Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции

Глава 6. Демографическая воронка

Впервые я представил это исследование в полном объеме в 2012 г., на научной конференции в Калифорнийском университете в Дейвисе[57]. Грегори Кларк оказался профессором экономического факультета этой школы. Его книга «Прощай, нищета!» привлекла внимание в академическом сообществе. Выступая перед ним со своим докладом, я как будто испортил всю картину. Тридцать-сорок присутствовавших там коллег-экономистов очень веселились.

После того как я представил двухсекторную модель и «раскритиковал» взгляды профессора Кларка, он вмешался в шумную дискуссию, разгоревшуюся в зале: «В том, что вы сказали, кажется, есть резон. Когда буду переиздавать книгу, возможно, я включу туда вашу модель. Но я не понимаю одного: если эта модель верна, почему же все-таки до промышленной революции доход на душу населения был таким низким?»

Этого вопроса я и ждал.

«Именно это я и планирую объяснить».

На мгновение в зале воцарилась тишина.

Вопрос профессора Кларка — как раз загадка сбалансированного роста, кратко изложенная в главе 2. Давайте еще раз рассмотрим эту формулу:

Темпы роста благосостояния на душу населения g_U равны доле сектора полезных продуктов β, умноженной на разницу между темпами технологического прогресса в секторах полезных продуктов и продуктов для выживания (g_B — g_A).

Чтобы сохранить постоянное благосостояние на душу населения в долгосрочной перспективе, g_U = 0, доля сектора полезных продуктов должна быть β = 0 либо темпы технического прогресса двух секторов равны, g_B = g_A. Однако доля сектора полезных продуктов не может быть нулевой, β > 0, поэтому g_B и g_A должны быть равны.

Но почему сектор полезных продуктов растет пропорционально сектору продуктов для выживания? Есть много причин, по которым промышленные и торговые технологии развивались быстрее, чем сельскохозяйственные; почему же материально-бытовое обеспечение большинства людей было таким скудным еще 200 лет назад? Без ответа на этот вопрос моя теория не была бы обоснованной.

Прежде чем найти окончательный ответ, я совершил много обходных маневров. Первое объяснение, которое пришло на ум, — эволюционная адаптация. Хотя полезные продукты растут быстрее, после длительного использования генетическая эволюция человека сделает их продуктами для выживания. Например, младенцам по окончании периода грудного вскармливания обычно не требуется лактоза, поэтому фермент лактаза, необходимый для гидролиза лактозы в пищеварительной системе, исчезает. У малышей, которые потребляют слишком много лактозы, будет склонность к вздутию живота и рвоте. Подавляющее большинство взрослых в Восточной Азии страдают «непереносимостью лактозы», а в Северо-Западной Европе доля взрослых с непереносимостью лактозы очень мала. Причина в том, что в Северо-Западной Европе долго употребляли молочные продукты и люди с непереносимостью лактозы оставляли меньше потомства, поскольку оно не смогло бы воспользоваться преимуществами молочных продуктов. В этом примере из-за естественного отбора полезные молочные продукты стали приобретать качества продуктов для выживания. Это и есть эволюционная адаптация.

Несомненно, эволюционная адаптация может частично объяснить низкую полезность на душу населения. Но эволюция генов — относительно медленный процесс, и адаптация применима только к пище, так что подобное объяснение для полезных продуктов, отличных от пищевых, будет очень ограниченно. Оно не может быть окончательным ответом на загадку сбалансированного роста.

Второе объяснение состоит в том, что вещи более ценны, когда они редки. Бриллианты драгоценны, поскольку их мало. Когда европейцы впервые привезли стеклянные бусы в Америку, индейцы были настолько поражены такой диковинкой, что выменивали их на золото. Люди жаждут этих товаров, поскольку хотят похвастаться тем, что у них есть, а у других нет. Когда их производство увеличится, они перестанут нравиться. Таким образом, предпочтения и структура производства взаимосвязаны. Для этого типа товаров, демонстрирующих богатство, характерна такая тенденция: чем больше структура выпуска смещается в их сторону, тем сильнее кривая безразличия отклоняется от них, поэтому рост полезных продуктов не может привести к устойчивому и стабильному повышению благосостояния.

Это объяснение будет иметь смысл, если основываться на математической модели. Однако оно может показать лишь то, почему увеличение количества полезных продуктов не делает людей счастливее, но не почему в обществе не так много полезных продуктов. Когда Мальтус рассуждал о ловушке бедности, он, очевидно, имел в виду второе, а не первое.

Третье объяснение — динамическое равновесие. Оно исходило от профессора Акерлофа. Услышав, что я объяснил загадку мальтузианской ловушки тайной сбалансированного роста в двух секторах, он оживился: «А, тогда проблема решена. Почитайте статью Солоу и Самуэльсона 1953 г.» Это чисто теоретическая работа, написанная двумя лауреатами Нобелевской премии по экономике. Она теряется в их блестящей научной библиографии, но ее изысканность впечатляет. В этой статье Солоу и Самуэльсон на основе теоремы о неподвижной точке доказали, что динамическую систему с двумя переменными можно описать так:

Если F_A и F_B оба удовлетворяют условию постоянного эффекта масштаба[58], A и B будут расти в равновесии по стабильной траектории (темпы роста будут равны).

«Если A — технология продуктов для выживания, а B — технология полезных продуктов, то…» Я был очень взволнован, когда впервые прочел эту статью. Хотя два мастодонта доказали это в 1953 г., мысль о том, чтобы использовать теорему о неподвижной точке в своих исследованиях и особенно чтобы наконец объяснить долгосрочную бедность древнего общества, была похожа на сон. В меня как будто разом вселились Эрроу, Дебре и Нэш — первые двое при помощи теоремы о неподвижной точке доказали существование общего равновесия, а третий использовал ее, чтобы доказать равновесие Нэша[59]. Неужели истина мальтузианской ловушки также скрыта в теореме о неподвижной точке?

Однако я больше месяца пережевывал статью Солоу и Самуэльсона и никак не мог убедить себя, почему технологический прогресс в секторе полезных продуктов и продуктов для выживания может удовлетворять постоянному эффекту масштаба. Я представлял себе бесчисленные возможности, но ни одна из них себя не оправдала. У меня не получилось свести мальтузианскую загадку к загадке сбалансированного роста, а затем последнюю — к загадке постоянного эффекта масштаба. Новую загадку было раскрыть ничуть не проще, чем старые, и проблему она не решала.

В то время я не мог придумать другого объяснения, поэтому прекратил исследование[60]. Но загадка навсегда засела в моей памяти. Потом дошло и до того, что я начинал думать о ней сразу, как только ложился в кровать.

Когда я учился в докторантуре, то вел научный блог, посвященный темам, по которым у меня были кое-какие идеи, но которые не заслуживали дальнейшего исследования. Поскольку мне так и не удалось выяснить причину сбалансированного роста, после года тщетных усилий я решил отказаться от этого исследования, написать о нем в блоге и распрощаться навсегда. И вдруг в процессе работы, по какому-то странному стечению обстоятельств, я внезапно задал себе вопрос, сам на него ответил и записал совершенно новую гипотезу по этой проблеме: гипотезу этнического конкурентного отбора.

Прежде чем ее объяснять, мне нужно рассказать о другой гипотезе — миграционной направленности. Она возникла в результате расширения двухсекторной модели. Я закончил ее на следующий день после того, как в первый раз записал двухсекторную модель, но так и не осознал, что она содержит окончательное объяснение мальтузианской ловушки.

Вводя ранее двухсекторную модель, мы не говорили о торговле или миграции. В ней присутствовала только изолированная экономика, подобная одинокому острову в море. Но на самом деле, за исключением островов древней Полинезии, большинство экономик обменивались материалами и рабочей силой с другими экономиками. У любого хорошо подготовленного аспиранта-экономиста возникнет естественный вопрос: как торговля и миграция изменят эту модель?

Далее я расскажу о трех моделях. Они похожи на двухсекторную модель, с той лишь разницей, что в них вводится торговля или миграция между регионами.

Модель 1. Есть только торговля, отсутствует миграция, на локальных территориях наблюдается прогресс в технологии полезных продуктов.

Модель 2. Есть только миграция, отсутствует торговля, на локальных территориях наблюдается прогресс в технологии полезных продуктов.

Модель 3. Есть только миграция, отсутствует торговля, на локальных территориях наступил рост полезных продуктов.

На самом деле торговля и миграция, безусловно, сосуществуют, но их одновременное появление в модели приведет к путанице в графике, поэтому я буду обсуждать их отдельно, чтобы не разрушать общность модели.

Эти модели помогут нам понять, что миграция носила направленный характер. Мигранты перемещаются из районов, где структура производства и социальная культура ориентированы на продукты для выживания, в те, где они ориентированы на полезные продукты. Там, где технология и культура склонны к полезным продуктам, возникает воронка, засасывающая людей. В центре этой демографической воронки уровень смертности выше, чем уровень рождаемости[61]; а по краю воронки (область продуктов для выживания) он выше, чем уровень смертности. При избыточной смертности в центре воронки баланс поддерживается избыточным населением в области продуктов для выживания и его непрерывной миграцией. Мигранты вливаются, гибнут, вливаются, гибнут…

Демографическая воронка — это не единственная модель древней миграции, но в ней наиболее заметна направленность, и она наиболее тесно связана со степенью социальной полезности.

Модели в этой части совсем не сложные. Уровень модели 1 соответствует курсу экономики среднего уровня (такую микроэкономику и макроэкономику преподают после курса по основам экономики, обычно на втором году бакалавриата). Если вы изучали микроэкономику среднего уровня, многое будет вам знакомо.

Если вы не проходили этот курс, возможно, вы пропустите модель 1 и начнете с модели 2. Модели 2 и 3 эквивалентны уровню курса по основам экономики, и читатели, не изучавшие ее, легко их поймут. Но они важнее, чем модель 1, и составляют основное содержание этой главы.

Если рассуждать на протяжении нескольких страниц на базе одной только книги, можно и в обморок упасть. Предлагаю достать ручку и бумагу и, следуя инструкции, самостоятельно запустить модель. Если вы уже поняли ее настройки и последующие цели, можете пропустить мои объяснения и самостоятельно приступить непосредственно к выводу, только сверяясь с ними. Вы даже можете расширить модель до тех тем, о которых я не упоминал.

Если вы не хотите иметь дело с моделями, вам придется принять на веру мои выводы. К счастью, если вы пропустите модели, это не повлияет на понимание последующего содержания этой книги. Что ж, снова начнем увлекательную игру «Судоку» (это займет примерно 30–60 минут).

Сначала обсудим торговлю. Чтобы сделать это четко и лаконично, я пока исключу миграцию. Предположим, существует бесчисленное множество соседних деревень, которые свободно торгуют друг с другом без затрат на перевозку и переговоры. Там есть только два товара — хлеб и бриллианты. Все деревни изначально идентичны, с одинаковым населением, предпочтениями, технологиями и ресурсами, поэтому их линии равновесия населения, кривые безразличия и границы производственных возможностей одинаковы (рис. 6.1, а). Все деревни находятся в одной и той же точке равновесия потребления и производства E.

^{Рис. 6.1. Технический прогресс полезных продуктов в условиях беспрепятственной торговли}

Пока люди меняют бриллианты на хлеб и наоборот, в экономике существует соотношение цен между ними. Оно равно наклону общей касательной между кривой безразличия и границей производственных возможностей. Если соотношение цен не равно ему, например бриллианты чуть дороже, производитель поднимется вверх по границе возможностей и будет производить больше бриллиантов, чем в точке E; а когда люди увидят, что бриллианты стали дороже, то сократят их потребление. Если предложение больше, а спрос меньше, цена на бриллианты относительно хлеба будет падать, пока не будет соответствовать наклону, а спрос и предложение не сбалансируются. Эта прямая с наклоном, равным соотношению цен, пересекающая границу производственных возможностей, в экономике называется бюджетным ограничением. Назвали ее так потому, что для человека в экономике (учитывая, что все остальные решают потреблять и производить в точке E) область, где он может выбрать потребление по текущей цене, представляет собой треугольное пространство под линией бюджетного ограничения.

Для читателя, который ничего не смыслит в экономике, абзац про бюджетное ограничение может показаться самой запутанной частью книги. К счастью, на общее понимание работы этот раздел не повлияет. Если он вас смущает, забудьте о нем, пропустите остальную часть этого раздела.

Поскольку у всех деревень одинаковые кривая безразличия и граница производственных возможностей, касательные между ними также идентичны, поэтому соотношение цен на хлеб и бриллианты в каждой деревне тоже одинаково. Ничьи бриллианты не дешевле чужих, и нет необходимости в торговле между деревнями.

Теперь, если бы в какой-то деревне внезапно освоили новую технологию добычи алмазов, границы производственных возможностей расширились бы по вертикали (рис. 6.1, б). Поскольку торговля не сопряжена с издержками и препятствиями, соотношение цен на бриллианты и хлеб в деревне должно оставаться равным таковому в других деревнях — иначе разница в ценах создаст пространство для арбитража, а торговля сведет на нет все возможности. Следовательно, после расширения границы производственных возможностей по вертикали соотношение цен производителей в этой деревне будет равно соотношению цен в соседних поселениях. Мы предположили, что вокруг бесчисленное множество деревень, поэтому текущих технологических изменений в одной из них недостаточно, чтобы повлиять на доминирующую «мировую» цену. Новая линия бюджетного ограничения будет параллельна исходной. В соответствии с этим соотношением цен самой выгодной точкой для производителей будет P (рис. 6.1, б и 6.2, б). Когда деревенские жители сталкиваются с такой ситуацией, они потребляют с наибольшей полезностью в точке касания C между кривой безразличия и линией бюджетного ограничения. Точка потребления и точка производства перестанут совпадать, а значит, деревня, у которой теперь есть сравнительное преимущество в алмазных технологиях, будет производить больше бриллиантов, чем потребляет, и потреблять больше хлеба, чем производит, — и начнет экспортировать драгоценности в обмен на еду. Поскольку точка потребления С находится по правую сторону линии демографического баланса, численность населения будет увеличиваться, а граница производственных возможностей — сужаться, при этом на протяжении всего процесса линии бюджетных ограничений останутся параллельными благодаря силе беспрепятственной торговли. Конечное равновесие показано на рис. 6.2, б. Точка производства переместится из P в точку P’, а точка потребления вернется из C в исходную точку равновесия E (в других точках линии равновесия населения кривая безразличия не может касаться линии бюджетного ограничения, поэтому она не может стать равновесной). Эта экономика по-прежнему будет экспортировать бриллианты в обмен на хлеб, но ее структура и уровень потребления останутся такими же, как и до технологического прогресса. Из этого мы делаем интересный вывод: в мальтузианских условиях с точки зрения дохода на душу населения торговля не полезна для экономики, которая имеет относительное преимущество в производстве полезных продуктов, поскольку, исходя из предположения об отсутствии препятствий в торговле, хлеб в алмазной деревне будет таким же дешевым, как и в хлебной. Те, кто должен был родиться, родятся; кто должен жить — будет жить; алмазная деревня не может добиться увеличения равновесного дохода на душу населения за счет смещения структуры производства в сторону полезных продуктов. Равновесие будет повышаться, пока не возникнут препятствия в торговле или доля этой экономики по отношению ко всему миру не станет достаточно большой и структура ее производства не изменится настолько, что изменит соотношение цен на бриллианты и хлеб во всем мире.

^{Рис. 6.2. Равновесие после технологического прогресса в секторе полезных продуктов в условиях беспрепятственной торговли}

Приведенный выше анализ предполагает, что миграция между регионами невозможна. Однако в условиях конечного равновесия, поскольку точки потребления и благосостояние на душу населения в каждой деревне одинаковы, стимулов для миграции и не возникает.

Заинтересованные читатели, возможно, пожелают нарисовать свои диаграммы, чтобы изучить, как изменится равновесное благосостояние на душу населения при отсутствии препятствий для торговли, если бы деревня не добилась прогресса в алмазных технологиях, а только увеличила свое относительное предпочтение бриллиантов.

Изучив торговлю, проанализируем миграцию. Сложность следующих двух моделей — на уровне курса «Основные принципы экономики». Даже если вы его не изучали, бояться не нужно.

Смоделированный мир по-прежнему море деревень. Предположим, что между ними есть странное соглашение: товары между ними ходить не могут, но работникам разрешается циркулировать свободно и беспрепятственно. Правила мобильности просты: люди едут в места с более высоким благосостоянием. Для упрощения сделаем нечувствительное допущение: миграция сопряжена с нулевыми издержками, а товаропоток отсутствует. Это значит, что, даже если допущение смягчить и разрешить одновременно торговлю и миграцию, это не повлияет на основные выводы модели, но она окажется слишком сложной и повлияет на рассуждения.

У нас по-прежнему есть множество деревень с одинаковыми начальными условиями. Одна из них добилась прогресса в технологии добычи алмазов, границы ее производственных возможностей расширились по вертикали. Мы называем ее алмазной (рис. 6.3, а). Поскольку торговли нет, в модели не имеется бюджетных ограничений.

Если миграцию запретить, деревня переместится из точки E в точку E’, затем население увеличится, граница производственных возможностей сократится и, наконец, остановится на линии баланса на более высокой позиции, чем начальная точка равновесия E. Поскольку предполагается, что миграция происходит мгновенно и без затрат, благосостояние на душу населения в деревне и за ее пределами всегда должно быть равным. Пока кривая безразличия в алмазной деревне немного выше, чем в других, приток мигрантов сужает границу производственных возможностей, а кривая безразличия возвращается в позицию, совпадающую с позицией других деревень. Таким образом, кривая безразличия алмазной деревни всегда будет оставаться в исходном положении, соответствующем кривой безразличия других поселений (рис. 6.3, б). Однако структура производства алмазной деревни изменилась — и границы возможностей стали круче. Следовательно, в соответствии с неизмененной кривой безразличия новое равновесие там будет располагаться на более крутой границе производственных возможностей и в точке касания E’’ исходной кривой безразличия.

^{Рис. 6.3. Равновесие после совершенствования технологии производства полезных продуктов в условиях беспрепятственной миграции}

Новая точка равновесия E’’ алмазной деревни находится слева от линии равновесия населения. В ней уровень смертности превышает уровень рождаемости, а естественная скорость прироста отрицательна. Однако, как только граница производственных возможностей расширится, улучшение благосостояния на душу населения привлечет новых мигрантов. Поэтому популяция в алмазной деревне на самом деле стабильна, а постоянная чрезмерная гибель людей восполняется притоком из других поселений. Пока структура производства там остается неизменной, население будет сокращаться, а мигранты из других деревень станут прибывать. Алмазная деревня похожа на воронку, постоянно поглощающую коренное население и выходцев из других деревень.

Пока мигранты из отдаленных деревень продолжают наводнять алмазную, границы производственных возможностей в них расширятся, и их баланс переместится направо от линии баланса. Уровень рождаемости будет выше, чем смертности, и вновь прибывшее население заполнит пробел, вызванный эмиграцией. Чтобы не делать картину слишком запутанной, предположу, что за пределами алмазной деревни есть множество поселений, поэтому эффект смещения равновесия каждой из них вправо пренебрежимо мал, но их сумма компенсирует эффект смещения алмазной деревни влево. Но если мы анализируем пару экономик одинакового размера, но с разной структурой производства, то столкнемся с эффектом смещения равновесия вправо в других деревнях.

Для возникновения демографической воронки необходимы препятствия в торговле. Если она совершенно бесплатна, равновесие будет таким, как показывает модель в предыдущем разделе, точки потребления внутри и за пределами алмазной деревни начнут перекрываться, поэтому ни у кого больше не останется мотивации мигрировать. Итак, торговля становится альтернативой миграции. На самом деле обе сопряжены с издержками, поэтому истина лежит между двумя моделями. Учитывая издержки торговли, в районах, богатых полезными продуктами, они будут дешевле, а в районах, богатых продуктами для выживания, дешевле окажутся именно они. Торговля не может полностью стереть эту разницу в соотношении цен. Поэтому миграция остается выгодной. Учитывая ее издержки, благосостояние в районах, богатых полезными продуктами, будет выше, чем там, где много продуктов для выживания. Миграция не может полностью стереть разницу в благосостоянии на душу населения.

Кто-то может сказать, что издержки миграции намного выше, чем торговли. Поскольку модель, описанная в предыдущем разделе, доказывает, что торговля может заменить миграцию, иммиграцию можно игнорировать. Это заблуждение. Издержки торговли и миграции нельзя сравнить. Что касается продукта, то ответ на вопрос о том, стоит ли его перевозить в другой регион, зависит от сравнения транспортных расходов и разницы в цене между регионами. А что касается мигрантов, то следует сравнивать разницу между стоимостью переезда и дисконтированной суммой будущих потоков доходов в обоих регионах. Даже если расходы на переезд выше, чем стоимость расходов на доставку товара, то общий будущий поток доходов в новом регионе будет в несколько раз выше, чем стоимость самого товара. А разница в сумме получаемого дохода между двумя регионами совсем несопоставима: в регионе переезда он будет в разы выше, чем в первом. И эта разница будет в разы превышать и цену товара, и стоимость переезда. Следовательно, торговле трудно полностью заменить миграцию и выводы из модели устойчивы к ослаблению указанных предельных допущений.

В целом различия в структуре производства между регионами приведут к непрерывной миграции населения по типу воронки, и она всегда будет направлена из районов, относительно богатых продуктами для выживания, в районы, относительно богатые полезными продуктами. Население районов с преобладанием полезных продуктов вымирает сверх нормы, но восполняется избыточным размножением людей из районов с преобладанием продуктов для выживания. Чем больше разница в структуре производства, тем сложнее торговать; и чем меньше препятствий для миграции, тем быстрее будет двигаться эта воронка.

Кроме структуры производства, между регионами существуют также социальные и культурные различия. Будет ли миграция между регионами, где предпочитают разные полезные товары? Каким станет ее направление?

Предположим, что изначально есть бесчисленное множество одинаковых деревень и они не могут торговать друг с другом, при этом миграция не имеет издержек (нечувствительное предположение для упрощения модели). Но на этот раз в нашей истории уже нет влияния технологий, только культурные перемены. Представьте себе деревню, где обычаи сначала были такими же, как и в соседних: когда молодой человек делает девушке предложение, он дарит ей только один бриллиант. Вдруг социальная атмосфера изменилась, стало модно дарить два бриллианта. Как поменяется модель? Сможете ли вы нарисовать ее самостоятельно?

Если вы еще не начали делать выводы, предлагаю пока не читать дальше, дать себе последний шанс взять ручку и бумагу и провести самостоятельные изыскания. Пусть даже ничего не выйдет — только попробовав и потерпев неудачу, вы ощутите «злость непостигшего», которая позже окупится с лихвой.

Усиление предпочтения бриллиантов показано на рис. 6.4, а: кривая безразличия становится более пологой. Затем экономика переместится из точки Е в точку Е’. Будут ли соседи завидовать жизни в алмазной деревне? Пока нет, поскольку благосостояние, соответствующее точке E’, ниже текущего уровня внешних деревень согласно их кривой безразличия. Однако точка E’ находится слева от линии равновесия населения, поэтому, когда алмазная деревня будет менять хлеб на большее количество бриллиантов по своему плану производства, популяция уменьшится. Произойдет это разными путями: юноше, у которого были деньги на два бриллианта, после свадьбы не хватило хлеба, чтобы прокормить столько детей; юноша, у которого не хватило денег на два бриллианта, остался один; девушки не вышли замуж из-за требований родителей к подарку на помолвку и стали старыми девами… Сокращение численности населения приведет к расширению границ производственных возможностей. Если миграция будет запрещена, алмазная деревня обретет новое равновесие на линии баланса населения. Однако миграция теперь разрешена, поэтому, стоит только численности населения этой деревни упасть до точки E’’, уровень благосостояния в ней станет привлекательным в глазах жителей других деревень. Мигранты начнут прибывать, и население алмазной деревни перестанет сокращаться. Точка E’’ становится динамическим равновесием (рис. 6.4, б). Она находится левее линии равновесия населения, поэтому уровень смертности в алмазной деревне всегда выше уровня рождаемости. В то же время избыточная смертность восполняется за счет непрерывной миграции, которая поддерживает постоянную численность популяции.

^{Рис. 6.4. Равновесие после роста предпочтения полезных товаров в условиях беспрепятственной миграции}

Приведенный анализ предполагает: мигранты из других деревень ожидают, что после переезда сохранят предпочтения из своей старой среды, поэтому используют кривую безразличия своего родного края для сравнения точки E’’ с изначальной точкой потребления E. Если же они предполагают, что примут местные обычаи, то миграция произойдет в самом начале культурных перемен (рис. 6.5).

^{Рис. 6.5. Равновесие в случае следования местным обычаям}

Как показано на рис. 6.5, а, если жители других деревень используют кривую безразличия алмазной деревни для сравнения точки потребления E’ алмазной деревни после культурных перемен с их точкой потребления E, то благосостояние в точке Е’ будет выше, чем в Е, поэтому люди из других деревень, которые рассчитывают, что будут следовать местным обычаям, станут приезжать туда с самого начала. Приток мигрантов сужает границу производственных возможностей, пока точка динамического равновесия E’’ не станет равной точке E под новой кривой безразличия (рис. 6.5, б). Отток мигрантов расширит границу производственных возможностей других деревень, которая находится справа от линии равновесия населения (для удобства анализа мы предполагаем, что соседних деревень бесчисленное множество, поэтому не сделали никаких дополнительных отметок).

Социальные и культурные различия также могут вызывать феномен демографической воронки. Мигранты будут переезжать из суровых районов (где предпочтение отдается хлебу) в районы роскоши и достатка (где предпочтение отдается бриллиантам). Уровень рождаемости в суровых районах превышает уровень смертности, а дополнительное население (мигранты) непрерывно заполняет дыры, вызванные чрезмерной смертностью в районах роскоши. В условиях равновесия, когда мигранты будут следовать местным обычаям, количество бриллиантов на душу населения в алмазной деревне не сильно увеличится, но будет потеряно много хлеба. При беспрепятственной миграции бриллианты в алмазной деревне уже не будут бесплатными. Хотя много людей, которые должны были родиться, не родились, а которые не должны были умирать — умерли, заплатили свою цену и продолжают приносить жертву, жизнь в алмазной деревне стала еще хуже. Грязная и уродливая жизнь в городах Древнего Рима и на заре британской промышленной революции стала во многом результатом открытой торговли и миграции. В экономиках обеих стран были крайне удобные условия для морских и речных перевозок, а продовольствие из Египта и других регионов поддерживало многомиллионное население Рима, в основном мигрантов. Торговля и миграция способствовали процветанию всей страны и при этом сдерживали рост дохода на душу населения в центральных городах.

Но только на основании этого мы не можем заявить, что торговля и миграция — это плохо. Торговля увеличивает предложение полезных товаров в прилегающих районах, а миграция может смягчить демографическое давление в них, поэтому равновесное благосостояние на душу населения там увеличится. Мы можем только сказать, что после введения торговли и миграции у регионов остается только два способа добиться скачка благосостояния: либо заставить окружающие районы улучшаться сообща, либо перекрыть приток мигрантов и «парить в одиночку в свое удовольствие». Но, как покажут следующие главы, блокировка миграции может помешать технологическому прогрессу и подготовить почву для краха страны.

У читателей могут возникнуть три сомнения по поводу вышеупомянутых моделей.

Во-первых, почему новые мигранты в алмазной деревне так же любят бриллианты, как и местные, настолько, что у них не хватает хлеба, чтобы прокормить своих детей?

Во-вторых, почему люди из других деревень стремятся туда попасть, хотя знают, что алмазная деревня — демографическая воронка?

В-третьих, существует ли демографическая воронка в реальности?

Сначала ответим на первый вопрос.

Представьте себя суровым мачо, который из принципа предлагает только один бриллиант в деревне, где модно делать предложение с двумя драгоценностями. Что с вами произойдет? Хотя вы откладываете больше денег на хлеб, вероятность того, что вы и ваши потомки выживете, возрастает, но, гм, потомки? Для начала… у вас должна быть девушка.

На первом свидании женщина не скажет, что вы хорошо живете. Она назовет вас голодранцем, и вероятность того, что ваши гены распространятся, сильно уменьшится. У секвой, учитывая, что другие деревья не вырастают такими высокими, выбор в пользу низкорослости может привести к большему числу просветов между кронами. Лес будет светлее, но само дерево получит меньше солнечных лучей, что пагубно скажется на его выживании и размножении. Социальные условности — своего рода равновесие. Учитывая, что каждый живет в соответствии с принятыми условностями, для вас лучше всего жить в соответствии с ними. Если все будут действовать сообща и вместе отступят от них, возможно, удастся улучшить выживание и воспроизводство общества в целом. Но если никто другой не меняется, отклонение человека от социальных условностей только уменьшит его шансы на размножение[62]. Поэтому, когда мигрант приезжает в алмазную деревню, если он хочет найти местную жену, он должен жить по заведенному там порядку, ходить на свидания и дарить по два бриллианта.

Здесь есть ключевой момент, на который стоит обратить внимание. Бриллианты и хлеб — одновременно средства выживания и размножения. Я всегда определял благосостояние человека в этих товарах, а не в самой цели размножения. Если бы человечество гналось не за продуктом как средством, а за конечной целью — воспроизводством, то вышеописанная миграционная модель не сработала бы.

Это приводит нас ко второму пункту. Если люди из регионов, где доминируют продукты для выживания, стремятся к размножению, кто из них захочет мигрировать в регион полезных продуктов, зная, что угодит в демографическую воронку? Итак, миграционная модель основана на том, что, хотя гены побуждают людей пользоваться продуктами для собственного размножения, человеческие симпатии и антипатии остаются только на уровне товара. Они редко сознательно рассчитывают свои репродуктивные возможности и живут в соответствии с рассчитанными результатами.

В изолированной экономике любовь к бриллиантам может увеличить ваши шансы на размножение, поэтому нет противоречия между ней и размножением; однако в среде, где вы можете мигрировать и поселиться в алмазной деревне ради бриллиантов, это своего рода самоубийство. Но люди именно так и поступают.

С точки зрения максимальной репродукции главное, что должен сделать сегодня каждый мужчина при подходящих условиях, — сдать семя. Но сколько на самом деле его сдают? Большинство мужчин идут на этот шаг не с целью распространения генов, а просто ради денег.

Доходы наших современников намного выше, чем у древних. Их достаточно, чтобы прокормить более десятка детей; но сколько пар готовы столько наплодить?

В больших городах трудно вступать в брак, рожать и растить детей, но это все равно не может подавить энтузиазм, с которым молодые люди селятся в самых развитых мегаполисах Китая: Пекине, Шанхае, Гуанчжоу и Шэньчжэне.

Есть такая шутка. Когда одинокий докторант влюбился, его однокурсники по бакалавриату как раз готовились к свадьбе, одноклассники по старшей школе рожали детей, одноклассники по средней только что отправили детей в ясли, а у приятелей по начальной школе как раз дети туда пошли. Образование задерживает вступление в брак и рождение детей, но люди все равно стремятся его получить. И чем выше, тем лучше.

За всеми этими явлениями стоит общий принцип: программируя желания человека, гены не закладывают максимизацию размножения напрямую, а по частям задают параметры ряда желаний, определяя их силу и срочность. Именно этот метод программирования заставил британских крестьян в индустриальный период добровольно бежать в город, где они страдали от болезней и плохой экологии, не могли жениться, иметь детей и умирали в одиночестве[63].

Третье сомнение состоит вот в чем: а случалась ли когда-либо демографическая воронка в реальности? Существуют ли исторические свидетельства направленной миграции?

Более 100 лет назад выдающийся географ Эрнст Джордж Равенштейн (1834–1913) написал великий труд «Законы миграции». Он использовал данные переписи населения Великобритании, чтобы обобщить многие свойства миграции. Одно из открытий было особенно интересным. Он подсчитал постоянное население каждого графства Великобритании в то время, а также число людей, родившихся там, по всей стране. Разницу между постоянным и коренным населением можно назвать дисбалансом, а его отношение к постоянному населению — степенью дисбаланса. Например, сейчас в округе проживает 200 тыс. человек, но родилось там 300 тыс. человек, которые на данный момент проживают по всей стране. Это округ с оттоком населения, и дисбаланс численности для него будет равен –50%. И наоборот, если в округе родилось всего 100 тыс. человек, а сейчас в нем проживают 200 тыс. человек, это округ притока населения с демографическим дисбалансом в 50%. Согласно выводам нашей модели миграции, приведенной выше, в промышленных округах будет наблюдаться приток населения, а в аграрных — отток. Так ли это на самом деле? Данные Равенштейна позволяют нам проверить эту гипотезу. Он подсчитал аграрное население в каждом округе: если его доля превышала показатель по стране, ученый называл его аграрным, иначе — промышленным. На рис. 6.6, а показана степень дисбаланса населения промышленных округов в выборке. В 23 из 29 промышленных округов наблюдается приток населения. На рис. 6.6, б показана степень дисбаланса населения аграрных округов: 72 из 88 — с оттоком населения. Это явление согласуется с выводами модели направленной миграции.

^{Рис. 6.6. Дисбаланс населения Великобритании,%. Источник: Ravenstein, 1885, p. 185–186}

Возьмем другой пример. У профессора Яна де Фриса, который вместе с Брэдфордом Делоном вел у меня историю экономики, есть книга «Европейская урбанизация: 1500–1800», в которой он подсчитал темпы чистого прироста и естественного прироста городского населения в двух регионах — Северной Европе и на побережье Средиземного моря (рис. 6.7 и 6.8). Чистый прирост включает приток и отток мигрантов, а естественный — только рождаемость и смертность. С 1500 по 1800 г. ежегодный естественный прирост городского населения в этих двух регионах большую часть времени составлял около –0,3%, а уровень смертности превышал уровень рождаемости. При этом чистый прирост населения в этих районах был около 0,3%. Рост городского населения полностью зависел от непрерывной миграции из прилегающих сельских районов и составлял около 0,6% каждый год. Тут город играл роль демографической воронки.

^{Рис. 6.7. Темпы роста городского населения стран Северной Европы с 1500 по 1890 г.,%. Источник: De Vries, 2006, p. 203–208}

^{Рис. 6.8. Темпы роста городского населения в Европейско-Средиземноморском регионе с 1500 по 1800 г.,%. Источник: De Vries, 2006, p. 203–208}

За рис. 6.7 кроется еще одна интересная деталь. В первой половине XIX в. ежегодный чистый прирост городского населения в Северной Европе достигал 2,4%, а темп естественного прироста упал до –0,8%. Согласно мальтузианской теории, естественный прирост определяется доходом на душу населения. Когда он упал до –0,8%, доход на душу населения в городе должен был серьезно ухудшиться (бедные умирают). Но почему регион с таким серьезным ухудшением дохода ежегодно привлекал больше мигрантов, чем прежде: 3,2% (2,4% + 0,8%) местного населения? Это трудно объяснить с помощью мальтузианской теории. Но в двухсекторной модели направленной миграции это и есть самый закономерный результат. В первой половине XIX в. в городах Северной Европы быстро развивались технологии для полезных продуктов, как и технологии продуктов для выживания в сельской местности. Разница в структуре производства между городскими и сельскими районами склонна к поляризации, и демографическая воронка, естественно, стала глубже и больше (читатели могут сами убедиться в этом).

Оба приведенных выше примера описывают миграцию из деревни в город, но масштабы переезда из районов, богатых продуктами для выживания, в богатые полезными продуктами гораздо шире, чем между городскими и сельскими районами. Я привел в пример переезд из деревни в город, иллюстрируя феномен демографической воронки, просто потому, что такие данные легче найти. На таких континентах, как Азия, Африка, Северная и Южная Америка, миграция из регионов продуктов для выживания в регионы полезных продуктов происходила повсеместно (между деревнями, климатическими зонами, побережьями материка, окраинами континентов) на расстояние от десятков до десятков тысяч километров. Большие воронки охватывали маленькие, одна накладывалась на другую — такая миграция отмечалась постоянно. Применительно к животному и даже растительному миру, если можно четко указать, что для них стало продуктом выживания, а что — полезным продуктом, у этих видов также будет наблюдаться миграция и замещение из области продуктов для выживания в область полезных продуктов, и на суше, и в океане.

Что произойдет после замены? Какое отношение это имеет к мальтузианской ловушке или тайне проклятия Сизифа? В следующей главе мы разгадаем эти тайны.

• Единственное верное объяснение загадки сбалансированного роста — этнический отбор — связано с демографической воронкой.

• В модели демографической воронки люди, как правило, мигрируют из районов, где структура производства и социальная культура ориентированы на продукты для выживания, в районы, ориентированные на полезные продукты. Когда оба региона достигают демографического баланса, склонный к производству полезных продуктов становится демографической воронкой. Уровень смертности там выше уровня рождаемости, население вымирает, но эта лакуна постоянно восполняется за счет миграции (и вторжения) избыточного населения из регионов, ориентированных на продукты для выживания.

• Феномен демографической воронки можно наблюдать в демографических данных Нового времени.

Глава 7. Самое высокое дерево в лесу

Маленький шаг от теории полезных продуктов к демографической воронке был неторопливым и естественным. Но за три года, прошедшие с тех пор, как я сделал этот шаг, я обдумал сотню мыслей о причинах возникновения мальтузианской ловушки, однако не осознавал, что ответ скрыт в демографической воронке.

Мое мышление ограничивалось проблемой роста в изолированной экономике, я пытался применять абстрактные математические методы, чтобы найти объяснение сбалансированному росту между двумя секторами. Вероятно, такое мышление сложилось у меня благодаря урокам экономики. Это уравнение работало для других задач, но в данном случае вело в тупик. К счастью, в тот день, когда я писал пост для блога, готовый окончательно сдаться, я вдруг осознал простейшую истину: технологии и культура будут распространяться вместе с миграцией.

Модель демографической воронки свидетельствует о том, что мигранты амбициозны. Они стремятся к более высокому уровню жизни, который зависит от структуры производства и степени ориентированности общества и культуры на полезные продукты. Поэтому люди стремятся переезжать из регионов, где структура производства и социальная культура ориентированы на продукты для выживания, в регионы полезных продуктов. Последние работают как демографическая воронка, поглощая мигрантов из окружающих районов. Внутри нее уровень смертности превышает уровень рождаемости, а количество населения поддерживается только за счет непрерывной миграции. И при такой направленной миграции распространение технологий и культуры, конечно, тоже будет однобоким: те, что ориентированы на продукты для выживания, распространять легко, а те, что нацелены на полезные продукты, просто оттеснить в угол.

Представьте себе: даже если рост технологии производства полезных продуктов в каждом регионе естественным образом опережает рост технологий производства продуктов для выживания (относится только к тенденции, однако возможны и случайные возмущения), но преимущества распространения технологии производства продуктов для выживания могут компенсировать слабость ее роста, так что в долгосрочной перспективе в мировом масштабе рост технологий производства продуктов для выживания и полезных продуктов почти сбалансирован. В культурном плане также возможна такая закономерность: даже если культура каждого общества предпочитает полезные продукты, люди, выбирающие продукты для выживания, имеют большее репродуктивное преимущество. Они «зачищают» расточительных и развратных соседей с помощью миграции и войн, так что в долгосрочной перспективе во всем мире предпочтения людей в отношении полезных продуктов пока довольно ограничены.

Приведенное выше утверждение довольно абстрактно, поэтому проиллюстрирую его конкретным историческим примером. Реформы Шан Яна[64] значительно изменили структуру производства и социальную культуру династии Цинь: отказ от торговли препятствовал потреблению полезных продуктов; поощрение земледелия расширяло производство продуктов для выживания; насильственное разъединение братьев, разложение аристократии, подавление сильных мира сего; поощрение титулами за то, чтобы люди «боялись отстаивать личные интересы, но храбро сражались за общее дело». Все это делалось для того, чтобы перевести социальные ресурсы из конкуренции между родами в войну между странами. Рассказывая о биологической основе теории, я упоминал, что различие между полезным продуктом и продуктом для выживания коренится в противоречии между индивидуальным и коллективным выживанием и воспроизводством. Переориентация общества на продукты для выживания, по сути, заключается в подавлении конкуренции между отдельными людьми или коллективами более низкого уровня (родами) и инвестировании ресурсов в соперничество между коллективами более высокого уровня (странами), чтобы люди «боялись отстаивать личные интересы, но храбро сражались за общее дело». Циньский народ безмерно страдал, но это работало на подъем всей страны. Государство уничтожило шесть других царств, объединило страну и навязало людям систему, ориентированную на выживание.

На этом примере представим естественный эволюционный процесс: на континенте есть несколько стран, все они имеют естественную склонность к полезным продуктам и в то же время подвержены обоюдным независимым случайным возмущениям[65]. Если между странами не будет взаимодействия, степень ориентации на полезные продукты и благосостояние на душу населения там будут неуклонно расти без предела. Мальтузианский эффект не сможет подавить этот рост. Но если странам будет позволено конкурировать, то чем меньше страна ориентирована на полезные продукты (при этом уровень цивилизации и технологий в ней не обязательно ниже), тем выше вероятность того, что они устранят государства с более высокой ориентацией на полезные продукты и перенесут свою социальную специфику на новые территории. Это может сдерживать дальнейшую ориентацию на полезные продукты на всем континенте — однако без моделирования, поиска решения и симуляции мы всё еще не знаем, насколько силен этот вид конкурентного отбора и может ли он подавить естественную ориентацию на полезные продукты.

Подобно живым существам, такие структуры, как нации и этнические группы, конкурируют. Их специфика влияет на их взлет и падение, а судьба, в свою очередь, влияет на специфику. По мере того как структура поднимается и погибает, некоторые ее особенности укореняются и распространяются, а другие вынужденно увядают и умирают. Этот процесс называется конкурентным отбором. При изучении конкуренции наиболее важным объектом исследования становится не сама этническая группа, а ее специфика, так же как генетических биологов интересуют признаки организмов и гены, а не сами эти организмы.

Одна из таких совокупностей специфик — структура производства и социальная культура. Они подвержены влиянию конкуренции между этническими группами, которая определяет судьбу этносов и тем самым влияет на их судьбу. Сможет ли технология, культура или система закрепиться и распространиться? Это зависит не только от того, развита она или нет и насколько она привлекательна, но и от того, ориентирована ли она на продукты для выживания или на полезные продукты. Повсеместная миграция и завоевания как ее экстремальные формы приведут к технологическим, культурным и системным заменам, которые обычно приводят к расширению цивилизации выживания и сокращению утилитарной.

Вернемся к примеру Шан Яна. Его законодательные реформы можно рассматривать как случайное возмущение в государстве Цинь. Это снизило степень ориентации царства Цинь на полезные продукты, дало ему конкурентное преимущество и в итоге позволило прибрать к рукам шесть остальных царств. Степень ориентации на полезные продукты в Китае в целом также уменьшилась. Но что случилось после объединения страны? Поменялась ли ориентация на полезные продукты, наблюдался ли ее устойчивый рост?

В идеализированной модели семи царств после объединения действительно предполагался рост, но в реальном мире появилось более семи конкурирующих субъектов. Внутри страны, между племенами, деревнями, семьями, мирно или насильственно, всегда происходил конкурентный отбор, подавлявший полезные продукты. Если деревня вкладывала слишком много ресурсов в жертвоприношения, это приводило к недостаточному уровню рождаемости и в деревню постепенно проникали мигранты, разбавляя культуру «злоупотребления жертвоприношениями». Этот процесс не мог остановиться даже при условии единства страны.

Этнический отбор — горькое лекарство от роскоши и невоздержанности. «Самое высокое дерево в лесу ломает ветер». В древнем обществе с высоким уровнем благосостояния доминировали самые высокие деревья, а сильными ветрами, которые ломали их, как раз и были миграция и войны. Технологические культуры, которые способствуют росту населения, распространяются очень легко, а те, в рамках которых население сокращается, часто оттесняют на задворки, где они постепенно исчезают. В итоге большинство технологий, которые мы можем наблюдать, способствуют производству и потреблению продуктов для выживания, а большинство культур, к которым мы имеем доступ, стремятся стимулировать рост населения. Это тот же принцип, что и в природе, где выживает самый приспособленный. Это верно и для генов, и для мышления (оно включает технологию, культуру и системы). Когда во всем мире доминируют технологии и культура производства продуктов для выживания, уровень жизни людей, конечно, не так уж далек от прожиточного минимума.

Хотя понятие «этнический отбор» сразу вызывает ассоциацию с войной, миграция — более мощная сила, чем война. Настолько мощная, что многие, казалось бы, неизбежные мальтузианские социальные изменения в истории на самом деле стали результатом мирной миграции на короткие дистанции. Она бесшумна и незаметна, нет твердыни, которую она не могла бы сокрушить.

Представьте себе континент. Все регионы на нем изначально были изолированы, каждый находился в разных состояниях мальтузианского равновесия, население оставалось стабильным. Но как только разрешили миграцию, районы продуктов для выживания начали стабильно перемещать население в регионы, ориентированные на полезные продукты, создавать структуры производства, подменять социальные и культурные установки. Эта замена увеличила численность населения всего континента при одновременном снижении благосостояния на душу населения. На первый взгляд, население росло, а уровень жизни падал. То, что происходило на всем континенте, кажется стандартным процессом возвращения из состояния дисбаланса к мальтузианскому равновесию.

Но на самом деле все регионы всегда очень близки к мальтузианскому равновесию. Богатые районы находятся в его высокой точке, а бедные — в низкой. Достаток сам по себе не может стать причиной роста населения[66]. К увеличению его численности и снижению благосостояния приводит не мальтузианский эффект, а конкуренция этнических групп в условиях направленной миграции. За исключением очень немногих стран, которые отклоняются от мальтузианского равновесия в результате потрясений, таких как войны и эпидемии, обычно мальтузианский процесс, который мы наблюдали в истории, — всё больше людей становятся всё беднее — на самом деле иллюзия, возникшая в процессе этнического отбора.

Предпосылкой для этого процесса становятся не первоначальный уровень благосостояния на душу населения континента в целом, а различия в промышленной структуре и социальной культуре внутри него. Если разницы нет — пусть первоначальное благосостояние на душу населения на континенте очень высокое, — население не увеличится и уровень жизни не снизится. Но пока существуют различия, даже если благосостояние на душу населения материка упадет до очень низкого уровня, иллюзия «мальтузианского процесса» не исчезнет: население будет увеличиваться, а уровень жизни — снижаться. Даже оказавшись на грани выживания, люди могут адаптироваться к жизни в крайней нищете в рамках биологической эволюции, снизить метаболизм, стать ниже ростом, меньше есть и даже превратиться в другой вид в условиях географической изоляции. Пока полезность больше нуля, у этой обедневшей этнической группы не будет нижнего предела конкуренции. История человечества колеблется не вокруг мальтузианского равновесия, а вокруг естественной тенденции к производству полезных продуктов внутри каждого региона вопреки общему процессу этнического отбора. Баланс между этими двумя противоборствующими силами определяет общий уровень благосостояния. Именно так теория этнического отбора объясняет мальтузианскую ловушку.

Когда-то концепцию этнического отбора считали лженаукой. Самая известная критика пришла из научно-популярной книги Ричарда Докинза «Эгоистичный ген»[67] (1976). В книге есть основной аргумент: люди не откажутся от своих возможностей выживать и воспроизводиться на благо группы. Используем аналогию с секвойями: хотя все деревья, одновременно отказавшиеся от роста, смогут сэкономить ресурсы и разрастись гуще, они не станут этого делать, потому что для каждого из них результат будет один: соседнее дерево отберет у него свет и оно погибнет. Поэтому Докинз утверждал, что индивидуальная конкуренция должна подавлять групповую, а групповой отбор нельзя использовать для объяснения биологических явлений.

Однако «этнический отбор», критикуемый Докинзом, на самом деле представляет собой очень узкую концепцию, которая отличается от упомянутого в этой книге. В случае, проанализированном Докинзом, взаимодействие между индивидами приводит только к одному равновесию: равновесию Нэша. Даже если конкуренция этнических групп существует, она не в силах вывести модель взаимодействия из единого равновесия по Нэшу и привести к общему оптимуму (максимум имеет место тривиальный эффект пружины). Это то, что Докинз называл доминированием индивидуальной конкуренции над групповой.

Но если во взаимодействии между индивидами существует несколько равновесий Нэша, то между ними может возникнуть конкуренция на этническом уровне. Какое бы равновесие ни было более благоприятным для выживания, воспроизводства и расширения этнических групп, оно скорее станет доминирующим состоянием для большего их числа.

Например, когда птицы-самцы соревнуются за расположение самок, состязание в красоте — это баланс и состязание в доблести — тоже. Для отдельных самцов, учитывая, что их «товарищи» прихорашиваются, а самок интересует только внешний вид, оптимальной стратегией становится инвестирование ресурсов в красоту. Но если другие самцы предпочитают драться, а самки отдают предпочтение чемпиону поединка, приходится жертвовать жизнями, чтобы сразиться друг с другом. Парады красоты и поединки самодостаточны, и оба относятся к равновесию Нэша. Индивидуальная конкуренция побуждает каждого следовать общей тенденции, но именно этнический отбор определяет, будет ли это конкурс красоты или поединок. Допустим, есть две соседние стаи птиц: в одной состязаются в красоте, а в другой устраивают бои. Драчуны бьются так яростно, что стая редеет, а ее ресурсы истощаются. Тогда красавчики постепенно вторгнутся на их территорию, и культура поединков будет исчезать по мере сокращения численности стаи. Но если драчуны применят технику «индивидуального боя» к «публичной войне» и в дополнение к внутренним сражениям походя перебьют красавчиков, в птичьей культуре основное место займут поединки. Это этнический отбор, который наблюдается между несколькими равновесиями Нэша.

Конечно, иногда оптимальной стратегией для человека будет драка, когда другие участвуют в конкурсе красоты, и конкурс красоты, когда другие бьются. В такие моменты равновесие часто проявляется как сосуществование двух паттернов поведения в определенной пропорции. Но может существовать множество различных равновесий, каждое из которых содержит разные пропорции множества поведенческих паттернов, и между равновесиями все еще будет существовать конкурентный выбор.

Мы порой игнорируем этнический отбор при анализе поведения растений и животных, потому что множественные равновесия встречаются редко. Даже если их несколько, их число незначительно, а выражение в поведении часто зависит от инстинкта, но не от культуры, поэтому переходы между равновесиями требуют длительного периода генетической эволюции. Даже если существует птичий вид с двумя равновесиями Нэша — красотой и доблестью, оба могут сосуществовать только в эволюционном масштабе тысячелетий, поэтому в меньшем временном масштабе множественное равновесие по-прежнему можно игнорировать.

Однако человек отличается от других животных и растений. Люди могут общаться при помощи языка и направлять свою жизнь при помощи культуры. Социальная деятельность, уникальная для людей, например письмо, этикет, религия и правосудие, позволяет обществу поддерживать бесконечное множество равновесий Нэша. Генетически и интеллектуально почти идентичные человеческие группы могут организовывать общества с совершенно разной политикой, экономикой, военной структурой и культурой, например фашизм, капитализм, коммунизм, теократия и монархия, в одну и ту же эпоху. Это невообразимо для других животных, но обычное дело в человеческом обществе.

Люди — культурные животные. Культура и системы могут оказывать решающее влияние на то, что людям нравится, что они ненавидят, что делают и чему посвящают жизнь, а содержание культуры и систем имеет безграничные возможности. Нам трудно представить себе стаю птиц, которые щебетом договариваются о переходе на летнее время и каждые четыре года дружно в определенный месяц добавляют в свой календарь лишний день. А людям достаточно сложный язык позволяет координировать действия друг с другом почти во всем. Благодаря общению среди людей может появиться группа профессиональных судей и полицейских, чтобы наказывать тех, кто путешествует автостопом, дезертирует или нарушает правила. Они могут создать строгую иерархию: если государь велит сановнику умереть, тот должен пойти на смерть и поблагодарить господина за этот дар. Люди могут поделиться друг с другом своими представлениями о сверхъестественном, а когда дойдет до крайности — побуждать друг друга вместе отдать жизнь за веру.

Ужасный Стэнфордский тюремный эксперимент[68] и эксперимент Милгрэма с «ударами током» уже показали это (если вы не слышали о них, возможно, стоит поискать в интернете информацию). Иные могут сказать, что эти эксперименты отражают жестокость и бездушие человеческой натуры. Думаю, это большая ошибка. В дополнение к «эгоистичным» особенностям, которыми обладают почти все живые существа, характерная черта человеческой природы только ее социальность. А основное проявление социальности заключается в естественном стремлении подчиняться авторитету. Оно побуждает людей сотрудничать и бороться друг с другом бесчисленным множеством способов, тем самым порождая наибольшее культурное разнообразие и наибольшую организационную гибкость из всех живых существ. Именно культурное разнообразие и гибкость человеческих коллективов позволяют им справляться с изменчивой природной средой и стоять на вершине земной биологической цепочки. Социальная природа людей настолько разнообразна и гибка, что нельзя исключать возможность впадения в фашизм. Ангелы и демоны, по сути, две стороны одной медали. Пока людям дана способность быть ангелами, нельзя исключать возможность того, что они станут демонами.

Это происходит именно потому, что в человеческом обществе возможно бесконечное множество равновесий, а отбор, миграция и скачки между ними не требуют биологической эволюции и могут происходить в короткие сроки, только в человеческом обществе важность конкуренции этнических групп и индивидуальной конкуренции идут рука об руку. Очевидно, что было бы большой ошибкой экстраполировать принципы животного мира на человеческое общество и слепо отвергать всю «теорию этнического отбора».

Как и естественный отбор, этнический — процесс бессознательный, но активная реакция человека на конкурентную среду усиливает эффект этнического отбора.

Во времена древних китайских династий часто возникали «споры о вершках и корешках»: уделять ли больше внимания сельскому хозяйству (корешкам) или торговле (вершкам). Когда в погоне за второстепенным забываешь о главном, за это можно и получить. Грубо говоря, в этой дилемме древним недоставало рациональности. Только поощряя развитие торговли, можно способствовать повышению благосостояния на душу населения. А разве не это конечная цель экономической политики?

На самом деле древние были далеко не глупы. Они были готовы отказаться от вершков — торговли, — потому что их целями были прежде всего выживание и воспроизводство этнической группы. В условиях жесткого этнического отбора экономическая политика, ориентированная на выживание, могла эффективнее противостоять агрессии иноземцев. Это был компромисс не только для земледельческой, но и для кочевой цивилизации. В «Исторических записках», в главе «Повествование о сюнну», сказано следующее:

Согласно «Историческим запискам», Чжунхан Юэ был евнухом во времена ханьского императора Вэнь-ди, и его отправили к сюнну в качестве наставника выданной замуж принцессы. Чжунхан Юэ заявил, что не желает принимать это поручение, но его заставили. Перед отъездом он в гневе заявил: «Меня принуждают ехать, и это обернется бедой для ханьского дома». Как только он прибыл в ставку сюнну, то немедленно сдался в подчинение тамошнему правителю Лаошан-шаньюю и занял при нем важный пост. Чжунхан Юэ посчитал, что сюнну следует отказаться от импортированных у ханьцев полезных продуктов и сохранить свою первоначальную экономическую модель, ориентированную на продукты для выживания[69]. Это противоречило личному экономическому благополучию, но было крайне проницательно в политическом и военном отношении.

В западном обществе также существует традиция презрения к предметам роскоши. Эдвард Гиббон, великий британский историк XVIII в., так прокомментировал Древний Рим в своей знаменитой книге «История упадка и разрушения Римской империи»:

Глаз современника едва ли был способен заметить, что в этом всеобщем благосостоянии кроются зачатки упадка и разложения. А между тем продолжительный мир и однообразие системы римского управления вносили во все части империи медленный и тайный яд. Умы людей мало-помалу были доведены до общего уровня, пыл гения угас, даже воинственный дух испарился. Европейцы были храбры и сильны. Испания, Галлия, Британия и Иллирия снабжали легионы превосходными солдатами и составляли настоящую силу монархии.

Неважно, прав Гиббон или нет, интересно то, что именно так он смотрел на историю. Его взгляды совпадают со взглядами Чжунхан Юэ, и это не случайно. В элите нации, которая могла бы пережить этническую конкуренцию в доиндустриальную эпоху, почти наверняка придерживались бы подобных взглядов на историю: от сюнну времен войны с империей Хань до британцев в эпоху короля Георга.

Разве даже сами римляне не интерпретировали историю с той же точки зрения? Об этом говорится в философской поэме «О природе вещей», написанной Лукрецием в конце Римской республики, где он подводит итог истории общественного развития:

Однако существуют противоречия между взглядами Чжунхан Юэ, Гиббона и Лукреция на экономическое развитие и мальтузианскую теорию. В главе 1 я говорил о следствии мальтузианской теории:

Полезные продукты «бесплатны», поэтому отказываться от них очень глупо. Однако Чжунхан Юэ, Гиббон и Тит Лукреций Кар категорически отвергали предметы роскоши. Не потому ли, что они никогда не изучали экономику и не были знакомы с мальтузианской теорией, из-за чего оставляли деньги на столе? Пусть так, но почему тогда каждый из нас интуитивно согласен с их идеями, а от идеи «расточительных стран» ему становится не по себе?

Несомненно, мальтузианская теория противоречит здравому смыслу. И именно поэтому, впервые с ней столкнувшись, я ощутил себя оглушенным и шокированным.

Теоретики экономики больше всего заинтересованы в получении парадоксальных выводов. Столкнувшись с такими выводами, аудитория поначалу может почувствовать себя оскорбленной, но как только ее уговорят, просветят и зацепят, сомнения превратятся в твердые убеждения. Как ученый я, конечно, надеюсь завоевать признание читателей, но, честно говоря, сторонникам нелогичных теорий следует сначала облиться ледяной водой.

Противоречивые теории часто основаны на скрытых чувствительных гипотезах и действительны только в узкой теоретической среде. Как только появляется более трансцендентная и грандиозная теория, то, оглядываясь, можно обнаружить, что смысл на самом деле имеет интуиция, от которой мы отказались в самом начале. Возьмем, например, теорию расточительных стран. Нормально ли, что аристократы заносчивые и распущенные? Согласно мальтузианской теории, это не имеет особого значения и не повлияет на долгосрочный доход на душу населения. Но если учесть этнический отбор, это становится вопросом жизни и смерти. Почему мы считаем мальтузианскую теорию противоречащей здравому смыслу? Почему инстинктивно возмущаемся заносчивостью и излишествами? Не потому ли, что сама наша интуиция тоже продукт этнического отбора? Наши культура, мысли и даже симпатии и антипатии, записанные в генах, — это мудрость, сгущенная в крови. Нам необязательно их понимать, главное, чтобы они нас «понимали».

Но вернемся к нашим баранам, а точнее, к полезным продуктам. Выше мы анализировали торговлю и промышленность как сектор полезных продуктов, но если они помогут стране укрепить национальную оборону и проводить внешнюю экспансию, то внезапно превратятся в «корешки» и станут продуктом, способствующим выживанию больше, чем сельскохозяйственные продукты для выживания.

Например, меркантилизм — экономическая идеология, которая энергично добивается положительного сальдо торгового баланса ради накопления валют из драгоценных металлов. Смит известен критикой меркантилизма, но он также утверждал, что, когда обрабатывающая промышленность еще не развита, накопление драгоценных металлов имеет стратегическое значение для национальной обороны. Если войска отправляются за границу (как часто бывает в Великобритании), стоимость транспортировки материалов из их родной страны к линии фронта слишком высока, а грабеж местного населения будет слишком неэффективен и вызовет народный гнев. Лучше всего позволить армии возить с собой золото, серебро или промышленные продукты с высокой добавленной стоимостью, чтобы за границей обменивать на нужные материалы. Если вы хотите иметь возможность спокойно отправлять армию на войну, необходимо полагаться на положительное сальдо торгового баланса для накопления драгоценных металлов в мирное время[72]. Даже если мы придаем большое значение торговле или прибегаем к искажающим торговую и промышленную политику методам, это делается для выживания и воспроизводства этнических групп.

Было не так уж много случаев, когда армии объединенной династии в Древнем Китае отправлялись за границу. Для внутренних военных операций ресурсы могли быть мобилизованы административными приказами. Даже если приходилось выезжать за пределы страны, вокруг простирались районы кочевий, товарная экономика была развита слабо и, даже имея деньги, войска мало что могли приобрести. Именно поэтому в Китае считалось, что земледелие — это «корешки», а торговля — «вершки». Если бы правящая династия также полагалась на торговлю, чтобы выменивать военные ресурсы, торговля считалась бы основой страны. Династия Южная Сун усердно работала над развитием морской торговли, поскольку та стала источником финансовой силы имперского правительства, а деньги, полученные от нее, могли быть преобразованы в покупательную способность армии.

Приведенный выше анализ также это показывает. Долгосрочная ловушка бедности в древнем обществе возникла не только потому, что этническая конкуренция уничтожила цивилизации, ориентированные на полезность. Более важная и прямая причина заключалась в том, что все цивилизации активно подавляли полезные продукты перед лицом жесткой этнической конкуренции, предпочитая упорно выживать в бедности.

Иногда, с точки зрения государя, лучше, чтобы народ был бедным, но государство — сильным. Конечно, уничтожение шести царств царством Цинь было воплощением конкурентного отбора, но реформы Шан Яна перед объединением, как и более ранние военные реформы Улин-вана[73], чуского У Ци[74] и вэйского Ли Куя[75], руководствовались логикой активного стремления к «обеднению».

В главе 20 «Книги правителя области Шан», знаменитом сочинении школы легистов периода Чжаньго, говорится следующее:

Такое активное стремление к «бедности» под давлением конкуренции может иметь более серьезные последствия, чем сама конкуренция.

Этнический отбор не только определяет национальную политику, но и влияет на обычаи. Например, в древние времена ханьцам было запрещено забивать крупный рогатый скот на еду. Историк экономики профессор Лай Цзяньчэн в книге «Интересы экономической истории» объяснял это так: «Разведение крупного рогатого скота было для ханьцев важным средством производства, и отказ от его убоя для употребления в пищу защищал сельскохозяйственное производство. Без этих табу люди выжимали бы драгоценные жизненные ресурсы, чтобы похвастаться своим богатством или удовлетворить желания. Эти культуры смогли укорениться, потому что подавление полезных продуктов позволяло этническим группам выживать в бесплодные годы. Группы, не имевшие таких запретов, хотя и съели всего на пару кусочков говядины больше, проиграли в конкурентном отборе».

Мой любимый случай культурной конкуренции связан с парадоксом жертвоприношений. Инвестиции в них означали сокращение семейного рациона. Ресурсы, потребляемые гробницами и ритуалами, могли бы прокормить больше людей. Если группа тратит слишком много денег на поминовение умерших, ее легко заменит группа с более простой культурой жертвоприношения. Альтернативой может стать широкомасштабная война или бесшумная миграция. За те же суммы пришедшие на подработку чужаки покупают на несколько пампушек больше, а местные обменивают ее на бутафорские деньги для подземного царства[77]. Разница постепенно отражается в более высоком уровне рождаемости и более низкой смертности иммигрантов. В конце концов местная культура чрезмерных жертвоприношений окажется размыта и уничтожена. Следовательно, их нужно рассматривать как своего рода полезный продукт. Но, насколько можно судить, чрезмерные жертвоприношения характерны для традиционных обществ. Почему так?

Есть шесть уровней ответов, от более поверхностного к более глубокому. Разъясняя вопрос об избыточности жертвоприношений, мы можем экстраполировать выводы и понять многие явления человеческой культуры.

Первый уровень: объем социальных ресурсов, поглощаемых жертвоприношениями, зависит от системы координат наблюдателя. Мы смотрим на ритуалы с точки зрения современного общества и, конечно, считаем, что 10% семейного дохода на обряды — непомерные траты. Но, возможно, при отсутствии этнической конкуренции жертвоприношение составит 20% или даже больше от семейного дохода. Вспомним каменные статуи на острове Пасхи. Масштабы этого общества сравнимы с городком на Евразийском континенте (площадь суши в 2–3 раза больше, чем размер карты в игре «Легенда о Зельде: Дыхание дикой природы», а численность населения на пике своего развития едва превышала 10000), но там были созданы сотни огромных каменных статуй — такой инженерный проект в Евразии могли бы позволить себе богатые провинции. Нам трудно представить, чтобы какой-то город Евразийского континента тратил столько на изваяния. Существуй город, где такое бы творилось, его жители, вероятно, давно бы вымерли. На острове Пасхи появились статуи, поскольку это был изолированный рай, свободный от чрезмерной этнической конкуренции (ближайшее населенное место — небольшие острова Питкэрн в 2000 км к западу). Пока на территории нет внутренних разногласий, культура производства полезных продуктов может поддерживаться относительно долго. После начала гражданской смуты на острове Пасхи строительство каменных статуй резко прекратилось.

Второй уровень: хотя жертвоприношение как полезный продукт ограничено этническим отбором, отдельные члены семьи тратят много денег на поклонение предкам, что способствует укреплению собственного статуса в семье. Такова логика индивидуальной конкуренции, у которой своя рациональность. Следовательно, даже если этнический конкурентный отбор ограничит жертвоприношения, он не сможет полностью их искоренить.

Третий уровень: распространение культуры жертвоприношений происходит не только между родителями и детьми, но и между учителями и учениками, писателями и читателями, знаменитостями и поклонниками, соседями и даже незнакомцами. При переходе за пределы семьи культура, пока она достаточно привлекательна, даже если препятствует росту населения, вполне может расплодиться сама. Например, многие религии поощряют монашеский обет безбрачия. Хотя это ограничивает рост населения, религии, призывающие к «отречению от мира», могут получить больше преданных последователей, чем религии, которые к такому не призывают [Iannaccone, 1994][78].

Четвертый уровень: жертвоприношения отличаются от привычной роскоши вроде красивой одежды и богатых домов — это не «универсальный», а скорее «локальный» полезный продукт. Методы жертвоприношений варьируются от региона к региону, и независимо от того, сколько полезных продуктов приносится в жертву, это не привлечет мигрантов или вторженцев из этнических групп за пределами культурного круга. Красивая одежда и богатые дома — «универсальный» полезный продукт, любимый в каждой этнической группе, и его владение на душу населения будет сильно зависеть от этнической конкуренции; а что касается курения благовоний, поклонения Будде и воззваний к Богу о помощи — при различии верований пробудить интерес у людей за пределами культурного круга будет трудно.

Это объясняет пару интересных противоречий Древнего мира: с одной стороны, простые люди жили очень бедно; с другой, при этом древние всегда были щедры в религии и праздниках, хотя боги и демоны, которым они поклонялись, сильно различались, как и способы жертвоприношений. Материальная жизнь была чрезвычайно однообразна, а духовная — крайне разнообразна. Если бы «локальные» полезные продукты, например жертвоприношения, считались богатством, Мальтус, возможно, вообще не выдвигал бы гипотезу ловушки — в глазах некоторых религиозных людей модернизация все еще остается шагом назад. Сегодня мы серьезно относимся к утверждениям мальтузианцев, а не религиозных людей, и на самом деле подразумеваемая ценность заключается в том, чтобы рассматривать только «универсальные» полезные продукты как часть уровня жизни и игнорировать «локальные» с уникальным колоритом.

С исследовательской точки зрения мы можем расширить двухсекторную модель до трехсекторной: продукты для выживания, «универсальные» полезные продукты и «локальные» полезные продукты. Последние останутся на более высоком равновесном уровне, но не будут расти бесконечно. Результатом модели станет относительно богатая духовная жизнь и крайне скудная материальная жизнь: более высокие местные полезные продукты, более низкие «универсальные» и продукты для выживания на уровне прожиточного минимума, что и соответствует облику древнего общества.

Пятый уровень: национальные полезные продукты — это не то же, что народные полезные продукты. Народные привлекут иммигрантов, но полезные продукты, которыми пользуется правитель, например пирамиды и Запретный город, не будут доступны обычным людям после переселения. Поэтому продукты правителя могут стимулировать вторжение, но не миграцию, а народные — и то и другое. Следовательно, полезные продукты правителя легче поддерживать на более высоком равновесном уровне. Многие чрезмерные жертвоприношения, которые мы наблюдали, свойственны исключительно аристократии и правителям. Эта логика очень напоминает разделение полезных продуктов на «локальные» и «универсальные». Мы можем разделить полезные продукты на государственные и народные.

Фрэнсис Фукуяма [Fukuyama, 2008] однажды взглянул на проблему с точки зрения разрыва между богатыми и бедными и заподозрил, что мальтузианский эффект в основном воздействует на доходы бедных, но не может регулировать доходы богатых. Он предположил, что, хотя подушевой доход бедных, или подавляющего большинства населения, всегда находится на уровне прожиточного минимума, доход на человека во всем обществе в доиндустриальную эпоху по-прежнему неуклонно возрастал. Разрыв между богатыми и бедными также объясняется двухсекторной моделью: продукты для выживания — доход бедных, а полезные — доход богатых. Следствие Фукуямы, безусловно, согласуется с предсказаниями теоремы о структуре производства. Но подобно тому как механизм этнического отбора ограничивает полезные продукты в широком смысле, он сдерживает и разрыв между богатыми и бедными (классовую борьбу в обществе также можно рассматривать как этнический (групповой) отбор). Следовательно, вывод Фукуямы о том, что доход на душу населения продолжает расти, неверен.

Шестой уровень: жертвоприношение — одновременно полезный продукт и продукт для выживания. Сейчас общий коэффициент рождаемости в Китае низок. Многие винят в этом низкий доход, маленькие дома, напряженную работу и плохое медицинское обслуживание. Но как соотносятся доходы, недвижимость, досуг и медицинские стандарты современных китайцев с показателями династии Цин? Почему тогда люди могли поддерживать высокий уровень рождаемости, несмотря на голод, холод и бедность, а сейчас нет? В сегодняшних обычных китайских семьях большинство пар не испытывают особого желания заводить троих детей. Обществу, где трое детей в семье — явление редкое и даже уникальное, сложно поддерживать межпоколенческую смену населения.

Причин нежелания иметь детей много, но я расскажу лишь об одном аспекте, который мало кто заметил: о том, как на это влияет упадок культуры жертвоприношения.

Движущей силой жертвоприношения, по сути, становится комбинация двух убеждений.

Убеждение А, которого придерживаются старейшины: вера в то, что жизнь человека продолжится в другой форме после смерти и что ее качество зависит от жертвоприношений.

Убеждение Б, которого придерживается молодое поколение: вера в то, что мертвые могут вмешиваться в жизнь живых и что можно получить их благословение с помощью жертвоприношений.

Если человек придерживается убеждения А и хочет жить счастливо после смерти, у него будет сильная мотивация иметь детей, потому что не общество заботится о ритуальном сожжении денег и эта часть спроса не может быть удовлетворена социальным обеспечением. Но что, если ребенок не сдержит обещания и через век не сожжет для родителей деньги? В традиционных обществах родители этого не боятся, поскольку убеждены, что у детей есть мотивация искать благословения предков через жертвоприношение. В этом ценность убеждения Б. Как только люди потеряют веру в любое из двух убеждений, мотивация к продолжению рода будет уничтожена.

Если вы согласны со мной, нетрудно решить, что культура жертвоприношения стала мощным продуктом для выживания. Она привела к тому, что ханьцы прошли через страдания и безвыходные ситуации и все еще рожали детей. Увеличение численности населения обусловило укоренение и распространение культуры в самых разных регионах[79].

Есть много культурных явлений, подобных жертвоприношению. Например, в обществе, где существует огромный разрыв между богатыми и бедными, полигамия позволяет богатым оставлять больше потомства. Средства более равномерно инвестируются в будущие поколения, поэтому может показаться, что эта система создает много холостяков, но на самом деле она также способствует росту населения [Tertilt, 2005]. Конечно, полигамия более равномерно распределяет наследство богатых и сокращает разрыв между богатыми и бедными. То же справедливо и для упомянутых монахов. Если большинство из них будут бедняками, темпы роста всего общества могут не уменьшиться, а увеличиться.

Другой пример: ханьцы придают большое значение сыновней почтительности. Но не менее важной любви между мужем и женой конфуцианство не учит, разве не странно? Хотя у сыновней почтительности в традиционном обществе есть свои преимущества, она поощряет неограниченное вмешательство родителей в дела детей и безусловное послушание. Такая норма отношений, стирающая разумные границы между людьми, заставляет родителей возлагать необоснованные ожидания на детей, ведет к крайне напряженным семейным отношениям и препятствует естественному выражению семейной привязанности.

Причина акцента на сыновней почтительности может заключаться в этническом отборе. Все молодые люди, которых призывают вступить в брак, знают, что желание их родителей иметь внуков гораздо сильнее, чем их порыв иметь детей. Наибольшие расходы по деторождению несет невестка, за ней сын, а затем родители. Лишение невестки права голоса, передача его в вопросах брака и деторождения ее родителям, хотя это и своего рода «ошибочное спаривание» власти с точки зрения социального благосостояния, может способствовать деторождению. В конкуренции культуры, поощряющие продолжение рода, какими бы деспотическими они ни были, часто способны устранить те, которые не поощряют продолжение рода.

Другие особенности древнекитайской патриархальной системы, например «запрет на браки с одинаковой фамилией» и «экзогамия», в основном обусловлены этнической конкуренцией. Профессор Чжу Сули в «Конституции великой страны» объясняет, что такие правила нацелены не только на исключение брака между близкими родственниками — важнее ослабление сексуальной конкуренции внутри клана и деревни, что укрепляет коллективную сплоченность (ревность, зависть и свальный грех между мужчинами и женщинами в клане могут разрушить его сплоченность). Коллективная сплоченность играет огромную роль в использовании ресурсов, борьбе с засухой и наводнениями, защите от внешних врагов. В условиях этнической конкуренции кланы и сёла, практикующие запрет на союз между людьми с одинаковой фамилией и экзогамию, будут устранять кланы и деревни, не имеющие подобных табу.

Приведенные выше примеры наверняка помогли вам составить представление об этнической конкуренции. Теперь мы на примере этнического отбора попытаемся понять сизифов феномен цивилизации. Почему на протяжении большей части истории человечества уровень жизни и богатство на душу населения не могли расти устойчиво, стабильно и бесконечно? Мальтузианский эффект — это, безусловно, часть ответа, но более глубокой причиной стал дарвиновский эффект на уровне этнической группы.

Мы все прекрасно знаем, что на индивидуальном уровне выживает наиболее приспособленный. Личные состязания в доблести и красоте будут делать порог сексуальной конкуренции все выше, заставляя людей иметь меньше и лучших детей, что станет причиной роста дохода на душу населения в обществе, одновременно увеличивая разрыв между богатыми и бедными. Однако на протяжении сотен тысяч лет, вплоть до появления современного общества, этнические группы соревновались за то, чтобы возвращать человечество в сизифову долину равенства и бедности с помощью войн, эпидемий и миграции. Если общество становится предвзятым и расточительным, найдется другое, которое «очистит» его. Если этого не произойдет за десять лет, то случится за сто; если его не победить на поле боя, то появится слабый поток мигрантов, который, как ручеек, просочится и разбавит его.

Редкие исключения случаются, только когда богатство народа делает страну богатой, а следовательно, сильной. Независимо от этих исключений отношения между богатством народа и страны, а также богатством страны и ее мощью слабы или даже антагонистичны друг другу. Чтобы народ и страна процветали, а ее богатство способствовало силе, обществу необходимы высокоразвитая политическая система и научно-технический уровень. До 1500 г., возможно, и бывали случайные исключения из не по годам развитых системных условий, но с техническими все обстояло намного хуже. Когда наука и техника еще не достигли зрелости, даже если на короткий срок богатство народа способствовало богатству страны, последнее содействовало ее силе и она защищала богатство народа, связь между этими тремя факторами по-прежнему была слишком слабой. Политические волнения и вспышки эпидемий могли легко разорвать хрупкий цикл «богатство — сила». И тогда на восстановление должны были уйти десятилетия. А когда история давала десятилетия достатка неудачникам? Чтобы заполнить пробелы, оставленные циклом «богатство — сила», начинались циклы «бедность — безумие» (гражданские беспорядки) и «бедность — жестокость» (внешние враги), и все предыдущие достижения цивилизации были сведены на нет.

Хеттская, микенская, древнеримская цивилизации, китайская династия Сун. Почему век этих славных цивилизаций был недолог? Тому есть много причин, но был лейтмотив, без которого ни разу не обошлось: война и миграция. Хетты и микенцы погибли из-за «народов моря» с севера, а Западная Римская империя пала от рук вестготов, которых, в свою очередь, в Рим загнали восточные гунны. Династия Северная Сун и государство Ляо 25 лет воевали, а затем больше века жили в мире на основании Чаньюаньского союза. Территория государства Ляо проникла глубоко в Центральные равнины, а Чаньюаньский союз положил начало экономическому буму, процветанию торговли и расцвету цивилизации. Та может принести людям счастье, но не способна гарантировать победу в войне в эпоху без пулеметов. В 1115 г. Ваньянь Агуда основал династию чжурчжэней в царстве Цзинь. В 1125 г. Цзинь уничтожило Ляо и, пользуясь случаем, напало на Северную Сун. Два года спустя Бяньцзин (современный Кайфэн) пал, и царство Цзинь начало длительное притеснение династии Южная Сун. Столетие спустя возвысившиеся монголы разрушили царство Цзинь, а затем и Южную Сун.

Народы моря, Микены, гунны, готы, Рим, Юань, Цзинь, Ляо и Сун — пищевая цепочка этнического отбора подчиняется закону, отличному от законов современной войны: кажется, что технологически отсталые этнические группы подавляют технологически развитые[80]. На самом деле «арьергард, уничтожающий авангард» — всего лишь иллюзия. Суть приведенных выше примеров в том, что бережливость устраняет расточительность, храбрость — слабость, а цивилизация продуктов для выживания устраняет цивилизацию полезных продуктов. Именно относительная структура технологий, а не абсолютный уровень, доминирует в направлении пищевой цепи цивилизаций. Если мы устраним эти относительные структурные факторы и будем рассматривать только абсолютные уровни, технологически развитые цивилизации получат преимущество в выживании. Примеров обеих ситуаций множество. Однако теория этнического конкурентного отбора фокусируется не на уровне прогрессивности технологий, а на их структурной тенденции. Цивилизация, которая в целом более развита в технологическом отношении, вполне может больше тяготеть к продуктам для выживания с точки зрения структуры производства и социальной культуры, и из-за этого предубеждения жизнь людей более проста и неприхотлива. Например, экспедиция Александра в Персию — пример того, как более технологически развитая цивилизация завоевывает более отсталую, но это необязательно «обратное» завоевание регионом полезных продуктов региона продуктов для выживания. Древнегреческий поэт Эсхил в трагедии «Персы» называл их «мягкими сынами роскоши» (нам сегодня трудно судить, где уровень жизни был выше, — в Греции или Персии). Хотя эллинизация, начатая Александром, сопровождалась техническим прогрессом и расцветом культуры, вполне возможно, что структура производства была ориентирована на продукты для выживания, а уровень жизни оставался низким. Абсолютный уровень и относительная структура технологии — двумерный вопрос. Единственные контрпримеры, о которых мне следует беспокоиться, — случаи, когда эти два измерения переплетаются, например экспансия Древнего Рима и заморские колонии Европы Нового времени. О том, могут ли эти случаи стать общим правилом и опровергнуть гипотезу этнического отбора, я подробно расскажу в главе 12. Я докажу, что упомянутые контрпримеры не могут опровергнуть эту теорию, но станут полезными дополнениями к ней.

Согласно индексу социального развития Иэна Морриса, считая современное общество, в человеческой цивилизации было только четыре очевидных пика (см. рис. 5.1)[81]. Первые три закончились варварскими вторжениями по принципу домино, что, вероятно, не случайно. Время утекает, как вода, а подъем и разрушение цивилизаций подобны накатывающим волнам. Джоэл Мокир, ведущий историк экономики, писал следующее о медленном росте человеческой цивилизации до промышленной революции:

Многие экономически успешные регионы в Европе нового времени стали свидетелями того, как война подорвала их благосостояние. Протекционизм, меркантилизм и спонсируемое государством каперство разрушают такие районы. Южные Нидерланды, расцвет которых пришелся на первую половину XVI в., были разорены иностранными войсками и обложены высокими налогами королем в далеком Мадриде. Их северная соседка, Голландская республика, избежала этой участи благодаря удаче и тому, что находилась в труднопроходимой местности. Но и их рост закончился в XVIII в.: расходы на оборону создали огромный государственный долг, протекционистская политика могущественных соседей подорвала торговлю и промышленность, а внутренняя деятельность по поиску ренты ослабила смитианский рост. Южная Германия, переживавшая сильный рост в XVI в., также была раздавлена войнами XVII в. Когда-то в Китае наблюдался значительный экономический рост (особенно во времена династии Сун), но он сопровождался вторжениями хорошо вооруженных полукочевых народов [Mokyr, 2018].

Подведем итоги главы. Изменения в уровне жизни людей были подобны тому, как Сизиф толкает камень в гору, роняет его вниз и далее по той же схеме… Только промышленная революция, казалось, переломила эту судьбу. Такой тщетный рост нельзя объяснить односекторной мальтузианской теорией. А в рамках двухсекторной модели он объясняется дарвиновским этническим отбором: культуры полезных продуктов и технологий, которые способствуют росту благосостояния на душу населения, трудно распространять, они могут даже размываться и уничтожаться во время миграций и войн, а культуры продуктов и технологий для выживания, которые способствуют снижению благосостояния на душу населения, могут легко доминировать по мере роста и перемещения населения.

Все представленное выше — краткое изложение теории этнического конкурентного отбора. Однако ее утверждению мешает вопрос, который невозможно обойти: конкуренция между индивидами естественным путем приведет к «ориентации на полезные продукты». Если этническая конкуренция будет мягкой и слабой, благосостояние на душу населения продолжит расти. Окажется ли человечество в ловушке долгосрочной бедности? Это зависит от того, сможет ли сила этнического отбора превзойти силу индивидуальной конкуренции. Но действительно ли этническая конкуренция так сильна?

• До появления книгопечатания основным средством распространения идей и технологий была миграция. Когда люди переезжали из районов, ориентированных на продукты для выживания, в нацеленные на полезные продукты, технология производства первых получала преимущество распространения.

• Если преимущество в распространении технологии продуктов для выживания сможет подавить естественное преимущество технологий полезных продуктов в экономическом росте, произойдет сбалансированный рост и возникнет мальтузианская ловушка. Это дарвиновское объяснение ловушки, или теория этнического отбора.

• Концепция этнического отбора, используемая в этой книге, относится к конкуренции между множественными равновесиями Нэша, что отличается от лженауки, которую критиковал Докинз.

• Идея, что сельское хозяйство становится основой, а торговля — производной и что первое ценится выше, также стала результатом этнического конкурентного отбора, отражающим активное стремление к социальному и культурному выживанию в конкурентной среде.

• Многие культурные характеристики человеческого общества несут в себе следы этнического выживания, подавившего индивидуальное благополучие.

• Теория этнического конкурентного отбора сходна с легендой о Сизифе.

Глава 8. Великая сила конкурентного отбора

Чтобы узнать, сильна ли конкуренция, лучше всего смоделировать мировую историю на компьютере. Наблюдая за тенденциями при разных настройках и параметрах, мы можем интуитивно почувствовать силу эффекта конкурентного отбора.

С помощью компьютерной программы мы создадим похожий на шахматную доску мир размером 10×10 с 100 регионами. В пределах каждого из них технологии производства продуктов для выживания и полезных продуктов будут иметь фиксированную тенденцию роста в единицу времени, но каждая окажется подвержена независимым случайным возмущениям. Предположим, что тенденция роста технологии производства полезных продуктов вдвое выше, чем у продуктов для выживания, и естественный прирост населения зависит только от количества последних на душу населения. Настройка функции соответствует алгебраической версии двухсекторной модели (см. одноименный раздел в приложении).

Сначала я покажу основные результаты моделирования (рис. 8.1), а затем по очереди объясню четыре кривые на рисунке. Они представляют результаты одного моделирования при четырех различных условиях, а не среднее значение нескольких симуляций.

^{Рис. 8.1. Торможение роста благосостояния на душу населения вследствие влияния мальтузианского механизма и этнического конкурентного отбора: кривая 1 (сверху) — только мальтузианский механизм (миграция запрещена); кривая 2 — только мальтузианский механизм (миграция разрешена, но техника не распространяется); кривая 3 — Мальтус + этнический отбор (можно «сеять», нельзя «прищипывать»); кривая 4 — Мальтус + этнический отбор (можно «сеять», можно «прищипывать»)}

Согласно кривой 1 на рис. 8.1, если между регионами запрещена миграция, одного мальтузианского механизма для создания ловушки недостаточно. Из-за разных темпов роста технологий производства полезных продуктов и продуктов для выживания количество первых на душу населения, а также благосостояние продолжат неуклонно расти.

Кривая 2 на рис. 8.1 показывает, что, если перемещения разрешены, но мигрантам не дают распространять технологии, мальтузианской ловушки не получится. Технологическая структура разных регионов по-прежнему будет спонтанно склоняться к полезным продуктам, а их доля по отношению к продуктам для выживания — бесконечно расти. Следовательно, захват иммигрантами рабочих мест сам по себе не ведет к долгосрочной бедности. Некоторые читатели могут подумать, что этнический отбор — «антииммигрантская» теория, и связать его с современной политикой. Это очень, очень большое заблуждение. С одной стороны, применимость модели этнического отбора ограничена. Промышленная революция произошла потому, что времена меняются и все меняется вместе с ними, предположения модели уже не верны, а теория этнического отбора неприменима к современному миру. С другой — кривая 2 допускает миграцию, но это не влияет на тенденцию роста. Это показывает, что даже при обсуждении бедности в доиндустриальную эпоху мальтузианская ловушка не имеет ничего общего с самой иммиграцией — генетической конкуренцией.

Ключ к возникновению мальтузианской ловушки — технологическая конкуренция между регионами: как только технологиям будет позволено заменять друг друга, благосостояние на душу населения станет стагнировать в течение долгого времени (кривая 4 на рис. 8.1). Моделирование для выбора технологии настроено так.

Предположим, в регионе А имеются относительно сильная технология создания полезных продуктов, технология продуктов для выживания равна 10 и технология полезных продуктов — 20; в регионе B — относительно сильная технология производства продуктов для выживания, технология выживания равна 20, а технология производства полезных продуктов — 10. Поскольку структура производства в регионе В смещена в сторону продуктов для выживания, а благосостояние на душу населения низкое, в этом году два человека иммигрировали в регион А, где изначально проживали 15 человек. Тогда технология производства продуктов для выживания в зоне А увеличится до (10 • 15 + 20 • 2)/17 ≈ 11,2, а технология производства полезных продуктов снизится до (20 • 15 + 10 • 2)/17 ≈ 18,8. Другими словами, конкуренция «прищипывает верхушку» у технологии полезных продуктов, а на технологию продуктов для выживания оказывает «посевное», т. е. стимулирующее, воздействие. Регионы с развитыми технологиями полезных продуктов потеряют свои преимущества из-за притока мигрантов (например, падение Западного Рима), а районы с отсталыми технологиями продуктов для выживания благодаря притоку иммигрантов овладеют передовыми технологиями (например, земледельческими).

Некоторые люди могут не согласиться с эффектом «прищипывания верхушки», который дает миграция. Кто сказал, что мигранты из «бедных мест» обязательно снизят технический уровень богатых районов? Разве история не изобилует случаями ассимиляции?

Действительно, эффект «прищипывания» не всегда наблюдается в условиях умеренной миграции. Но у нее бывают и интенсивные периоды. Такие перемещения, например во время войн, часто сопровождаются разрушением цивилизации — «прищипыванием». Иммиграция, обычно упоминаемая в приведенной выше модели, по своей сути включает в себя войну, поэтому нет ничего плохого в том, чтобы допустить «прищипывание» в этой модели.

Но даже если не будет войны, конкурентного отбора достаточно, чтобы подавить рост благосостояния на душу населения: «прищипывание» или его отсутствие не влияет на объяснительную силу теории этнического отбора. Чтобы проиллюстрировать это, я смоделировал мир без войн (кривая 3 на рис. 8.1). Вся миграция в этом мире умеренная. Новоприбывшие приносят новые технологии. Если они превосходят местные, коренные жители примут их, иначе оставят свои. Иными словами, если в регионе развиты технологии полезных продуктов и он привлекает иммигрантов, его технологии не будут деградировать, а отсталые регионы с технологией продуктов для выживания продолжат извлекать выгоду из более совершенных технологий, приносимых мигрантами, что позволяет «сеять», а не «прищипывать».

На рис. 8.1 сравниваются изменения благосостояния на душу населения в этих четырех ситуациях за 10000 лет (от самой ранней аграрной революции до промышленной революции прошло около 10000 лет). При заданных параметрах модели, когда присутствует только мальтузианский эффект и отсутствует этнический отбор (кривые 1 и 2), благосостояние на душу населения в мире увеличилось почти в 10 раз за 10000 лет. Только после введения этнического отбора на технологическом уровне (кривые 3 и 4) благосостояние на душу населения перешагнуло извилистую горизонтальную линию[83], но не обрело тенденции к росту (даже если не допускать «прищипывания», результат будет таким же[84]). Таким образом, эта сверхдолгосрочная ловушка бедности не столько «мальтузианская», сколько «дарвиновская».

Конкурентный отбор не тормозит технологический прогресс в целом, а, наоборот, ускоряет его во всем мире: темпы роста населения при наличии этнического конкурентного отбора значительно выше, чем без миграции (рис. 8.2). Негативный эффект конкурентного отбора заключается лишь в подавлении роста благосостояния на душу населения.

^{Рис. 8.2. Влияние этнической конкуренции на общество: подавляет благосостояние на душу населения, но ускоряет технологический прогресс и заставляет население расти быстрее. Обозначения кривых см. в подписи к рис. 8.1}

Еще в начале, при написании программы, я понятия не имел, каким будет результат. Я был уверен только в том, что сам по себе мальтузианский эффект не остановит рост благосостояния на душу населения. Но сможет ли он подавить рост, если добавить к нему конкурентный отбор? В этом я не был уверен. Кто бы мог подумать, что результат моделирования полностью совпадет с тем, что предсказывала теория! Затем я обнаружил, что, даже если убрать эффект «прищипывания», дарвиновская ловушка все равно останется непоколебимой. Результат шокировал меня своим совершенством. В теории этнического конкурентного отбора степень ориентации на полезные продукты сталкивается с естественным нижним пределом, равным нулю, и в то же время блокируется конкурентным отбором и может оставаться только очень низким, создавая тем самым мальтузианскую ловушку.

Распространенный подход — изменить параметры модели, чтобы увидеть, по-прежнему ли результаты соответствуют предсказаниям. Теория надежна, когда ее результат не зависит от совпадения отдельных параметров, но может быть установлен при их широком диапазоне.

Я протестировал множество различных параметров, наиболее важный из которых — готовность иммигрировать. Например, есть два соседних города, A и B. Благосостояние на душу населения в первом ровно вдвое выше, чем во втором, поэтому люди мигрируют из В в город A. Скорость перемещений зависит от желания переселенцев. Если при таком большом разрыве в благосостоянии только 1% населения города В перебирается в город А каждые 10 лет, то готовность к миграции невелика, верно? В конце концов, чем строже предположения, тем более ценен успех модели.

Я думал, что этот параметр приближается к пределу дарвиновской ловушки, но позже с удивлением обнаружил, что, даже если готовность мигрировать снизится еще в 10 раз — только 1 из 100000 человек будет переезжать из соседних районов с удвоенной разницей в благосостоянии, — дарвиновская ловушка по-прежнему останется надежной. Нужно иметь в виду, что как только этот параметр станет равным 0, механизм конкуренции будет полностью закрыт, а в мире, где будет действовать только мальтузианский эффект, начнется стабильный рост благосостояния. Кто бы мог подумать, что, стоит небольшому количеству мигрантов открыть ящик Пандоры конкуренции, долгосрочная тенденция роста благосостояния будет полностью подавлена. Столкнувшись с такими идеальными результатами, я сначала подумал, что модель неверна. И только после неоднократной проверки на правильность я стал задумываться о том, какой механизм дает конкурентному отбору возможность «ловкостью, а не силой» изменить ситуацию.

Однажды я получил формулу для модели этнической конкуренции в двух регионах[85]:

где S — это сила конкуренции, которая представляет собой подавляющий эффект (негативное воздействие) конкуренции на благосостояние на душу населения в мире из двух регионов; k — постоянная величина; ω — параметр миграции; σ² — дисперсия возмущающего члена технологического роста в каждом регионе[86]. В широком смысле в параметр ω входит готовность иммигрировать.

В этой формуле всего две независимые переменные: σ² и ω. Если дисперсия σ² равна 0 и нет никаких возмущений в прогрессе, то технологическая структура мира изменится одновременно и всегда будет сохранять единство. Конечно, не будет ни миграции, ни конкурентного отбора, чтобы подавить рост благосостояния, S = 0. Если параметр миграции ω будет равен 0, она прекратится и, естественно, говорить о конкурентном отборе не придется. Поэтому неудивительно, что здесь фигурируют эти две независимые переменные.

Стоит обратить внимание, что индекс параметра миграции ω равен 1/3. Пусть дисперсию будем рассматривать как константу и учитывать только отношения S и ω. Тогда формулу можно записать как степенную функцию:

В компьютерном моделировании причина, по которой небольшое желание мигрировать может принести огромную конкурентную силу, заключена в форму степенной функции (рис. 8.3): когда ω приближается к 0, изменение конкурентной силы S будет самым резким. Даже крошечный ω, пока он не равен 0, будет соответствовать большой конкуренции.

^{Рис. 8.3. Степенная функция}

Почему соотношение S и ω — степенная функция с 1/3 в качестве показателя степени? Это связано с двумя характеристиками модели: остальные условия остаются неизменными, число мигрантов увеличивается линейно с разрывом в благосостоянии; скорость технологического отставания ворастает линейно с технологическим разрывом. Когда эти два «линейных увеличения» накладываются друг на друга, рассчитывается индекс, равный 1/3[87].

Отсюда вытекает возможность мигрантов «малыми силами» влиять на рост благосостояния.

Интуитивно это можно объяснить так: если параметр миграции ω мал, разрыв между технологической структурой и благосостоянием на душу населения между регионами станет больше, разрыв в благосостоянии увеличит миграцию, а технологический ускорит обучение. Эти два эффекта частично компенсируют отсутствие готовности к миграции как таковой, что делает скидку в 2/3 на реакцию конкурентной силы S на ω, а не потому, что ω уменьшается и оттого изменения тоже слишком малы. После внесения скидки этот показатель становится равным 1/3 (1–2/3). Я называю это компенсационным эффектом.

Компенсационные эффекты существуют и в других социально-экономических процессах. Аналогии помогут нам понять, как они работают. Например, некоторые этнические группы уже давно запретили браки с представителями других этносов, но из-за эффекта компенсации их гены по-прежнему очень похожи на гены чужаков. Запрет приведет к отклонению генов собственного народа от генов других этносов, но до тех пор, пока не достигнута полная репродуктивная изоляция, даже во множестве поколений будет очень мало смешанных браков, потомство, полученное при скрещивании представителей разных этносов, получит серьезные гибридные преимущества из-за генетического разрыва между разными этносами, и это приведет к еще большему количеству потомства.

Чем дольше запрещены смешанные браки, тем больше преимущество у детей-метисов, рожденных от случайных связей, что компенсирует редкость таких союзов. Распространение культуры и технологий между этническими группами происходит по тем же правилам, что и обмен генами. Независимо от того, насколько люди привязаны к своему родному краю и насколько им противно подражание, пока есть хоть малейшая возможность миграции и обучения, конкурентная сила будет достаточно сильна, чтобы надежно загнать человеческую цивилизацию в дарвиновскую ловушку. Когда чуть позже мы будем рассуждать о взрыве полезных продуктов, эффект компенсации также сыграет важную роль.

У нас появились модели, приложения и симуляции теории этнического конкурентного отбора, но где же доказательства? Идеальным, конечно, было бы обнаружение около сотни независимо эволюционировавших планет с разумной жизнью. Одна часть была бы контрольной группой с одним только мальтузианским эффектом, без дарвиновского; другая — экспериментальной группой, испытывающей оба эффекта. А потом мы бы увидели, была ли мальтузианская ловушка в истории социального развития этих планет. Если бы между экспериментальной и контрольной группами не нашлось различий, теорию этнического отбора можно было бы признать неверной; если распространенность ловушек бедности в экспериментальной группе оказалась бы значительно выше, чем в контрольной, фактические данные подтвердили бы эту теорию.

Однако собрать такие доказательства сложно. Сотней планет с разумной жизнью управлять еще легко, возможно, они будут обнаружены через 10000 лет, но самое сложное — контролировать общество, где есть только мальтузианский эффект, а дарвиновского нет. Это то, чего не сможет сделать даже Бог.

К счастью, существуют доказательства второго рода: если мы сможем найти на этой планете 180 независимо эволюционировавших цивилизаций в истории человечества, сравнить степень их ориентации на полезные продукты, а затем посмотреть, зависит ли от этого показателя легкость их гибели, мы по крайней мере сможем проверить механизм этнического отбора.

Но где найти 180 независимо развившихся цивилизаций? Даже если нам это удастся, а у них окажутся странные культуры, как измерить степень их ориентированности на полезные продукты? Сравним длину юбок или размер сережек? Если она менялась на протяжении истории цивилизаций, как с этим разбираться?

Что касается вероятности исчезновения цивилизаций, то с ней вовсе ничего не поделать. Чтобы оценить вероятность гибели, необходимо как минимум знать продолжительность существования цивилизаций от зарождения до вымирания. Те, которые не погибли, нельзя включать в выборку. Для попавших в нее должно быть достаточно археологических свидетельств для уточнения времени их рождения, а таких образцов нужны как минимум десятки…

Сталкиваясь с таким количеством трудностей, я раньше думал, что проверить теорию этнического отбора на практике невозможно, по крайней мере на моем веку. И вдруг в мае 2018 года в научном информационном бюллетене я увидел недавно опубликованную в журнале Nature статью [Martins et al., 2018]. Небеса милостивы: я получил почти идеальное доказательство из биологического мира в пользу теории этнического отбора, которое смогло полностью решить все вышеперечисленные проблемы.

Я уже рассказывал о биологическом смысле полезных продуктов. Это результат конфликта интересов между индивидуальной и коллективной конкуренцией. Среди видов, размножающихся половым путем, наиболее концентрированным проявлением этого противоречия можно назвать половой отбор. Говоря о том, что группы, ориентированные на полезные продукты, с большей вероятностью будут уничтожены, в биологии мы бы сказали, что виды со слишком интенсивным половым отбором и слишком значительным количеством ресурсов, вложенных в сексуальную конкуренцию, с большей вероятностью вымрут. Статья в журнале Nature описывала именно это явление, обнаруженное у весьма невзрачного существа.

Исследователи собрали окаменелости 93 видов остракод позднего мелового периода, сравнили время их выживания и рассчитали различия в форме тела между самцами и самками. Они обнаружили, что чем больше различий в строении их тел, тем короче время выживания вида или выше вероятность его гибели. Согласно подогнанной модели, скорость вымирания видов остракод с наибольшей разницей в размерах тела могла быть в 10 раз выше, чем у видов с наименьшей разницей.

Мы изучаем остракод, а не другие виды, потому что у них есть особое преимущество: по сей день в мире существуют десятки тысяч видов этих животных. Изучая современных остракод, ученые ясно понимают происхождение различий между формами тела самцов и самок. Самцы тоньше, чем самки, потому что им нужно прикрывать гениталии. В больших мужских гениталиях накапливается больше спермы; кроме того, у них мощнее эякуляция, но это соревнование полезно только для конкуренции между особями одного вида. Вложение ресурсов в половые органы способствует размножению особей мужского пола, но для всего вида это ненужная потеря в стиле дилеммы заключенного. Таким образом, ученые смогли использовать разницу в форме тела между самцами и самками для измерения интенсивности конкуренции полового отбора внутри вида (как только он сформировался, форма тела становится крайне стабильной, см. главу 15). Значительный рост вероятности вымирания из-за различий в размерах тела отражает жесткое противоречие между индивидуальной и коллективной конкуренцией.

Если каждый вид остракод сравнивать с разными цивилизациями, а половые органы самца — с артефактами, с точки зрения размера мужских гениталий остракоды также находятся в мальтузианской ловушке: средний размер всего класса долго оставался неизменным. Если бы какой-нибудь маленький остракод спросил: «Почему наши члены не растут?», ни один серьезный ответ не был бы связан с мальтузианским эффектом. Есть только одна причина, которую стоит упомянуть, а именно этническая конкуренция или естественный отбор: те «цивилизации» остракод, которые слишком много вкладывали в репродуктивную конкуренцию самцов, вымирали быстрее, поэтому у оставшихся форма тела самок и самцов так сильно уже не различалась.

В случае с остракодами любому очевидно, что размер гениталий тесно связан с групповым конкурентным отбором. Почему Мальтус и тысячи ученых на протяжении последних 200 лет игнорировали этот момент при исследовании эволюции дохода на душу населения? Без теории полезных продуктов мы не можем понять даже биологическую основу экономического благосостояния, как же нам разобраться в биологических законах, лежащих в основе эволюции цивилизации?

Однако «в 10 раз» — все еще недооцененная истинная разница в вероятности вымирания между видами остракод. Вид усилил половой отбор и развил чрезмерные физические различия между самцами и самками (ориентация на полезный продукт), потому что в среде обитания этого вида отсутствовали естественные враги и давление естественного отбора было невелико. Несмотря на превосходную окружающую среду, вероятность вымирания видов с более интенсивным половым отбором уже была намного выше. Очевидно, что стоило бы им покинуть подобный рай, в котором отсутствуют естественные враги, и начать честно конкурировать с другими видами в той же среде, истинная вероятность вымирания возросла бы более чем в 10 раз.

В этой книге я иногда использую выражение, которое звучит немного неточно: «Именно этнический отбор — настоящая причина мальтузианской ловушки», а не «Мальтузианский механизм и механизм этнического отбора в совокупности создают ловушку». На самом деле первое утверждение более разумно и точно, чем второе. Это можно наглядно проиллюстрировать аналогией с половыми органами остракод.

Отправная точка мальтузианского механизма — «ограниченность ресурсов»: поскольку ресурсы ограничены, а воспроизводство — нет, приходится сдерживать индивидуальное потребление. Отправной точкой механизма этнического отбора становится «конкуренция в условиях неоднородности»: одни характеристики устраняют другие в процессе конкурентной борьбы.

Мальтузианский механизм, безусловно, необходим для возникновения ловушек. В результате отказа от него мы получим неограниченные ресурсы. Обладая такими ресурсами, остракоды начнут безудержно расти, и размер каждой части тела уже не будет ничем ограничен. Поэтому даже гениталии остракод можно назвать результатом совместного действия мальтузианского механизма и механизма группового этнического отбора. Однако в случае остракод мальтузианский механизм, очевидно, представляет собой «тривиальное решение» (решение уравнения и объяснение явления — это, конечно, две разные концепции, в данном случае это метафора), а механизм этнического отбора — глубинный ответ.

Читатели, изучавшие в университете математику, должны были познакомиться с концепцией тривиальных решений. Например, Великая теорема Ферма обычно формулируется следующим образом: когда целое число n > 2, уравнение xⁿ + yⁿ = zⁿ относительно x, y, z не имеет нетривиального решения. Почему бы не сказать, что не существует целочисленного решения? Потому что очевидно, что x = y = z = 0 или x = 1, y = 0, z = 1 — это решения уравнения, но обычные и скучные. Вы не можете «выпендриться» и сказать, что опровергли Великую теорему Ферма. Поэтому в формулировке теоремы математики называют решения, отличные от целых положительных чисел, тривиальными. Ученые обращают внимание только на наличие или отсутствие нетривиальных решений, поскольку только они достаточно глубоки и ценны для исследований.

В случае с гениталиями остракод мальтузианский механизм — ограниченность ресурсов — тривиальное решение. Настолько, что никто не чувствует необходимости даже заикаться о нем. Кто заикнется, того тут же заподозрят в попытке «выпендриться».

В принципе уровень жизни человека сообщается с размером гениталий остракода, поэтому мальтузианский механизм на самом деле такое же «тривиальное объяснение» непрерывно низкого дохода на душу населения.

Более 200 лет мальтузианскую теорию ошибочно принимали за «нетривиальную» из-за специфики темы. В отсутствие теории этнического конкурентного отбора мы вообще не знали о существовании нетривиальных решений. Такой обычный механизм для объяснения столь грандиозного и загадочного явления вызвал бы у людей иллюзию. Как и в случае с гениталиями остракод, если мы не понимаем теории эволюции, не говоря уже об этническом конкурентном отборе, и теперь кто-то предложит мальтузианский механизм для объяснения долговременной недостаточности размеров гениталий, люди почувствуют, что что-то здесь не так, но все равно будут удовлетворены и даже удивлены. Только когда вы поймете теорию эволюции, этнический отбор и посмотрите на мальтузианский механизм, на вас снизойдет озарение. Мальтузианский механизм не назвать бесполезным или незначительным — в конце концов, роль ограниченных ресурсов невозможно переоценить, а механизм этнического отбора по-прежнему работает через мальтузианский, — но это тривиальное решение.

Проблема дохода на душу населения аналогична проблеме остракод. В предыдущих главах мы проводили мысленный эксперимент, в котором на огромном континенте каждая деревня находится в мальтузианском равновесии. Согласно мальтузианской теории, поскольку этот континент повсюду в равновесии, население больше не будет расти, а доход на душу перестанет снижаться из-за мальтузианского эффекта. Однако теория этнической конкуренции предсказывает, что, даже если весь континент везде и всегда останется в мальтузианском равновесии, население все равно будет расти, а доход на душу — снижаться из-за мальтузианского эффекта. Но почему?

Это связано вот с чем: между деревнями возможны расхождения в структуре производства и социальной культуре, что обусловливает различия в уровне жизни в разных районах. Таким образом, эффект демографической воронки приведет к распространению ориентированных на продукты для выживания технологий и культуры и разрушит равновесие во многих регионах — они не будут возвращаться к равновесию, но само оно изменит положение. В результате население всего континента постепенно увеличится, а уровень жизни снизится.

На первый взгляд рост численности населения и снижение уровня жизни происходят из-за действия мальтузианского механизма, но на самом деле этими изменениями управляет именно дарвиновский механизм. Уровень жизни на душу населения в некоторых древних обществах был явно очень низким, но население росло, а доходы на душу сокращались. Мальтузианская ловушка казалась бездонной (возможно, в таком состоянии она находилась в середине династии Цин). В академических кругах это обычно интерпретируется как возвращение общества к равновесию, что часто ошибочно. Если дна не видно, то это неустойчивое равновесие. Реальная причина на самом деле в том, что этнический конкурентный отбор постоянно смещает положение равновесия. С этой силой конкурирует тенденция к ориентации на полезные продукты, возникающая в результате индивидуального отбора. Мальтузианский механизм — это поверхность, а дарвиновский — внутренности. Мальтузианский механизм — стрелки часов, а дарвиновский — шестерни под циферблатом, приводящие стрелки в движение.

Когда мы объясняем взрослым принципы работы часов, то не просто останавливаемся на соотношении стрелок, но и рассказываем, как сцепляются и движутся шестеренки под циферблатом. Точно так же под маской мальтузианского механизма скрывается дарвиновский механизм, который и представляет собой реальную причину ловушки хронической бедности. Настоящая причина не означает единственная, нужно «глубинное нетривиальное решение».

На самом деле приведенная выше позиция все еще консервативна, поскольку даже сам мальтузианский механизм — результат этнического конкурентного отбора. Зависимость изменений уровня рождаемости от уровня ресурсов находится не только под контролем физиологии, но и под влиянием культуры. Мейнстримная культура должна определяться в процессе этнического конкурентного отбора. Когда происходят стихийные бедствия и население резко сокращается настолько, что ресурсы на душу увеличиваются, если этническая группа ограничит свою рождаемость, не будет ли это самоубийством? Культура, которая выживает в конкурентной борьбе, почти полностью представляет собой «мальтузианскую культуру», соответствующую мальтузианскому механизму: меньше детей в бедности, больше в богатстве.

В условиях бедности людей много, а земли мало, и между отдельными людьми происходит игра почти с нулевой суммой. Если один съел на кусок больше, второй съест на кусок меньше; если кто-то родил лишнего ребенка, в деревне умрет один или даже двое. Поэтому для всей этнической группы небольшой контроль над рождаемостью не окажет значительного влияния на ее население. В богатстве же деторождение приносит этнической группе чистый доход населения, поэтому культура, ориентированная на выживание, потребует от людей заводить детей, когда они богаты[88]. Именно конкуренция этнических групп из множества возможных репродуктивных культур выделяет мальтузианскую; а те «антимальтузианские культуры», в которых люди рожают меньше по мере роста богатства, обречены на вымирание. Таким образом, дарвинизм и превзошел мальтузианство, и вобрал его в себя. Разве не уместно будет заменить Мальтуса Дарвином?

Я предполагаю, что 80% читателей к этому моменту уже убедились в состоятельности новой теории: реальной и глубокой причиной долгосрочной стагнации благосостояния на душу населения в доиндустриальную эпоху стал не мальтузианский механизм, а этнический отбор. Но наверняка есть и те, кто пока сомневается. Причина в том, что у них остались вопросы о методологии. Чтобы заменить старую теорию, новая должна быть способна предсказывать (объяснять) факты, которые старая предсказать (объяснить) не может.

Эта идея Карла Поппера была продолжена Фридманом и глубоко укоренилась в экономическом сообществе. Может ли теория этнического отбора предсказать новые факты, опровергающие традиционные теории? В следующей главе мы проанализируем опровержение старой теории и превосходство новой с методологической точки зрения. Это даст нам более высокий уровень понимания проблемы мальтузианской ловушки.

• Компьютерное моделирование подтверждает, что одного мальтузианского эффекта для создания ловушки недостаточно. Чтобы подавить устойчивый рост благосостояния на душу населения, необходима комбинация мальтузианского и дарвиновского эффектов.

• Из-за «компенсационного эффекта» небольшая этническая конкуренция может оказать серьезное тормозящее влияние на рост благосостояния.

• Окаменелости остракод представляют собой почти идеальное доказательство теории этнического отбора.

• Мальтузианская теория — всего лишь тривиальное решение загадки мальтузианской ловушки.

Глава 9. Как распознать подделку

Когда я учился на пятом курсе докторантуры, мой наставник, профессор Цянь Инъи, однажды приехал в Беркли и пригласил меня прогуляться по набережной залива Сан-Франциско, чтобы я рассказал о моих научных успехах. Тогда я только-только связал мальтузианскую ловушку с демографической воронкой и пока не занимался математическим и компьютерным моделированием, и мое понимание новой теории оставалось поверхностным. Учитель Цянь хмурился и слушал меня целый час, но так и не проникся моим новым объяснением мальтузианской ловушки: «Если ваша теория собирается заменить мальтузианскую, всегда рассказывайте, какие новые явления она может предсказать или какие явления Мальтус не мог объяснить, а она может».

Именно поэтому я тогда смутился. Чтобы опровергнуть теорию, необходимо методологически следовать обычной процедуре ее смены. Согласно Попперу и его «Логике научного открытия», наука развивается в фальсификации. Каждая теория — всего лишь гипотеза, которая еще не опровергнута. И если новая гипотеза желает прийти на смену старой и стать теорией, которую люди примут хотя бы на время, нужно найти по крайней мере одно явление, которое несовместимо со старой гипотезой и может быть учтено новой. Это и есть так называемая фальсификация.

Например, чтобы теория относительности Эйнштейна могла заменить механическую систему Ньютона, она должна была предсказывать или объяснять явления, которые система Ньютона предсказать или объяснить не могла. Поппер полагает, что научное утверждение становится научным, поскольку оно требует от каждого сторонника новой теории предоставить «проверяемую гипотезу», сообщить людям: после того как будут найдены доказательства, теорию следует признать ошибочной. Эйнштейн предусмотрел по меньшей мере три эксперимента, которые могли бы опровергнуть общую теорию относительности, чтобы проверить свою гипотезу. Один из них предполагал, что отклонение световых волн вблизи Солнца будет больше, чем предсказывает ньютоновская механика. Артур Эддингтон провел этот эксперимент в 1919 г., наблюдая полное солнечное затмение. Результаты наблюдений подтвердили предсказания ньютоновской механики, но не смогли опровергнуть гипотезу Эйнштейна, и таким образом статус общей теории относительности утвердился.

В теории полезных продуктов действительно есть несколько гипотез, которые можно проверить, — например, огромная разница между коэффициентом предельной эффективности ячменя и пшеницы или когда в городском населении в Северной Европе ускорился чистый прирост, темпы естественного прироста не увеличивались, а падали. Все это показывает, что идея двух секторов разумнее, чем одного. Но эти доказательства подтверждают только предположения теории о существовании и важности двух секторов — они не касаются вывода теории о том, что мальтузианского механизма недостаточно, чтобы создать ловушку.

Предположения новой теории больше соответствуют реальности, чем старой, и не могут оспаривать ее обоснованность. Чтобы подтвердить вывод теории — влияние этнического конкурентного отбора, а не просто то, что мальтузианский механизм создал ловушку, — у нас должно быть достаточно планет, на каждой из которых независимо развилась своя цивилизация. Среди них можно выделить «контрольную группу». Для планетарных цивилизаций контрольной группы существовал только мальтузианский механизм и отсутствовал этнический отбор. С помощью этой выборки мы можем проследить историю эволюции среднего уровня жизни на различных планетах, прежде чем сможем судить, верна теория Мальтуса или нет.

Как упоминалось в предыдущей главе, даже если мы найдем так много планет, невозможно контролировать цивилизацию, в которой есть только мальтузианский механизм, но нет этнической конкуренции. Это эксперимент, который не может провести даже Бог. Следовательно, согласно стандартам Поппера, мальтузианская теория нефальсифицируема.

Поппер утверждал, что нефальсифицируемые теории не относятся к категории науки. А сама мальтузианская теория — наука ли? И не потому ли, что она не поддается фальсификации, мы должны ее принять, поверить в нее и никогда не оспаривать?

Но я могу быть уверен в том, что теория Мальтуса неверна. Логика, на которой я основываюсь, также хорошо согласуется с этим: гипотеза о двух секторах более реалистична, чем установка Мальтуса на один сектор. Как только мы принимаем гипотезу о двух секторах, мальтузианская ловушка получает опору в виде сбалансированного роста между ними, а теория Мальтуса, очевидно, не может объяснить его. Разве появление более разумных предположений не означает прогресс в теории?

На самом деле нет.

Милтон Фридман, экономист старой закалки, в своей классической статье «Методология позитивной экономики», опубликованной в 1953 г., отмечал: чтобы судить о качестве теории, вы должны смотреть только на точность прогноза, а не на то, насколько реалистична постановка. Более того, Фридман утверждал, что чем больше гипотеза отклоняется от реальности, тем лучше. Если обе теории могут точно предсказывать — например, объяснить мальтузианскую ловушку, — тогда побеждает более простая.

Вы, вероятно, слышали о методологии Фридмана. Вышеприведенные идеи некоторые профессора на курсе по основам экономики прививают студентам на первом же занятии: нельзя отрицать теорию только потому, что ее предположения нереалистичны. Этот принцип лежит в основе почти всех экономических теорий. Например, многие подвергают сомнению гипотезу «рационального человека». В некоторых макромоделях каждый может идеально рассчитать равновесие экономики, а сам разработчик, возможно, три дня и три ночи провел за компьютером, чтобы найти равновесное решение. Это предположение явно не соответствует действительности. Хороша ли теория, построенная на абсурдных предположениях? По мнению Фридмана, неважно, разумны эти предположения или нет. Армен Алчиан однажды привел аналогию с «дураками, открывавшими магазин», чтобы проиллюстрировать рациональность предположений рациональных людей. Прибыльным будет только магазин на обочине дороги, но все владельцы — дураки. Они открывали точки в случайных местах, в горах и на полях. В результате остались только расположенные на обочине, все остальные закрылись и исчезли. Конечное местоположение магазина ничем не отличается от того, что выбрал бы рациональный человек. В этом случае, если предположить, что владелец рационален, это будет безвредно для долгосрочного анализа. Фридман считает, что для теории достаточно, чтобы она работала (давала точные предсказания). Если предположить, что рациональность владельца магазина проще, чем воображение настроившего кучу разных планов идиота, то модель рационального человека, открывающего магазин, будет лучшей теорией.

Конечно, неверно предполагать, что все эгоистичны, каждый обладает идеальной вычислительной мощностью и разбирается в теории игр, но экономические теории, основанные на этих предположениях, всё же могут оказаться правильными и успешными. Методология Фридмана считается едва ли не основным критерием определения «доморощенной науки». По мнению некоторых экономистов, только такие науки будут подчеркивать важность гипотез[89] и только они будут критиковать нереалистичные гипотезы в экономике. Именно в такой атмосфере Фридман сказал, что чем возмутительнее гипотеза, тем лучше. Теория — упрощение реальности. Упрощать — значит делать предположения, не согласующиеся с жизнью. Если гипотеза полностью соответствует реальности, то действительность и есть модель, объясняющая сама себя, теории здесь делать нечего.

Мне довелось ознакомиться с работами Поппера и Фридмана, как раз когда я учился на бакалавриате. В книге профессора Чжан Учана «Интерпретация экономики» также дано изящное объяснение их идей. Эти книги посеяли во мне культ проверяемых гипотез. Чтобы бросить вызов теории, нужно либо обнаружить новые факты, которые опровергают ее предсказания, либо новая теория должна быть более лаконичной. Я никогда не думал, что однажды эти методологические установки рухнут.

Я поговорил с учителем Цянем и решил убедить его, для чего ускорил исследования и быстро построил компьютерные и математические модели. Я всё яснее видел, что моя теория верна, а теория Мальтуса ошибочна. Но что же убеждало меня в неправоте Мальтуса и почему я не мог прибегнуть к методологии Фридмана, чтобы внятно объяснить это? Постепенно я начал подозревать, что и он ошибался.

Вероятно, более половины читателей этой книги были крещены «доктриной проверяемых гипотез» и, прочитав, что Фридман неправ, наверняка будут шокированы. Понимаю, я тоже через это прошел. Мастера не боги, они тоже совершают ошибки, разница между ними и обычными людьми лишь в том, что их проколы более скрыты, глубоки и значительны. Исправление и преодоление этих ошибок также имеют более глубокий смысл. Здорово читать утверждения, которые согласуются с вашей точкой зрения; но разве не было бы еще чудеснее полностью изменить стереотипы, которые вы принимали на веру много лет? Далее я торжественно и тщательно проанализирую ошибки Фридмана.

В «Методологии эмпирической экономики» он сделал мишенью пугала. В таком качестве выступили те самые доморощенные ученые, которые судят о достоинствах теорий исключительно на основе того, верны гипотезы или нет. Фридман успешно опроверг этих специалистов, но это не значит, что он сам прав.

Действительно, реалистичные гипотезы не делают теорию лучше, но те, которые не соответствуют реальности, могут повлиять на ее эффективность. Этот эффект только возможен, но не неизбежен. Влияет ли это на достоверность теории? Все зависит от того, можно ли считать гипотезы, отклоняющиеся от фактов, «устойчивыми».

Теория действительно может содержать вымышленные гипотезы, но каждая из них должна быть устойчивой. Что такое устойчивость? Если вы модифицируете гипотезу и в процессе приближения ее к реальности первоначально точные предсказания начинают отклоняться от фактов, вы можете сделать вывод, что гипотеза неустойчива и теория неверна или по крайней мере неполна. Иначе гипотеза устойчива. Ошибка Фридмана заключалась в том, что он просто игнорировал требование устойчивости.

Возьмем самый простой пример. Если ученый наблюдает объект, движущийся равномерно и линейно по шероховатой горизонтальной поверхности, он предполагает, что та гладкая, поэтому приходит к выводу, что нет внешней силы, толкающей объект в направлении движения. Очевидно, что этот вывод неверен. Объект явно подвержен трению. Чтобы двигаться по прямой с равномерной скоростью, необходима внешняя сила, противоположная трению. Но как использовать методологию Фридмана, чтобы опровергнуть его?

Никак. Прежде всего, логика этого ученого самосогласованна. В гипотезе о гладкой поверхности объект, движущийся прямолинейно с постоянной скоростью, не подвержен воздействию внешних сил. Вы можете сказать, что неразумно предполагать, будто поверхность гладкая, зная, что она шероховатая. Но Фридман заявлял, что неважно, верна гипотеза или нет: чем она абсурднее, тем лучше. Ни один экономист на самом деле не верит, что люди полностью рациональны, но это не мешает им продолжать делать подобные предположения.

Вывод этого ученого неверен потому, что он нарушает устойчивость гипотезы. Как только гипотеза о гладкой поверхности ослабляется и приближается к реальности (допуская наличие шероховатости), вывод тут же меняется, поэтому исходная теория точно неверна.

А вот в примере «дураки, открывающие магазин» гипотеза рационального человека безвредна: даже если вы ослабите ее и позволите владельцам быть дураками и открывать магазины случайным образом, при условии выживания наиболее приспособленных долгосрочное распределение почти не будет отличаться от рационального подхода. Итак, в примере с «дураком, открывающим магазин» гипотеза рационального человека устойчива.

Возьмем еще один пример из исследования Фридмана. Одним из достижений, за которые он был удостоен Нобелевской премии по экономике, стало опровержение классической кривой Филлипса. В 1958 г. Уильям Филлипс обнаружил отрицательную корреляцию между скоростью изменения денежной заработной платы и уровнем безработицы на основе британских макроэкономических данных с 1861 по 1957 г. В США такие же отношения сохранялись до 1960-х. Однако Фридман в конце 1960-х указывал, что из-за существования адаптивных ожиданий корреляция между уровнем инфляции и уровнем безработицы в долгосрочной перспективе исчезнет: как только люди начинают ожидать более высокой инфляции, они соответственно изменяют свои экономические решения, а правительство не может стимулировать экономику и снизить безработицу с помощью экспансионистской денежно-кредитной политики.

Фридман пересмотрел свои предположения. Старая теория игнорировала ожидаемые изменения, а он их учитывал, и его предположения были более реалистичными. Но почему в конце 1960-х, когда стагфляции еще не было, он считал свою теорию превосходящей? Согласно его собственной методологии, не имеет значения, верна гипотеза или нет, важна только достоверность предсказания. До 1970-х кривая Филлипса соответствовала реальности, а старая модель, не учитывавшая ожидаемых изменений, была проще новой теории Фридмана. Согласно последней, его теория заслуживала исключения.

Фактически Фридман подверг сомнению кривую Филлипса именно на основании устойчивости этой гипотезы. Кривая Филлипса удаляет ожидаемые изменения из модели, но, как только адаптивные ожидания были заложены в модель, первоначальные выводы изменились. Следовательно, стоит только доказать, что гипотеза адаптивных ожиданий больше соответствует реальности, станет ясно, что кривая Филлипса неверна. Что же касается стагфляции 1970-х, которая еще раз подтвердила предвидение Фридмана, то это была лишь вишенка на торте.

Учитель Цянь Инъи спросил меня, как фальсифицировать мальтузианскую теорию, и это был правильный вопрос. Однако в экономике (это справедливо и в отношении других дисциплин) на самом деле существует два способа обновления теории. Один — фальсификация: оспаривание старых гипотез путем открытия новых фактов. Другой способ — выяснить неустойчивую гипотезу, подразумеваемую в старой теории, и логически доказать, что, как только эта гипотеза будет ослаблена, предсказание начнет отклоняться от фактов.

Между этими двумя путями нет разницы. По второму идти так же трудно, как и по первому. В каждой экономической теории есть набор гипотез. Они существуют, чтобы упростить модель и сделать ее разрешимой. Как только они будут смягчены, будет ли модель по-прежнему так же легко решаема? Но чтобы доказать, что теория будет отклоняться от фактов после ослабления гипотезы, она должна быть решена.

Хотя в большинстве экономических теорий на этапе формулировки перечисляется целый ряд гипотез, кажется, что простое ослабление этих предположений в перестановках и комбинациях может исчерпать все возможности теории. Но на самом деле в теории может быть бесчисленное множество гипотез, и перечисленные доминирующие лишь верхушка айсберга. Сторонникам старой теории трудно прояснить, какие гипотезы они сделали, и еще сложнее сказать, какие из них устойчивы, а какие нет. Филлипс никогда бы не стал заявлять, что, по его мнению, адаптивных ожиданий не существует. Знай он об этой проблеме, не было бы это равносильно завершению критической работы Фридмана? Следовательно, реальная трудность в выборе второго пути состоит в том, чтобы сформулировать невысказанные гипотезы старой теории и разглядеть их неустойчивость. Эта работа не только опирается на теоретические выводы, но и требует эмпирических рассуждений, поскольку претендент должен также доказать, что новая гипотеза больше соответствует действительности, и только тогда ее можно будет назвать ослаблением первоначальной гипотезы. Поппер отмечал, что теорию никогда нельзя подтвердить, поскольку потенциальные фальсифицируемые факты неизвестны и бесконечны. Точно так же, с точки зрения гипотез, теория все еще недоказуема, поскольку потенциальные неустойчивые гипотезы также неизвестны и бесконечны.

Хотя большинство экономистов находятся под влиянием Поппера и Фридмана и любят рассуждать о проверяемых гипотезах, говоря о совершенствовании теорий, они чаще придерживаются второго пути. Если мы будем настаивать на методологии Фридмана, более 95% экономических исследований можно расценить как «лженауку», включая и работу Фридмана, критиковавшую кривую Филлипса и получившую Нобелевскую премию. Но даже если будут обнаружены новые факты и фальсифицированы старые теории, могут ли возникнуть новые? Стандарт уверенности в физике часто достигает 99,9999%, но в экономике 99% — это очень высокий уровень. Действительно ли такого уровня уверенности достаточно, чтобы поддержать новую теорию? Более того, почти к каждой экономической теории можно подобрать множество дополнительных объяснений, а также сказать, что качество данных вызывает вопросы. Если мы хотим развивать дисциплину в соответствии с этой методологией, экономика не сможет двигаться вперед.

К счастью, мы можем пойти по второму пути, и именно по нему следуют почти все экономисты, даже не осознавая этого. Мы, участники соревнований по математическому моделированию, знаем, что после написания модели необходимо проверить устойчивость параметров. Нужно изменить настройки и посмотреть, будут ли большие колебания результатов. Если изменения окажутся невелики, у нас будет больше уверенности в нашей модели. Параметры также набор допущений. Если гипотезы не важны, зачем нам беспокоиться о том, будут ли результаты стабильными после их изменения? Мы поступаем так, чтобы проверить надежность гипотезы и сделать нашу теорию более достоверной.

Фальсификация и тестирование на надежность формируют двойную линию научного прогресса. Если одна полоса перекрыта или движение идет медленно, перестройтесь на другую; если эта другая полоса перекрыта или движение медленное, вернитесь на исходную. Независимо от того, левая это полоса или правая, они обе хороши, чтобы добраться до места назначения.

Использование новых фактов для фальсификации теории просто способ обнаружить, что гипотеза неустойчива. Если она фальсифицирована, то это сигнал вам о том, что должна существовать подразумеваемая гипотеза, которая оказалась неверной. Может, проще обойти процесс фальсификации и сразу найти гипотезу, которая оказалась неверной? Если необходимо разделить основную и второстепенную полосы, очевидно, что тест на устойчивость проводится на главной полосе, а фальсификация — только на вспомогательной. Даже с точки зрения практичности это всего лишь обочина шоссе — она используется изредка в чрезвычайных ситуациях.

Однако Поппер и Фридман рассматривали обочину как единственную полосу движения. Под их влиянием поиск проверяемых гипотез в экономике превратился в ритуал. Это может повысить святость участников, но не имеет ничего общего с практичностью. Из-за того, что Поппер возвел существование проверяемых гипотез на высоту стандарта для определения псевдонауки, несправедливо пострадали многие новые отрасли дисциплин[90]. Экономическая наука, которая могла бы расцвести пышным цветом, была скована догмой методологии. А еще смешнее открытие двойных стандартов. Оспаривая теории других людей, они всегда говорят о надежности предположений, а когда нападают на них самих, они прячутся за методологию Фридмана: «Предположения не важны», придают теории ауру непобедимости и делают ее нерушимой.

Я читал несколько статей, опровергающих методологию Фридмана, в том числе экспертов по истории экономической мысли. Большинство из них просто равнодушно отметили, что «нехорошо вообще не смотреть на гипотезу», и ограничились общими замечаниями, как будто принимать ли методологию Фридмана — всего лишь вопрос личного вкуса. На самом деле причина, по которой методология Фридмана имела дурные последствия, заключалась в том, что он был неправ. Раньше я свято верил в «проверяемую гипотезу» и, только испытав ее на себе, осознал ее недостатки. Уклончивость этих экспертов-методологов продиктована не смиренным тоном, а тем, что они не обдумали проблему досконально.

Вернемся к мальтузианской теории. Согласно методологии Фридмана, подкопаться в ней не к чему. Даже если обнаружится ошибка, вы всегда сможете найти ей дополнительное объяснение или подобрать контрпример. Она скользкая как угорь.

Однако мальтузианская теория подразумевает неустойчивую гипотезу: конфликта репродуктивных интересов между индивидом и коллективом не существует (подробности см. в главе 3). Эта гипотеза, очевидно, не соответствует действительности. Как только ее опровергнут и будет введено противоречие между личностью и коллективом, на первый план выйдет двухсекторный характер экономики и одного мальтузианского механизма окажется недостаточно, чтобы подавить рост благосостояния на душу населения. Следовательно, эта гипотеза отклоняется от реальности и становится ключевой из неустойчивых. Значит, независимо от того, какова истинная причина ловушки, мальтузианский механизм явно не вся история. Чтобы бросить вызов Мальтусу, достаточно логических рассуждений, и нет нужды в поиске сотни инопланетных цивилизаций.

Мои исследования вынудили меня бросить вызов методологии, в которую я верил 10 лет. Конечно, многие ученые до меня прошли через тот же мыслительный процесс при изучении основных вопросов и увидели, в чем кроется недостаток методологии Фридмана. Позже, когда я прочел статью, в которой изначально предлагалась модель роста Солоу, я обнаружил, что он упомянул именно эту проблему в первом абзаце статьи (я перефразировал исходный текст).

«Все теории опираются на определенные гипотезы, которые отклоняются от фактов, — только тогда они становятся теориями. Искусство теоретического исследования состоит в том, чтобы уловить фундаментальные упрощающие гипотезы, не делая окончательные результаты зависимыми от этих предположений. Те гипотезы, от которых особенно зависят результаты, называются чувствительными. Они должны соответствовать фактам. Если в теоретическом результате полностью доминирует чувствительная гипотеза, то до тех пор, пока она подозрительна, такой же будет вся теория» [Solow, 1956].

Статья Солоу была опубликована в 1956 г., и он, должно быть, читал «Методологию позитивной экономики» Фридмана, изданную в 1953 г. Я предполагаю, что высказывания Солоу поверхностно критикуют модель экономического роста Харрода — Домара, но на самом деле он опровергает Фридмана, который на 12 лет старше.

Молодые ученые моего поколения редко в полной мере осознают свои убеждения и сомнения по поводу Фридмана. Когда они слышат, как я опровергаю его, старика, на их лицах иногда появляется выражение «не повезло столкнуться с доморощенной наукой», а ученые старшего поколения часто понимающе улыбаются и одобряют: в конце концов, это громкое дело проходит через всю их академическую жизнь. Когда я докладывал о своем исследовании на ежегодной конференции по количественной истории Института экономики Пекинского университета, один из молодых слушателей спросил, почему можно поколебать всю теорию, поставив под сомнение гипотезы мальтузианской теории. Его вопрос, по сути, затрагивал проблему методологии Фридмана. Я ответил ему и добавил: «Фридман ошибался». Пока задавший вопрос пребывал в ступоре, находившийся в аудитории профессор Джоэл Мокир расплылся в улыбке и несколько раз хлопнул ладонью по столу. В настоящее время он лидер в области экономической истории, и позже он выбрал мою диссертацию в качестве обязательного текста в аспирантуре по экономической истории Северо-Западного университета.

Если кто-нибудь спросит меня сегодня: «Есть ли у вас доказательства того, что объяснение Мальтуса неверно?» — я отвечу: «На самом деле в них нет необходимости». А если он спросит дальше: «Тогда какими доказательствами вы поддерживаете собственное объяснение?» — я скажу: «Случай с остракодами — практически железное доказательство, но даже без доказательств идея о том, что этнический отбор подавляет полезные продукты, останется верна».

У нас нет второй планеты, чтобы фальсифицировать мальтузианскую теорию, и уж точно нет второй планеты, чтобы проверить теорию этнического отбора. Так называемое тестирование не может считаться подтверждением; поскольку мы никогда не подтвердим теорию, мы можем только попытаться ее фальсифицировать, а «временно не фальсифицированная» — хороший итог. На шестом курсе докторантуры я потратил год, чтобы понять истину: если вы хотите доказать, что этническая конкуренция — единственная причина мальтузианской ловушки, это абсолютно невозможно и неверно — в части III речь пойдет о третьем механизме, вызвавшем мальтузианскую ловушку: механизме Лю Цысиня. Однако утверждение о том, что конкуренция этнических групп подавляет потребление полезных продуктов на душу населения, вообще не нуждается в проверке, поскольку это предложение — тавтология, или, по словам профессора Чжан Учана, «масло масляное».

Прочитавшие «Объяснение экономики» наверняка глубоко впечатлены главами, посвященными тавтологическим утверждениям. К ним относятся утверждения вроде «У четвероногих четыре ноги» — вывод уже содержится в определении. Исходя из определения, результаты можно вывести с помощью логических рассуждений и математических расчетов. Их невозможно фальсифицировать, потому что они не могут быть неправильными. Профессор Чжан Учан ненавидит тавтологичные утверждения, считая их громоздкими и чрезмерными, которые при этом на самом деле ничего не говорят.

Критика тавтологий проводится в том же ключе, что и методология Поппера и Фридмана. Поппер считает, что стандарт науки — фальсифицируемость, и только если утверждение фальсифицируемо, оно может быть включено в науку. Нет никакого способа фальсифицировать существование Бога, поскольку мы не имеем соответствующей технологии; тавтологические утверждения нельзя фальсифицировать, потому что они не могут быть неправильными. Они считаются ненаучными и должны быть исключены из экономики.

Однако все теоремы, доказанные математикой, тавтологичны. Разве они не имеют ценности? Утверждение о том, что у четвероногих животных четыре ноги, конечно, смешно, но не смешна ли теорема Гёделя о неполноте, которая также представляет собой тавтологию? Независимо от того, хороши или плохи такие утверждения, необходимо анализировать каждое из них, и их нельзя отрицать все без разбора только потому, что они тавтологические. Они привели к огромному скачку в логике и неожиданным выводам и часто становятся сокровищами в истории науки.

Экономическая теория — не что иное, как вывод, полученный в рамках логических рассуждений на основе набора гипотез. Тавтологии — именно логическая часть теории. Пока сама логика непротиворечива, она не может быть ошибочной. Но она может быть применена к реальности только в сочетании с гипотезой. Когда это происходит (обобщенные гипотезы также включают сценарии для теоретического применения), поскольку гипотезы могут быть неверными, а сценарии — неуместными, теория также может оказаться неверной, что делает ее фальсифицируемой. Но фальсификация заключается не в том, чтобы опровергнуть логику, а в том, чтобы поставить под сомнение применение логики в конкретном случае. Профессор Чжан Учан говорил, что теорема Коуза, которой он восхищается, — «масло масляное». Фальсифицировать ее бессмысленно, поскольку условий, при которых она работает, в реальности не существует. Только когда теорема Коуза сочетается с конкретной несовершенной реальной средой, можно получить проверяемые гипотезы. Но мы не можем отрицать ее огромную научную ценность только потому, что теорема Коуза — тавтология[91]. Однако профессор Чжан Учан не объяснил, почему считает тавтологические рассуждения Коуза классикой, а молодого поколения — отбросами. Фактически профессор Чжан Учан перепутал рассуждения и проверку тавтологических утверждений.

Научный прогресс состоит из трех этапов. Первый этап — «чистая теория», которая представляет собой обогащение и развитие (тавтологической) логики, и теоретики вводят всё новые теоремы. Второй этап — «прикладная теория», которая объединяет логику с различными предположениями и ситуациями, чтобы создать пакет гипотез для объяснения конкретных явлений. Третий этап — «эмпирический», который заключается в опровержении гипотезы, разработанной прикладной теорией, путем фальсификации или исследования неустойчивых гипотез. Повторение этих трех этапов составляет суть научного прогресса.

Когда мы отвергаем старую гипотезу, есть только две возможности: либо логика противоречива, либо гипотеза неустойчива. Если дело в последнем, то нам нужно вернуться к первому и второму шагам, ослабить предположения и искать новую логику для объяснения этого явления в более общих ситуациях.

Вернемся к теории этнического конкурентного отбора. Предположение о том, что он подавляет потребление полезных продуктов на душу населения, по сути своей тавтология. Почему? Потому что рост сбалансированного дохода на душу населения в мальтузианских условиях — это относительное изобилие полезных продуктов, а полезные продукты удовлетворяют индивидуальные репродуктивные интересы за счет коллективных. Теперь мы хотим объяснить, почему существует мальтузианская ловушка — долгосрочное снижение полезных продуктов на душу населения. Раз полезные продукты так определяются, какие факторы препятствуют им? Конечно, это фон, отражающий коллективные репродуктивные интересы, или этнический отбор. Вам достаточно принять данное здесь определение — и логика приведет вас к этому выводу.

Но он необязательно объясняет мальтузианскую загадку целиком. Возможно, этнической конкуренции и мальтузианского механизма все еще недостаточно, чтобы подавить тенденцию роста дохода на душу населения; может, действуют и другие факторы. Но пока существует противоречие между индивидом и коллективом, не является ли механизм, препятствующий репродуктивной конкуренции индивида, борьбой за выживание между коллективами? Так мы можем по крайней мере быть уверены, что этническая конкуренция должна влиять на долгосрочный спад производства полезных продуктов.

Эмпирическая работа поможет нам прояснить масштабы этого эффекта в реальности, но не опровергнуть эту логику. Если я действительно подам заявку на грант в миллионы долларов, на 10 лет и еще 8, я полечу на Луну, отправлюсь в океан ловить черепах, пройдусь по планетам, по видам и получу 180 образцов, просто чтобы провести регрессию и измерить достоверность: смотрите, этническая конкуренция действительно может снизить объем полезных продуктов на душу населения… И все закончится выговором профессора Чжан Учана: «Это тавтологическое утверждение, зачем ты надумал его доказывать?» Причем заслуженным. Интуиция Чжан Учана в вопросе о тавтологических рассуждениях права, но он запутался в одном пункте: критиковать нужно не саму тавтологическую логику, а ее эмпирическую проверку.

Вроде бы глупо говорить, что у четвероногих четыре ноги: в лучшем случае логическая цепочка слишком коротка. Действительно, глупо проверять, есть ли у четвероногого четыре ноги. Когда выводишь тавтологическую логику, достаточно получить неожиданный и заставляющий задуматься вывод — и ты уже героический пионер-первооткрыватель. Те, кто проверяет тавтологическую логику, независимо от того, сколько прольется пота и потратится денег, — показушные сачкователи[92].

Я сказал, что «конкуренция этнических групп подавляет число полезных продуктов на душу населения». Доказательства есть, но они не нужны. Даже без подтверждения существования остракод это предположение останется в силе. Это новое знание, но оно принадлежит к самой надежной категории человеческого знания. Оно не зависит ни от доказательств, ни от вашей или моей уверенности, но ошибка в принципе невозможна. Вместо того чтобы говорить, что это закон, соответствующий эмпирическим фактам, лучше заявить, что это теорема, которая доминирует в истории человечества, математический закон, скрытый за сложными мировыми явлениями.

• Мы четко знаем, что мальтузианская теория ошибочна, но не можем использовать методологию Фридмана, чтобы выявить ее ошибку. Почему? Оказывается, предположение Фридмана о нерелевантности было ошибочным.

• Гипотезы могут отклоняться от фактов, но тогда они не должны быть чувствительными. Это требование надежности теории. Если гипотеза модифицируется и предсказание отклоняется от правильного значения в процессе приближения к истине, гипотеза чувствительна, а теория либо неверна, либо неполна.

• Теория этнического конкурентного отбора на самом деле представляет собой пример тавтологической логики и в принципе не может быть ошибочной.