Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции

Эпилог

Суть этой книги составляют три теории, которые я по отдельности открыл и разработал в трех докторских диссертациях: теория полезных продуктов, теория этнического конкурентного отбора и теория системного конкурентного отбора. Однако существуют и другие независимые авторы теории полезных продуктов и даже люди, открывшие ее раньше меня[137]. Здесь я хочу рассказать об их вкладе.

В мальтузианской модели, используемой Дэвисом (1994) и Тейлором и Брэндом (1998), есть сектор полезных продуктов, который не влияет на рост населения, а только повышает полезность. Мы можем рассматривать его как прототип двухсекторной модели. Липси, Карлоу и Бекар (2005), Вайсдорф (2008) и Волрат (2011) предложили более зрелую двухсекторную модель, которая позволила сравнивать уровни жизни в разных обществах (как теорема о структуре производства в этой книге). Но ни одно из исследований не раскрыло тайну сбалансированного роста — о том, что продолжающееся расширение дисбаланса между секторами разрушит мальтузианскую ловушку. Эти ученые не оспаривали классическую интерпретацию ловушки.

Как было отмечено в главе 2, сам Мальтус действительно осознал эффект двух секторов уже после публикации «Опыта закона о народонаселении», но, как и упомянутые ученые, не знал о загадке сбалансированного роста. На первый взгляд, проблемой Мальтуса стало отсутствие математических инструментов. На самом деле это второстепенная причина. Главное препятствие заключается в контрфактуальности загадки сбалансированного роста: когда все наблюдаемые объекты имеют одинаковые характеристики, что делает сравнительные исследования невозможными, можем ли мы выйти за пределы ограничений наблюдения и построить альтернативную модель, основанную на абстракции? Удастся ли получить представление о природе и происхождении этой универсальной характеристики, сравнивая контрфактическую модель с реальностью?

В эпоху Мальтуса и даже до второй половины ХХ в. человечество сомневалось в беспрецедентном устойчивом экономическом росте. И ладно бы они размышляли о непрерывном развитии древней экономики — большинство даже не были уверены, можно ли считать эпоху, в которую они живут, непрерывным ростом или нет и возможен ли он вообще. В таком состоянии человеку трудно задаться вопросом о тайне сбалансированного роста полезных продуктов.

С точки зрения истории науки проблема постановки хороших контрфактических вопросов — подчеркнуть, что базовые знания о проблеме еще не сформированы. Знаменитый парадокс Ферми — почему до сих пор не обнаружены инопланетяне, — тоже контрфактический вопрос, который на первый взгляд кажется простым. Но кроме физика Энрико Ферми, до 1950 г. его никто не поднимал. Когда люди не понимают необъятности Вселенной и общих черт людей и других живых существ, им трудно задавать подобные вопросы. Поэтому нам не стоит удивляться тому, что загадка сбалансированного роста, вроде бы такая простая, была предложена только спустя более чем 200 лет после публикации «Опыта закона о народонаселении». И по крайней мере в течение 150 лет у экономистов не было условий, чтобы разгадать эту загадку.

Но когда условия знания еще не созрели, как вдохновить себя на то, чтобы придумать больше хороших контрфактических вопросов? Есть два подхода. Первый — научно-фантастическое мышление, когда вы думаете о том, о чем никто никогда не думал, и видите то, чего никто раньше не видел. Второй — модельное мышление, когда вы идете в безлюдное место, садитесь и наблюдаете, как поднимаются облака. Поэтому я и говорю, что раньше у экономического сообщества не было условий, чтобы поднять вопрос о загадке сбалансированного роста.

К сожалению, даже когда контрфактические вопросы задают, исследования, основанные на них, трудно публиковать, потому что академическое сообщество не готово принять их. Точно так же, как нам трудно убедить ученого периода Цяньцзя династии Цин в том, что над вопросом «Почему до сих пор не открыты инопланетяне?» стоит задуматься. Отклоняя мою дипломную работу, большинство рецензентов приводили одну и ту же причину: «В древние времена было не так много полезных продуктов, поэтому никакие объяснения не нужны, в этих моделях нет смысла». Это показывает, что контрфактическое мышление чрезвычайно ценно.

Но не уникально. Первыми, кто осознал, что дисбаланс между двумя секторами может сломать мальтузианскую ловушку, были Струлик и Вайсдорф, изучавшие теорию роста. Они уловили эту возможность и предложили объяснение, которое согласует двухсекторную модель с мальтузианскими фактами. По их предположению, на ранних стадиях экономического развития, поскольку рабочая сила была почти полностью сконцентрирована в сельском хозяйстве, технологический прогресс по принципу «обучение на практике» сосредоточился в нем же. В результате темпы технического прогресса в сельском хозяйстве были выше, чем в обрабатывающей промышленности, что и привело к мальтузианской ловушке. А как насчет современного роста? Они предположили, что позднее развитие сельского хозяйства было обусловлено ограниченными земельными ресурсами. По мере увеличения населения все больше рабочей силы привлекалось к производству, а темпы технического прогресса в обрабатывающей промышленности увеличивались, так что человечество наконец избавилось от мальтузианской ловушки. Это и была промышленная революция.

Другая группа исследователей, которые, вероятно, одновременно со мной, но независимо осознали возможность несбалансированного роста, — Дэвид Левин, Николас Пападжордж и Рохан Дутта. Завершив разработку двухсекторной модели, они выдвинули другую гипотезу: мальтузианской ловушки может вообще не существовать. Как я уже упоминал, загадка сбалансированного роста указывает на две возможности: либо ловушка существует, но мальтузианский механизм не стал ее первопричиной, либо ее вообще нет. Я склоняюсь к первому варианту, а команда Левина — ко второму. Мы начали публиковать наши изыскания почти одновременно — они статью, а я диссертацию. Узнав о моей работе, Левин пригласил меня написать совместную статью. Наша работа была опубликована в 2018 г. [Dutta et al., 2018].

В нашей переписке по электронной почте Левин также предполагал, что мальтузианская ловушка существует, но имеет другие причины, и выдвинул такое же объяснение, как Струлик и Вайсдорф: «В эндогенном росте под влиянием “обучения на практике”». Я сказал Левину, что это объяснение уже опубликовали, и предположил, что оно неверно, поскольку гипотезы Струлика и Вайсдорфа недостаточно для объяснения мальтузианской ловушки. Согласно их теории, история движется по одной линии. Пока обрабатывающая промышленность совершенствуется и есть достаточно рабочей силы, ее технологический прогресс станет превосходить сельскохозяйственный: он будет не за горами и не умрет на полпути. Это не может объяснить, почему хетты, Римская империя и китайская династия Сун не смогли продолжить прогресс и начать промышленную революцию раньше, хотя промышленность и торговля у них были развиты.

Более фатальная проблема заключается в том, что разделение на два сектора — всегда лишь метафора. Два основных сектора в модели на самом деле соответствуют сотням или тысячам секторов продуктов. Между ними существуют огромные различия в «коэффициенте эффективности». В сельском хозяйстве бывают полезные продукты, а продукты для выживания встречаются в промышленности. Утверждение о том, что древний производственный сектор был слишком мал, не означает, что во всех секторах полезных продуктов с низким «коэффициентом эффективности» не хватало участия рабочей силы и технологического прогресса. Прогресс в этих секторах также может способствовать постоянному улучшению благосостояния на душу населения. В этой книге упоминается, что ячменя и овса, которые составляют лишь 10% экономики, достаточно, чтобы объяснить почти все мальтузианские эффекты в типичной мальтузианской экономике. Как только эффективность производства пшеницы и говядины повысится, даже если они не относятся к обрабатывающей промышленности, крестьяне переключатся с каши на паровые булочки — и повысится их уровень счастья. Если нужно соотношение продуктов для выживания и полезных продуктов, то последних требуется больше, и эффект «обучения на практике» должен с самого начала смещаться в эту сторону. Следовательно, кажущееся самооправдание теории Струлика и Вайсдорфа — иллюзия, порожденная модельным языком, она не может быть истинным объяснением мальтузианской ловушки в реальном мире.

Стоит также упомянуть, что в сентябре 2018 г. я получил электронное письмо от Макса Ноймайера, докторанта первого курса экономического факультета Калифорнийского университета в Беркли. Он прослушал лекции профессора Брэдфорда Делонга, прочел книгу Кларка и самостоятельно разработал двухсекторную модель, бросая вызов существованию мальтузианской ловушки. Этот вывод аналогичен выводам нашей с Левиным, Пападжорджем и Дуттой совместной статьи. Делонг, который был моим руководителем, рассказал Максу, что я проделал аналогичную работу, и Макс прислал мне свою курсовую.

Помимо упомянутых исследований, я также видел множество работ, в которых строится «мальтузианская двухсекторная» модель, но сектора разделены по-разному. Например, в исследованиях Рестучча, Ян и Чжу [Restuccia et al., 2008], Фойгтлендера и Вота [Voigtländer, Voth, 2013], Ян и Чжу [Yang, Zhu, 2013] в двухсекторной модели сельское хозяйство больше зависит от земли, чем промышленность, а эластичность спроса на сельскохозяйственные продукты по доходам ниже. Такой способ разделения секторов не приведет к выводам двухсекторной модели, описанной в этой книге.

Модель несложна, и в ней нетрудно увидеть проблемы мальтузианской теории. Четыре группы исследователей, включая Струлика и Вайсдорфа, команду Левина, Ноймайера и меня, независимо сделали это открытие. Из четырех групп исследователей команда Левина и Ноймайер решили оспорить сам факт существования мальтузианской ловушки, а Струлик, Вайсдорф и я пытались по-новому интерпретировать ее.

На основе двухсекторной модели я объяснил загадку сбалансированного роста при помощи теории этнического конкурентного отбора, а затем разобрал мальтузианскую ловушку и предложил теорию системной конкуренции взамен существующей единой теории роста. Расчеты и обоснование несложны, но я не видел ни одного подобного исследования (это не значит, что их не существует). Если в будущем я смогу найти подтверждение существованию других независимых исследователей, я расскажу о них в последующих изданиях.

При написании этой книги я три года боролся с ощущением бессилия. Я не в состоянии справиться с такой обширной темой. Хотя книга уже завершена, она по-прежнему печалит меня ограниченностью тематики и моей эрудиции. Тут можно выделить три основных момента.

Первая печаль: ограниченность самой теории. Перемены в реальном мире меня ошеломляют, мне не хватает рук объять их все. Стоит упомянуть о том, что структура производства определяет равновесие, как на полпути появляются товары Гиффена. Говоришь о том, что есть разница между продуктами для выживания и полезными продуктами, — и приходишь к тому, что статус полезных продуктов непостоянен (это приводит к взрывному росту их производства). Рассуждаешь о конфликте между коллективными и индивидуальными интересами, и вдруг оказывается, что иерархию можно расширять (организации верхнего и нижнего уровней объединяются для борьбы со средним). Рассказываешь о том, откуда и куда движутся целевые мигранты, и появляется контрпример: колонизация. Вещаешь о том, что конкурсный отбор сдерживает рост, но после перехода конкурентное «восстание» становится силой, способствующей росту. Утверждаешь, что после перехода конкурентный отбор способствует росту, но закулисная конкуренция готова убить цивилизацию в любой момент…

С таким количеством изменений, вносимых в модель, я похож на предсказателя, который бубнит про инь и ян и пять элементов, повторяя: «С одной стороны… но с другой…» Конечно, теория, изложенная в этой книге, не может вместить все изменения в реальном мире. Даже те, что упомянуты выше, хотя я и пытался с ними сладить, получились неидеально, и мне очень неловко, что как только я решал одну проблему, всплывала другая.

Самый большой недостаток — то, что я не включил в модель инициативу режима, игнорируя положительную роль конкурентного отбора. Если учесть инициативу режима, слишком жесткая или слишком слабая конкуренция не будет способствовать переходу. Величайшая польза монополии — внутренний покой, а величайший недостаток — он же. Беды и несчастья ведут к жизни, а веселье и комфорт сулят погибель. Для начала роста необходима толерантная среда, но вода в луже может застояться и протухнуть. Для социального прогресса лучше, чтобы конкурентный отбор не был ни слишком жестким, ни слишком мягким. Я не стал включать в модель принцип «беды и несчастья ведут к жизни», желая избежать произвольности моделирования, но в итоге результаты модели все равно отличались от реальности.

Но когда ученые говорили о системной конкуренции, почти все они анализировали преимущества соперничества для системного прогресса и лишь немногие обсуждали его недостатки. Эта книга заполняет пробел.

Вторая печаль: я так и не вскрыл черный ящик инновационной деятельности в научном сообществе. Некоторые читатели надеются, что, прочтя эту книгу, они смогут понять всю подноготную промышленной революции. К сожалению, я не смог оправдать этих ожиданий. Например, промышленная революция включает сотню факторов[138], а в этой книге я рассказал только о трех-четырех самых важных, которые долго игнорировали. Среди оставшихся примерно 90 с лишним лучше всего эту книгу дополнила бы действующая логика научного сообщества.

И в заключение я хотел бы немного поговорить о взаимосвязи между конкурентным отбором и наукой и технологиями.

Взлет и падение цивилизации зависят от направления и роли конкуренции, а те, в свою очередь, во многом определяются технологическими условиями. Читателям, которые увлекаются военной историей, на основе модели системной конкуренции нетрудно прийти к выводу, что одной из главных причин длительного существования средневековой феодальной системы, препятствовавшей развитию производительности, было доминирование тяжелой кавалерии на войне. Феодализм и серваж в Европе, вероятно, были системой земледельческой цивилизации, наиболее подходящей в условиях того времени для улучшения пород и выращивания лучших лошадей, которые способны перевозить рыцарей в тяжелой броне. Те брали за своих коней «большой подряд». Преподнес завоеванный город — пожалован конем; кони были тучные, всадники худые, вот такой конкурентный отбор. Когда военные корабли, артиллерия, пулеметы и танки стали важнее лошадей, изменилась и система, которой благоприятствовала этническая конкуренция. Лишь тогда прочно утвердилось Юево управление страной, основанное на национализме и военно-торговом обороте. Будь я более осведомлен, я бы написал об этом подробнее.

В более широком смысле связь между технологией и экономическим ростом также несет отпечаток конкуренции. Когда современные учебники по экономике рассказывают о росте, они почти приравнивают его к технологическому прогрессу (в модели Солоу источником экономического роста становится рост технологических мультипликаторов). Стиль написания учебников также несет на себе отпечаток конкуренции: шумпетерианский рост, ориентированный на технологический прогресс, сначала на практике подавляет смитианский, без такового[139], и учебник постфактум признаёт первый как единственную форму роста.

Смитианский рост предполагает только расширение рынка. Без технологического прогресса страна будет богата, но не сильна, особенно перед лицом внешнего вторжения. Промышленная революция, зародившаяся в Великобритании, была волной роста, вызванного научно-техническим прогрессом, в которой доминировал шумпетерианский рост, а дополнял его смитианский. Экономический рост, естественно, не включал научно-технический прогресс, но в итоге именно последний и обеспечил его устойчивость.

Таким образом, из двух моделей роста — Смита и Шумпетера — первая была исключена, а вторая продолжила свое существование и исподволь сформировала мышление экономистов.

Догма, кажущаяся незыблемой, оказывается всего лишь версией, которая опирается на этническую конкуренцию. На протяжении всей истории экономической мысли невозможно определить, что лежит в основе: сельское хозяйство или торговля, Смит или Шумпетер, Мальтус или Джонс[140]. Чтобы мы знали не только «что», но и «почему», необходима также концепция конкуренции между академическими теориями, особенно группового конкурентного отбора.

На самом деле есть то, в чем экономика нуждается больше, чем в единстве Мальтуса и Солоу. Это единство Смита и Шумпетера. Научно-технический прогресс зависит от размера рынка, но это не достаточное условие. Экономическая прибыль, получаемая на масштабном рынке, может способствовать научным и технологическим прорывам, которые легко внедрить в производство; они составляют очень малую часть человеческих знаний. Возможно, появится цивилизация, похожая на Древний Рим, с масштабным рынком, но медленным научным прогрессом (скорость научно-технического прогресса в Древней Греции и династии Сун была намного выше, чем в Древнем Риме). По сравнению с современным обществом экономический рост Древнего Рима был скорее смитианским, ему не хватало шумпетерианских технологических инноваций. Индустриальный рывок Древнего Рима не увенчался успехом, и его огромные экономические преимущества были легко преодолены военными преимуществами иноземцев. Если сравнить провал Рима и успех Великобритании, не окажется ли вышеупомянутая теория великого объединения Смита и Шумпетера проблемой роста, имеющей большее историческое и практическое значение?

Джоэл Мокир написал об этом в своей новой книге «Культура роста», опубликованной в 2016 г.:

Книга профессора Мокира также посвящена объяснению происхождения современного экономического роста. Его интересовали такие факторы, как формирование западного научного сообщества и подъем научной культуры. На что жили европейские интеллектуалы вроде Галилея и Ньютона? Что побуждало их к исследованиям? Кто был духовным кумиром? Как устанавливались стандарты взаимной оценки? Я даже хотел исследовать математические законы в основе истории науки: может ли научное мышление также стать основой порядка при взаимодействии множества людей?

Эволюция интеллектуального сообщества — важная независимая тема, а также, на мой взгляд, наиболее дополняющий теорию данной книги фактор из упомянутых «90 с лишним». Это не значит, что другие факторы не важны. Например, географические факторы (где находятся полезные ископаемые, где реки, где океаны, когда и кто открыл Новый Свет) могут быть важнее, чем идеологические тенденции, вдохновленные Бэконом и Ньютоном, но они определяют лишь то, какая страна начнет индустриализацию первой и когда. Независимо от того, может быть начата индустриализация или нет, географические факторы не типичны. Возвращаясь к ситуации, описанной в предисловии, замечу: если инопланетяне захотят обменяться с землянами опытом о происхождении современного экономического роста, им, вероятно, не будет интересно то, где находятся угольные пласты и железные рудники на острове Великобритания, и они даже не задумаются о расстоянии и океанских течениях между старым и новым континентами, их будут интересовать только два свода законов: этнического конкурентного отбора и трансформации интеллектуального сообщества.

Третья печаль: я еще не развернулся в рассказе о «цикле богатства и силы» — как современные страны заставили торговлю и армию дополнять друг друга. К счастью, есть множество исследований, которые заполняют пробелы в этой книге. В мире столько путей и дорог, но все они ведут в Рим, к одной цели. И мою скромную книгу можно рассматривать как маленький штрих в грандиозной картине, нарисованной этими исследованиями.

Политолог, социолог и историк Чарльз Тилли, умерший в 2008 г., однажды сказал: «Война создала государство, а государство — войну». Эта книга очень близка его взгляду на историю. В первой главе его знаменитого труда «Принуждение, капитал и европейские государства (990–1992 гг. н. э.)» резюмируется содержание всего исследования.

Чтобы сражаться и готовиться к войне, правитель был вынужден использовать рабочую силу, оружие, материалы, деньги… привлечение и конкуренция сформировали его организационную структуру.

Разные регионы, от принудительно-интенсивных (сельскохозяйственные районы, где городов мало, а прямое принуждение играет важную роль в общественном производстве) до капиталоемких (районы, ориентированные на торговлю, где города густо населены и доминирует рыночный обмен), придерживаются различных экономических стратегий, поэтому взлет и падение заканчиваются по-разному. В результате в Европе развитие методов национальной организации пошло по разным траекториям.

Нет уверенности в том, какой способ организации страны будет доминирующим здесь и сейчас. Лишь к концу этого тысячелетия национальное государство получило явные преимущества перед городами-государствами, империями и другими формами государства.

Но мы можем сказать, что благодаря возрастающим масштабам войны в европейских странах, все более тесно связанных торговлей, войной и дипломатией, преимущество получили имеющие постоянные армии. В итоге выигрывают экономики, которые перешли на коммерческие рельсы и могут мобилизовать как огромное сельское население, так и капиталистов. Они определяют правила войны. Их национальной формой стало европейское господство. Со временем европейские страны были сгруппированы в форме национальных государств [Тилли, 2009].

Самая важная пара концепций в книге Тилли — «силоемкое» и «капиталоемкое» — очень близка к управлению в стиле Гуня и управлению в стиле Юя[141]. Но различие между «централизованным управлением» и «нецентрализованным самоуправлением» ближе к сути проблемы, чем принуждение и капитал, и более универсально, чем европейский опыт.

Тилли считает, что конкуренция между этими стилями управления доминировала в эволюции организационной формы европейских стран, и в итоге победило сильное националистическое правительство в стиле Юя.

Исследование Тилли может стать классическим, поскольку он бросил вызов концепции создания государства, основанного на идее общественного договора. Последний представляет собой нормативный идеал — как созидать страну; но фантазиями нельзя подменить исторические факты. Чтобы организованная форма росла и распространялась, она должна быть ориентирована на выживание. Если на ней действительно распускается цветок цивилизации, то только потому, что она и выживание достигли временной гармонии. Цивилизация основана на выживании и рождается из него. Выживание в цивилизации сродни строчкам «Ночь подарила мне черные глаза, но ими я увидел свет». Именно это и определяет взгляды Тилли на историю.

Моей теории не хватало нарратива, а работа Тилли его предоставила. Однако в ней не было теоретической основы и формальной модели, изложенных в моей книге. Сочетание модели и нарратива позволяет обобщить наблюдения Тилли, выйти за рамки европейского опыта и вывести универсальные законы.

Сначала было трудно применить различие между концепциями «город — государство» и «капитал — принуждение» из книги Тилли к эволюции политических систем за пределами Европы. Даже на этом континенте война не была единственным методом и целью конкуренции между народами. Поэтому критики подвергли сомнению его теорию. Однако в рамках данной книги ни одна из этих проблем не влияет на правильность взгляда Тилли на историю, поскольку этнический и системный конкурентный отбор выходят за рамки конкретного способа разделения государства, а также единственной формы вооруженной войны.

Что касается цикла «богатство — власть» или цикла «война — торговля», расскажу о двух важных исследователях: Филипе Хоффмане и Вэнь И.

Филип Хоффман — историк экономики Калифорнийского технологического института. В его книге «Почему Европа завоевала мир?» (2015) есть отрывок, в котором повествуется о том, как династия Южная Сун нанесла ответный удар:

В этом отрывке явно заложена идея военно-торгового цикла. Профессор Хоффман рассматривает конфронтацию между Южной (а не Северной) династией Сун и царством Цзинь как возможность для промышленной революции, потому что, по его теории, подъем Запада обусловлен превосходством в технологии производства пороха. А она, в свою очередь, зависела от длительной войны между равными по силе земледельческими регионами[143]. Как развивалась гонка вооружений? Какие условия сложились для того, чтобы это произошло? Почему Китай, Османская империя, Япония и Индия отставали от Европы в темпах развития пороховой технологии? Ответы есть в книге профессора Хоффмана.

Но приписывать силу Европы армии и игнорировать систему — то же самое, что приписывать ее системе, игнорируя армию. Люди никогда не прекращали воевать и убивать, но в этот процесс необходимо интегрировать четыре элемента: армию, технологии, торговлю и институты, чтобы они дополняли друг друга и работали в цикле. Успех современной Европы достиг беспрецедентных высот. При этом уникальность Европы заключается не в каком-то изолированном элементе из четырех (это отправная точка многих академических работ), а в циклических отношениях между ними. Войны действительно сыграли определяющую и направляющую роль, но с учетом только военных и институтов, без содействия других факторов, очень маловероятно, чтобы в мировую историю попали еще один «Чингисхан» и «Цинь Шихуан» из Великобритании. Точно так же мы, безусловно, ценим технологии, торговлю и институты, но если оригинальные инновации в этих сферах не коснутся национальной обороны или будут препятствовать ей, инновации в итоге окажутся недолговечными. Неважно, сколько денег они принесут, скольких людей восхитят, они не смогут положить начало современному экономическому росту, охватившему мир.

И сегодня многие твердо верят, что «малое правительство, легкое налогообложение и невмешательство» — единственный путь экономического роста, и даже приписывают происхождение этого роста сдержанности в вопросе сбора налогов. Нельзя утверждать, что эта точка зрения неверна, скорее в этом есть немного правды и большая ошибка. Возьмем, например, Китай: в первые годы правления Западной династии Хань правительство управляло страной, основываясь на идеях школы хуанлао[144], смягчило налоговую повинность и дало народу передохнуть. Император Вэнь-ди вдвое снизил земельный налог (с 1/15 до 1/30), позже вообще отменил его (он был восстановлен при императоре Цзин-ди), а также передал права добычи полезных ископаемых и чеканки монет частным лицам. Последние 20 лет его правления вполне соответствуют либеральным идеалам. Благодаря свободной экономике, благоприятной погоде и отсутствию крупномасштабного вторжения сюнну экономика династии Западная Хань развилась от состояния, когда «у императора не было четырех лошадей одного цвета, а первый министр ездил на повозке, запряженной волами», до «у всех простых людей были кони, а кто ездил на кобылах, того гнали и не допускали к публичным собраниям». Но без военной силы императора У-ди могла бы династия Хань инициировать современный экономический рост, основываясь только на методах хуанлао? Боюсь, это было бы сложно. Подобные меры наносят ущерб финансовому потенциалу страны, снижая ее способность реагировать на внезапные кризисы. Хотя богатство скрыто у людей, в критические моменты у правительства часто не хватает ни сил, ни институтов для мобилизации частных ресурсов. Оно легко может рухнуть из-за природных или техногенных катастроф. Более того, устойчивый экономический рост требует государственных инвестиций, строительства и обслуживания промышленной и коммерческой инфраструктуры, чего не может обеспечить правительство, руководствующееся принципами хуанлао.

Судя по правлению императоров Вэнь-ди и Цзин-ди, древнее общество также смогло добиться создания «маленького правительства и легкого налогообложения», но именно британское «большое правительство и тяжелое налогообложение» положило начало устойчивому росту. Во время Опиумной войны в 1840 г. одна только ставка налога на душу населения в британском правительстве была на порядок выше, чем в Цин, а среднедушевые налоговые поступления — почти на два порядка выше. По сравнению с армией Цин преимущества британской заключались не только в технологиях и организации, но и в лидерстве в общем объеме государственных налоговых поступлений. Британия с высокими налогами процветала, а династия Цин с маленькими приходила в упадок.

Если брать правление императоров Вэнь-ди и Цзин-ди династии Западная Хань и Британию Нового времени, первые придерживались минархизма на деле, а вторые — на словах, и то постфактум [Brewer, 1990]. Экономика при обеих системах росла. Но минархизм практический разлетелся вдребезги, как только началась война между китайцами и сюнну, и превратился в свою противоположность. А минархизм на словах становился все более живучим, закаляясь в бесконечных войнах, и все более процветающим. Он первым прикоснулся к дверной ручке промышленной революции. Разве об этом не стоит задуматься?

Я также обратил внимание на статью профессора Вэнь И «Почему страна процветает», опубликованную в Journal of Oriental Studies в 2019 г. Профессор Вэнь предложил концепцию ускорителя цикла «война — торговля» и использовал ее для объяснения научной и промышленной революции и общего подъема Запада:

Я в серости и безграмотности своей восхищен изяществом слога профессора Вэнь И, поэтому цитирую большие фрагменты оригинального текста (с разрешения профессора). Эта статья и новая книга профессора «Код научной революции» в совокупности с результатами исследований Чан Чжэна (2021) рассказывают о множестве примеров, когда торговля, военные силы, наука и технологии способствуют развитию друг друга и подъему Европы. Очень рекомендую.

Однако то, что подъем Европы когда-то основывался на военно-торговом цикле, не означает, что Китай пойдет по тому же пути. Условия развития современного Китая сильно отличаются от условий Европы Нового времени. Первоначальные накопления для будущей индустриализации за счет военных трофеев всегда были каплей в море, их ценность намного уступает реформе внутренней системы страны. Война была важна для подъема Европы Нового времени, поскольку она привела к централизации, развила возможности бюрократии в сфере планирования и управления, защитила новые методы производства и открыла каналы поставок сырья и рынок сбыта для крупномасштабного производства.

Сейчас в Китае эти четыре пункта в основном реализованы. Опираясь на традиции бюрократического управления и пережив крещение кровью и огнем в освободительной войне, Китай не уступает развитым странам Запада с точки зрения централизации и бюрократии. Чтобы защитить страну, достаточно укрепить национальную оборону, культуру и образование. Мировой рынок уже высоко интегрирован, а сегментация рынка в колониальном стиле еще не вернулась, поэтому для открытия рынков нет нужды прибегать к военной силе.

Что еще важнее, две основные цели — выживание и цивилизация — в современном мире находятся на стадии интеграции, создавая возможность для мирного подъема Китая. С ростом национальной мощи величайшая ответственность за поддержание экономического роста вскоре ляжет на наши плечи. Китаю часто придется выбирать между сиюминутной выгодой на основе собственных интересов и гармонией во всем мире на основе учета интересов всех участников — шнырять ли в темном лесу с дробовиком или высоко поднять факел, чтобы осветить лес для всех заплутавших. Этот выбор повлияет на взлет и падение нашей цивилизации. Интересы и обязанности крупных держав не такие, как у малых стран.

Хотя это книга по экономике, в ней не так много данных и количественного анализа. По мнению некоторых коллег, я не предоставляю новых исторических материалов и не собираю новых данных, как доморощенный ученый. Меня это тоже беспокоило.

Позже я кое-что понял. Исторические материалы и данные в моем исследовании отошли на второй план в силу специфики самого этого исследования. Если историю сравнить с функцией, то исследование закономерностей будет подобно разложению функции в ряд Фурье. Взлеты и падения династий и перевоплощение героев — периодический закон, о котором здесь идет речь, как член высшего порядка в ряду Фурье. В этой книге не рассматриваются члены высшего порядка, а только первого и второго для исторических законов, самые грубые и базовые из них.

Извлечение членов высокого и низкого порядка имеет свои трудности. Первые более восприимчивы к возмущениям, вызванным отдельными и случайными событиями, что приводит к большим ошибкам и нестабильным закономерностям. Однако они появляются чаще и предоставляют более обширные выборки, что позволяет точнее проверять гипотезы.

Законы членов низкого порядка прочнее и устойчивее, и на него меньше влияют случайные возмущения, но они реже встречаются, и их нелегко обобщить. Великие теории, такие как мальтузианская и единая теория роста, которые проходят через всю историю человечества и уникальны в ограниченной истории, невозможно обобщить, если только видение не будет распространено на весь биологический мир.

Существуют законы и высшего, и низшего порядка, и их исследование требует совершенно разных методов. Частота выборки законов высшего порядка большая, что хорошо для изучения исторических материалов и данных. Малая частота выборки законов низшего порядка делает эмпирические исследования практически бесполезными, это этап для теоретических выводов. Метод этой книги сильно отличается от обычных эмпирических исследований по экономической истории, и не потому, что я новатор, а потому, что это законы совсем другого порядка и у меня не было другого выхода. На разных уровнях исследований нет нужды отдавать предпочтение одному предмету перед другим.

Законы низшего порядка изучают редко. Те, кто их касался, в основном излагали догадки и предположения, да еще и в общих чертах, так что эта область постепенно стала в изучении истории экономики запретной. Но законы низкого уровня существуют — основательные, грандиозные и величественные. Любые законы высшего порядка влияют на историю только вместе с ними. Если плохо разобраться в последних, то независимо от того, насколько хорошо коллективный разум воспринимает первые, понимание все равно будет ограничено.

Эта книга внесла вклад в открытие законов низшего порядка по трем пунктам:

1. Предложение теории полезных продуктов, которая добавляет к мальтузианской два измерения сравнительного статического анализа: структуру производства и социальную культуру.

2. Предположение, что суть мальтузианской ловушки — загадка сбалансированного роста, и объяснение его теорией этнического конкурентного отбора, результатом чего стала новая интерпретация мальтузианской ловушки.

3. Использование модели системной конкуренции, чтобы по-новому интерпретировать переход от мальтузианской ловушки к современному экономическому росту и предложить новый механизм перехода, помимо множественного равновесия.

Эти три вывода взаимосвязаны. Теория полезных продуктов лежит в основе теории этнического конкурентного отбора, а она, в свою очередь, прокладывает путь к теории системной конкуренции. Вместе они представляют новый взгляд на историю, отличный от мальтузианского: дарвиновский взгляд.

Согласно традиционному взгляду на историю, когда общество попадает в мальтузианскую ловушку, это означает, что в нем слишком много людей, и для начала роста требуется демографическая трансформация, т. е. нужно меньше детей. Значение индустриализации в модели этого перехода заключается не столько в создании богатства, сколько в снижении готовности рожать за счет увеличения занятости женщин.

Но с моей точки зрения, индустриализация — это лишь один из множества полезных продуктов, оказывающих противозачаточное действие. Если бы можно было избежать мальтузианской ловушки, имея меньше детей, то в истории человечества были бы десятки тысяч племен, избежавших ловушки, только не сохранилось бы даже их останков. И разве мало этнических групп, которые с момента прощания с антропитеками самоуничтожаются в праздности и роскоши?

На самом деле успех индустриальной цивилизации заключается не в подавлении численности населения, а в ее увеличении. С Нового времени демографическая трансформация большинства обществ подчиняется закону: индустриализация сначала сокращает смертность и увеличивает ожидаемую продолжительность жизни, а через некоторое время происходит быстрое снижение рождаемости [Lee, 2003]. Следовательно, на первом этапе индустриализации это приведет к быстрому повышению численности людей, а не сокращению. Промышленно развитые страны увеличили население, выиграли войны, развили торговлю, вывезли мигрантов и распространили свои гены, культуру и технологии в другие регионы. Только это превратило индустриализацию в промышленную революцию. Если бы она с самого начала вела к сокращению населения, каждая битва была бы проиграна и от нее оставалась бы только красивая видимость, — то у нее не было бы шансов охватить мир, а промышленные продукты затерялись бы, как тысячи полезных. Они оказались бы в музеях как археологические диковинки.

В малых масштабах в мальтузианском механизме нет ничего плохого. Учитывая ресурсы, если людей станет меньше, то они, безусловно, будут богаче. Но такие тривиальные изменения — мелочь против мощных волн структурных перемен. Даже не будь демографической трансформации индустриального общества, человечество могло бы выбраться из мальтузианской ловушки.

В большем историческом масштабе демографическая трансформация — одна из величайших опасностей индустриальной цивилизации. В мире будущего, если конфликты между этническими группами усилятся и межэтнический обмен знаниями прервется, низкий уровень рождаемости в развитых обществах, вероятно, станет похоронным звоном для них.

Если человечество действительно вырвется из мальтузианской ловушки, полагаясь на демографическую трансформацию (имея меньше детей), то, пока не произойдет слишком серьезного экологического и ресурсного кризиса, стоит ли нам беспокоиться о возвращении Темных веков? Но при новом взгляде на историю их возвращение весьма вероятно, а демографический переход — именно та темная туча, которая грозит уничтожить страны.

Я придерживаюсь подхода чистой неоклассической экономики, но ее выводы диаметрально противоположны общепринятому мнению. Вышеупомянутая гипотеза, наряду с такими положениями, как «Экономическое благосостояние возникает из противоречия между группой и индивидом» и «Причина долгосрочной бедности — этнический конкурентный отбор», если их просто донести до общественности, будут восприняты как умозаключения профана. Поэтому необходимо использовать чисто экономические методы, даже самую консервативную неоклассическую экономику, чтобы вывести их одну за другой и сравнить с традиционными взглядами. Даже в этом случае, если большинство ученых не прочтут эту книгу или пробегут ее глазами, боюсь, они вырвут мои слова из контекста и сочтут их погоней за дешевым эффектом: «Основополагающие документы, которые были рассмотрены, на которые ссылались и цитировали тысячи ученых за последние 200 лет, и классические работы, популярные десятилетиями, цитировались тысячи раз и стали базой, на которой выросли многие ученые, — и что же, спрашивается, в них было не так?»

Но я верю, что людей, которые читают ради истинных знаний, а не следуют мнению других, постепенно станет больше. Независимо от того, примут ли эту книгу сейчас или нет, время придаст ей силы.

Когда я сталкиваюсь с неудачами в академических кругах, я всегда напоминаю себе о двух фактах.

В течение десяти лет большинству людей будет невозможно признать ошибки Мальтуса.

Пятьдесят лет спустя большинству людей будет невозможно поверить в то, что Мальтус был прав.

Зеленеющим горам не остановить поток, он будет бежать на восток. Как можно навсегда скрыть такой надежный объективный закон, как этнический отбор? Даже если бы я в свое время упустил его или если эта книга просто канет в безвестность, через 30 лет в мире обязательно найдется еще один молодой человек, который проведет почти такое же исследование и напишет работу, почти такую же, как и эта. Рано или поздно миру будут открыты принципы, определяющие богатство и бедность видов, а также железные законы, управляющие взлетом и падением цивилизаций.

Если эта книга действительно повлияет на науку десятилетия спустя, я ожидаю примерно такого.

Во-первых, при обсуждении экономических достижений доиндустриальных обществ ученым уже не приходится искажать данные о доходах на душу населения в угоду мрачным предсказаниям классической мальтузианской теории.

Во-вторых, при попытке понять происхождение современного экономического роста больше нет нужды ограничиваться личными делами (женитьба, рождение детей), но можно сосредоточиться на эффекте бабочки военных технологий и взлетах и падениях великих держав.

В-третьих, обсуждение системных и культурных мемов уже не будет сводиться к метафорам, не станет уделом популярной науки, не будет названо профанацией. Теперь оно будет подкреплено проверяемыми гипотезами и войдет в сферу научных исследований.

В-четвертых, в исторические стратегические игры, такие как Civilization, Total War и Europa Universalis, будет включена двухсекторная модель, модель демографической воронки, механизмы этнического и системного отбора, что упростит правила игры и обогатит стратегии, а исторический флер станет более реалистичным[145].

В-пятых, когда дети спросят о материальном уровне жизни предков человека, знающие родители ответят: «Я расскажу вам историю двух (а не одного) ученых, их звали Мальтус и Дарвин».

В 1876 г. Дарвин в своем дневнике писал:

С 1798 по 1838 г., а затем до 2011 г., в течение 213 лет теория Мальтуса вдохновляла дарвинизм, а теория Дарвина наконец исправила ошибки и решила загадку мальтузианства. История настолько эпичная, что шестое чувство видит стоящую за этим высшую волю.

Наверняка найдутся читатели, которые в глубине души назовут меня «социал-дарвинистом». Это, вероятно, худший ярлык, который можно прилепить ученому.

Я брезгую рассуждать о том, социал-дарвинист я или нет. Это понятие очень расплывчато, у всех свои определения. Объектом моего исследования стало общество, а методом — дарвинизм. В глазах некоторых людей я действительно социальный дарвинист, но эта книга — самый жесткий удар по худшей части этого подхода.

Одна и та же доктрина часто делится на фактический и идеологический уровни. Возьмем, например, расизм. Его сторонники обвиняют определенные расы в том, что у тех врожденный низкий IQ, а затем делают идеологические выводы из этого «факта», пропагандируя евгенику и ксенофобские идеи. Поэтому расизм можно критиковать на двух уровнях. Во-первых, с идеологической точки зрения: даже если между расами существует естественная разница в IQ, должны ли люди заниматься евгеникой? Во-вторых, с фактической точки зрения, так называемый естественный разрыв — ложь: разрыв в IQ между расами в основном вызван несправедливыми социально-экономическими условиями; разрыв между расами незначителен по сравнению с разрывом внутри них; если с этим что-то и нужно сделать, так это устранить несправедливость, а не искусственно расширять ее и даже уничтожать уязвимых.

Разве это не справедливо и для социального дарвинизма? Он тоже делится на фактический и идеологический уровни. На фактическом он говорит о том, что расы, страны и системы конкурируют и выживают сильнейшие. На идеологическом он отталкивается от закона выживания сильнейших и учит людей противостоять социальной конкуренции с уничтожением соперников. Конечно, опровержение социал-дарвинизма следует разделить на эти два уровня, но мы редко видим достойные фактические контраргументы. В конце концов, никто не может отрицать существование постоянной конкуренции между расами и системами. Кажется, что социальный дарвинизм неоспорим, поэтому все возражения должны быть сосредоточены только на идеологических следствиях: даже если общество дарвинистское, мы должны быть толерантными и сохранять уважение.

Я согласен с ценностью позиции «даже если… всё равно…», но она очень хрупка. Мы можем жить в мире и согласии в благоприятных условиях, но как только произойдут небольшие экономические колебания, а в политике появится оппортунист, начнутся возведение стен, выходы из Европейского союза (ЕС), разрывы соглашений и то и се, и тогда «даже если… всё равно…» окажется бесполезным.

На самом деле социальный дарвинизм ошибочен и на фактическом уровне. Расы, страны и системы ведут борьбу в стиле естественного отбора, но метод конкуренции — не просто «выживание сильнейших». Даже «выживание наиболее приспособленных» не так точно, потому что приспособленность звучит одномерно и можно легко создать моральную ценность вроде «сила есть право». Однако, согласно теории, изложенной в этой книге, выживание определяется не только развитием мысли и технологий, но и двумя измерениями, которые минимум так же важны, как и уровень технологий: «коллективная ценность — индивидуальная ценность» и «краткосрочная ценность — долгосрочная ценность». Кроме того, некоторые аспекты не были затронуты в этой книге. Например, нельзя сваливать в одну кучу «стремление к единению» и «экспансию» (это может быть связано со статусом великой державы в объединенном Древнем Китае, а китайская традиция управления склоняется к первому). Эти новые измерения приводят ко многим неожиданным выводам о ценности выживания этнических групп, которые никак не подпадают под ярлык социального дарвинизма.

Если учесть указанные аспекты, то победитель необязательно окажется лучше, а выбывший — хуже. Смысл выживания также усложнится. Выживание и цивилизация — две основные ценности нашего общества. Первое делится на две цели: краткосрочное и долгосрочное выживание. Долгосрочное выживание и цивилизация конфликтовали друг с другом на протяжении большей части истории, и их краткая гармония в последние несколько сотен лет была ключевым условием для запуска современного экономического роста.

Однако между краткосрочным выживанием и цивилизацией по-прежнему существует компромисс. Своевольный захват выгоды для краткосрочного выживания страны или попытка насаждения цивилизации экстремальными способами могут ухудшить конкурентную среду и разрушить долгосрочное благосостояние и вероятность выживания всего мира, включая страну-зачинщика. Сейчас мир редко оказывается в ситуации, когда две ценности — долгосрочное выживание и цивилизация — гармонируют. Эта светлая эпоха может закончиться в любой момент из-за каких-то мизерных прибылей. Когда долгосрочное выживание вступает в противоречие с цивилизацией, спасать ее порой слишком поздно.

Что сделать, чтобы две ценности — краткосрочное и долгосрочное выживание — получили «стимул к совместимости»? Это, вероятно, самый важный политический вопрос в любой стране и цивилизации в целом. Хотя у меня нет ответа, я смутно чувствую: иногда для того, чтобы «стимулировать» на этом уровне, нам нужно делать то, что противоречит здравому смыслу и ниспровергает догмы. С учетом далеко идущей тенденции, стоящей за социальной игрой, и направления скоординированных усилий человеческого сообщества может оказаться, что в реальном мире очень бы пригодились Ло Цзи[147] и Гэри Селдон[148].

Если эту книгу считать социальным дарвинизмом, то он многомерный, в отличие от традиционного одномерного, а общество — многомерно дарвиновское. Поскольку одномерный дарвинизм расходится с фактами, он введет людей в заблуждение и разрушит цивилизацию; многомерный поможет нам понять истину и защитить ее. Живи сам и дай жить другим, ведь в этом особом историческом окне только так мы сможем сами жить лучше.

Я беспокоюсь, что эта книга будет искажена и станет инструментом уничтожения цивилизации. Законы истории очень сложны, и люди какое-то время не могут их понять, поэтому всегда прибегают к черно-белым идеологиям, применяемым механически. Я хочу разгромить эту идеологию, но не пытаюсь назвать черным то, что люди считают белым, и наоборот, а также примирить всех и назвать все серым. Истина — это истина, ложь — это ложь, добро — это добро, а зло — это зло. Это основа науки, тут не может быть сомнений. Я пытаюсь описать сторону долгой истории, где правильное и неправильное, добро и зло постоянно меняются местами. Это гибкость и тонкость исторического закона, согласно которому в инь есть ян, а в ян — инь, и они гибко сосуществуют во взаимном сочетании и противостоянии.

Понимание этого тонкого чувства меры не гарантирует полного успеха моих усилий. Оно может позволить некоторым людям вырвать мои слова из контекста, использовать теорию этнического отбора для упаковки своей ксенофобии и теорию системной конкуренции для продажи своих шовинистических идей. Их взгляды не только отвратительны на идеологическом уровне, но и ошибочны на фактическом. Если они воплотят неправильные идеи в жизнь, результат будет катастрофическим для страны и народа. Не нужно говорить: «Небо и земля не суть любвеобильные существа, они поступают со всеми вещами, как с соломенной собакой[149]». Разве благородный муж не должен как раз из этого познать скорбь и сочувствие и стремиться к совершенству?

Пока я писал книгу, меня не покидало ощущение пафоса. Многие явления меняют привкус, стоит их выразить словами. Например, слова «цивилизация» и «рост», когда появлялись в книге, казались благородными и справедливыми, а их противоположности — «варварство» и «застой» — темными, презренными и дурными. Однако это своего рода цветные очки. К вопросу о кровавом уродстве: процесс смены варварства цивилизацией — не что иное, как процесс пожирания цивилизации варварством. Обман, дискриминация, шантаж, массовые убийства, рабство, цепи подозрений, войны… все эти явления типичны для этнической конкуренции.

Вот почему в главе 1 я отмечал, что мальтузианская теория мрачна, но истина мрачнее, чем казалось Мальтусу. Но смотреть в бездну — не значит стремиться в нее. Однажды я стал свидетелем того, как кто-то критиковал Лю Цысиня, заявляя, что знаменитая цитата Томаса Уэйда[150] из «Задачи трех тел» — «Потеряв человеческую природу, теряешь многое; утратив животную, теряешь всё» — это пропаганда закона джунглей и что Лю Цысинь несет на себе отпечаток «культуры чана для солений»[151]. Для таких критиков, вероятно, не случайно, что эта книга написана китайским ученым.

Но на самом деле они сгладили разницу между социальной наукой и гуманистическим творчеством. Научные теории — это не вера в то, во что хочется, а модели — не про статьи о том, о чем хочешь писать. Большинство выводов, полученных в этой книге с помощью математического и компьютерного моделирования, оказывались совсем не такими, как я ожидал. Что касается теории сбалансированного роста, я также попробовал три других объяснения. Они были безвредны для всего сущего и вполне долговечны, но им не хватало объяснительной силы. До сих пор мне всего лишь удалось обнаружить, что механизм этнического отбора способен объяснить сбалансированный рост, и здесь нет возможности делать выбор в соответствии с личными вкусами.

Моя основная миссия как экономиста — приблизиться к истине и рассказать о ней, а не судить, хороша она или нет, не говоря уже о том, чтобы исказить ее понимание и изложение из-за моральных суждений.

Мы не можем отрицать теорию этнического конкурентного отбора только потому, что она изображает темную сторону истории; мы не можем считать сказки историей только потому, что определенный мейнстримный нарратив «прелесть какой глупенький». Я всегда надеялся, что у людей было сказочное прошлое, чтобы предсказать им сказочное будущее. Но так ли это на самом деле? Если спрятать голову в песок, исчезнет ли реальность?

Если поместить слова Уэйда в контекст истории цивилизации, понимать человеческую природу как культуру полезных продуктов, а животную — как культуру продуктов для выживания, или считать человеческую природу стремлением к цивилизации, а животную — к выживанию, логический вывод книги будет состоять в том, что природа человека обладает бесчисленными возможностями: теоретически у цивилизации есть множество способов освободиться. Но пути обогащения видов, которые освободили человеческую природу и спасли ее от уничтожения животной сутью, максимально раскрыли ее — индустриализация, национализм, централизация, военно-торговый цикл, — представляют собой сочетание человеческой и животной природы. Это первый принцип современной цивилизации.

Здесь я задаю вопрос о корнях человеческой натуры. Я вовсе не утверждаю, что животная природа подавляет человеческую. В эпоху временной гармонии между человеческим и животным началом у нас редко появляется возможность афишировать человеческую природу. Способность Китая подняться мирным путем, придерживаться добродетельных, а не деспотичных методов на международной арене также обусловлена предысторией этой эпохи.

Провозглашение человеческой природы и предупреждение животной происходит не только потому, что первая хороша, а вторая плоха. Если мы останемся на этом уровне понимания, то будем недооценивать катастрофу, которую может вызвать поведение страны-доминанта по принципу «разори соседа». Потеря национального авторитета — невелика беда, куда больше должно беспокоить преждевременное завершение эпохи экономического роста.

Однако, пропагандируя человеческую природу, мы не должны говорить о ее превосходстве и игнорировать принцип ее единства с природой животной. Если Чэн Синь[152] выбрать меченосцем, смогут ли человечество и цивилизация перевести дух? Сдерживать агрессию — не значит полностью отказаться от нее. История пропитана кровью и слезами, и Уэйд прав, говоря: «Потеряв человеческую природу, теряешь многое; утратив животную, теряешь всё». Человеческая суть без поддержки животной природы и достижения цивилизации, которые не могут прийти в гармонию с выживанием, обречены на недолговечность. Устойчивой цивилизации нужны Ло Цзи, Уэйд и Чжан Бэйхай[153], чтобы они обеспечивали стабильное развитие и справлялись с кризисами.

В 1959 г. Би-би-си взяла интервью у 87-летнего Бертрана Рассела. Журналист спросил: «Предполагая, что это видео увидят наши потомки, точно так же, как свитки Мертвого моря увидели тысячу лет спустя, как вы думаете, что вы должны сказать их поколению о своей жизни и о том, что вы о ней поняли?»

Рассел ответил: «Я хочу подчеркнуть два момента: один касается мудрости, а другой — нравственности.

Что касается мудрости: независимо от того, что вы изучаете и что думаете о какой-либо точке зрения, просто спросите себя, каковы факты и на какую истину они указывают, а не о том, во что вы больше готовы верить, или о том, что, по мнению людей, лучше для общества, и никогда не поддавайтесь влиянию этих мыслей. Просто взгляните на истину. Это то, что я хочу сказать о мудрости.

Что касается нравственности: любовь мудра, ненависть глупа. В этом мире, который становится все более взаимосвязанным, мы должны научиться уважать друг друга и принимать тот факт, что всегда найдутся люди, которые будут говорить то, что мы не хотим слышать. Только так мы сможем выжить вместе — если мы действительно хотим жить, а не умереть, — мы должны научиться такой доброте и терпимости. Они необходимы для выживания человечества на этой планете».

Хорошо сказал.

Но я боюсь, что люди через тысячу лет заявят: «Этому Расселу повезло, он жил в эпоху роста».