избегать Мальтуса, могли бы залатать брешь теорией системного конкурентного отбора. А Делонг и Шрайвер увидели только влияние системы на рост городского населения, они не касались прочих эффектов. Как только будут учтены горизонтальные эффекты, отраженные в войне и наследовании власти, окажется, что и у монархии есть преимущества. И если данные достаточно обширны, мы даже можем наблюдать превращение этого преимущества в недостаток примерно в 1500 г.

Теория институционального конкурентного отбора также заполняет пробел в теории отбора этнического.

Модель направленной миграции, описанная в части II, предполагает, что все люди на территории, коренные жители и иммигранты, должны поддерживать одинаковый уровень квалификации. Если это предположение смягчить и оговорить, что коренные жители не могут освоить навыки мигрантов за короткое время и мигранты станут получать гораздо более высокий доход, чем коренные, обладающие своими навыками, мигранты будут готовы поехать в места с более низким доходом. Низкий доход коренного населения не означает, что доход мигрантов также будет мал.

В эту категорию мигрантов попадает ремесленник, завершивший обучение и использующий свои навыки для открытия собственного дела в другом месте. А еще — распространение земледельческой цивилизации, походы Александра, иностранные завоевания Древнего Рима и расселение европейцев в Америке[109]. Если миграция людей из районов, ориентированных на продукты для выживания, в ориентированные на полезные продукты называется миграцией со сравнительным преимуществом (для распространения генов стремление технологической культуры к продуктам для выживания становится преимуществом), то этот вид миграции из развитых в отсталые районы можно назвать миграцией с абсолютным преимуществом[110].

Иммигранты с абсолютным преимуществом не имеют естественной склонности к полезным продуктам или продуктам для выживания. Бывает и так и этак; в первом случае это, например, распространение аграрной цивилизации, переход от продуктов для выживания к полезным. Во втором случае это заселение европейцами заморских территорий в Новое время, развитие от полезных продуктов к продуктам для выживания. Согласно закону больших чисел, пока мигранты с абсолютным преимуществом в долгосрочной перспективе сохраняют нейтральность между продуктами для выживания и полезными продуктами, людям не нужно ждать опровержения теории этнического отбора.

Огромной силы этнической конкуренции должно быть достаточно, чтобы преодолеть ошибку нейтральности. Но если есть особые причины, по которым иммиграция с абсолютным преимуществом не будет нейтральной, что тогда?

Например, современные жители Запада готовы приписать расширение Древнеримской республики ее развитой социальной системе — верховенству закона, временной диктатуре, сенату, народному собранию, ротации консулов, учреждению трибунов, рыночной экономике. Можно ли считать эти системы и институты продуктами для выживания или полезными? Если первое, почему они не стали мейнстримом во всем мире до наступления Нового времени? А если второе, то почему они способствовали расширению Рима?

Экономическая организация Древнего Рима была очень похожа на организацию современного контрактного общества. Такая экономика способствует развитию сельского хозяйства, промышленности и торговли, но ее влияние на последние гораздо выше. Таким образом, по сравнению со «статусной экономикой» европейского Средневековья контрактная — система, которая отдает предпочтение полезным продуктам и должна подавляться этнической конкуренцией. Но общество полагается на контракты для организации более масштабного обмена материалами и сотрудничества, что делает его процветающим и сильным, а затем расширяется за его пределы: контракты также демонстрируют свойства продуктов для выживания. Судя по результатам, первый эффект доминирует. Как нам интерпретировать этот результат?

Модель системной конкуренции дает возможность взглянуть на это под другим углом. Свойства продуктов для выживания, демонстрируемые контрактной экономикой, могут влиять на экономический рост. После этого финансовый излишек, улучшенные оборудование и организация помогут этническим группам расширяться за пределы страны в виде мигрантов с абсолютным преимуществом — это эффект роста, и чтобы он проявился, нужно время. Расцвет полезных продуктов — это горизонтальный эффект. В целом он может в долгосрочной перспективе подавить эффект роста (хрупкость рыночной экономики мы рассмотрим в главе 15). Следовательно, в пределах разумного диапазона параметров будет наблюдаться долгий период застоя: «руки» иммигрантов с абсолютным преимуществом не смогут одолеть «ноги» конкурентного отбора, и из мальтузианской ловушки, созданной конкуренцией этнических групп, выбраться сложно.

• Из теории этнической конкуренции можно вывести четыре новых механизма, объясняющих происхождение современного экономического роста: замена миграции торговлей, изменения в средствах передачи информации, взрывной рост полезных продуктов и смена ролей в системной конкуренции.

• Когда изменения в среде и технологиях заставляют что-то превращаться из полезного продукта в продукт для выживания, происходит взрыв полезного продукта. В природе есть множество тому примеров. Современный экономический рост можно рассматривать как взрывное развитие двух полезных продуктов: обрабатывающей промышленности и грамотности.

• Способ обогащения человечества не естественно индустриальный, но в долгосрочной перспективе к богатству почти наверняка приведет индустриализация.

• Системная интерпретация экономического роста сталкивается с парадоксом спящего вулкана: если хорошая система может способствовать росту, а рост — консолидировать и распространять хорошую систему, почему устойчивый рост при хорошей системе появился так поздно?

• В конкурентной среде, когда существует противоречие между эффектом роста и горизонтальным эффектом, последний может надолго подавить эффект роста, но тот в итоге контратакует и вызывает взрывные изменения.

Глава 12. Настанут времена — и силы обратятся

От Темных веков до эпохи экономического роста закономерности, показанные в смоделированной истории, заставляют задуматься о том, произошла ли смена ролей в конкуренции до и после переходного периода. До перехода конкурентный отбор был силой, подавлявшей зоны роста; после он стал расширять эти зоны.

Если эта гипотеза верна, при моделировании мы должны наблюдать следующее: чем выше интенсивность конкурентного отбора, тем позже будет переход, но если он уже произошел, то чем выше конкурентный отбор, тем быстрее случится следующий. Верна ли эта гипотеза?

Я постепенно увеличил интенсивность конкуренции μ[111] с 1 до 200% (поскольку ее можно извлекать повторно, 200% означает, что каждый регион извлекается в среднем дважды за каждый период) и провел 10 симуляций для каждого процентного пункта, чтобы зафиксировать время, когда область роста впервые достигла 25% (точка перехода; рис. 12.1).

^{Рис. 12.1. Изменение времени, в течение которого зона роста впервые достигнет 25%, в зависимости от интенсивности конкуренции}

Как видно из рисунка, когда интенсивность конкурентного отбора составляет менее 30%, эффект роста превосходит горизонтальный и моделируемый мир с самого начала вступает в эру роста. Однако, когда интенсивность конкуренции выше 30%, горизонтальный эффект в какой-то момент превзойдет эффект роста и наступят Темные века[112].

По мере увеличения интенсивности конкуренции переход продолжает откладываться. Очевидно, что перед ним конкурентный отбор в основном подавлял зоны роста[113], но степень задержки перехода не преувеличена. При μ > 100 зависимость между средним временем перехода и интенсивностью конкуренции может быть почти линейной, и в моей модели нет признаков полного исчезновения эпохи роста.

Какую роль конкуренция играет после перехода? В каждой симуляции я также рассчитал время, необходимое для увеличения коэффициента площади первого роста с 25 до 50%. В предыдущей главе я назвал этот период «временем, необходимым для созревания перехода», или «длительным переходным периодом».

Как показано на рис. 12.2, продолжительность переходного периода сначала сокращается по мере увеличения интенсивности конкурентного отбора, потом начинает удлиняться, когда та достигает примерно 10%, проходит свой пик, когда она достигает примерно 30%, а затем снова сокращается. Чем объясняется такое интересное изменение?

^{Рис. 12.2. Взаимосвязь между интенсивностью конкуренции и длительным переходным периодом}

Сначала рассмотрим, как изменяется интенсивность конкурентного отбора после 30%, это самое важное. Чем выше конкуренция, тем быстрее будет наступать переход.

Если интенсивность конкурентного отбора составляет 10–30%, почему переход замедляется по мере ее увеличения? В этот промежуток времени смоделированный мир вступил в эпоху роста, не пережив Темных веков (см. рис. 12.1). Расширение зоны роста похоже на то, как в игре «Убей суслика» животные выпрыгивают из-под земли, а зона застоя похожа на молоток для их побивания. Если бить недостаточно часто, количество сусликов будет расти. Чем выше конкуренция, тем быстрее будет бить молоток, поэтому скорость расширения «зоны сусликов» замедлится.

Если интенсивность конкурентного отбора ниже 10%, почему переход ускоряется по мере ее роста? В этом диапазоне молоток бьет реже, но расширение «зоны сусликов» идет слишком медленно. В крайнем случае, когда интенсивность конкуренции равна 0, перехода можно ждать до конца времен. Поэтому переход будет ускоряться по мере роста интенсивности конкуренции.

Из совокупности данных (см. рис. 12.1 и рис. 12.2), пока интенсивность конкуренции достаточно велика, может иметь место феномен перехода, а роль конкуренции до и после него меняется, превращаясь из силы подавления зоны роста в силу ее расширения. Один и тот же фактор вследствие эндогенных изменений последовательно играет разные роли, и этим объясняются длительная стагнация и взрывной рост мировой экономики. Это новое понимание, привнесенное конкурентной моделью. Механизм также отличается от механизма множественного равновесия, который экономисты обычно используют для объяснения перехода, и представляет собой новую идею.

Если адаптация означает выживание, а рост характеризует цивилизацию, то существенное различие между двумя системами в модели заключается в выборе между выживанием и цивилизацией. Спарта выбрала выживание, а Афины — цивилизацию для долгосрочного выживания. Из-за изменения роли конкуренции человеческое общество накануне переходного периода в основном временно перешло от примата выживания к примату цивилизации. В этом заключается уникальный смысл выхода из мальтузианской ловушки в конкурентной модели.

Есть ли у нас доказательства гипотезы о смене роли конкуренции? Экономисты Никола Дженнайоли и Ханс-Йоахим Вот собрали данные о 374 сражениях в Европе с 1500 по 1800 г. [Gennaioli, Voth, 2015]. Они выяснили, что до 1650 г. финансовые ресурсы мало влияли на исход сражений. Для страны, имеющей больше финансовых ресурсов, вероятность победы в бою составляла менее 30% (оставшиеся 70% также включали ничью). Но после 1650 г. процент побед богатых стран увеличился примерно до 60% (табл. 12.1).

Таблица 12.1. Зависимость между результатами сражений и финансовыми ресурсами в Европе с 1500 по 1800 г.*

Точнее, до 1650 г., даже если финансовые ресурсы богатой страны были вдвое выше, чем у бедной, процент ее побед ничем не отличался от таковой при равных финансовых ресурсах — около 22% (вероятность ничьей на тот момент была очень высока). После 1650 г. удвоение финансовых ресурсов могло привести к победе в 60% случаев, что на 10% выше, чем коэффициент побед при равных финансовых ресурсах.

Профессора Дженнайоли и Вот обратили внимание на этот факт, поскольку он показывает, что около 1650 г. в европейской истории произошел важный поворотный момент. До 1650 г. богатство страны было подобно хвосту павлина, который мало способствовал победе в войне, но все хотели его распустить. Следовательно, механизм ликвидации войны не может отсеивать богатые страны. Помимо личного удовольствия, правителям не хватает мотивации реформировать финансы, инвестировать в инфраструктуру и способствовать экономическому росту.

После 1650 г., с началом военной революции, направление конкуренции сменилось на противоположное. Пушки постепенно заменили лошадей, замки и тяжелые доспехи. Технически стало возможно массово снабжать гражданское население самым эффективным оружием той эпохи. В результате экономический порог победы в войне был значительно поднят. Страна должна была мобилизовать огромные финансовые и человеческие ресурсы, чтобы позволить себе оружие, нанять солдат и пережить крещение войной.

Правила игры изменились. Чем более образован и богат был народ, чем более развитой оказывалась централизованная власть, чем совершеннее налоговая система, тем больше шансов страна получала на победу в войне. В результате малые страны были поглощены большими, бедные — богатыми, а беспроблемная, но неэффективная система налоговых пакетов уступила место более сложной и жесткой. Чтобы выжить в условиях ожесточенной войны, страна была должна улучшить инфраструктуру, устранить рыночные барьеры, продвигать технологические инновации и даже, чтобы ее граждане безропотно умирали на войне, поддерживать справедливость, обеспечивать социальные блага, популяризировать образование и делегировать права [Alesina et al., 2017]. Луга наконец-то расколосились и высохли, затаившись в ожидании искры, которая породит всепожирающее пламя[114].

Действительно, большой взрыв полезных продуктов и системная конкуренция — два механизма обращения конкурентного отбора вспять. Представленные данные могут отражать только реверсивный механизм конкурентного отбора, но не проводить различие между двумя механизмами. Но нам этого и не нужно, потому что они взаимосвязаны и работают сообща.

До Нового времени, пока стоял выбор между выживанием и цивилизацией, почти все этнические группы выбирали выживание — культуры тех, кто сделал противоположный выбор, давно уже канули в Лету. После Нового времени человеческое общество выбрало цивилизацию, но только потому, что конфликт между выживанием и цивилизацией значительно снизил накал. Выбирая цивилизацию, получаешь больше шансов выжить в обозримом будущем: в конце концов, выживание стоит на первом месте. Цивилизация — всего лишь побочный продукт выживания, новая формула для шахматистов, позволяющая сражаться по новым правилам.

Современное общество представляет собой редкий разлом. В его узком промежутке две главные цели — выживание и цивилизация — совпадают очень редко. Цивилизация больше не препятствует выживанию: оно становится инструментом для нее. Этнические группы, преследующие цель развиться в цивилизацию, прекрасно выживут.

В конце концов, «во имя цивилизации» — всего лишь лозунг, который мало что стоил в ту дикую эпоху. Циники используют ее как предлог для запугивания и экспансии.

Выживание или развитие становится непреложной истиной для лиц, принимающих решения? Это зависит от ценности развития и возможностей для выживания[115]. Когда они достаточно велики, стремление к цивилизации может способствовать выживанию. Если однажды проблема конкурентного отбора станет острее, кто осмелится поднять вопрос о цивилизации и развитии?

Лю Цысинь в романе «Задача трех тел» писал: «Дайте цивилизации время, а не времени цивилизацию». Я использовал эту мысль в эпиграфе своей книги.

Предоставить цивилизации время или наоборот?

Мы освобождены от этой заботы просто потому, что живем в эпоху исключений. Что положило ей начало и закончится ли она?

В 23 года я пустился в охоту за сокровищами — правдой о мальтузианской ловушке. Эти фразы точно описывают необыкновенную картину, которая открылась мне по прибытии.

В центре внимания мальтузианской теории на самом деле находится нехватка ресурсов. Это первый уровень.

Теория этнического отбора рассматривает вечную борьбу между группами — дарвиновский взгляд на историю. Это второй уровень.

Теория системной конкуренции предполагает компромисс между цивилизацией и выживанием — взгляд Лю Цысиня. Это третий уровень.

Я уважаю Мальтуса и Дарвина не меньше, чем «Великого Лю». Просто я ознакомился с их теориями в таком порядке, он не отражает порядок ценности идей этих мыслителей.

Некоторых Лю Цысинь раздражает именно потому, что его работы противопоставляют цивилизацию выживанию. Это пропаганда социал-дарвинизма. Однако, как я уже упоминал в предисловии, мы сегодня можем закрывать глаза на противостояние между цивилизацией и выживанием в силу исторической случайности. Эта противоречивая пара, вероятно, в той или иной форме предстанет перед нами в ближайшие полвека. Не стоит ли нам поблагодарить мыслителей за то, что предупредили нас?

Если «универсальные» ценности эпохи нельзя примирить с верховенством выживания в общечеловеческом смысле, именно их набор в итоге станет ненужным. Разве книга Лю Цысиня — это не просто полезнейшее описание экстремальной ситуации, чтобы мы могли увидеть, что «универсальные» ценности нужно срочно подлатать? Лю Цысинь размышляет не о том, может ли коллектив подавить индивидуума, а о том, способна ли рациональность подавить идеологию. На пороге катастрофы встает по-настоящему важный вопрос: какая политическая система будет благоприятствовать рациональности, подавлять влияние идеологии, помогать человечеству преодолевать трудности и позволит вновь объединить цивилизацию и выживание?

Вернемся к ловушкам хронической бедности. Полное название того, что люди обычно называют мальтузианской ловушкой, должно звучать как «ловушка Мальтуса — Дарвина — Лю Цысиня». Именно совместное действие этих трех механизмов сдерживает дальнейший рост доходов на душу населения. Я определяю ловушку Лю Цысиня так: в ней общество в условиях конфликта между выживанием и цивилизацией конкурирует за выживание, что затрудняет развитие цивилизации.

Когда человечество вышло из первого Темного века, ему пришлось прорываться через ловушку Лю Цысиня; как только оно выбралось оттуда, конкуренция превратилась из силы, подавляющей цивилизацию, в силу, способствующую ее развитию, и вторая линия защиты, дарвиновская ловушка (этнический конкурентный отбор), тоже не устояла; когда же цивилизация прорвала стенки дарвиновской ловушки, ей ничего не стоило преодолеть и мальтузианскую.

Это центральный сюжет мировой истории за последние 500 лет. Очевидно, что ловушка Лю Цысиня — самый важный и трудный барьер.

Но если вам кажется, что три имени — это слишком громоздко, достаточно одного человека, то феномен следует назвать ловушкой Дарвина. И мальтузианский механизм, и механизм Лю Цысиня воплощают собой этнический конкурентный отбор (в главе 8 объяснено, почему мальтузианский механизм, хотя он и не заключается в этнической конкуренции, стал ее результатом).

Девиз мальтузианского механизма — «больше» (больше рожать); девиз дарвиновской конкуренции — «бедность» (нищета); девиз механизма Лю Цысиня — «недостаточность» (недостаточная дальновидность). Каждый механизм — измерение конкурентного отбора. Суперпозиция трех измерений — изобилия, бедности и недостаточности — определяет основные характеристики доиндустриального общества.

Современный экономический рост обусловлен обращением конкурсного отбора вспять. Конкуренция за превосходство требует иметь меньше детей и сосредоточиться на качестве; конкуренция за богатство — сделать людей состоятельными, а страну — сильной; конкуренция за продолжительность — сосредоточение внимания на долгосрочных интересах. Лучшесть, богатство и продолжительность определяют основные характеристики эпохи роста.

Но вы наверняка смутно ощущаете, что это «прекрасное, богатое и продолжительное равновесие» на самом деле гораздо менее стабильно, чем «бедное, многочисленное, краткосрочное равновесие» Темных веков. Поэтому меня беспокоит возвращение тьмы, и эта озабоченность выходит за рамки модели системной конкуренции.

Вернемся к модели системной конкуренции. Возможность установления корреляции между моделью и реальным миром зависит, во-первых, от реальности механизма, а во-вторых, от надежности модели — остаются ли ее основные выводы верными после изменения параметров и структуры модели.

Мир эталонной модели представляет собой шахматную доску размером 20×20. По мере того как он становится больше, вероятность появления искры возрастает. Приведет ли это к тому, что переходы будут происходить всё раньше? Наступят ли Темные века, когда мир станет достаточно большим? Чтобы проверить это, я решил 50 раз смоделировать стороны моей шахматной доски от 2 до 60, каждое целое число при интенсивности конкуренции 100%, чтобы увидеть, как изменится зона роста в тот момент, когда она впервые преодолеет 25% (точка перехода).

Как показано на рис. 12.3, когда длина стороны меньше 13, Темные века будут продолжаться по мере ее увеличения. Чем больше становится мир, тем выше вероятность появления искры, но возрастает и вероятность появления «суперметлы» (мощного спартанского региона). Когда метла сметает искру, Темный век становится длиннее. Когда длина стороны превышает 13 и областей больше 169 (13×13), время перехода стабилизируется. Особенно когда длина стороны составляет от 20 до 60 — тогда время перехода не имеет существенной тенденции к увеличению или уменьшению. Я не стану предсказывать, что произойдет, когда длина стороны увеличится в тысячи раз, мой компьютер не сможет выполнить такое масштабное моделирование. Однако, учитывая, что сейчас количество стран на земле не превышает 200, а 3600 (60×60) достаточно, чтобы включить административные регионы нижнего уровня (штаты, провинции), информации, приведенной на рис. 12.3, достаточно. Таким образом, выводы базовой модели не зависят от размера мира и количества регионов, поэтому их можно считать весьма надежными.

^{Рис. 12.3. Изменение точки перехода в зависимости от длины стороны}

Надежность — самое основное и высшее требование к академической теории. Ошибка мальтузианской теории в том, что она ненадежна. Во время учебы в докторантуре я постоянно думал, как найти ошибки в своей теории, подвергнуть ее сомнению и проверить, где она нестабильна. Я сохраняю теории полезных продуктов, этнической конкуренции и системной конкуренции в такой простой форме, потому что модель подобна машине. Чем сложнее механизм, тем больше деталей может выйти из строя. Как только в модели накопится слишком много компонентов, выводы окажутся под воздействием чувствительного предположения.

Когда исследователям есть что скрывать, они всегда усложняют модель, что позволяет не только прикрыть лазейки, но и продемонстрировать свои блестящие навыки и кропотливый труд. Чем больше людей публикуют свои статьи, тем невиннее становится простая модель.

Поэтому я максимально упростил модель, раскрыл ее основной механизм и от щедрот душевных согласился на тест: и чтобы убедить аудиторию, и чтобы убедить себя.

Модели похожи на людей: от бережливости к роскоши перейти легко, наоборот — трудно. После того как простая модель утвердилась, усложнить ее проще простого. Далее я попытаюсь усложнить модель конкуренции и попрошу вас посмотреть, верен ли ее основной вывод.

Предыдущая конкурентная модель предполагала, что в мире существуют только две системы: афинская и спартанская. Но на самом деле, даже если Древняя Греция, Древний Рим и современные промышленно развитые страны относятся к зонам роста, их рост тоже можно стратифицировать. Кроме того, в истории было несколько ужасных систем, которые ослабляли режим в краткосрочной и долгосрочной перспективе.

Можно ли включить в модели эти «деструктивные системы»?

Итак, я написал улучшенную версию модели системной конкуренции: разделил систему на 11 уровней, каждый со своими бонусами мультипликаторов и скорости роста для каждого режима. Как показано на рис. 12.4, система № 6 в середине такая же, как и спартанская в эталонной модели. Коэффициент адаптивности в ней самый высокий и достигает 100%, но темпы экономического роста равны нулю. Начиная с системы № 6, системы № 5, 4, 3, 2 и 1 становятся всё хуже. Их горизонтальные мультипликаторы равны 96, 92, 88, 84, 80%, а экономики снижаются темпами 0,4; 0,8; 1,2; 1,6 и 2% за период соответственно. Это деструктивные системы. Поднимаясь от системы № 6, системы № 7, 8, 9, 10 и 11 становятся всё более афинскими, а их мультипликатор адаптивности — всё ниже: 96, 92, 88, 84, 80% соответственно, а экономики растут темпами 0,4; 0,8; 1,2; 1,6; 2% за период соответственно. Система № 11 с наибольшим серийным номером — афинская система базовой модели.

^{Рис. 12.4. Дальнейшее разделение системы на 11 уровней}

Смоделированный мир по-прежнему занимает площадь в 400 квадратных регионов. В начале модели эти 11 систем были расположены независимо и случайным образом для всех регионов с равной вероятностью. Затем я дал им возможность самостоятельно совершать резкий скачок и конкурировать. Частота скачков по-прежнему составляла 1‰ на регион за период. Вероятность того, что система поднимется на один уровень вверх и переместится на один уровень вниз, составляла 50%. Если система изначально находилась на границе, № 1 или 11, то при скачке она могла перейти только к № 2 или 10. Правила конкурсного отбора также были немного скорректированы: если регион «заражен» системой соседнего региона, первый не пересаживает ее полностью, а изменяет один уровень в направлении системы последнего. Эти допущения приближали модель к реальности.

Результаты моделирования показаны на рис. 12.5. Сверху — изменение системы в моделируемом мире, внизу — изменение среднего экономического объема (логарифмированное) каждого региона в моделируемом мире. Сплошная линия на рисунке — среднее значение системы, а пунктирные линии отмечают самые высокие и самые низкие значения в каждом периоде.

^{Рис. 12.5. История моделирования 11 систем}

Хотя детали модели изменились, основные выводы остаются в силе. После начала симуляции случайно выбранная система быстро терпела крах и сходилась вокруг системы № 6, а мир вступал в долгую Темную эпоху. Средний системный показатель долгое время оставался на уровне № 6 без тенденций к изменению. Худшая система никогда не бывает ниже № 4, лучшая — выше № 8. Когда моделирование дошло примерно до 28000 периодов, системное среднее внезапно начало резко увеличиваться, поднявшись примерно до № 10 всего за 1000 периодов. Но после эры роста продолжительностью около 10000 периодов весь мир погрузился в Темную эпоху на 10000 периодов, а затем началась вторая эра роста.

Единственная разница между приведенными выше результатами и базовой моделью заключается в том, что, поскольку системные скачки и «заражения» происходили поэтапно, страна не могла внезапно превратиться из очень хорошей в очень плохую или наоборот. Таким образом, переход всего мира осуществлялся более плавно, чем в базовой модели, и возврат к Темным векам был не таким внезапным, как коллапс в базовой модели. Но по сравнению с долгими Темными веками переход наступал на удивление быстро. Некоторые выводы базовой модели остаются верными и в рамках новой модели.

Сейчас в соревновании участвуют три категории систем: высокий мультипликатор, низкий рост (представленный спартанской системой № 6), низкий мультипликатор, низкий рост (система № 1), низкий мультипликатор, высокий рост (афинская система № 11). Вы, вероятно, спросите: эти два измерения, очевидно, можно разделить на четыре ситуации, почему не хватает систем с высоким мультипликатором и высоким ростом? Если бы в модель была введена система высокого мультипликатора и высокого роста, разве весь мир уже не собрался бы вокруг этой системы; так откуда взялись Темные века?

Действительно, эти два измерения можно разделить на четыре типа систем (табл. 12.2). Спартанская система долго доминировала, но в конце концов пришла в упадок; афинская долго приходила в упадок, но в итоге стала доминирующей. Деструктивная система никогда не выживает, а система с высоким мультипликатором и быстрым ростом, должно быть, уже давно распространилась и будет существовать вечно.

Таблица 12.2. Судьба четырех различных систем

Система, принятая страной, должна представлять собой комбинацию множества элементов. Например, в Римской республике существовал ряд институциональных механизмов, таких как консулы, диктаторы, сенат, народное собрание и трибуны. Древнегреческий историк Полибий в II в. до н. э. однажды сказал, что Рим представлял собой смесь монархии, аристократии и демократии. Современная американская политическая система включает ряд элементов: президент, палата представителей и сенат, Верховный суд и система выборщиков. Каждый из этих элементов подобен генам режима. В мире не существует жизни с одним-единственным геном, как и политической власти с одним-единственным системным элементом.

Когда политическая система собирает воедино свою системную комбинацию, в идеале она должна быть придирчивой и отбирать только лучшее. Но какое-то время трудно понять, хороши или плохи эти элементы. Даже если они четко видны, из-за сложной политической борьбы государству трудно делать рациональный выбор. В такое время решающую роль играет соотношение сил между странами. Крупные и могущественные станут объектом подражания, и страны будут оказывать давление на системный выбор друг друга. Таким образом, система очень заразна, но также изменчива, стабильна и взаимодействует с другими элементами (эпистаз[116]). Следовательно, системный элемент можно назвать системным геном.

Хорошие и плохие гены объединяются, образуя набор институтов, который определяет судьбу политической системы, а затем влияет на судьбу самих системных генов. Каждый из них оказывает горизонтальное воздействие и эффект роста на приспособленность всей комбинации геномов. Если не учитывать соответствие системных генов национальным условиям в процессе мутации, комбинирования и элиминации, пока системный ген может одновременно увеличивать горизонтальный мультипликатор и темпы экономического роста, то, как только системный ген появляется, он может легко распространяться, и так происходит уже давно. Например, в качестве такого гена можно рассматривать само правительство. Оно не только способствует росту, но и увеличивает мультипликатор, поэтому институциональная ДНК правительства уже давно стала стандартом почти для всех этнических групп. Поскольку он стандартный, нам не нужно уделять ему слишком много внимания. Я сосредоточился на генах двух типов «преференциальных» систем с высоким ростом и низким мультипликатором и с низким ростом и высоким мультипликатором, поскольку только среди них существуют компромиссы и их судьба более достойна изучения.

Одна из главных причин, почему Темный век в модели длиннее, чем в реальности, может заключаться в том, что система в модели имеет только один ген, а в реальности — несколько. Следовательно, некоторые гены с высоким ростом и низким мультипликатором могут паразитировать на генах с высоким мультипликатором, чтобы завершить свой спринт. Это сократит Темные века и ускорит переходный период.

Включение в модель нескольких генов также может отчасти объяснить, почему европейские страны начали индустриализацию раньше, чем Китай, в условиях жесткой конкуренции. Разделенность позволила европейским странам попытаться обменяться большим количеством системных генов. Преимущества разнообразия компенсировали негативные последствия конкуренции и заложили основу для взлета Европы.

Кроме того, между несколькими генами возможен интерактивный эффект. Если есть ген, например, национализма, который выходит за рамки племенной идентичности, сам по себе он не приводит к росту, но становится его необходимым условием, а другие хорошие гены также должны сочетаться с ним, чтобы играть свою роль. Если пробуждение национализма зависит от закалки войной, то недостаточная конкуренция или чрезмерное соперничество задушат экономический рост. Чтобы получить хорошую систему, мир должен быть сожжен в пламени боя, напитан ледяной водой и даже многократно прокален. Только так можно подготовить системные гены, необходимые для устойчивого роста.

За 10000-летнюю историю цивилизации, начиная с неолитической революции, системы менялись. Стандарты качества системы — тоже. Хорошая система в одну эпоху может оказаться плохой в следующую и наоборот. Объяснительная сила модели системной конкуренции не зависит от того, хороша или плоха конкретная система. В среде с высокой конкуренцией горизонтальный эффект будет подавлять эффект роста в течение долгого времени, пока последний не взорвется. Название «афинская система» не имеет ничего общего с системой самих Афин. Если бы я не ставил целью заимствование образа Афин из популярной культуры, я бы предпочел называть ее «Система А».

Однако облик афинской системы до сих пор остается расплывчатым. Возможно, вы согласились с выводом о том, что горизонтальный эффект может подавлять эффект роста, но вы не знаете, существует ли такая «преференциальная» система в реальности. В следующей главе я приведу пример пары институциональных генов, «преференциальность» которых оказала глубокое влияние на историю человечества.

• В модели системной конкуренции причина, по которой люди долго находились в ловушке бедности, заключается в том, что каждое общество сталкивается с компромиссом между двумя целями: выживанием и цивилизацией, причем первое превосходит вторую. Человечество наконец смогло избавиться от бедности, появилось «окно», в котором две цели — выживания и цивилизации — были согласованы: чем цивилизованнее, тем сильнее и тем больше способствует выживанию.

• Ловушка бедности, вызванная мальтузианским эффектом, называется мальтузианской; вызванная эффектом Дарвина — дарвиновской; а вызванная противостоянием между выживанием и цивилизацией — ловушкой Лю Цысиня. То, что мы обычно называем мальтузианской ловушкой, на самом деле представляет собой продукт трех ловушек, объединенных в одну: ловушку Мальтуса — Дарвина — Лю Цысиня.

Глава 13. Управление в стиле Великого Юя

В конце предыдущей главы я рассказал о концепции системных генов. Интересная динамика конкурентной модели проистекает из класса характерных системных генов: ее эффект роста и горизонтальный эффект противоречили друг другу. Существуют ли такие системы на самом деле? Если да, важны ли они?

Далее я представлю пару «аллелей»[117]. Они не только отвечают вышеперечисленным характеристикам, но и во многом доминируют в развитии человеческого общества и пережили обратный процесс отбора, предсказанный конкурентной моделью.

Представьте, что вы вернулись в древние времена и стали правителем. Теперь вы столкнулись с финансовой проблемой: набором войска. Руководствуясь современным мышлением, вы предлагаете отменить регистрацию домохозяйств и ремесленников, списки личного состава армии, предоставить свободу передвижения и выбора рода занятий, развивать торговлю. Когда экономика будет на подъеме и налоги вырастут, неужели не найдется денег на войска? Но министры единодушно выступают против этого. Вас бесят эти «главы вязов древних», и вы, несмотря на давление, делаете то, что считаете нужным. За несколько лет налоговые поступления резко сокращаются, режим оказывается под угрозой коллапса. И только тогда вы понимаете, что у древних и мудрость древняя.

Есть только два способа собрать войска. Первый — подход династии Сун: дать людям экономическую свободу, развивать промышленность и торговлю, чтобы государство собирало налоги и пустило больше денег на привлечение людей в армию. Рынок расширяется, принося огромный доход. Это называется управлением в стиле Великого Юя: правительство полагается на налоги для увеличения бюджетных поступлений за счет максимизации общего объема производства в свободной экономике.

Второй путь — подход ранней династии Мин: ограничить свободу передвижения, выбора профессии и торговли, чтобы людям пришлось идти в солдаты (территориальные войска и военные поселенцы). Принимая строгие меры, латая дыры, укрепить границы страны, и тогда люди попадут в ловушку, как рыба в сеть. Это называется управлением в стиле Гуня[118]: правительство полагается на регуляторные возможности для снижения затрат на государственные закупки за счет ограничения экономических свобод[119].

Разница между этими двумя формами управления заключается в отношении к экономической свободе: свободе производителей выбирать покупателей и наоборот. Продавцы могут продавать товары и услуги тому, кто предложит самую высокую цену, а покупатели — выбирать наиболее экономически эффективного поставщика.

Ограничение экономической свободы может увеличить финансовые ресурсы правительства. Из этого видно, что управление в стиле Юя и управление в стиле Гуня — очень интересная пара аллельных системных генов.

Помимо войск, по этим двум каналам правительство получает и другие ресурсы. Когда для строительства дворца нужны мастера, правительство может закрыть частные строительные проекты, чтобы сэкономить деньги, заставляя мастеров соглашаться на низкую зарплату и работать только на государство. Чтобы не дать ремесленникам найти другой путь (например, вернуться в родные края и стать крестьянами), их записывали в «мастера», производящие продукты только для правительства, а не для рынка. Правительства снижали стоимость приобретения ресурсов, объявляя рынки вне закона.

Но ремесленники покидали рынок, и правительство не могло получать налоги с их рыночной деятельности. Использование налоговых поступлений для покупки ресурсов, необходимых правительству на свободном рынке, может принести даже большую прибыль, чем ремесло. Это компромисс между управлением в стиле Гуня и в стиле Юя.

Централизованное управление в стиле Гуня, ограничивающее экономическую свободу, часто устанавливается в начале формирования правительства. Тогда война только что закончилась, а промышленность и торговля были недостаточно развиты. Если в это время правительство примет стиль Юя, финансовые возможности режима снизятся; стиль Гуня может в полной мере использовать преимущества армии и поддержать армию — внезапно — армией. Управление в стиле Юя было недостаточным для режима, у которого не было возможности собирать налоги, а управление в стиле Гуня сработало.

Итак, когда у правительства есть возможность взимать налоги, может ли оно перейти от стиля Гуня к стилю Юя? Это зависит от того, насколько масштабной будет Гунева система. Как только вы встанете на путь всеобъемлющего централизованного управления, талантливые специалисты в области коммерческого учета, аудита и юриспруденции станут ненужными, а возможностям налогообложения неоткуда будет расти. Повысится значение системы круговой поруки «баоцзя», обслуживающие управление в стиле Гуня институты пустят глубокие корни, и шансы на смену стиля управления начнут сокращаться.

Если правительство с самого начала придерживается двухколейной системы и занимается управлением в стиле Юя только на местном уровне, само собой разумеется, что области, которые им не охвачены, взрастят его семена и заложат основу для общей трансформации. Но эта двойственная система нестабильна. Из-за существования рынка продавцы, деятельность которых регулируется по принципу Гуня, будут всеми силами стараться продавать свои продукты на рынке по более высоким ценам. Если что-то пойдет не так, финансовые возможности правительства окажутся под угрозой и оно предпочтет запретить все рыночные субъекты, которые конкурируют с ним за ресурсы.

Заблокированный рынок имеет дело с другими рынками, их необходимо срочно запретить, что вынуждает правительство расширить сферу контроля. Кроме того, средняя стоимость контроля снижается с расширением поля запретов (управление в стиле Гуня имеет эффект масштаба), поэтому двурушная Гунева политика еще хуже, чем никакая. И тогда возникнет тенденция перехода к полному контролю.

Когда правительство впервые запретило частные мастерские, хотя и не полностью, рыночный заработок еще был высоким, что привлекало ремесленников. Будь правительство слабым, централизованное управление в стиле Гуня, скорее всего, застопорилось бы из-за противодействия частных владельцев, ремесленников и военных поселенцев. Но обычно, если правительство достаточно сильно, чтобы настоять на закрытии бизнеса и, стиснув зубы, потерпеть, пока не исчезнут все частные мастерские, для управления в стиле Гуня наступает весна. Без рыночных соблазнов военные поселенцы и зарегистрированные ремесленники получили свой завидный и гарантированный кусок хлеба. Ресурсы в распоряжении правительства быстро расширялись. Начаты государственные проекты, которые было трудно запустить в условиях рыночной экономики из-за положительных внешних факторов, достигнуты прорывы в инфраструктуре, даже реализованы некоторые крупные проекты, такие как экспедиция флота Чжэн Хэ.

Но у централизованного управления есть фатальный недостаток: ему трудно поддерживать долгосрочные стимулы. Когда управление в стиле Гуня устанавливалось, первоначальная рыночная заработная плата и отраслевые привычки влияли на оплату труда и статус ремесленников. Большое количество запущенных новых проектов и смена собственников привели к быстрой корректировке организационных отношений, обеспечив канал для продвижения работников и отчасти поддержав энтузиазм мастеров. Но по мере сужения рынка и укрепления статуса работников два этих стимула постепенно исчезают. Что касается абсолютного уровня оплаты труда, то правительство изначально подавляло рынок ради получения ресурсов по низкой цене, поэтому плата от централизованного правительства, как правило, ниже рыночного уровня. Без рынка покупатели не могут выбирать и прицениваться. Неважно, хороша мастерская или плоха, — она не может ни привлечь новых клиентов, ни оттолкнуть старых, тем более повлиять на расчетную цену. Ремесленники утратили мотивацию учиться, а предприниматели — мотивацию к арбитражу, исследованиям и разработкам, а также открытию рынков.

Создание ремесла и уничтожение рынка — две стороны одной медали. Заставить ремесло и рынок, сознательно занижающий оплату труда, идти рука об руку, так же сложно, как подбросить монетку так, чтобы она встала на ребро. Когда есть рынок, ремесленникам очень неспокойно. Но без него эффективность производства становится все ниже[120], качество продукции становится все хуже, а у государства остается все меньше ресурсов. Государственные мастерские становятся финансовым бременем.

Ответственные правители, когда их загоняют в угол, должны задуматься о трансформации методов управления. Поначалу Китайская Народная Республика (КНР), исходя из потребностей страны, выбрала стиль Гуня, пользовалась его дивидендами, но и понесла связанные с ним издержки. За последние 40 лет нам удалось завершить трансформацию и перейти к управлению в стиле Юя. Система семейного подряда, ответственность директоров заводов, ценовые барьеры и особые экономические зоны — продукты логики трансформации. Но эта трансформация сопровождается острой болью перерождения.

В начале реформ управление в стиле Гуня и Юя прошло этап двусторонних уступок: с одной стороны, правительство получало налоги от рынка, а с другой — сохраняло многие характеристики плановой экономики. Как только рынок открылся, ведомства, обладавшие ресурсами по низкой цене в условиях плановой экономики, начали перепродавать ресурсы на рынки с более высокими ценами. Полезные ископаемые, сталь, сигареты, иностранная валюта… Первые спекулянты оказались в серой зоне. Не то чтобы они нанесли ущерб чьим-то интересам, но разрушали чувство справедливости, к которому привыкли люди [Lau et al., 2000]. Эта проблема стала более заметной в конце 1980-х.

По мере углубления реформ государственные компании изо всех сил пытались закрепиться на волне рыночной конкуренции после короткого славного периода, вызванного увеличением покупательной способности потребителей. Недорогие ресурсы постепенно иссякли, цены на сырье резко выросли, произошла утечка мозгов, рынки были разграблены, а государственные предприятия рухнули. Крупномасштабные увольнения стали очень болезненными на северо-востоке Китая.

Когда реформы принесли плоды и люди зажили благополучно, появились новые проблемы. При правлении в стиле Гуня солдаты были эталоном социальной моды и объектом интереса для девушек. Но в эпоху правления в стиле Юя правительство на ранних стадиях трансформации еще не могло получить достаточно налогов для поддержки армии. Поскольку общество все больше зацикливалось на деньгах, а боевой дух угасал, ностальгирующие люди закономерно стали выказывать недовольство. В последние годы, благодаря зрелости управления в стиле Юя и профициту государственных финансов, военные расходы Китая неуклонно росли, что вернуло стране былую военную славу. Чтобы пожать плоды, потребовалось 40 лет, и это показывает, что трансформация — задача рискованная и долгосрочная.

Преодолев много трудностей, частное хозяйство постепенно расцвело. Налоговые поступления от частной экономики превысили ресурсы от государственной экономики, поэтому политика правительства начала смещаться в сторону частных предприятий. Государство дошло до идеи «одинаково больно, одинаково ценно» — в конце концов, ряд государственных предприятий в некоторых отраслях, которые потеряли огромные деньги и находились на грани банкротства, стали бременем. После волны реструктуризации оставшиеся государственные предприятия перестали быть инструментом для получения ресурсов, превратившись в гарантию социального благополучия. Ради обеспечения средств к существованию людей и налогов правительство усердно работало над инфраструктурой и социальным обеспечением. Пирог становился все больше, он не только приносил богатство людям, но и наполнял казну. Все остались довольны, экономика вошла в добродетельный цикл.

До сих пор экономика Китая в отдельных областях сохраняет следы централизованного управления, и некоторые остаются объектом продолжающихся реформ. Однако социалистическая общественная собственность не может рассматриваться как централизованное управление, а между методом управления и системой собственности нет неизбежной связи. Большая часть прав собственности на чай, соль и полезные ископаемые во времена Сун находилась в руках правительства, но то передало права управления ими частным лицам путем купли-продажи. Собственность принадлежит государству, а права управления — частному сектору. Мотивация поведения правительства по-прежнему соответствует цели управления в стиле Юя: чем свободнее люди, тем богаче правительство.

А в экономике, находящейся в частной собственности, если обычные люди и субъекты рынка лишь номинально владеют правами собственности, но правительство, олигархи и даже мафия решают, с кем вести бизнес, а с кем нет, могущественные силы полагаются на ограничения торговых прав для содействия закупкам по низким ценам, политической ангажированности и штрафам. Этот вид частной собственности представляет собой управление в стиле Гуня. Следовательно, мы не можем автоматически ассоциировать государственную собственность в смысле прав с централизованным управлением, как и частную собственность — с децентрализованным.

Выбор правительства между централизованным управлением и децентрализованным самоуправлением — ключ к определению того, может ли экономика расти. Экономический рост при управлении в стиле Юя может быть неустойчивым, но, по крайней мере, есть надежда на устойчивость в будущем, а управление в стиле Гуня пока не имеет таких прецедентов. Тогда что определяет выбор правительства?

Возьмем в качестве примера династии Сун и Мин. Правительство Сун решило предоставить народу экономическую свободу и встало на путь развития, в котором особое внимание уделялось сельскому хозяйству и торговле, а правительство Мин выбрало ограничение экономических свобод на заре создания правительства. Правительства этих двух стран пошли совершенно разными путями в первую очередь из-за разницы в возможностях торгового налогообложения в начале своего формирования.

Торговое налогообложение — задача непростая. Косвенные налоги на городское потребление во времена династии Сун были разделены на два типа: транзитный налог (2% налог на перемещение) и налог на стационарную торговлю (3% налог на потребление). В 1077 г. общая сумма достигла 2/3 от общего объема государственных доходов [Лю Гуанлинь, 2013]. Если правительство хочет собрать налоги, оно должно сначала установить таможенные заставы на транспортных магистралях по всей стране. Те должны были быть достаточно плотными, а местоположение — достаточно важным, чтобы предотвратить контрабанду. Когда поток воды меняет русло или строится новая дорога, нужно вовремя внести коррективы. В городах также пришлось организовывать рыночные проверки свидетельств об уплате налога на товары. После обнаружения уклонений должен был быть создан специализированный орган по наложению штрафов. Чтобы предотвратить споры, по всей стране нужно было выпустить прайс-листы, в которых четко указывались суммы налога на основные товары и которые позволяли торговцам сравнивать, утверждать и подавать жалобы, не оставляя чиновникам возможностей для фальсификации. Чтобы избежать повторных сборов на контрольно-пропускных пунктах по пути следования, продавцам выдавали несколько дорожных квитанций, и все налоговые чиновники, даже за тысячи километров, должны были признавать их и не могли вымогать дополнительные деньги. Чтобы предотвратить сговор чиновников и торговцев для занижения стоимости товаров, подлежащих налогообложению, таможенные заставы на пути должны были быть независимыми, осуществлять надзор друг за другом и строго наказывать за сговор…

Чтобы все это работало, страной необходимо управлять «в цифровом формате» (то, что историк Хуан Жэньюй называет «цифровым управлением», на самом деле представляет собой внешнее проявление зрелого управления в стиле Юя). Между разными правительственными ведомствами нужна тесная координация, система сдержек и противовесов, а сложные законодательные положения должны строго соблюдаться. Наверное, не так уж много современных стран могут обеспечить подобное.

Если этого невозможно достичь, то широкое распространение таможенных застав в единой стране будет равносильно позволению местным чиновникам и злым силам бесконтрольно расхищать деньги, эксплуатировать, решать собственные проблемы за чужой счет и хозяйничать по своему усмотрению. Страна не только не получит денег, но и спровоцирует гражданские беспорядки и раскол. Система лицзинь в конце династии Цин (аналогичная подорожному налогу Сун) была поспешней и вынужденной мерой. До Тайпинского восстания цинское правительство не то чтобы не додумалось собирать такой налог, но ленилось и не решалось этого делать.

Династия Сун приняла это, поскольку ее правительство в основном достигло всех упомянутых выше целей. Но Кайфэн не за день строился — отчасти новая атмосфера династии Сун начала назревать уже в середине династии Тан.

Система территориальных войск фубин, внедренная в начале династии Тан, ограничивала возможности военных поселенцев в выборе рода деятельности и была воплощением управления в стиле Гуня. Позже система вэйсо[121] Чжу Юаньчжана была создана на основе военной системы династии Тан. Однако, в дополнение к боевым действиям и учениям, правительственные солдаты также обрабатывали поля, чтобы прокормить семьи, и им было трудно оставаться в стороне от ставки главнокомандующих во время долгосрочных операций. С развитием экономики, ослаблением боеспособности императорской армии и расширением территории (линии боевых действий смещались к дальним границам с малочисленным населением и затрудненным снабжением) к периоду Кайюань эта система развалилась. Сочетание системы военного набора в стиле Юя и пришедшей ей на смену системы цзедуши[122] привело к мятежу Ань Лушаня. При системе военного рекрутирования, если военные расходы не финансируются центральным правительством, а повышаются генералами, отмечается сепаратизм среди наместников. При малейших волнениях мир распадется очень надолго. Отчасти мятеж Ань Лушаня был примером неудачи в переходе от управления в стиле Гуня к управлению в стиле Юя.

После мятежа Ань Лушаня династия Тан боролась за выживание почти полтора века, среди сепаратизма местных военачальников и хаоса правления евнухов в центре. Местные сепаратистские силы во времена Пяти династий и десяти царств поддерживали систему комплектации войск. Система набора в армию вкупе с внешними угрозами вынудила местных военачальников приумножать свое богатство и делать все возможное для увеличения налогообложения торговли. Но такие сборы в неспокойные времена не могут обеспечить процветание, а постоянное вымогательство по высоким тарифам приведет к прекращению торговли на большие расстояния. Как и на Европейском континенте до Нового времени, военачальники ставили между своими территориями кордоны, чтобы вымогать плату за торговлю на большие расстояния, и, естественно, стали жертвами трагедии «трех монахов без воды» [Олсон, 1998]. С другой стороны, военачальникам не нужно было беспокоиться о вреде их чрезмерного налогообложения для других регионов. Таким образом, военачальники поздней Тан и Пяти династий были гораздо более мотивированы к созданию таможенных застав и разработке налоговой системы, чем такие огромные единые династии, как Юань, Мин и Цин. Эти таможенные кордоны и система налогообложения сформировались в неспокойные времена. Как только страна двинется к мирному воссоединению, они превратятся из бедствия, мешающего людям зарабатывать на жизнь в неспокойные времена, в источник благополучия в управлении миром.

Династия Сун унаследовала эту 200-летнюю традиционную систему набора в армию и соответствующую систему налогообложения. Сунским императорам Тайцзу и Тайцзуну достаточно было устранить противоречия между имеющимися таможенными заставами и скоординировать их работу, чтобы они начали служить на благо финансов страны. Конечно, это тоже очень сложно, но намного проще, чем создать 2000 новых застав с нуля, нанять десятки тысяч чиновников и уточнить детали торговли в различных регионах. Таким образом, династия Сун естественным образом встала на путь правления в стиле Юя.

С другой стороны, глядя на династию Мин, я также был озадачен: почему династия Юань могла перенять свободную экономику Сун[123], но ранняя Мин не унаследовала ее от Юань? На самом деле экономическая свобода — всего лишь вишенка на торте, а корень проблемы лежит в возможности взимать налоги. Династия Юань действительно была свободной, но свобода торговли при ней была невмешательством при экстенсивном управлении правительства. При Сун в стране было создано более 2000 коммерческих налоговых учреждений. К династии Юань их осталось всего 170–200, и они собирали только торговые налоги на помещение, а не транзитный (табл. 13.1).

Таблица 13.1. Создание традиционных китайских налоговых институтов (1077–1862)*

Снижение налогов и льготы, предоставленные правительством Юань торговцам, казались уступкой, но на самом деле правительство снимало с себя ответственность. Торговля зажирела и не могла обеспечивать государственные налоговые поступления; правительство обленилось и не имело намерений улучшать торговую среду. Государственное налогообложение и развитие торговли не сформировали благоприятный цикл. Такое управление в стиле Юя — халтура, лишенная инициативы и жизненной силы, но современные люди эвфемистически называют его «малым правительством».

Нужно иметь в виду, что свободная экономика при малом правительстве — не продукт Нового времени, а частое историческое явление. Династия Юань, а также ранняя и средняя Цин подпадали под эту категорию. Ее еще можно назвать аллельным системным геном — управлением в стиле Юань — наряду со стилем Юя и стилем Гуня. Когда Чжу Юаньчжан унаследовал от Юань режим с сокращенными возможностями сбора торговых налогов, управление в стиле Юя превратилось в реку без источника и дерево без корней. Для Чжу Юаньчжана вполне разумно было выбрать управление в стиле Гуня.

Таким образом, выбор правления в стиле Гуня или Юя в первую очередь зависит от типа национального потенциала — будь то сильная способность к налогообложению или управлению народом. Сила способности — это одно измерение, а ее тип — другое. Ошибочно стягивая явления из двух измерений в одно, мы неверно оцениваем их природу. Когда некоторые американские ученые говорят о влиянии правительства на экономику, они без колебаний утверждают, что нехорошо, если правительство слишком сильное, оно становится похожим на СССР; плохо и тогда, когда правительство слишком слабое и ничего не в состоянии сделать. Потом они начинают хвастаться, что лучше всех США, ведь у них правительство не слишком сильное и не слишком слабое. Эта точка зрения крайне поверхностна.

И США, и СССР после Второй мировой войны обладали мощными возможностями по добыче ресурсов, созданию ядерных бомб и запуску спутников, но типы возможностей были разными. Национальная способность США — взимать налоги, это управление в стиле Юя. Национальной способностью СССР было умение контролировать народ, это управление в стиле Гуня. То же с добычей ресурсов. Под управлением в стиле Юя чем больше у людей возможностей заниматься свободной куплей-продажей, тем лучше они могут использовать свои сильные стороны и создавать больше ценности и тем больше получит правительство. Под управлением в стиле Гуня чем меньше у людей свободы в купле-продаже, тем больше они могут производить для правительства и тем больше оно получит. У обоих правительств одна цель, только средства противоположные. Типы национальных возможностей США и СССР различны, поэтому невозможно сказать, кто из них сильнее, а кто слабее. Как США могли сравниться с СССР с точки зрения его способности контролировать народ? Но в способности проводить аудит и налогообложение как СССР мог сравниться с США?

Кроме способностей, объективные условия развития промышленности и торговли влияют на выбор правительства между двумя методами управления. Основа управления в стиле Юя — налогообложение промышленности и торговли. Только если у правительства есть возможность облагать их налогами, оно готово их развивать. Если в стране отсутствуют реки и морские порты, пусть правители и предоставляют народу экономическую свободу, развитие промышленности и торговли будет крайне медленным, а вышеупомянутый благоприятный цикл потеряет отправную точку. У правительства, которое может развивать только сельское хозяйство, мало стимулов для продвижения экономической свободы. По сравнению с промышленностью и торговлей сельское хозяйство меньше связано с отсутствием свободы у тех, кто его практикует. Свобода передвижения и выбора рода деятельности не может существенно увеличить объем сельскохозяйственного производства, но вместо этого снизит способность правительства получать от крестьян ресурсы. Многие регионы России покрыты льдом и снегом, ей не хватает незамерзающих портов, и условия для международной торговли значительно хуже, чем в Великобритании и США. Это одна из причин, почему СССР было относительно легче перейти к управлению в стиле Гуня.

В целом выбор метода управления определяется возможностями режима, условиями развития промышленности и торговли, а также международной ситуацией. Влияние дипломатического лагеря может быть преувеличено. Бывают и социалистические страны, поощряющие экономическую свободу, и страны, ограничивающие ее, на Западе.

Даже если у правителей есть предпочтения и компромиссы в части долгосрочной формы социального устройства, когда ухудшается военная ситуация и всплывает недостаток финансов, у власть имущих нет времени рассматривать слишком долгосрочные материи — они могут лишь выбрать метод управления, который финансово более эффективен в текущих условиях. Если потенциал режима ближе к СССР, ресурсы, которые он получит, выбрав управление в стиле Гуня, будут выше, чем те, которые он получит при управлении в стиле Юя. Чтобы выжить, этому правительству придется выбирать Гуня, иначе — Юя. Возможности правительства будут укрепляться в соответствии с методами управления. Возможности режима зависят не только от его руководящей основы, кадрового состава и военной мощи, но и от культурного уровня его граждан. Чем выше национальный уровень образования, тем эффективнее администрация, лучше способность правительства собирать налоги и выше вероятность того, что правительство выберет стиль Юя. Если человеческий капитал полезен для начала экономического роста, косвенный эффект этого влияния на модель государственного управления даже выше, чем прямой эффект культурных знаний. Как только начнется экономический рост, человеческий капитал будет накапливаться медленно. Прямой эффект проявится годом раньше или годом позже, но именно косвенный определяет, сможет ли устойчивый рост в принципе начаться.

Но когда международная ситуация относительно спокойная и режиму не нужно волноваться о краткосрочном финансовом давлении, которое может вызвать национальную катастрофу, у дальновидных политиков есть пространство для маневра, чтобы создать систему, которая будет более привлекательной в долгосрочной перспективе. Решение Китая начать политику реформ и открытости основано на стратегическом прогнозе, что в 1980-х Китай не будет вести большую войну. Создать относительно спокойную международную обстановку было нелегко. В контексте гегемонии США и СССР конфронтация между Китаем и СССР привела к потеплению отношений между Китаем и США. СССР не пытался что-то предпринимать, опасаясь последствий, и ничем не угрожал Китаю. Это позволило Китаю уверенно провести реформы и перейти от управления в стиле Гуня к управлению в стиле Юя. Этот период истории также имеет опорное значение для сегодняшней внешней политики США. Экономическая свобода — предпосылка политической свободы [Фридман, 2006]. Если игнорировать первую и экспортировать вторую, пусть проект и будет успешен, политическая свобода — всего лишь карточный домик, который не устоит ни перед ветром, ни перед дождем. Чтобы экспортировать экономическую свободу, нужно отказаться от одержимости свободой политической. Суть экономической свободы — в создании правительства, которое выбирает управление в стиле Юя. Экономические санкции, торговый контроль и военные угрозы, регулярно практикуемые США, — это не только бесполезные полумеры, но и медвежья услуга.

Как централизованное управление, так и нецентрализованное самоуправление могут привести к гуманитарным катастрофам. Когда правительство в стиле Гуня сталкивается с угрозой жизни и смерти, оно мобилизует ресурсы в районы, перед которыми стоит острая проблема выживания, и это может серьезно подорвать сектор жизнеобеспечения. Если с подобным кризисом имеет дело правительство в стиле Юя, оно сначала в экстренном порядке повысит налоговую ставку, и располагаемый доход населения снизится. Но это решение ненадежное. При высоких ставках люди прячутся в секторах, которые обложить налогами нелегко, чтобы там заниматься производством и потреблением; это влияет на секторы, которые легко облагаются налогами. После того как ставка достигает определенного уровня, налоговая база сокращается и повышение ставки уже не ведет к росту поступлений. Это так называемая вершина кривой Лаффера (рис. 13.1). Если доходов правительства все еще будет недостаточно для решения экзистенциального кризиса, придется обеспечить централизованное управление, чтобы перевести работников из секторов, где легко уклониться от налогов, в те, которые легко облагаются налогами.

^{Рис. 13.1. Кривая Лаффера}

Ограничение выбора и переход к централизованному управлению — очень эффективный способ для правительства в стиле Гуня избавиться от сдерживающего фактора и получить больше ресурсов, когда оно достигнет вершины кривой Лаффера. Даже Великобритания и США пережили эту трансформацию во время Второй мировой войны. Сейчас, по сравнению с дальнейшим повышением налоговых ставок или созданием серьезной инфляции при правлении в стиле Юя[124], управление в стиле Гуня становится более простым, экономичным и выгодным финансовым средством для обеспечения существования.

Хотя сегодня мы осознали многие долгосрочные недостатки управления в стиле Гуня, современный мир может вернуться к нему и снова впасть в долгосрочную стагнацию. Это не обязательно будет результат идеологического переворота, но выбор крайней меры для правительства в стиле Юя, когда оно приближается к вершине кривой Лаффера под угрозой войны.

Если страна по своим возможностям более склонна к стилю Гуня, это относится к ее недостаточному налоговому потенциалу — и при управлении в стиле Юя кривая Лаффера там будет очень мала и коротка (рис. 13.1). Если собирать немного налогов, бюджет страны окажется за пределами вершины кривой Лаффера. Тогда будет легко встать на путь управления в стиле Гуня.

В книге «Пагубная самонадеянность» Хайек назвал рыночную экономику эволюционировавшим стихийным порядком и обвинил плановую в том, что это производная от людской самонадеянности в отношении рационального замысла. Хорошо сказал, только гипотеза и пустая, и неверная. Переход к плановой или рыночной экономике, по сути, выбор методов управления. Плановая экономика — не что иное, как усовершенствованное управление в стиле Гуня, а рыночная — управление в стиле Юя (или Юань). Выбор метода зависит от того, который из них принесет правительству больше ресурсов с учетом его условий и возможностей.

Рациональный оттенок плановой экономики советского образца на самом деле последствия войны с Германией. Тотальная война с авиацией и танками в качестве основного оружия не может не привести к тому, что в стране появится очень рациональная система планирования. Но это не определяет, выбрал бы СССР управление в стиле Гуня. В то время в Китае также существовала плановая экономика, но одна за другой возникали антирациональные практики, такие как крупномасштабная выплавка стали и производство десятков тысяч цзиней[125] на му. США также были крещены Второй мировой войной, и рациональное планирование правительства по колориту не уступало СССР, почему же они выбрали стиль Юя? Причина не в том, что в США проводятся демократические выборы или есть разделение властей и нет таких интеллектуалов, как Хайек, которые могли бы высказывать свои предложения, а в том, что от управления в стиле Юя правительство США получает больше ресурсов. Во время войны и США, и СССР использовали систему Гуня, но как только война закончилась, СССР решил сохранить эту систему. Это не имеет ничего общего с вопросами рациональности, самонадеянности или морали.

В рамках этой главы я неоднократно сравниваю династии Сун и Мин, СССР и США, а также первые 30 и последующие 40 лет после основания КНР. Возможно, такое «смешение в кучу» древности и современности вызовет недоумение у читателей. Я понимаю, насколько огромен разрыв во времени, но мне интересна мотивация принятия системных решений. С этой точки зрения необычно, что древность и современность сходны. Более того, чтобы понять суть проблемы, тут выявление общих черт полезнее, чем различий.

Из анализа, приведенного в этой главе, мы видим, что пара аллелей управления в стиле Юя и Гуня соответствуют характеристикам «преференциального гена» в конкурентной модели: управление в стиле Юя имеет преимущества в плане эффекта роста, но не так хорошо, как в стиле Гуня, в плане горизонтального эффекта; и наоборот, управление в стиле Гуня лучше работает в плане горизонтального эффекта, но менее эффективно, чем Юево, в том, что касается эффекта роста. Если существует конкурентный отбор между стилями Юя и Гуня, модель системной конкуренции предсказывает, что Гунь будет иметь преимущество в долгосрочной перспективе, но управление в стиле Юя станет основным направлением.

В системном гене все еще много подобных «преференциалистов» (табл. 13.2). Возможно, коллективная культура, сосредоточенная на деревенской семье, имеет горизонтальное преимущество, но индивидуалистическая, более совместимая с городской жизнью, обладает преимуществом роста [Gorodnichenko, Roland, 2011; 2017]. Милитаристская система может иметь горизонтальное преимущество, а система социального обеспечения — преимущество роста. Автократическая монархия с железной рукой может иметь горизонтальное преимущество, но ограничение королевской власти принесет преимущества роста. Олигархия, поддерживающая инвестиционный импульс групп с корыстными интересами, может обладать горизонтальными преимуществами, но разрушение открытого порядка способно высвободить силу созидательного разрушения и принести преимущества роста [Acemoglu, 2008; North et al., 2009].

Таблица 13.2. Некоторые частые гены преференциальных систем

Эти аллельные гены уже давно стали частыми гостями в экономической литературе. Когда рассуждают на эту тему, самым популярным выводом исследователей становится компромисс между горизонтальным эффектом и эффектом роста. Однако в отсутствие модели системной конкуренции эти исследования могут объяснить, почему гены, способствующие росту, доминируют в современном обществе, только формулой «эффект роста превзошел горизонтальный эффект», но не почему на протяжении большей части истории человечества устойчиво преобладали гены с горизонтальным преимуществом, не говоря о том, почему гены с преимуществом роста спорадически появлялись до Нового времени, но не смогли дать эффекта роста, который «обязательно превосходит горизонтальный», одним махом охватив весь мир.

Проблема, с которой сталкиваются эти исследовательские институты, — парадокс спящего вулкана, который мы решили с помощью конкурентной модели. Та может не только объяснить происхождение современного экономического роста, но и помочь другим теориям в объяснении иных явлений. Это базовая модель со множеством потенциальных применений.

Однако многие из вышеперечисленных аллельных системных генов, которые распространены в экономической литературе, пока только на стадии предположений в модели. «Преференциальные науки», которые теоретики выдвигают в модели, необязательно верны; их так называемое влияние на экономический рост также может быть обратной причинно-следственной связью. Я привел так много примеров, чтобы показать, что неполное семейство аллельных системных генов — явление распространенное, и оно глубоко повлияло на социальную эволюцию.

• Есть два противоположных метода управления, позволяющих правительствам получать ресурсы: в стиле Юя и в стиле Гуня.

• Имея возможность взимать налоги, Юево правительство может получить больше финансовых ресурсов за счет расширения экономических свобод. Обладая возможностями регулирования, Гунево правительство может получить больше финансовых ресурсов, ограничивая экономическую свободу народа.

• Управление в стиле Юя и управление в стиле Гуня — пара аллельных системных генов, которые соответствуют характеристикам преференциальных генов в конкурентной модели.

Глава 14. Естественный системный отбор

Люди всегда думают, что биологическая эволюция стала результатом давления конкурентного отбора, но это не так. Это еще и результат конкурентного ослабления. В литературе по эволюционной биологии упоминается минимум два механизма, которые позволяют конкурентному давлению замедлять, а не ускорять усовершенствование организмов.

Во-первых, когда давление конкурентного отбора слишком велико, дрейф генов ограничен и популяция легко замыкается во фрагментарном пике адаптивности, что затрудняет поиск более высокого глобального пика и переход к нему [Rozen et al., 2008].

Во-вторых, когда давление конкурентного отбора слишком велико, местное население не успевает усвоить гены мигрантов — и те отсеиваются, не в состоянии адаптироваться к местной среде, лишая население возможности рекомбинировать гены и обогатить свой генофонд [Ueda et al., 2017].

Хотя эти два механизма отличаются от принципов системной конкуренции, они сходны. В конкурентной модели я разделяю краткосрочную и долгосрочную адаптивность системных генов. Когда конкуренция слишком интенсивна, преобладает краткосрочная адаптивность. В этих двух биологических механизмах эволюция блокируется, а из-за жесткой конкуренции усиливаются краткосрочные ценности и ограничивается реализация долгосрочных. В первом механизме долгосрочная ценность — размер шага поиска дрейфа генов для достижения глобального пика адаптивности. Во втором — это внешние гены, которые могут принести полезные гетерозиготы. Подобно «афинской системе» в системной конкуренции, все они должны терпеливо ждать, когда смогут проявить свои конкурентные преимущества.

Подавляющее большинство мутантных и чужеродных генов в организмах не имеет эффекта либо препятствуют индивидуальному и коллективному воспроизводству. Те немногие гены, которые в итоге приносят пользу, необязательно действуют с самого начала. Существует высокая вероятность того, что «хорошие» гены будут препятствовать размножению, когда начнут появляться. Необходимо накопить больше мутаций или сделать эти гены полностью гетерозиготными по отношению к другим, прежде чем они смогут проявить свои преимущества. Если естественный отбор будет слишком интенсивным, потенциально хорошие гены будут устранены из-за кратковременной слабости. Следовательно, биологическая эволюция, как и системная, на определенных этапах требует смягчения конкурентной среды, чтобы сложилось определенное разнообразие и как можно больше мутаций и рекомбинаций могли реализовать свой потенциал.

Читателям, изучавшим эволюционную биологию, это, вероятно, напомнит о теории прерывистого равновесия, которая объясняет феномен разломов окаменелостей [Gould, Eldredge, 1972; 1977]. Судя по ископаемым останкам, эволюция биологических видов не всегда идет постепенно. В большинстве случаев морфология вида, отраженная в окаменелостях, резко меняется после периода долгосрочной стабильности. Это явление называется прерывистым равновесием. Морфологические изменения человеческого общества от эпохи Мальтуса до эпохи Солоу также представляют собой процесс неустойчивого равновесия: радикальные изменения происходят после долгосрочной стабильности. Есть ли сходство между ними?

Есть, и не просто поверхностное.

Сначала расскажу о причинах прерывистого равновесия в биологической эволюции. Хотя основная популяция вида, размножающегося половым способом, может занимать несколько экологических ниш, внутри все они связаны друг с другом (иначе в долгосрочной перспективе произойдет репродуктивная изоляция и сформируются новые виды). Благодаря обмену генами внутри популяции вся она находится на одной границе потока генов, а они внутри популяции очень согласованны. Поток генов прочно удерживает эту внутренне связанную популяцию вместе, затрудняя полную адаптацию особей вида к местной среде и даже препятствуя распространению на периферию его среды обитания. Более того, функционирование этой железной цепи зависит от взаимодействия между многими генами в потоке, что затрудняет участие новых мутаций в «уплотненной» генной сети. Следовательно, пока численность популяции достаточно велика, вряд ли стоит ожидать значительного дрейфа генов, как и серьезную общую эволюцию под давлением окружающей среды. Эрнст Майр [Mayr, 1954] назвал это состояние гомеостазом.

Если виды хотят ускорить свою эволюцию, они должны выйти из самоблокировки. Согласно гипотезе Майра, эволюция видов происходит главным образом в результате изоляции небольших популяций от родительских. Она отсекает влияние потока генов от родительской популяции, позволяя небольшим группам полностью адаптироваться к местной среде и даже расширяться в периферийные экологические ниши после адаптивной эволюции. Что еще важнее, оставшиеся гены в небольшой популяции теряют генетическую сеть родительской популяции, тем самым нарушая взаимодействия. Когда вспомогательные гены во взаимодействиях изолированы в родительской популяции, старые, оставшиеся в дочерней, наверняка уступят место новым мутациям и рекомбинациям. Поэтому изоляция небольших популяций часто вызывает быстрые генетические и морфологические изменения и со временем перерастает от географической изоляции к репродуктивной.

Небольшие изолированные популяции часто вымирают, успешное меньшинство может стать новыми видами, адаптироваться к новым экологическим нишам и даже напрямую конкурировать с родительским видом по окончании географической изоляции, быстро заменяя и уничтожая его, оставив палеонтологам загадку окаменелостей. Это теория аллопатрического видообразования Эрнста Майра. Позже Гулд и Элдридж [Gould, Eldredge, 1972; 1977] обобщили ее в теорию прерывистого равновесия, которая прочно вошла в современные учебники по эволюционной биологии[126].

Биологические гены и идеологические мемы — не одно и то же, как и прерывистое равновесие биологической эволюции и экономической жизни, но сходство между ними в математике, логике и базовых принципах поразительно.

Насколько они похожи?

Расскажу на своем примере. Раньше я не изучал эволюционную биологию и ничего не знал о теории прерывистого равновесия. Но когда я закончил модель системного конкурсного отбора, меня, непрофессионала, внезапно осенило.

Впервые я начал думать о биологической эволюции, потому что прочел несколько книг христианских миссионеров. Пропагандируя свой креационизм, они любят использовать разломы окаменелостей, чтобы опровергнуть теорию эволюции Дарвина, и никогда не упоминают объяснения биологов Майра, Гулда и Элдриджа[127]. Под влиянием этих книг я всегда держал загадку разлома окаменелостей в голове.

На шестом году обучения в аспирантуре, закончив модель системного отбора, мы с женой пошли на прогулку по заливу Сан-Франциско. Он с трех сторон окружен сушей, и лишь небольшой проход на западе ведет к Тихому океану, через который пролегает мост Золотые Ворота. Я сказал жене: «Проведем мысленный эксперимент. Посмотри на залив Сан-Франциско. Если вдруг случится землетрясение и проем под мостом завалит камнями, залив превратится в запруду, а рыба в ней будет изолирована от родительской популяции в Тихом океане. Если здешним дочерним популяциям удастся не вымереть, они, возможно, приобретут некоторые странные свойства в результате генетического дрейфа; вероятно, их адаптивность будет очень сильной. Раньше, когда они были связаны с родительскими популяциями, у этих свойств не было шанса развиться, но после изоляции она появилась. Тысячи лет спустя, если завал получится пробить, популяция сможет быстро распространиться в Тихом океане, исходя из этих свойств. Но для будущих палеонтологов то, что они будут наблюдать, станет разрывом окаменелостей: внезапно рыбы в Тихом океане превратились в другой вид, совершив огромный скачок в эволюции, словно их создал Бог. А что на самом деле? Весь процесс эволюции был скрыт в этом маленьком запруженном озере, и именно потому, что оно слишком мало, палеонтологам трудно его найти».

А потом я сказал: «Подумай о нас, людях. Если этот виток цивилизации придет в упадок, археологи следующего витка будут изучать индустриализацию Китая и скажут, что это чудо. Они раскопают руины и обнаружат, что всего за несколько десятилетий страна перешла от аграрной к высокоразвитой индустриальной и информационной цивилизации. Но на самом деле небольшое запруженное озеро, где развилась цивилизация, находится в Манчестере. Они будут искать этот город по всему миру, но смогут ли найти? Поэтому я считаю неправильным, что в христианских книгах критикуют теорию эволюции на примере разломов окаменелостей. Такую практику можно опровергнуть даже по одной этой причине. Если бы не было разломов окаменелостей, я бы заподозрил чудо».

Позже, прочтя учебник эволюционной биологии, я понял, что вышеупомянутые идеи, на которые меня вдохновила конкурентная модель, были теорией прерывистого равновесия в эволюционной биологии.

Биологическую эволюцию и прерывистое равновесие общества объединяет одно: феномен парапатрического видообразования. Изменение не происходит от постепенных корректировок целого, а вырывается из одной точки и полностью охватывает его. Теория экономического роста уделяет этому факту мало внимания. Четыре модели, описанные в главе 10, не только не учитывали этот факт, но и рассматривали общую численность населения как поворотный момент с теорией эндогенного роста в качестве ядра, отклоняясь от концепции парапатрического видообразования.

В теории эндогенного роста нет ничего плохого. Чем многочисленнее население, тем больше возможностей для появления идей. Но экономисты используют ее, чтобы объяснить промышленную революцию, точно так же, как биологи более века назад считали большие популяции основным источником дрейфа генов и эволюции видов просто потому, что они производят больше мутаций. Эта теория уже давно исключена из эволюционной биологии, но ее аналог до сих пор прописан в стандартных учебниках экономики.

В реальном мире родина современного экономического роста — остров Великобритания, отделенный от Европейского континента проливом. С этим фактом перекликается другой: на земле существует около десятков миллионов новых видов организмов, размножающихся половым путем, и их источник — небольшая пограничная популяция, изолированная от родительской. В модели системного конкурентного отбора начало эпохи роста — искра, которая выдержала воздействие конкурентного отбора[128].

Экономическую историю человечества, историю биологической эволюции и модели системного конкурентного отбора объединяет вот что: все они стали результатом конкуренции и для всех характерна ее двойственность. Это и кнут, который гонит лошадь, и цепи, сковывающие ее. Организмы в материнской популяции рождаются с потенциалом быстрой эволюции, но он прочно блокируется потоком генов. Все регионы на конкурентном континенте обладают потенциалом устойчивого роста, но он жестко подавляется конкуренцией между ними.

Реализация потенциала зависит от релаксации сети. В биологической эволюции — от изоляции небольших популяций; в системной конкуренции — от накопления дисбалансов между регионами или, как в реальности, от островной страны, которая должна пересечь финишную прямую до взрыва.

Лишь немногие счастливчики развивают большую приспособляемость в закрытых «фьордах» и, как только изоляция снимается, выплывают из фьордов и начинают доминировать в мире. Если мы увидим только вторую половину истории, как в результате естественного отбора зрелые новые виды распространяются в море, мы ошибочно будем считать эволюцию только результатом естественного отбора. Вопреки ожиданию, в конкурентном отборе поменялись роли.

Поэтому Великобритания не случайно первой начала промышленную революцию: в изоляции за морем как раз были благоприятные условия для резких перемен (мутаций). Ширина Ла-Манша оптимальна, чтобы облегчить торговлю и позволить противостоять иностранным врагам. Остров Великобритания не большой и не маленький. Он способен стать крупной страной, имеющей большое значение, объединиться и избежать системной конкуренции внутри, в результате которой останется только шелуха.

Будучи островной страной, Великобритания избежала умеренного потока европейских системных генов, поэтому смогла лучше адаптироваться к местной среде. Изначально королевская семья владела частью территории как страны, так и материковой Европы, но после поражения в Столетней войне была вынуждена покинуть материк и сосредоточилась только на острове. Подобно тому как небольшая популяция смогла быстро адаптироваться к особой локальной экологической нише после изоляции от родительской популяции и за счет этого открыла новую соседнюю экологическую нишу — при открытии Нового Света, — Великобритания по сравнению с другими странами Европейского континента быстрее и эффективнее корректировала систему, политику и культуру страны для удовлетворения потребностей колонизации и торговли. В этом заключаются уникальные преимущества искры островного государства.

Однако подавляющее большинство небольших изолированных популяций в итоге рано вымирает — вероятность гибели у островных птиц более чем в 50 раз выше, чем у материковых [Mayr, 1954]. Если бы не порох, который помог Европе противостоять натиску степных кочевников, и не открытие Нового Света, которое увеличило географические преимущества Британии, я боюсь, что ее искра тоже могла бы рано угаснуть.

В литературе по единой теории роста ученые всегда говорят, что пытаются совместить два исторических этапа [Galor, Weil, 2000], но они недооценивают сложность проблемы. В таком объяснении нуждаются не две стадии, а три: мальтузианская, поворотная и стадия Солоу. Переходный этап в середине шел по другим правилам, чем этапы до и после.

Теория эндогенного роста применима к мальтузианскому этапу и этапу Солоу, но не к переходному. Огромная территория и большое население стали преимуществами на обоих этапах, но не имели ничего общего с истоками современного экономического роста. И наоборот, мы не можем применить правила переходного этапа к этапу Солоу. На переходном этапе Европа полагалась на политические разногласия и жесткое конкурентное давление, чтобы внедрять инновации и лидировать в индустриализации, но это не означает, что мы должны подражать этому сегодня.

Если мы не хотим использовать три независимые модели роста для объяснения этих трех этапов по отдельности, нам нужна переменная, эндогенные изменения которой приведут к различиям в свойствах этапов. В традиционной литературе рассматривается только население, но на его основе нельзя даже описать динамический процесс двух стадий до и после усовершенствования, нужны другие переменные. Какие из них могут вызвать изменения одновременно на трех этапах?

Я использую в качестве таковой конкурентный отбор. Как показывает модель, он может эндогенно формировать трехэтапную модель роста. Я провожу аналогию между социальным развитием и биологической эволюцией, чтобы показать читателям, насколько важной будет конкуренция для экономического застоя и роста, как только я расширю свое видение до масштабов человеческой истории. В любом случае конкуренцию можно рассматривать как ее первую движущую силу. Однако в учебниках по теории экономического роста такая идея почти не рассматривается. Иногда обсуждается только созидательное разрушение на уровне корпораций. О конкуренции между странами в теории экономического роста почти не слышали. Слепое пятно экономиста похоже на биолога, который хочет осознать разломы окаменелостей и происхождение видов, но его исследовательские идеи всегда вращаются в области молекулярной биологии, физиологии и питания, оставляя за рамками наиболее подходящие концепции эволюционной биологии.

Сторонники теории роста игнорируют конкурентный отбор не потому, что они не знают о его важности, а потому, что в экономике есть мантра: «Ну и что?» Большинство новых идей не выдерживают ее. Рассуждения в статьях о том, что социальные науки нуждаются в эволюционной перспективе, мало что дадут. Ричард Докинз уже давно записал знаменитый пассаж в «Эгоистичном гене»[129]. Он назвал носителей мысли, которые участвуют в конкурентном отборе (культуру, систему, язык и технологии) мемами, которые перекликаются с генами. Какой смысл будущим поколениям соваться к старшим со своим драгоценным мнением и приделывать собаке пятую ногу? Реальный вклад будет заключаться в том, чтобы найти в метафорах новые идеи за их пределами и продвинуть понимание явлений на новую глубину.

Если эта книга и может внести вклад в тему социальной эволюции, то только потому, что она раскрывает два закона конкуренции между мемами. Во-первых, их можно разделить на продукты для выживания и полезные продукты. Мемы — полезные продукты подавляет этнический конкурентный отбор. Во-вторых, влияние мемов на адаптивность этнических групп можно разделить на горизонтальный эффект и эффект роста. Если они вступают в противоречие, когда конкуренция становится достаточно жесткой, горизонтальный эффект будет долго подавлять эффект роста, но последний в итоге вернется и всех победит.

Без этих двух законов, двухсекторной модели, модели демографической воронки и стоящей за ней конкурентной модели, мы имели бы очень смутное представление о роли конкурентного отбора и было бы трудно объяснить, почему общество когда-то было бедным из-за конкуренции, а затем стало богатым благодаря ей. Сочетание концепции конкуренции и этих двух законов может объяснить мальтузианскую ловушку и происхождение современного экономического роста.

Биологическая эволюция — всего лишь метафора, ее нельзя использовать в качестве вывода. Сублимация ее в теорию помогает нам увидеть глубину, которой она сама не могла достичь. Если более внимательно рассмотреть ее механизм, то между биологической и системной эволюцией существует по меньшей мере три основных различия.

Во-первых, биологическая эволюция случайна, а системная зависит от инициативы человека.

Во-вторых, формирование новых видов, как правило, требует полной изоляции и прекращения потока генов родительской популяции, но система и культура могут быть умеренно изолированы, а конкуренция — умеренно снижена. При условии достаточного дрейфа мемов могут быть достигнуты значительные инновации. Следовательно, постоянство мемов намного уступает генам и мы не можем рассматривать его как догму.

В-третьих, между биологическими видами существует репродуктивная изоляция, затрудняющая обмен генами, но разные общества, даже при наличии огромных культурных и системных различий, способны подражать и учиться друг у друга, поэтому системный конкурентный отбор отличается от видового. Биологические виды полагаются на постоянную изоляцию и разделение ради разнообразия [Stanley, 1975a; 1975b], а человеческое общество в этом не нуждается. Разнообразие последнего иногда выигрывает от разделения, но в итоге все же — от интеграции.

На этапе подготовки к взлету Великобритания могла долго «питаться» Европой, не будучи ассимилированной ею; после взлета другие регионы также могли извлекать уроки из ее системной культуры, объединить со своей и в этом процессе даже превосходить учителя.

Если мы ошибочно будем считать метафоры моделями, копировать выводы биологической эволюции, выступать за полную изоляцию и полную замену, мы зайдем так далеко, что заблудимся там и сгинем.

• Как и в конкурентной модели, в биологии чем сильнее конкурентное давление, тем медленнее эволюция.

• Вывод модели системного конкурентного отбора имеет сходство с теорией прерывистого равновесия в эволюционной биологии.

• История реального мира, конкурентные модели и биологическая эволюция демонстрируют характеристики «прерывистого равновесия» (резкие изменения после долгосрочной стабильности), потому что все они находятся под влиянием конкурентного отбора и двойственны. Конкуренция может быть самоблокирующейся силой, сдерживающей изменения, или нестабильным фактором, усугубляющим их. Сходства между социальной и биологической эволюцией напоминают нам, что меняющаяся роль конкуренции — основной механизм долгосрочного экономического роста.

Глава 15. Возвращение Темных веков

Пока конкурентный отбор силен, каждая эпоха роста конкурентной модели будет заканчиваться Темным веком. Возможно, вы уже поняли принцип. Как взрывной рост начался в районе искры, коллапс, подобно оползню, начнет распространяться из одного района. Если один или два сильнейших региона внезапно перейдут от афинской системы к спартанской, последняя, скорее всего, распространится как чума. Например, распад СССР в 1991 г. показал, что риск резких перемен в великих державах объективно существует.

Оглядываясь на 10 смоделированных историй (см. рис. 11.4) и предполагая, что одна из них описывает мир, в котором мы живем, определим, где сейчас на карте находится наша цивилизация. С 1800 г. по настоящее время около половины населения мира проживало в городах — можно сказать, что наша цивилизация достигла Т_50% (доля зоны роста 50%). На трех из десяти картинок, как только зона роста достигает 50%, немедленно наступает коллапс.

Если изменить набор настроек или параметров, результат будет немного другим. Например, в усовершенствованной модели 11-уровневой системы коллапс приходит относительно плавно. Следовательно, модель поможет нам только качественно оценить возможность. Конкретные цифры, приведенные выше, бессмысленны, эта модель не может точно предсказать, когда наступит коллапс.

Однако возможность, предсказанная моделью, заставила людей содрогнуться, поскольку второй Темный век едва не наступил только что, в ХХ в. Пол Кеннеди в книге «Взлеты и падения великих держав» (2020) оценил военную мощь стран перед Второй мировой войной:

• 1-е место — Германия;

• 2-е место — СССР;

• 3-е место — Япония;

• 4-е место — Великобритания;

• 5-е место — США.

Мировая война еще не началась, а три ведущие из этих пяти стран — Германия, СССР и Япония — уже сделали свой выбор. Выбирая между военным делом и благосостоянием людей, между мультипликатором и ростом, они выбрали военное дело и мультипликатор. Более того, Германия и Великобритания вступили в сговор в рамках Мюнхенского соглашения, СССР и Германия заключили договор о ненападении, а Германия и Япония вступили в сговор «оси».

Если бы эвакуация из Дюнкерка провалилась, на оккупированной немцами территории было бы открыто крупное нефтяное месторождение, СССР перед Второй мировой войной не успел бы вовремя провести индустриализацию, а Германия лидировала в создании атомной бомбы… Если бы державы «оси» выиграли Вторую мировую войну, жили бы мы в обществе, описанном в «Голодных играх» или «Рассказе служанки»?

Если история действительно выйдет на развилку, как историки через тысячу лет будут описывать нашу эпоху? В документальном фильме может быть и так:

Прошлое давно позади, и оно согласуется с конкурентной моделью. Если бы наша цивилизация действительно потерпела поражение во Второй мировой, то первая эпоха роста была бы короче, чем большинство моделируемых историй, и потомки, скорее всего, не рассматривали бы ее как эпоху роста, а только как вспышку цивилизации вроде Римской империи и династии Северная Сун.

Поэтому наша современная цивилизация чудом пережила страшную катастрофу. Будет ли она вновь играть с огнем в XXI в.? Сможем ли мы уйти невредимыми в следующий раз? Попадется ли человечество в мальтузианскую ловушку снова?

Чтобы напомнить людям о необходимости беречь ресурсы, экологи иногда стращают нас ужасающими предсказаниями о возвращении в мальтузианскую ловушку. Я и сам думаю, что люди могут туда вернуться, но по другой причине. Ловушка в глазах экологов заключается в том, что рост населения превышает возможности ресурсов и окружающей среды[130]. Это беспокойство вполне обоснованно. Однако, судя по истории последней сотни лет, уровень рождаемости в разных промышленно развитых странах в целом снизился, а скорость открытия человеком новых ресурсов благодаря научно-техническому прогрессу всегда опережала скорость потребления. Возврат к чисто мальтузианской ловушке кажется маловероятным.

Как уже отмечалось выше, полное название должно звучать как «ловушка Мальтуса — Дарвина — Лю Цысиня». Человечество, возможно, и не вернется в чисто «мальтузианско-дарвиновскую ловушку», но велика вероятность, что оно снова попадет в ловушку Лю Цысиня, где станет очевидно противоречие между выживанием и цивилизацией: крупнейшие державы окажутся в цепочке подозрений, системы — неполноценными, экономика сократится, наука и техника регрессируют, а культура придет в упадок. Причины и симптомы будут аналогичны таковым в доиндустриальную эпоху. Однажды человечество действительно попадет в «мальтузианско-дарвиновскую ловушку», и наиболее вероятная причина будет заключаться в том, что оно сначала окажется в ловушке Лю Цысиня, что вызовет эффект домино. Поэтому я думаю, что страшнее экологического кризиса будет явление, когда из систем станут вымывать все хорошее и начнут выбирать все плохое.

Системная конкуренция никогда не заканчивается. Всякий раз, когда в конкурентном отборе появится противоречие между горизонтальным эффектом и эффектом роста, нам стоит опасаться зловещих предсказаний конкурентной модели. Я не придерживаюсь четкой позиции относительно того, что такое афинская и спартанская системы в истории, и могу назвать себя «агностиком» касаемо того, будет ли конкуренция происходить по принципу разделения на «хорошее» и «плохое». Я не могу сказать. Но есть закономерности, из которых стоит извлечь уроки.

Я провел 10000 симуляций с 100%-ным конкурентным отбором. В дополнение к Т_25% и Т_50% была специально зафиксирована новая временная точка T’_25% — когда доля зон роста впервые вернулась к точке ниже 25% после того, как впервые превысила 50%. Можно рассматривать T’_25% как окончание первой эпохи роста. Поскольку мировое устройство между Т_25% и Т_50% по-прежнему нестабильно, я взял (T’_25%—T_50%)[131] в качестве «продолжительности жизни» первой эпохи роста.

Параметры модели не могут точно воспроизводить реальность, поэтому конкретное значение этой продолжительности жизни не имеет смысла и стоит принимать только качественные результаты.

Я взял 10000 выборок продолжительности жизни первой эпохи роста и нарисовал диаграмму частотного распределения (рис. 15.1).

^{Рис. 15.1. Карта частотного распределения продолжительности эпохи роста}

Продолжительность эпох роста приближается к геометрическому распределению. Начиная с момента, когда соотношение зон роста составит 50%, она может закончиться в любой момент, и вероятность такого события стабильна. Это похоже на непрерывное метание костей: если выпадет «6», вы проиграете, а вероятность проигрыша в каждом раунде равна 1/6.

Это сильно отличается от распределения продолжительности первого Темного века (Т_25%), в форме колокола, что доказывает наличие у истории памяти. Однако продолжительность эпохи роста распределена геометрически и памяти не имеет. Если вам повезет избежать катастрофы, вы можете вернуться к своей первоначальной форме в следующие 10 лет. Если системная конкуренция действительно отвечает реальности, такое геометрическое распределение, несомненно, будет важным предупреждением для нашей цивилизации.

Я также провел 10 симуляций[132] для каждого процентного пункта при интенсивности конкуренции 50–200% и записал продолжительность жизни первой эпохи роста в истории каждой симуляции (Т′_25%—T_50%). Я обнаружил, что с усилением конкуренции продолжительность эпохи роста становится все короче (рис. 15.2).

^{Рис. 15.2. Чем интенсивнее конкуренция, тем короче эпоха роста}

При усилении конкуренции зона роста будет расширяться быстрее, а вспышка современного экономического роста окажется более бурной. Не зря я однажды сказал, что конкуренция изменила свою роль в эпоху роста, превратившись из силы, убивающей цивилизацию, в силу, способствующую ее развитию. Но тонкость в том, что именно на этом этапе начинает пробуждаться третья роль конкуренции: в эпоху экономического роста конкуренция способствует развитию цивилизации, но способна ее разрушить. Это похоже на то, как если бы демон стал ангелом, но при этом внутри ангела вырастал новый демон.

Человечество все еще в эпохе роста, и чем острее конкуренция, тем он быстрее. Это создаст иллюзию, будто наша миссия — усердная работа над устранением того, что мы считаем «отсталыми» системами. Не говоря уже о том, можно ли считать отсталость, которую мы видим невооруженным глазом, действительно отсталой, а прогресс — настоящим прогрессом, и о том, сможет ли система прижиться после трансплантации, и уж тем более о долгосрочной ценности разнообразия системы для выживания человечества. Даже если это не станет проблемой, мы должны быть осторожны с «экспортными революциями» фундаментализма. Согласно рис. 15.2 во всем нужна мера, и слишком жесткая конкуренция разрушит эпоху роста.

Реальный мир на самом деле страшнее модели. Конкуренция в модели — пассивное выживание наиболее приспособленных, но реальная страна будет активно реагировать на нее. Это значительно усугубляет угрозу конкурентного отбора для цивилизации. Приоритет выживания — культурный инстинкт почти всех наций. На данный момент мы ставим цивилизацию выше краткосрочного выживания только потому, что она способствует долгосрочному выживанию в условиях не слишком жесткой конкуренции. Эпоха роста во всем мире с трудом поддерживается не потому, что люди одновременно обратились к неким «универсальным ценностям», а из-за эгоистичного выбора разных стран в условиях расслабленной геополитической обстановки и высоких темпов роста глобальной экономики. Если для того, чтобы ускорить распространение «цивилизации», намеренно раздувать пламя, искусственно усиливать конкуренцию и препятствовать обмену материалами и технологиями, это заставит всех отказаться от цивилизации, включая зачинщика.

Иногда мне страшно: если эта модель системной конкуренции будет исходить от какого-нибудь сверхпопулярного демагога, захочет ли он «нажиться» и бездумно оклеветать ненавистные страну и религию, которые вот-вот вернут человечество в погрязшую в пучине Темных веков Спарту? Станет ли он лгать и настаивать, что миссия «цивилизованного мира» в том, чтобы расчленить эту страну и религию, обезвредить «бомбу замедленного действия» и продолжить эпоху экономического роста?

В последние несколько лет, под влиянием негативных тенденций в китайско-американских отношениях, расисты в европейских и американских социальных науках часто делали Китай мишенью из-за поверхностного понимания системной конкуренции. Я понимаю девиантное восприятие Китая отдельными западными учеными после того, как их ослепила идеология; я также осознаю печаль посредственностей, которые дорвались до власти и кричат громче всех — даже без зрелой теоретической поддержки идея системной конкуренции глубоко укоренилась в умах этих людей. Но их агитация в пользу системной конкуренции застряла на уровне метафор, поэтому они одержимы разными формами «священной войны» — против других рас, религий, стран и систем. Однако ценность конкурентной модели в том, что она выходит за рамки привычных метафор и раскрывает диалектическую сторону закона конкурентного отбора: истинное и ложное, добро и зло постоянно меняются местами, наступление и отступление, движение и остановка не признаки чего бы то ни было. Мы обязательно столкнемся со злодеями, которые будут душить цивилизацию во имя цивилизации, и дураками, которые во имя выживания похоронят одновременно и себя, и цивилизацию. Если такие заявляют, что верят в теорию системной конкуренции, то они поклоняются идолу, а не истинному Богу.

Мир хаотичен и полон эффектов бабочки. Хотя я изучаю законы истории, я не фаталист. Как упоминалось в главе 1, историю невозможно предсказать, но предпосылка долгосрочного прогнозирования в том, что существуют очень стабильные и доминирующие большие законы, которые могут подавить малые законы и небольшие колебания. На этом основаны многие аргументы данной книги. Кроме того, все представления о будущем — научная фантастика. Возвращение Темных веков может быть обусловлено законами, но его триггеры не контролируются ими. И сколько бы возможностей я ни перечислял, боюсь, что какую-то упустил. Дискуссии в области научной фантастики имеют свою ценность, а поскольку изложенное в этой книге ранее основывалось на консервативном принципе «нельзя гадать, пока не существует устойчивых законов», я буду последовательно его придерживаться. Но что касается возвращения Темных веков, все же скажу: определяющей станет живучесть и хрупкость рыночной экономики. Независимо от того, что явится причиной второй Темной эпохи, глобальная тьма окажется результатом коллапса рынка. Если второй Темный век затянется, это точно будет связано с тем, что естественное восстановление рынка было заблокировано. Осознание хрупкости рыночной экономики имеет фундаментальное значение для понимания возвращения Темных веков.

Курс экономики создает у студентов впечатление, что рынок может стать дисфункциональным, но всегда будет устойчив. Он способен транспортировать ресурсы из мест изобилия в места дефицита, рынок умеет самовосстанавливаться, как эластичная губка, его можно ударить, ущипнуть, а как только отпустишь, он тут же вернется в исходное состояние; без вмешательства правительства рынки будут расти самопроизвольно, а некогда голые, бесплодные земли утонут в изобилии…

Однако, как только фокус внимания смещается на крах процветающих древних обществ, рынок производит впечатление закаленного стекла. Оно действительно очень прочное, но стоит появиться одной трещине, как оно разобьется на тысячи осколков размером с ноготь. Не напоминает ли экономики средневековых феодалов после падения Западной Римской империи?

На самом деле не так много экономистов верят, что рынок всемогущ, но их размышления о рынке в основном сосредоточены на измерении «эффективность — неудача», связанном с несоответствием ресурсов, которое вызвано монополией, информационной асимметрией и внешними факторами, а измерение «прочность — хрупкость» обсуждается редко. Если рынок станет дисфункциональным, вы можете оценить потери в миллиарды или десятки миллиардов. Хрупкий же рынок склонен провоцировать всеобщий крах, и даже цивилизация в опасности. Это выходит за рамки жизненного опыта большинства экономистов.

Так все же прочный рынок или хрупкий? При каких обстоятельствах? Почему он становится таким?

Теория этнического конкурентного отбора утверждает, что рынок хрупок, поскольку процветание ведет к вторжению. Однако оно может также умножить силу, а та — сокрушить зарубежные страны, сдерживая вторжение и защищая рынки. Поэтому теория системного конкурентного отбора добавляет, что для превращения процветания в силу требуется время, а потенциала роста рыночной экономики недостаточно для полной реализации. Тут есть доля правды, но я сам еще не до конца в этом убежден. Древний Рим уже был крайне могущественным, почему ему не удалось избежать коллапса? Уровень социального развития аграрной цивилизации часто резко снижается после войн или эпидемий, иногда на восстановление требуются сотни или тысячи лет. Это великое крушение вряд ли можно объяснить негативным воздействием вторжения чужеземцев. Для ассимиляции земледельческой цивилизации кочевым правителям достаточно нескольких десятилетий, но горькие плоды краха цивилизации могут сохраняться веками. Мы должны искать ответы в хрупкости самой рыночной экономики.

Рынок — сложная система, которая организует множество разрозненных индивидов, так же как человеческое тело — множество клеток. Оно может делать то, на что не способны одноклеточные организмы, а рынок — достигать целей, которые не по плечу индивидам. Эффективность обеспечивается за счет разделения труда и совместной работы: каждая клетка обладает полным набором генетической информации, но выражает лишь малую ее часть и хорошо выполняет свою работу в соответствии с этой частью инструкций. Например, клетки кожи сопротивляются внешним врагам, а нервные передают информацию.

«В таком случае, — скажет кто-то, — все не так просто. По сравнению с группой дискретных одиночных клеток и изолированными натуральными хозяйствами система, безусловно, более хрупка: как только человеческое тело умирает, клетки не могут выживать так, как одноклеточные организмы. Их “навыки” слишком специализированы. В рамках разделения труда индивиды отказываются от своей независимости. Как только общество выйдет из строя, современные люди лишатся водопровода, электричества и интернета, и их выживаемость будет не так высока, как у первобытных охотников».

Однако специфика навыков — хрупкость индивида в системе, а не самой системы. Если она достаточно прочна и общество не выйдет из строя, какой смысл нам беспокоиться об индивиде?

Если порезать человеческое тело, кожа восстановится сама. При заражении бактериями или вирусами начнет работать иммунная система. Если в каком-то районе неурожай, продовольствие будет поступать в зону бедствия по рыночной сети. Если компанией плохо управлять, ее рыночное пространство захватят конкуренты. Все это проявления устойчивости системы. При ее «подключении» различные компоненты иногда заменяют, а иногда дополняют друг друга, и устойчивость к риску значительно повышается: 1 + 1 > 2.

Как же возникает уязвимость системы?

Чтобы понять это, нам нужно взглянуть на другую сторону системы, которая постоянно «централизована» при создании «связей». Когда я был ребенком (в начале 1990-х), еще пользовались угольными печами, а когда приходило время готовить, в каждом доме жгли угольные брикеты, которые давали много дыма и копоти. Позже были установлены газовые плиты, и компания поставляла газ по трубопроводам в тысячи домов. Это и есть процесс централизации. За счет нее эффективность системы можно значительно повысить, сосредоточив первоначально разрозненные звенья производства и потребления и разместив в центральном узле лучших менеджеров, инженеров и технических работников.

Рост системы переплетается с этими двумя процессами — «соединением» и «централизацией». После подключения отдельные лица естественным путем организуют крупномасштабное производство и потребление, инвестируют в более крупные неликвидные активы, достигают более низких предельных издержек и обслуживают более широкий рынок. Пространство для модернизации технологий центрального узла намного больше, чем у отдельных людей. Затраты на повышение эффективности работы сотен тысяч угольных печей очень высоки, а в газовой компании модернизировать оборудование легко. То же касается повышения эффективности: ценность централизации намного превосходит ценность самого подключения. Можно утверждать, что технологический прогресс в основном отражается в процессе централизации в рамках крупномасштабного рынка.

Однако централизация также сопряжена с рисками. Если дома сломана угольная печь, то максимум последствий — поход семьи в ресторан. Но если сломается установка в газовой компании, пострадают сотни тысяч жителей. Она подобна центральному органу человеческого тела. Многоклеточные организмы изначально развили органы для максимального функционирования, но сердце у них одно. Если повреждена кожа, она может зажить сама; если остановится сердце, человек умрет и все клетки будут уничтожены.

Если мы видим только связи, а не централизацию, то, конечно, считаем, что устойчивость рынка не подлежит сомнению. Стоит только учесть процесс централизации, хрупкость рынка станет очевидной.

Если бы не централизация, кто бы осуществлял подключение? Как можно назвать систему сложной без подключений? Поэтому уязвимость, вызванная централизацией, — распространенная проблема практически всех систем. Хотя СССР не был страной с рыночной экономикой, его плановая система также имела высокоцентрализованные «сердце, печень, селезенку и желудок». Разработчики шоковой терапии видели только «связанную» сторону системы, а не «централизованную», поэтому недооценили боль радикальных реформ.

Я привожу в пример газовую компанию для иллюстрации централизации, а не чтобы сказать, что авария на газовом заводе действительно вызовет большие проблемы для современной экономики. Современная экономическая система очень велика, и газовая компания лишь малая ее часть, которую можно легко заменить. Но есть централизация еще выше централизации. Платформы электронной торговли, такие как Taobao, коммунальные службы, например State Grid, и финансовые учреждения, такие как Промышленно-торговый банк Китая, повлияют на жизнедеятельность сотен миллионов людей, если с ними что-то случится.

В мире мало платформ, которые по любым стандартам превосходят Taobao. Однако вы, вероятно, скажете, что, даже если она внезапно исчезнет, это не ознаменует начало второго Темного века человеческой цивилизации.

На самом деле настоящий смертельный удар по рыночной экономике — это не крах определенного центра. Если он сломан, его можно починить, а если нет, то построить заново. В современных новостях несчастные случаи, которые произошли в ключевых узлах глобальной цепочки поставок, поначалу, казалось, демонстрировали «хрупкость глобализации», но год или два спустя, с появлением альтернативных решений и предприятий, в итоге это отражало устойчивость рынка.

Для рыночной экономики фатальной будет фрагментация рынка. Она происходит спереди, а центр коллапсирует сзади, и его трудно исправить.

Возьмем, например, видеоигры. «Ведьмак 3», выпущенная польской компанией CD Projekt RED, разошлась тиражом более 20 млн копий по всему миру. Учитывая стоимость производства игры в 81 млн долл. США, необходимую для достижения таких результатов продаж, эту игру можно назвать польским национальным достоянием[133]. Но если игру за такую же стоимость можно было продать только полякам (а по собственным данным компании, на долю Польши приходится лишь 5% мировых продаж, около 1 млн копий), то даже при такой же успешности, как у «Ведьмака 3», вернуть вложенные средства будет заведомо невозможно.

Если по какой-то причине в современном мире первоначальный глобальный финансовый рынок внезапно распадется на тысячи секторов с равным объемом, приостановив торговлю и обмены, регресс уровня жизни людей может быть не меньшим, чем при ядерной зиме.

Поблекнет как минимум киноискусство. Даже если в этих тысячах секторов возникнут тысячи мини-Голливудов, каждый из них будет иметь дело с рынком в сотни тысяч человек и сможет производить лишь несколько малобюджетных фильмов. И как технологии киносъемки не откатиться назад? В большинстве регионов, возможно, кинотеатры постепенно займут театральные постановки с участием реальных людей, а развлекательная жизнь вернется к эпохе Шекспира.

По состоянию на конец 2018 г. шесть из 10 крупнейших интернет-компаний мира находились в США и четыре — в Китае. Другие страны в списке остались без места не потому, что их промышленная политика неправильна или культура слишком консервативна: единственная важная причина заключается в небольшом размере рынка. Если он будет разделен, кто станет производить чипы? Где расположатся серверы? Даже в такой традиционной отрасли, как производство тепловой энергии, сколько из этих тысяч секторов смогут освоить все технологии? Если там будет организована фондовая биржа, боюсь, брокерам придется вернуться к практике лотков под деревьями.

Вот в чем на самом деле заключается уязвимость централизованной системы. Функционирование центра зависит от возможности подключения. Неважно, что будет центром (электричество, банк, интернет, кино или университеты); чем больше масштаб сети связи, тем выше прибыль от централизации и тем значительнее потенциал развития центра. Но как только сеть развалится и рынок сократится, центр будет вынужден перейти на уровень ниже. Знания и масштабы необходимы для технического прогресса; масштаб важнее знаний. Только при его наличии возникнет спрос на знания, а их можно производить и использовать. Однако, если масштаба недостаточно, производство знаний остановится.

Проблема усугубляется децентрализацией самого центра. На один центр приходится один промежуточный продукт, и работа зависит от его подключения к тысячам других центров. Как только связи будут разорваны, производство в них остановится задолго до того, как сократится рынок.

В этом также кроется причина того, почему так хрупки периоды процветания в истории. Военные возможности земледельческих народов, вероятно, не уступают военным возможностям кочевых. Однако степень централизации кочевников относительно невысока: даже если природные катаклизмы и техногенные катастрофы временно сократят численность людей вдвое, через два-три поколения популяция восстановится и экономика вернется в норму. Степень централизации земледельческой цивилизации относительно высока, а разделение общественного труда зависит от крупномасштабного сотрудничества групп с высокой плотностью населения. Как только численность населения уменьшится, промышленность придет в упадок; если война или эпидемия еще больше расколют режим, нарушат логистику и породят пиратов и бандитов, пусть даже популяция вернется к своей первоначальной плотности через одно или два поколения, трудно восстановить связи в торговой сети. Если масштабы экономики не достигнут прежнего уровня, некогда передовые технологии будут уничтожены и утеряны.

В модели системной конкуренции централизация также выступает механизмом, вызывающим противоречия между горизонтальным эффектом и эффектом роста. Когда регион демонстрирует потенциал индустриализации, это начало процесса централизации в рамках государственного управления и рыночных связей. В начале процесса уже проявляется хрупкость, вызванная централизацией: государственные финансы опираются на торговлю на большие расстояния и межрегиональное сотрудничество (горизонтальные недостатки), но повышение эффективности централизации (преимущества роста) все еще на полпути. От начала централизации до становления индустриализации требуется время для накопления. Если его не случится, мы увидим только цветы, но не плоды этой централизации. Тогда, если не соблюдать осторожности, искра индустриализации будет погашена потоком конкурентного отбора.

Итак, война или эпидемия действительно могут разрушить торговую сеть аграрного общества и прервать процесс индустриализации. Но возможно ли это в современном обществе? В Первой мировой войне с 1914 по 1918 г. только солдат погибло около 10 млн. Сразу после этого, в 1918–1920 гг., разразилась пандемия гриппа, заболело 500 млн человек и умерло 50–100 млн. Во время Великой депрессии 1929 г. промышленное производство в США упало на 48%, безработица достигла 25%, а безработица в Германии — 44%. В 1939 г. началась Вторая мировая война, в ней погибло 60 млн человек, а Европа превратилась в выжженную землю. После войны мир раскололся на два лагеря, прекративших торговлю друг с другом.

Все эти трагедии, хотя они и произошли в одном столетии, — две крупнейшие войны в истории человечества, холодная война, эпидемия и самый серьезный экономический кризис — не помешали интеграции мирового рынка и прогрессу науки и техники. После Второй мировой войны Западная Европа и Япония прошли путь от разорения к процветанию, от заимствования американских денег для покупки американских товаров (план Маршалла) до завоевания американского рынка, на что ушло немногим более 10 лет. Рынок и цивилизация продемонстрировали удивительную устойчивость. Можем ли мы уверенно сказать, что торговую сеть современного общества нельзя разрушить?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны сначала признать предпосылку жизнестойкости — существование «резервной копии» цивилизации. Хотя мировые войны привели к беспрецедентной катастрофе в экономике, после них у Великобритании, Франции, Германии и Японии все еще оставались правительства, а США были включены в систему международной торговли. После войны степень централизации многих отраслей в США не только не ослабла, но и благодаря мобилизации и расширению международного рынка превзошла довоенный период. Когда США включили Великобританию, Францию, Германию, Японию и другие страны в единую торговую систему, их централизация, которая рухнула из-за войны, была компенсирована, точно так же как сломанные ветви можно привить к другим растениям, чтобы они продолжали расти. Хотя высотные здания были стерты с лица земли, в этих странах все еще сохранялось управление в стиле Юя и эффективные правительства, и поскольку война расчистила путь к более справедливому экономическому пути, а затем привила их, как ветви, к крупномасштабному рынку США, страны всего за несколько лет смогли восстановиться и вновь процветать.

Рыночная экономика подобна живому организму с высокой способностью к самовосстановлению. Пока его центральные органы целы, как только у него появятся нужные материалы — квалифицированные кадры и социальные системы, — его «клетки» смогут быстро размножаться.

Независимо от того, насколько серьезен кризис, пока у цивилизации есть резервная копия, а степень ее централизации не уменьшилась, у нее как воспроизводимого способа социальной организации есть надежда быстро восстать из руин.

Однако резервное копирование — необходимое, но не достаточное условие быстрого восстановления цивилизации. После распада Западной Римской империи Восточная Римская империя продолжала существовать более тысячи лет, но резервная копия не сработала. Национальной мощи Восточного Рима было уже недостаточно для влияния на Западную Европу. А главное, политическая система Западной Европы претерпела фундаментальные изменения, и цивилизация больше не могла переваривать материалы из этих руин.

Систему феодального землевладения в Западной Европе можно рассматривать как адаптацию политической системы к слабоцентрализованному обществу. Феодализм и крепостничество — две стороны одной медали: одна — надстройка, другая — экономическая база. Мне довелось также изучать систему личной зависимости (в основном включающую три формы: рабство, ученичество и крепостное право; в Европе — серваж), поэтому я возьму серваж в качестве примера, чтобы проиллюстрировать эту адаптацию. Мы знаем, что в Древнем Риме были рабы, а в Средние века — сервы. Это системы личной зависимости, но условия их создания оказались прямо противоположными. Рабство стало продуктом высокоразвитого рынка, полной свободы договоров, мирного и упорядоченного общества и правительства, творящего зло в соответствии с законом. Если раб убегал или причинял вред хозяину, сам хозяин контролировать это не мог. Правительство, призванное защищать рабство, было необходимо, чтобы помочь поймать и наказать беглецов. Такова была система Древнего Рима и США до Гражданской войны. Система рынка, контрактов, верховенства закона и общественной безопасности поддерживала ценность содержания рабов, а затем возникла конкуренция между рабовладельцами и превратила высокую ценность в высокую цену. Высокая рыночная цена также породила первичный рынок рабов, привлекая много рабочей силы для участия в бизнесе работорговцев, мошенничестве, торговле людьми, не совершая ничего дурного и даже поощряя национальную армию к экспедициям в зарубежные регионы и грабежу населения. Армия шла впереди, а работорговцы наступали ей на пятки.

Серваж представлял собой прямую противоположность: он был продуктом крайнего сокращения рынка, исчезновения контрактов, органов власти и социального хаоса. В этом случае каждому приходилось полагаться на одного местного разбойника, чтобы выжить. И раб, и серв находились в невыгодных трудовых отношениях, но у раба хотя бы было место, куда он хотел уйти, только его не отпускали. Серву же было некуда идти, он не уходил, даже если ему разрешали. Следовательно, в рабовладельческом обществе существует «рынок талантов», а сами рабы имеют цену. А вот цена сервов была равна нулю или даже уходила в минус — разбойники и без того проявляли любезность, давая им еду, а когда требовалась работа, то и вовсе приходилось подносить встречный подарок. Конечно, в таких условиях не было торговцев сервами. (Здесь речь идет об «идеальном типе» концепций рабов и сервов, я не отрицаю существование исключений.) Хоть плотность населения и невелика, единственную ценность имела земля, а с ней шли люди (привязанные к ней). В серважном хозяйстве люди имеют ценность, но не цену, поэтому право на человека необязательно — сервы прикреплялись к земле, и, покупая одно, другое хозяин получал бесплатно. Сервы редко сбегали, разве что появлялся внешний рынок, который мог бы заманить их более высоким заработком. Если они сбегали, разбойник не мог рассчитывать на правительство и ему приходилось отправлять на поимку своих холуев.

Помимо влияния серважа, изменения в системе наследования земель в Западной Европе после падения Западной Римской империи ухудшили процесс восстановления цивилизации. Возьмем, например, майорат[134]. Раздача земли всем детям в семье наравне с движимым имуществом изначально была методом наследования, наиболее благоприятным для наследования генов; древние римляне так и поступали. Однако после распада Западного Рима общество погрузилось в хаос, и сильные стали пожирать слабых.

Безопасность недвижимости и защита жителей зависят от его размера. Разделение недвижимости равносильно ее уничтожению, ведь теперь ее части мог понемногу подтачивать и отбирать более сильный сосед (Адам Смит, «Богатство народов», т. 3, глава 2).

Сила конкурентного отбора привела к тому, что майорат и ограниченное наследование постепенно стали обычным явлением в Западной Европе. Однако исключительные права старшего сына, а также ограничение наследования и продажи серьезно затрудняли передачу и улучшение земель. У крепостных не было мотивации улучшать землю, потому что они не владели излишками.

Крупные землевладельцы с детства жили в роскоши и разврате, поэтому бережливость и трудолюбие, необходимые для управления собственностью, были им незнакомы. В связи с упадком промышленности и торговли крупные землевладельцы накапливали излишки и не могли обменивать их на товары, а использовали, только чтобы развести еще больше прихвостней или закатывать пиры для родичей и соседей. Ценность излишков была не так высока, как сервов на побегушках, поэтому крупные землевладельцы предпочитали брататься со знатью на банкетах, чем утруждать себя предоставлением сервам более надежных прав человека, прав собственности и прав на аренду в обмен на более высокую плату за аренду земли. До возвышения свободных городов европейская экономика стагнировала и год за годом тонула в ловушке Лю Цысиня.

Переход от рабства к серважу, от разделения наследства между сыновьями к наследованию старшим сыном сначала были скорее результатом упадка рынка и социальных беспорядков, чем их причиной, но со временем этот сдвиг разрушил надежду на быстрое восстановление рынка.

Чтобы выжить, крестьяне стекались к феодалам и становились сервами, а господа прикармливали прихвостней и правили на своей земле по своему усмотрению. Результатом стала фрагментация центральной власти. Хотя феодалы иногда выражали преданность дворянам более высокого уровня из соображений безопасности и даже называли кого-то королем, управление землей по-прежнему находилось в их руках. У короля не было института бюрократии, который мог бы обеспечивать циркуляцию приказов и докладов по вертикали, его власть была подобна карточному домику, способному рухнуть при малейшем дуновении ветерка.

В условиях феодального сепаратизма восстановить торговые сети было сложно. Из-за каждого дополнительного института, через который проходила торговля на дальние расстояния, возникали дополнительные издержки [Олсон, 1998]. Разделение труда было ограничено, а технологический уровень стагнировал, если не регрессировал. С экономической точки зрения в этой системе существовало множество состояний равновесия. Краткосрочные потрясения переводили систему из состояния равновесия высокого уровня в состояние равновесия низкого уровня. Последнее изначально было краткосрочным, но из-за деградации системы становилось долгосрочным и намертво запирало ее в себе.

Чтобы открыть торговые сети и повысить производительность в сельской местности, приходилось ждать, пока общество не вернется к стабильности, постепенно разовьются торговые города и начнет формироваться централизованная власть. Чтобы сэкономить деньги на покупку товаров, феодалы сокращали свору прихвостней и соглашались с требованиями сервов об арендных правах. Поддавшись соблазну рыночного заработка, сервы покидали свои земли. В сочетании с рядом событий, таких как «Черная смерть» и войны между аристократами, феодальное крепостничество начало распадаться, а реинтеграция европейских стран и маркетизация, сравнимая с римской, смогли начаться по-настоящему[135]. Только после пробуждения выяснилось, что прошла тысяча лет.

Во второй Темный век, если он наступит, мы, возможно, пройдем аналогичный процесс. Человечество, вероятно, не сможет избежать войны или эпидемии, но их недостаточно, чтобы погрузить цивилизацию в Темные века. Выбить почву из-под цивилизации может системная реакция человечества на социальные беспорядки. Она будет поддерживать порядок и спасать жизни в краткосрочной перспективе, но иметь долгосрочные негативные последствия, влияя на восстановление режима и исцеление рынка.

Представьте себе эпидемию (кто бы мог подумать, что, когда я писал это в ноябре 2019 г., чума, случающаяся раз в столетие, незаметно приближалась).

Люди найдут способы покинуть город и отправиться в районы, где вирус еще не распространился; чтобы остановить его, свернут таможенные операции и перекроют движение транспорта. Если вирус будет уничтожен в течение 3–5 лет или летальность мутирует до приемлемого уровня, это не станет слишком серьезной проблемой. Но что, если это состояние продлится 10 лет и более?

Сможет ли цивилизация к тому времени восстановиться? Есть ли в этом мире резервные области? Если да, сможет ли тамошняя цивилизация восстановить порядок в других областях? Боюсь, что нет. Она также будет лежать в руинах. После войны у Германии и Японии все еще были какие-никакие правительства, опиравшиеся на оккупационные силы союзных держав, и хотя общество погрузилось в хаос, но он не достигал такой степени, чтобы каждый выстраивал себе обнесенные стенами крепости.

Когда произойдет подобная трагедия, жизнь современного общества будет немногим лучше, чем в древние времена. Современность, которой мы упиваемся, — результат высокой централизации масштабной экономики и уверенности в том, что правительство объединит центростремительные силы общества. Когда разрушатся социальные сети, а функции правительства деградируют, современность потеряет свою основу. Плотность населения, созданная централизацией, усилит социальные беспорядки.

В таком контексте поиск порядка, скорее всего, проявит себя как замена светской власти религиозной. Это палка о двух концах для устойчивости цивилизации. С одной стороны, религия поддерживает социальный порядок, придает смысл страданиям и дает надежду выжившим. Но с другой — в процессе перетасовки религиозного рынка часто побеждает фундаментализм [Iannaccone, 1994]. Эти сектанты и так пользовались крахом старого порядка и теперь, вероятно, будут критически относиться к технологиям и цивилизации, чтобы завоевать сердца людей в смутное время. Это учение явно не способствует восстановлению цивилизации.

Чтобы эффективнее контролировать верующих, эти фундаменталисты также склонны устанавливать жесткие рамки и побуждать верующих оставить светский мир, отвергнуть рынок и добровольно подчиниться «управлению в стиле Гуня» внутри секты. Это еще больше затрудняет восстановление рыночных сетей. Чтобы выделиться в ожесточенной религиозной конкуренции, у них есть мотивация изменить систему брака и деторождения, поощрять женщин рожать раньше и больше. По сравнению с фундаменталистами, атеисты и верующие в традиционные религии, которые разочаровались и боятся продолжать род во время чумы или войны, подобны лишенному корней перекати-полю, обречены на уничтожение обществом после катастрофы. В результате группа антицивилизационных, антирыночных религиозных сил с высокой рождаемостью и жестким контролем поднимется, чтобы взять власть в свои руки. Темный век цивилизации не за горами.

Приведенный выше текст был написан в ноябре 2019 г., до того как разразилась пандемия COVID-19. Через несколько месяцев я перечитал этот отрывок, и мне стало до боли грустно. Но вернется ли человечество в Темные века? Если новый коронавирус не мутирует, он точно не вызовет крах цивилизации. Я опасался вируса, который будет так же заразен, но гораздо более смертелен. Хотя я скорблю об утраченных жизнях, судя по реакции и достижениям стран по всему миру, особенно Китая, люди могут сдержать пандемию такого уровня и по крайней мере сохранить резерв цивилизации в отдельных странах. Борьба человечества с новым коронавирусом укрепила мою уверенность в выживании цивилизации.

Пожалуй, тут я закончу с фантазиями на тему Темных веков. Благородный муж не подобен вещи (у него есть и другие таланты). То же верно и для книг. Что касается будущего, я оставлю читателям простор для воображения. Как разрешать этнические, классовые и религиозные конфликты, как идти в ногу с потребностями управления в политической системе, как делиться плодами глобализации, как продолжить эпоху цивилизационного роста, как избавиться от ловушки поскорее после возвращения Темных веков, какую систему нужно построить в качестве «Терминуса»[136]?.. Вас ожидают бесчисленные вопросы.

• Модель системной конкуренции предсказывает, что человечество вернется в Темные века, вызванные ловушкой Лю Цысиня.

• В модели продолжительность эпох роста подчиняется геометрическому распределению. Темные века могут наступить в любой момент.

• Хрупкость рыночной экономики проистекает из централизации после присоединения систем и зависимости централизации от масштаба системы.

• Системная адаптация человечества к децентрализованному миру после катастрофы может стать главным препятствием, чтобы в будущем вовремя выйти из Темных веков.