"Фантастика 2026-83". Компиляция. Книги 1-29

Глава 1. О том, как я попала в отпуск

Звуки моря ласкали и утаскивали меня в тягучий, уютный сон.

Спустя долгое время я первый раз не просыпалась ночью и почувствовала, что наконец-то отдохнула. Я не спешила открывать глаза — просто лежала на спине и слушала. Вокруг шумели волны, приближаясь и отдаляясь, обдавая меня прохладным дыханием. Меня приятно укачивало, убаюкивало, не позволяя окончательно вырваться из сладкой дремы.

Под спиной ощущался мокрый песок — он приятно холодил кожу и покалывал, будто я лежала на крошечных иглах. Вода то накатывала, то отступала, задевая босые ноги. Мне казалось, что я нахожусь в раю.

Но будильник вот-вот должен был нарушить идиллию — минут через десять, если внутренние часы не подводили. А мне так хотелось еще чуть-чуть побыть здесь, у моря, о котором я мечтала годами. Хотела вырваться из города, сбежать от бесконечной рутины, забыть про работу, погоню за мужчиной мечты… Да даже про маму, что регулярно требовала моей помощи. И про ипотеку, что давила на меня даже во сне. Всегда было некогда, всегда откладывалось на потом. И вот теперь я слышала прибой так близко, что он становился частью моего дыхания.

Только вместо счастья пришел холод. Липкий, промозглый, настоящий. Я вцепилась руками в песок и почувствовала, как он липнет к коже, забивается под ногти. Становилось зябко — и только тогда я осознала нелепость происходящего: на мне были пижамные штаны с мишками и белая майка, промокшая насквозь.

Смешной наряд для курорта, да еще и в шторм. А потом ведь этот песок из плюшевой ткани вытряхивать…

Я все еще не решалась разлепить веки. Вдруг это сон? Слишком уж правдоподобный, реалистичный, но все же — сон. Я старалась ухватиться за мысль, что вечером сидела дома, в кресле, с кружкой горячего шоколада. Я помню книгу про пиратов на коленях, лампу с желтым светом, уютный беспорядок вокруг. Все это было буквально вчера. Москва, моя квартира, привычные мелочи.

Но теперь мне было холодно и мокро. Слишком холодно, слишком мокро, чтобы это было игрой воображения. Я вздохнула и открыла глаза.

Надо мной висело небо — темное, затянутое грозовыми тучами, сквозь которые то и дело прорывались вспышки молний. Сначала мне показалось: звездопад. Но мощный раскат пробежал по коже дрожью.

Я села и замерла. Волны бились о берег так близко, что брызги летели мне в лицо. Песок прилип к мокрой ткани. В груди все сжалось: вчера — мой дом, мое кресло, теплая книга, а сегодня — море и шторм.

Мысль лечь обратно на песок и закрыть глаза, надеясь, что я окажусь дома, рассыпалась, стоило одинокой фигуре появиться из тумана. Из-за завесы молний и морской мглы вынырнул силуэт. Я каким-то третьим чувством понимала, что мне нужно встать и бежать настолько далеко, насколько мне позволяет моя давно поврежденная коленка. Но кто-то приближался.

Темное пятно, сутулое, размытое, махало мне руками, спотыкаясь и почти падая. Я застыла, сердце ухнуло в пятки. С каждым шагом он становился все отчетливее — маленький старичок, с палкой в руке, в длинном мокром плаще и огромной соломенной шляпе.

— Софи! — крикнул он сиплым голосом, и у меня внутри будто что-то оборвалось.

— Софи, ты вернулась ко мне! — повторил он, распахивая руки.

Я не успела даже вскрикнуть. Он подбежал ближе, и я разглядела его лицо. Глубокие морщины покрывали кожу, во взгляде темных глаз горела такая надежда с примесью безумия, что я инстинктивно отшатнулась.

— Простите… — слова застряли в горле.

— Я знал, что дождусь! — он тянул ко мне руки, дрожащие, костлявые. — Я молился об этом, каждый день, каждую ночь. И вот ты здесь! Моя Софи!

Он схватил меня за руку с такой силой, что я едва не вскрикнула от боли. Хватка — как у человека, боящегося упустить последний шанс. Я попыталась вырвать запястье из его пальцев, но только поскользнулась и потеряла равновесие.

— Вы ошиблись! — выдохнула я, пытаясь высвободиться. — Я не знаю вас! Отпустите!

— Нет, нет, не говори так! — горячо зашептал он, заглядывая мне в лицо затуманенными от слез глазами. — Я узнал тебя сразу. Ты вернулась, как обещала. Родная моя! Наследница! Внучка!

— У меня нет… Я не ваша… Отпустите, пожалуйста! — Я замотала головой, понимая, что не смогу победить старика.

— Ты такая же упрямая, как была! — не слушал он. — Даже голос тот же. Я знал, не зря хранил твои письма! Я дождался! Господь милостив, он вернул тебя домой!

Меня охватил холод — не от ветра, а от страха. Он был стар, слаб, изможден, но цепкая рука не отпускала. В его глазах плескалась безумная смесь: страх потерять, нежность и что-то тревожно-опасное.

— Пойдем, пойдем! — приговаривал он и тянул меня вперед. — Здесь тебе нельзя: шторм, вода! Замерзнешь! Утонешь! А я тебя не отдам! Не отдам! Ты со мной теперь, всегда со мной! Никаких больше путешествий за моря! Я не для того тебя с младенчества воспитывал, чтобы ты так жила!

Я спотыкалась, скользила по мокрому песку, но он тянул все сильнее. Казалось, в нем открылось второе дыхание. Его голос то повышался, то падал до шепота:

— Я говорил всем: она вернется, когда придет мое время. Они смеялись, но я знал. Я ждал. Я верил. И вот она, моя девочка, моя Софи…

Я снова пыталась вразумить его:

— Я не ваша внучка! Я из Москвы, я не знаю вас!

Но он будто не слышал. Он уверенно шел вперед, не реагируя на мои доводы, а его губы шептали неразборчивые молитвы и благодарности.

— Ты простишь старого дурака? — вдруг спросил он и сам же ответил: — Конечно, простишь. Ты добрая, всегда была добрая и ответственная… Ты не могла бросить своего старика ради какого-то пирата… Ты просто не сумела найти путь домой…

Мы уже покинули пляж. Ветер стих, впереди показались силуэты домов — низкие тени возвышались над нами. Он остановился перед покосившейся дверью и торопливо отпер ее.

— Заходи, заходи, моя радость. Дом ждал тебя, как и я, твой дорогой Руперт. Все ждали.

В свете молний дом выглядел так, словно он вот-вот упадет, рассыплется на доски и камни, из которых его когда-то очень давно собрали. Крыша казалась ненадежной, из нее торчали клочья соломы, ободранные ветром. Дверь протяжно заскрипела, когда старик толкнул ее плечом, пытаясь впихнуть меня внутрь. Над входом висела выцветшая вывеска: черные буквы на сером дереве едва читались, но я все же разобрала название — «Бедный контрабандист».

Меня передернуло: странное имя для дома, куда тащат девушку посреди шторма. Но Руперт выглядел таким уверенным, будто именно здесь мне и надлежало оказаться.

— Заходи, моя радость, — сказал он, почти втолкнув меня внутрь. — Ничего не бойся, я не трогал здесь ни камушка с тех пор, как ты пропала… Ты же не пропала, ты просто решила посмотреть мир…

Он втолкнул меня внутрь, запах сырости и дыма ударил в нос. Скрип пола под ногами напоминал голос моего спутника — такой же буйный и усталый. Старик обернулся ко мне — его глаза горели слабым, но пугающим светом, что вспыхивал, когда он смотрел на меня.

— Теперь ты никуда не уйдешь, — сказал он тихо. — Никогда.

И я вдруг поняла, что шторм снаружи страшил меня меньше, чем этот человек с глазами, полными сумасшествия.

Тяжелая дверь скрипнула и захлопнулась за моей спиной. Мир снаружи исчез — ревущий ветер, молнии, грохот моря. Вместо этого меня окутала густая, глухая тьма, такая плотная, что я сперва не увидела ничего. В нос ударил запах сырости и старого дерева, пропитанного веками дыма и пролитого вина. Где-то наверху раздался шорох, словно кто-то потревожил гнездо крыс.

Глаза постепенно привыкли к темноте. Я различила длинный зал с низким потолком. Когда-то здесь, наверное, было шумно: длинные столы, грубые лавки, перекосившаяся стойка у стены. Сейчас все выглядело заброшенным. Столы пусты, покрыты слоем пыли и паутины. По полу валялись осколки глиняных кувшинов, старый сапог без пары. Казалось, здесь не ели и не смеялись уже десятки лет.

Я вдохнула глубже — и чуть не закашлялась. Воздух был спертый, с запахом плесени и затхлых тряпок. Где-то в углу тлела свеча, оставленная, может быть, месяц назад, ее фитиль превратился в коричневую корочку.

— Это твой дом, — торжественно произнес Руперт, подводя меня к одной из лавок. — Он ждал тебя, как и я.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле. В зале было так пусто и мрачно, что казалось: любое слово отзовется эхом и вернется к тебе чужим.

И вдруг, наверху, где темнота упиралась в потолочные балки, вспыхнул свет. Я вздрогнула и подняла голову. Там, над винтовой лестницей, загорелось пламя — не обычное, желтое, но не красное, а фиолетовое. Оно тепло освещало заброшенный трактир, украшая потрепанные стены сиянием, будто в нем отражались все молнии шторма.

Старик подтолкнул меня вперед, и я, устав сопротивляться, поднялась наверх.

Очаг был странной формы: каменный круг, в котором не было ни дров, ни углей. Пламя будто рождалось само по себе, бесшумно и торжественно. От него не исходило привычного жара, но все же я чувствовала тепло, разлившееся по коже, как будто оно проникало в меня, опаляя изнутри.

— Видишь? — спросил старик с благоговейной дрожью в голосе. — Дом жив. Он узнал тебя.

Я не знала, что ответить. Мой разум кричал: это невозможно. Но глаза видели магический огонь, и сердце билось так, будто само поверило. Тьма больше не казалась такой страшной — она дрожала, подсвеченная фиолетовыми языками.

Старик повел меня внутрь комнаты. Здесь стояли два кресла, обтянутые потертой тканью. Одно еще держалось, но второе было продавлено почти до пола, и казалось, что сядь в него — уже не встанешь. У стены притулился шкаф, скособоченный, с дверцей, что не закрывалась до конца.

Сквозь щель виднелись книги: переплеты, распухшие от влаги, корешки в пятнах, — но все еще упрямо стоящие неровными рядами. В углу покрывался пылью обитый железом старый сундук с ржавым замком. Он выглядел таким тяжелым, будто никто бы не сдвинул его с места, и от этого казался еще более загадочным.

Вторая комната была еще мрачнее. Простая кровать с проваленной сеткой и темным одеялом, из которого тянуло затхлостью. На стене висело зеркало, мутное, в пятнах, с грязными разводами — в нем отражение казалось чужим, как будто за стеклом притаился кто-то другой. Рядом стоял таз с водой, тусклой и серой, словно она сама набралась из тумана за окном.

Я села в кресло, не отводя взгляда от огня. Все здесь было словно из сна: забытый зал, запах старого дерева, тени, ползущие по стенам, и этот невозможный свет наверху. Спинка скрипнула, ткань жалобно затрещала, и мне показалось, что я проваливаюсь в зыбкое болото. Сил сопротивляться уже не оставалось. Тело гудело от усталости, колени дрожали, мокрая майка липла к коже. Я только плотнее прижалась к жесткой подушке кресла, чувствуя, как оно обволакивает меня запахом пыли и старости.

Неужели все эти книги про попаданок, которые я когда-то читала, все-таки стали явью? Я же ничего не умею…

Руперт сел рядом, но не отпустил моей руки. Его взгляд был прикован к огню, и в глазах блестели слезы.

— Он горит ради тебя, — шептал он. — Ради тебя одной.

Я вздрогнула: жар внутри теперь обжигал.

Руперт, все это время не отпускавший моей руки, наконец разжал пальцы, но тут же куда-то засуетился. Из угла, скрытого тенью, он вытащил старое, затасканное одеяло. Оно было тяжелым, серым, в пятнах, и пахло затхлостью, но он осторожно набросил его мне на плечи, будто укрывал такую дорогую сердцу драгоценность. Его движения сквозили заботой и торопливостью одновременно, как у отца, который пытается помочь, не понимая, что все делает неуклюже.

— Вот так, милая, согрейся, — бормотал он, поправляя край, чтобы накрыть мне колени. — Все хорошо, теперь ты в безопасности. Ты отдохнешь, высохнешь, а уже завтра мы найдем тебе приличную одежду…

Я, притихнув, смотрела на него. Лицо его, исчерченное морщинами, вдруг показалось знакомым. Глаза — голубые, почти такие же, как у меня самой. В их глубине мерцал тот же оттенок, лазурный, с золотыми искрами, который я с детства видела в зеркале. Мама говорила, что это чертики внутри меня устраивают концерты. Нос — с крошечной горбинкой, такой же, как у мамы. Серебристые пряди волос падали на лоб, спутанные и влажные, но даже в них было что-то родное. Я подумала, что в молодости он мог бы быть таким же брюнетом, как я.

Меня охватила странная дрожь — не от холода, а оттого, что это сходство было слишком явным, чтобы быть случайным. Внутри зашевелились сомнения: может, и правда?.. Внучка непонятного мужчины на краю мира у моря, океана… Не знаю, я не могла сконцентрироваться на этом.

Но я не успела додумать. Руперт снова захлопотал вокруг меня, окутывая заботой. Он достал кружку, такую же старую, с трещиной по краю, как и все в этом месте. Из нее клубился пар, поднимаясь вихрями над краями. Запах сразу ударил в нос — густой, травяной, с чем-то терпким и тяжелым. Не ромашка, не мята, а смесь, в которой слышался привкус земли, свежести и чего-то крепленого.

— Пей, милая, — сказал он, протягивая мне кружку обеими руками. — Тебе нужно сил набраться. Я сам заварил, все для тебя. Ты раньше любила этот настой…

Я нерешительно взяла ее. Кружка обжигала ладони, но жар приятно согревал окоченевшие пальцы. Я поднесла ее к лицу — запах стал сильнее, такой пряный, будто в нем пряталось что-то дикое.

— Это поможет, — тихо добавил он, вглядываясь в меня. — Я ведь знаю, ты устала.

Я колебалась, но усталость и страх заболеть от переохлаждения брали верх над здравым смыслом. Да и Руперт теперь не казался таким страшным, а выбора у меня особо не было. Я никогда не любила болеть, ведь это рушило столько планов, а завтра у меня смена в кофейне, там несколько барист решили взять отгул в один момент, и накопилось столько дел, что разболеться казалось непозволительной роскошью. Горло саднило, губы пересохли. Я сделала маленький глоток. Вкус оказался горьким, тягучим, и сразу разлился во рту металлической нотой, словно я облизнула ржавый ключ. Я сморщилась, но странным образом тело жадно приняло это тепло. Чем-то напоминало травяной чай с ноткой розмарина и разогретым коньяком.

— Еще, еще, — мягко подталкивал он меня, словно ребенка.

Я сделала второй глоток, потом третий. Внутри становилось легче, словно кто-то аккуратно развязывал узлы в груди и плечах. Сопротивляться не было сил, и я отдалась этой странной тяжести.

Фиолетовое пламя перед глазами колыхалось все мягче, плавнее. Я пыталась сфокусироваться на его языках, но они расплывались, сливались в пятна. Веки налились свинцом.

— Вот так, моя девочка, — донесся до меня голос Руперта, теплый и хриплый. — Спи. Здесь ты дома.

Я хотела возразить, сказать, что он ошибся, что я не та, кого он ждет. Но язык не слушался. Голова склонилась набок, и вместе с усталостью накатили мысли, резкие и отрывочные, путались в голове.

Вчера… вчера я была в своей квартире. В Москве. На столе стояла кружка с остывшим шоколадом, рядом лежала книга, ноутбук, телефон с непрочитанными сообщениями. Завтра должен был быть суматошный день, мне предстояло отработать еще одну смену и наконец взять отпуск. Все так просто, так буднично.

А еще — я всегда хотела семью. Детей. Теплый дом, в котором уютно и светло. Но все откладывалось: работа, встречи, свидания, обещания «потом». Я говорила себе, что время еще есть, и вдруг — его не стало. Я здесь, в чужом месте, в этом заброшенном трактире с огнем, который горит фиолетовым, и со стариком, называющим меня внучкой.

Что это? Сон? Безумие? Или новая жизнь, от которой уже нельзя отвернуться?

Последнее ощущение было странным: острое одиночество, как будто вся моя прежняя жизнь осталась позади и исчезла, и вместе с тем — тихое, осторожное тепло чужого дома, в котором я никогда не бывала, но который вдруг приютил меня.

Руперт поправил одеяло на моем плече. Его пальцы ощущались на коже как сухая бумага, но в этом жесте было что-то по-отечески заботливое. Я еще успела почувствовать вкус железа на губах и подумать, что усталость затягивает меня вниз.

Я хотела выдавить из себя «спасибо», но язык вдруг онемел. Тяжесть от странного отвара мгновенно сковала не только мышцы, но и легкие. Дышать стало на удивление трудно.

Фиолетовое пламя в очаге резко метнулось вверх, ярко осветив лицо старика. И в эту долю секунды сумасшедшая, блаженная улыбка сползла с его губ. Его голубые глаза смотрели на меня уже совсем по-другому и в них промелькнуло что-то безумное...

Я попыталась дернуться, попыталась закричать, но тьма уже захлопнулась над моей головой, как ловушка.

Глава 2. О том, как меня попросили в качестве долга

Я просыпалась, ощущая, что день, что принес рассвет, окажется идеальным. Такое редко происходило, но сегодня я буквально чувствовала это. Когда я распахнула глаза, это прекрасное ощущение рассыпалось, как дженга от неудачного прикосновения, оставляя меня наедине с суровой реальностью. Или сном, кошмаром, называйте как хотите, но события вчерашнего вечера никуда не исчезли.

Поморщившись от запаха грязной тряпки, что висела на моих плечах, я размяла затекшее тело и встала с неудобного кресла. Пижама за ночь высохла, но ощущение грязи и песка на теле никуда не делось. Спину ломило от неудобной позы, а колено неприятно простреливало болью.

Я внимательно осмотрелась, понимая, что я все еще в старой комнате в неизвестном месте, доме какого-то старика, что считает меня своей внучкой.

Просто замечательно. Прекрасно. Восхитительно.

Сквозь немытые окна на старые доски, покрывавшие пол, падал слабый солнечный свет. Фиолетовый огонь все еще горел, окутывая комнату теплом и запахом чего-то весеннего, словно я находилась посреди поля с ромашками.

Я неловко расправила плюшевую ткань штанов, ощущая, как высохший песок падает на пол. Его потом не соберешь без нормального пылесоса, а мыть эти доски — задачка и так не из простых… Мысленно напомнив себе, что это не мой дом и я не должна думать о том, как бы привести его в порядок. Мне бы выбраться отсюда и вернуться домой, но вдруг я сейчас где-то в другой стране, а у меня даже заграничного паспорта нет. А документы? Их же тоже надо как-то найти, восстановить, выйти на консульство, что сможет меня переправить в Москву…

Тяжело вздохнув, я побрела вниз, откуда разносились тихие голоса.

Лестница жалобно скрипнула под ногой, и я замерла, прислушиваясь. Снизу доносились голоса. Я моргнула несколько раз, пытаясь отогнать остатки сна. Разве это возможно? Вчера я видела пустые столы, пыль, паутину, запахи сырости и забвения. Мне казалось, что трактир умирает вместе со своим хозяином. А теперь… он оживал. Да и трактиром это место назвать можно с натяжкой. В моем представлении трактир — это гостиница, но гостевых комнат наверху я не заметила, а первый этаж в потемках казался не настолько большим, чтобы вместить в себя еще и спальни. Таверна, трактир, кабак… Забегаловка! Или харчевня, на худой конец, но никак не трактир. Хотя, если я правильно помнила, что слово «трактир» произошло от немецкого traktieren, что означало угощать, но и в этом я сейчас не была уверена. Да и немецкий с годами практически испарился из памяти…

«Да и какой вообще смысл об этом сейчас задумываться?» — подумала я.

С каждым шагом вниз голоса становились четче. Два мужских голоса о чем-то оживленно спорили. Я остановилась на полпути, вцепившись в перила и пытаясь выровнять дыхание. Сердце стучало так громко, что в ушах закладывало.

Только вчера я была уверена, что здесь пусто и место явно доживает последние деньки. Старик и я — двое чужих людей, оказавшихся в этом доме с фиолетовым пламенем. Но сейчас я сомневалась в этом. Мне бы какое оружие, дубинку там или ножик, хотя бы для того, чтобы не ощущать себя беспомощной.

Я осторожно ступила еще ниже. Запахи ударили в нос — не только пыль и плесень, но и что-то свежее: хлеб? Травы? Кто-то возился на кухне. Шум глиняной посуды, звон кружек, спертый воздух, насыщенный голосами.

Я выглянула в зал. Столы, которые вчера казались непригодными к использованию, словно ожили. На одном из них стояла свеча, на другом — глиняный кувшин. За стойкой копошилась какая-то тень. И главное — за подобием барной стойки сидел человек. Настоящий посетитель, гость трактира.

Я едва не потеряла равновесие. Все мое ожидание пустоты, все надежды, что утром я смогу незаметно уйти и никто не заметит, — рассыпались. Это забытое всеми место разрушило все мои надежды.

Поправив одеяло на плечах, я осторожно двинулась вперед. Запахи неприятно щекотали нос, отдавая сыростью и свежим хлебом, дымом и чем-то пряным, словно кто-то кинул в печь пучок трав. У барной стойки суетился Руперт, протирая бокалы. Его руки дрожали так сильно, что я всерьез начала переживать, что кружка вот-вот выскользнет и разобьется.

— Чай, — пробормотал он, протягивая грязную, сколотую кружку грузному типу. — И ром… как заказывал. — Второй рукой он поставил стеклянный бокал, по которому разрослась паутинка трещин.

Гость сидел, развалившись на табурете, и сразу бросался в глаза. Широкие плечи, крепкие руки, обветренное лицо, будто его терзал бриз всех морей. На щеке — старый шрам, белый, будто нарисованный мелом, а волосы коротко остриженые, черные, с сединой на висках. Он посмотрел сначала на кружку, потом на бокал, потом обратил внимание на меня.

И задержался.

Я невольно натянула одеяло выше, прикрывая плечи и грудь. Моя пижама с мишками казалась здесь не просто нелепой — издевательством над здравым смыслом. На фоне его грубого лица, шрама и холодного взгляда я чувствовала себя девчонкой, застигнутой врасплох. Его черные глаза скользили по мне, внимательно изучая. Он напоминал мне пирата из современных фильмов, что снимали сейчас. Этакий эталон мужской красоты для подростков.

Я как-то видела, как племянница притащила домой плакат с мужчиной, актером какой-то популярной картины, что я выключила на первых минутах просмотра. Этакий плохой мальчик, что сражается с еще более плохими дядьками и творит все, что вздумается, а девушки падают вокруг штабелями от одного вида его рук. Естественно, покрытых вздутыми венами и грубыми мозолями. Я отвела от него взгляд, пряча глаза. Если я действительно попала в другой мир, то, по всем законам жанра, этот хмырь должен стать моим возлюбленным.

Он ухмыльнулся.

— А что это у нас за чудо? — прохрипел он. — Руперт, нашел себе нового поставщика товаров, что теперь возит тебе не выпивку, а прекрасных дев? Костюмчик, конечно, стоит заменить, таких тканей в Эле никогда не видели… Но как диковинка — пойдет…

Я вспыхнула до корней волос. Слова застряли в горле, язык не поворачивался, и я только сильнее сжала видавшие виды перила. Я хотела ответить, но Руперт опередил меня.

— Это моя внучка! — резко сказал Руперт, и кружка в его руке задрожала сильнее. — Она не для таких разговоров, а ты…

Мужчина рассмеялся. Глухо, низко, так, будто по залу прошел раскат грома. Типичный герой подростковых мечт. Я словно читала плохо написанный бульварный роман.

— Внучка, говоришь? Да разве я слепой? Девка молодая, кровь с молоком… Хотя глаза действительно похожи… Это не та, что сбежала несколько лет назад с контрабандистами?

Я крепче вцепилась в одеяло. На языке крутились тысячи вариантов ответов, но ни один не казался настолько хорошим, чтобы бросить в ответ этому обнаглевшему мужлану. Руперт предостерегающе посмотрел на меня:

— Иди наверх, золотце.

Мужчина за стойкой покрутил в руке бокал и усмехнулся:

— Знаешь, старик, — протянул он, глядя прямо на Руперта, — я не прочь закрыть твой долг. Девочкой расплатишься — и квиты.

Слова ударили, как пощечина. Я отшатнулась, а одеялко предательски полетело на лестницу.

Руперт побледнел, но выпрямился. Его сутулая спина вдруг натянулась, а голос, хоть и дрожащий, прозвучал твердо:

— Нет. Она не товар. Она моя семья. Я рассчитаюсь сам, как положено. А ты…

— Семья, — усмехнулся мужчина, глотнув из бокала. Стекло дрогнуло в его руке, но не разбилось. — Сколько раз я слышал это слово. Семья… честь… Все это стоит дешевле, чем кружка рома. Все продается, старик…

Я почувствовала, как холод пробежал по спине. Но Руперт не отступал.

— Я сказал: она моя внучка. И я никому ее не отдам. Я отдам тебе деньги. С процентами. Так что допивай свое пойло и проваливай.

Мужчина снова засмеялся, но теперь в его голосе не было веселья — только насмешка. Он откинулся на спинку табурета, поставил бокал на стойку и посмотрел на меня так, будто уже взвешивал цену.

Я отвернулась, прижимая одеяло к груди, чтобы не видеть его глаз. Сердце колотилось в горле, и я только молилась, чтобы этот мерзавец убрался из этого места как можно скорее. Здравый смысл подсказывал мне, что вмешиваться не стоит. Но внутренняя «львица», что терпеть не могла терять контроль, — ревела.

Мужчина долго вертел в руках бокал, глядя то на меня, то на Руперта. Его улыбка потускнела, взгляд стал холодным, тяжелым, как свинец.

— Ты, старик, упрямый, — сказал он медленно, разминая пальцами толстое стекло, заставляя то хрустеть. — Но слушай сюда, дедок. Долг нужно выплатить. Все пятьсот элов, все и сразу. До последней монеты. И время у тебя до следующей полной луны, и ни днем больше…

Он сделал паузу, явно смакуя собственные слова. В зале стало так тихо, что я слышала, как в соседнем углу потрескивает паутина, задетая сквозняком.

— А если не рассчитаешься, — мужчина размял шею, — то долг перейдет к ней.

Он ткнул пальцем в мою сторону. Я вздрогнула и сделала шаг назад. Мужчина повернулся ко мне и тихо произнес:

— Старик долго не протянет, мила, это ясно как день. Ты вернулась не в самый подходящий момент… Твой дед медленно умирает от старости и безумия, таверна уже практически развалилась. Как тебе наследство? Довольна?

— Сэр… — я прочистила горло. — Может, вам стоит уйти? Если вы привыкли выбирать себе девочек, заставляя их проводить время с вами за деньги, то тут вам точно ничего не светит! И гордиться этим уж точно не стоит!

Я выдохнула, сжав кулаки. Казалось, что все слова вылетели из головы, остались только голые эмоции: страх, злость и бессилие. Мое сердце билось так, что я слышала его громче собственного дыхания.

— Не смей, — Руперт хрипло оборвал меня, и в этом голосе не осталось ни капли прежней дрожи. — Это не твое дело.

Незванный гость рассмеялся, оскалившись:

— Мое, старик. Все твое давно мое. А у девочки есть зубки, мне нравится…

И тут произошло то, чего я не ожидала. Руперт, сгорбленный, жалкий, с вечно трясущимися руками, вдруг выпрямился. Его плечи тряслись от напряжения, глаза засветились каким-то внутренним ярким светом. Я впервые увидела в нем не старика, а человека, способного на ярость.

Он шагнул вперед и ладонью ударил по стойке так, что бокал подпрыгнул и чуть не разбился. «Хотя он и так разобьется при следующем использовании», — отстраненно пронеслась мысль. — «Ему недолго осталось, как и…»

— Я сказал, — его голос гремел по залу, — она моя внучка! И я никому ее не отдам. Никому!

Фиолетовое пламя наверху дрогнуло, вспыхнув ярче, будто отозвалось на его слова. Тени в зале зашевелились, и воздух стал плотнее, тяжелее. Я почувствовала это кожей — неведомую силу, исходящую от Руперта.

Мужчина на миг растерялся. Его улыбка исчезла, взгляд метнулся к лестнице, потом снова к старику. Он поднял руки, будто признавая поражение, но злость и холод в глазах загорелись с новой силой.

— Ладно, — сказал он негромко. — Но помни, я предупредил. Полная луна — твой последний срок.

Он поднялся с табурета, подхватил плащ и накинул его на плечи. Бокал с ромом оставил на стойке, презрительно смахнув пыль.

— Мы еще увидимся, старик, — бросил он на прощание. — И тогда посмотрим, что ты будешь готов отдать ради своей «семьи».

Дверь хлопнула, пропуская в зал поток холодного воздуха и запах моря. Мужчина в последний раз посмотрел на меня голодными глазами и скрылся.

Руперт тяжело вздохнул, и его плечи снова опустились. Казалось, вся сила, которую он выпустил из себя, только что улетучилась. Он выглядел старше, чем минуту назад, и все же его глаза оставались упрямыми.

Я не могла отвести взгляд: я только что увидела, что этот дряхлый человек способен на большее, чем я думала. Но вместе с этим я ясно понимала: угроза никуда не исчезла. Она повисла в воздухе, как проклятие, и теперь ее тень легла и на меня тоже.

Но стоило двери захлопнуться, как в ту же секунду его лицо исказилось. Он схватился за грудь, пальцы вцепились в ткань рубахи, словно он пытался выдрать из себя боль. Глаза расширились, дыхание стало рваным, коротким.

— Нет… не сейчас… — прохрипел он. — Они вот-вот придут… они заберут… я только тебя нашел… скоро…

Он закашлялся и чуть не упал на пол. Я рванула вперед и подхватила его за плечи. Маленький, сухой старичок, что только что дал отпор бандиту, сейчас с трудом держался на ногах. Я осторожно помогла ему опуститься на прогнивший пол. Я видела это состояние раньше, некое подобие панической атаки, но в его возрасте и состоянии — это могло нанести сильный вред.

Боль накатывала на него, заставляла биться в конвульсиях. Тревога и страх ломали разум и тело. Все, что оставалось мне сейчас, — это не поддаться панике, не дать страху взять верх, ведь он мог погибнуть у тебя на руках.

— Сядьте. Тихо. Спокойно, — сказала я успокаивающе и подтолкнула его к дверце шкафа, давая ему опору. — Дышите глубже. Слышите меня? Вдох… выдох.

Я говорила ровным голосом, так, как привыкла успокаивать клиентов в истерике. Он дернулся, но послушно опустился обратно. Его грудь ходила ходуном, лоб покрылся потом. Я взяла его за плечо, стараясь, чтобы мой голос оставался уверенным и спокойным. Паника заразна, и если я дрогну — он сорвется совсем.

— Вдох. Выдох. Смотрите на меня, — повторяла я.

— Софи, внучка… Ты здесь, ты со мной…

Я потянулась к вороту его рубахи и ослабила завязки. Влажная и грязная ткань пахла потом и травами. Он задышал чуть свободнее, но глаза все еще бешено метались.

— Я здесь. Я никуда не ухожу. Слышите?

— Она уйдет от нас… — он хватал ртом воздух, срываясь на хрип. — Контрабандисты… торговец… кровь… долг… все золото забрали…, а ей оставили… только проклятие…

Слова сыпались обрывками, бессвязными кусками. Я чувствовала, как волосы на затылке поднимаются дыбом. Я огляделась по сторонам в попытках найти хотя бы воду, но под барной стойкой прятались только пыльные бутылки с мутной жидкостью.

Я вспомнила про чай или что-то похожее, что он налил ушедшему громиле, и быстро схватила нетронутую кружку. По запаху напоминало травяной сбор, и я решилась, осознавая, что хуже уже не будет. Я подняла ее, понюхала — запах трав, горький, терпкий, с примесью земли. Не валерьянка, конечно, но лучше, чем ничего.

— Пейте, — я поднесла к его губам кружку с остатками настоя. — Маленькими глотками. Давайте.

Он послушно пригубил напиток. Дыхание не выравнивалось, и я начала медленно поглаживать его по плечу.

— Они ждут… — бормотал он, будто не слышал меня. — Они заберут… Софи, не уходи… Ты же обещала…

Я стиснула зубы. Это был явный бред — смесь прошлого и настоящего. Он все еще видел во мне когда-то потерянную внучку и упрямо верил в это. Но его руки все еще судорожно тянулись ко мне, как к спасению. И мне не оставалось ничего, кроме как подыгрывать ему.

— Я здесь, — сказала я тихо, но твердо. — Я никуда не уйду. Слышите? Все хорошо. Пейте.

Огромным усилием я удержала голос ровным, почти будничным, как делала это со взбешенными посетителями и нервными официантками. Если ты звучишь спокойно, они цепляются за твой тон, как за спасательный круг.

Руперт постепенно успокаивался, все еще тяжело дыша. Он выглядел как потерянный ребенок, что не смог отыскать дорогу домой. Паника в глазах пропала, но на ее место пришла такая обреченность, что мне стало не по себе.

— Софи, что же с тобой станет…

Если бы я только знала… Вздохнув, я погладила его по голове.

— Вот так. Хорошо. Теперь еще вдох. Смотрите на меня.

Я поймала его взгляд. Голубые глаза, такие же, как у меня, на миг прояснились. В них все еще скрывалось безумие, еще боль, но и что-то человеческое — надежда, что его не бросят. Так же на меня смотрели бесчисленные котята, которых я регулярно тащила домой, лечила и пристраивала в добрые руки. Черт бы побрал мое мягкое сердце, что не может пройти мимо нуждающегося…

— Все хорошо, — повторяла я, удерживая его руку. — Вы справитесь. Мы справимся.

Я еще держала руку Руперта, чувствуя, как под пальцами его пульс постепенно выравнивается. Он дышал тяжело, хрипло, но ровнее, чем несколько минут назад. На лбу выступили капли пота, глаза прикрылись. Казалось, он погружается в полусон.

— Звезды… — прошептал он, губы едва шевельнулись. — Море… Софи… вернулась…

Я поправила одеяло на его плечах и огляделась. В трактире стояла тишина, нарушаемая только его дыханием. Фиолетовое пламя наверху горело мягко, отражаясь на стенах и столах, окрашивая их в странные оттенки. И вдруг я заметила: в углу, где висело старое зеркало с мутной, потемневшей поверхностью, что-то изменилось.

Сначала мне показалось, что это игра света. Пламя задрожало, и блики забегали по поверхности, искривляя тени. Но чем дольше я смотрела, тем отчетливее различала силуэт — тонкий, хрупкий, больше похожий на игру воображения. Словно я закрыла глаза и нажала на веки, вызывая искривление пространства.

Я моргнула. Она не исчезла. Напротив, очертания становились все четче. Плечи, руки, лицо… полупрозрачное, серое.

— Черт… — выдохнула я и стиснула зубы.

Девушка выглядела лет на двадцать, совсем молоденькая. Бледная кожа, волосы мягкими волнами падали на плечи, а глаза… Я замерла. На сером лице отчетливо виднелись горящие синевой глаза, точно такие же, как у меня. Но взгляд — чужой, опасный.

Она смотрела прямо на меня. Ни моргания, ни улыбки. Только пристальный, всепроникающий взгляд.

— Софи… — прохрипел Руперт, не открывая глаз. — Фиона… вернулась…

Я шагнула назад, налетела на край стола, и тот заскрипел. Я выругалась от боли, коря себя за неловкость. Но призрак оставался неподвижным, прозрачным, и все же казался реальным.

— Море… звезды… — снова зашептал Руперт. Его голос звучал, как заклинание. — Она вернулась…

Я не знала, кого он видел, — меня или ее. И в этот момент мне стало по-настоящему страшно: может быть, он все время говорил не со мной.

Глава 3. О том, как я стала чьим-то потомком

Меня всегда трудно было чем-то напугать. Или я так думала раньше, не уверена. Когда немногочисленные подруги обсуждали свои фобии и страхи, я всегда сидела и размышляла: что же такое должно случиться, чтобы у меня екнуло сердце?

Я не боялась пауков и мелких гадов, только чувствовала отвращение к ним и желание их побыстрее истребить. Не страшилась одиночества, ведь получала какое-то наслаждение, скрываясь ото всех и проводя время наедине с собой. Страх высоты, огня, войны, убийцы, дырок в теле, смерти… Наверно, я слишком привыкла решать проблемы сама и потому считала, что бояться — это глупо. Лучше что-то сделать для того, чтобы ощущать себя в безопасности.

Но сейчас, когда на меня надвигался сгусток чего-то, принявший форму женщины, совсем молоденькой, с темными волосами, уложенными в высокую прическу, в старинном платье и с серебристыми пятнами крови на подоле и корсете — я испугалась.

Даже не испугалась, а почти потеряла дар речи от страха.

— Привидение! Тут привидение!

Я дернулась в сторону, чуть не наступив на бедного Руперта, и схватила первую попавшуюся бутылку. Обхватив ее за горлышко, я выставила ее вперед, готовясь защищаться. От чего? От материи? От воздуха? Чего-то несуществующего?

Я очень сильно любила читать. Я поглощала буквально все, что захватывало мое внимание, и видела много примеров того, как надо сражаться с призраками. Мои глаза бешено метались в поиске соли или, на худой конец, серебра, но лишь веточка мяты на столе попала в мое распоряжение.

Я взяла несчастное растение и бросила в привидение:

— Уходи! Изыди! Не трогай меня! — мой голос скатился в глупый визг.

— Руперт, наша гостья слишком впечатлительная, — фигура вытащила полупрозрачный веер. — Хотя ее стиль может стать чем-то новым для привлечения новых посетителей, и, может, когда-нибудь, ты вытащишь свою голову из песка и вернешь «Контрабандисту» былое величие…

— Что ты такое?..

Руперт медленно поднял голову, вглядываясь в гостью. Я все еще держала бутылку, морщась от липкого стекла. Привидение приблизилось и начало обмахиваться веером, разглядывая меня:

— Ну ничего, личиком вышла в нашу покойную пра-пра-бабку, ну помнишь, Руперт, ту, что сожгли на костре за распущенность и нестандартное чувство юмора? — призрак облетел вокруг меня. — Грудь оставляет желать лучшего, а бедра — просто восторг! Она станет прекрасной роженицей, с такими формами наш род никогда не затухнет!

— Нормальная у меня грудь, — проворчала я, перехватывая горлышко. — Хотя бы не прозрачная и обхватить можно!

— Не принимай близко к сердцу, дорогуша! Даже хорошо, что ты не выдалась в так рано ушедшую тетушку Мардж… Ее, с позволения сказать, выпуклости, чуть не довели мир до революции! Так что считай свои яблочки даром свыше.

Привидение опустилось на барный стул и посмотрело на Руперта.

— Почему она на меня так уставилась, дедуля? Внучка твоя хоть и пропала, но в этой, — она небрежно махнула прозрачной кистью в мою сторону, — чувствуется наша кровь и сила. Уверена, она станет прекрасной заменой!

— Софи вернулась ко мне, Фиона… Она здесь, с нами, теперь ты сможешь научить ее всему, — Руперт слабо улыбнулся. — Мне надо отдохнуть…

Я хотела было подскочить к нему, видя, как его голова внезапно начала опускаться вниз. Но некая Фиона лишь подняла указательный палец.

— Не трогай его, ему действительно нужно поспать. Стар стал наш Руперт, сдал совсем… Даже принял тебя за Софи, как интересно… Я находила его спящим и в более компрометирующих позах и местах, — призрак по-детски подпер голову кулачками и уставился на меня. — Ну, рассказывай, что привело тебя в Эл?

— В Эл?

— Наше королевство, где все мы живем годами, а кто-то, как я, веками! Я совсем забыла представиться — я Фиона Седьмая, дальний предок спящего на полу господина. Так сказать, хранительница рода, легенд, сплетен нашей семьи и верная заноза в причинном месте! Видеть меня могут только члены семьи, так что, дорогая… Добро пожаловать!

Я стояла, все не отпуская свое импровизированное оружие, чувствуя, как из-под кожи полезла не паника, что бывает, например, от пауков, а странный, тягучий шок — тот самый, что случается, когда мир перестает быть привычным. В голове всплыла картинка вчерашней ночи: звездопад, гром, ветер, свет, будто кто-то перевернул небо и высыпал оттуда осколки. Я помнила улицу, лужи, и как внезапно под ногами что-то провалилось — и больше ничего, как будто меня просто закинули куда-то, где все стоит вверх дном.

Странно, но я не начала искать помощь, не полезла в телефон, что отсутствовал в карманах, и не стала даже думать о том, зачем я здесь и где это — здесь? Сейчас это удивило меня: упрямая рациональность, годами отработанная привычка «решать», молчала. Затем я обнаружила, что мне смешно. Я вспомнила, как размышляла о поиске консульства. Нелепо и тихо смешно. Представила себе, как я, с бутылкой в руке и пижаме, пытаюсь объяснить дипломату: «Здравствуйте, я — турист и случайно попала в другой мир, верните меня на место, пожалуйста». Вид у меня, конечно, был не самый дипломатичный.

— Так это значит, ты понимаешь, что я не из вашего мира? — выпалила я вслух.

— Милая, это поймет кто угодно, кто хоть раз посмотрит на тебя! Моя дорогая, ты попала в удивительное место!

Фиона прищурилась, словно оценивая, стоит ли раскрывать все карты. Ее манера общения казалась едкой и саркастичной.

Я вздохнула и, неожиданно для себя, решила принять это как факт. Паника — хороша как временная реакция, но не как способ жить. Сначала нужно понять, кто здесь кто, где я могу спрятаться, откуда притащили и — главное — как не выглядеть подозрительно. Консульство? Позже. Сейчас было важно не стать объектом дурных слухов и понять, что мне нужно делать.

— Ну и как мне вернуться домой? — спросила я, хитро прикидываясь беспомощной.

Фиона улыбнулась так, будто я задала ей самый тривиальный вопрос во вселенной:

— Вернуться домой — это всегда вопрос желаний, дорогуша. Ты уверена, что твой дом там, где тебе кажется? И сама подумай — стоит ли твоя прежняя жизнь того, что ты можешь получить здесь?..

Я скептически посмотрела на трактир и нахмурила брови. Даже если представить, что я буду притворяться внучкой и получу в наследство эту халупу, плюс долг перед тем неприятным типом, а еще непонятный мир и своенравное привидение в придачу… Такой себе расклад.

Я прокручивала в голове варианты: ждать метеоритных дождей, искать магов, молить богов, стучаться в двери местного правительства… Все это звучало как проект с длинной строкой задач и неопределенными дедлайнами. Я отложила план «вернуться немедленно» в дальний ящик и решила — пока что временно — приспособиться. Все книги про попаданок встали в ряд перед глазами — обычно всех либо убивали в их мире, либо жизнь была совсем беспросветной и печальной, либо какое-то магическое вмешательство… Белый грузовик, на худой конец! А я просто проснулась не там, где уснула, чего не случалось со мной со времен студенчества.

Как там все героини книг смирялись с судьбой? Мне всегда казалось это слишком подозрительным, что все просто говорили: «Ну другой мир, ну и ладно, и тут поживем». А вот как оно на самом деле бывает — действительно принимаешь судьбу, а те, кто говорит, что безвыходных ситуаций не бывает, — просто не оказывались съеденными…

— Ну что, звездопад понравился? Отличный способ завалиться к нам в гости! — Фиона закрутила веер так, что тот засвистел сквозь полупрозрачные пальцы.

— Я чуть не утонула и встретила психованного старика, — буркнула я, ставя бутылку на стойку. — Да, идеальный романтический вечер.

Она расхохоталась, причем смех ее был звонким и немного режущим, как будто кто-то звякнул по стеклу ложкой. Мне самой не верилось, что я стою посреди чужого трактира в пижаме и веду дискуссию с привидением, словно это самый логичный исход вчерашней ночи.

— Что это вообще было? — я резко повернулась к ней. — Почему шторм и звезды? Все сразу? Это же ненормально!

— Бывает, — Фиона отмахнулась веером так небрежно, словно речь шла о внезапном дожде или о тараканах на кухне. — Наш мир любит драматические эффекты. Зачем ограничиваться чем-то одним, если можно устроить сразу бурю, молнии и падающие небеса? Настоящее представление! Да еще и во всех уголках нашего Эла!

Она усмехнулась и, кажется, даже подмигнула.

— Но как ты сюда угодила — я понятия не имею, — продолжила она и лукаво склонила голову набок. — И это делает все только интереснее. В доме давно не было загадок. А ты — прямо ходячая головоломка.

Я стиснула зубы, пытаясь осознать услышанное. Значит, все это не плод моего воображения, не кошмарный сон после ночных сериалов и так любимых мною книг про попаданок. Буря, звезды, провал под ногами — все это действительно произошло. И вот я, стоящая здесь, в трактире с облупленными стенами и саркастичным привидением в качестве собеседника.

«Да, значит, это реально другой мир», — мелькнуло у меня в голове. — «Консульство в Эле явно не работает. Тут, кажется, вообще нет ни МИДа, ни паспортного контроля. Надо искать способ назад… Но пока придется слушать привидение. Оно хотя бы разговаривает и не пытается меня съесть».

Я украдкой оглядела зал: тяжелые балки, тени от свечей, огромная бочка в углу. Ни одной таблички «Выход» или хотя бы пожарного плана эвакуации. Все это выглядело так, будто я шагнула в иллюстрацию к фентезийной книге, в трактир, что стоит где-то в богом забытой деревне и никто туда не заходит.

Фиона кружила вокруг меня, напоминая то ли хозяйку бала, то ли надоедливую муху. И чем больше она болтала, тем яснее становилось: это место играет по собственным правилам, а я — просто случайный персонаж, занесенный ветром с чужого неба.

— Хорошо, — я вытерла ладонь о многострадальные плюшевые штаны, морщась от липкости. — Я тут новенькая. Дай мне справочник для чайников. Где я вообще оказалась?

— В Эле, разумеется, — Фиона с важностью взмахнула веером, словно объявляя тост на семейном празднике. — Великое королевство, перекресток дорог, чудо морей и гордость всех этих унылых земель.

Она закатила глаза, театрально вздохнула и добавила с заметной издевкой:

— А если вникнуть глубже… то у нас тут очень плохо прописанная пьеса… Поэт, что писал, явно был пьян или не в себе…

— То есть… тут есть король? — уточнила я.

— Разумеется. Один официальный, Ричард Пятый. Четыре претендента. И десятки тех, кто шепчется за кулисами, ожидая своей очереди взойти на престол, — невозмутимо отрезала Фиона. — Тут любят власть, но еще больше любят самих себя.

Я сглотнула. «Плохая пьеса» начинала приобретать зловещие очертания. Я мысленно поругала себя за то, что всегда пролистывала главы, где рассказывалось об устройстве королевств. Сейчас мне это пригодилось бы.

— А люди? — вырвалось у меня.

— Люди как люди, — равнодушно махнула она веером. — Кто-то жадный, кто-то добрый, кто-то умный, кто-то глупый. Все как у вас там… где бы ты ни жила раньше. Разница лишь в том, что тут никто не знает, за что его могут осудить. Слишком умный — плохо. Красивый — уже хуже. А если оба качества совмещены в женщине — пиши пропало…

Я усмехнулась краешком губ. Сильных женщин нигде не привечают.

И я в своей пижаме и с верой в лучшее.

«Ну и отлично, — подумала я. — Хоть скучно не будет».

— Хорошо, а что еще есть здесь? — я скрестила руки, стараясь не морщиться от липкой бутылки. — Давай тогда по пунктам. Что тут с соседями?

— Соседи? — Фиона фыркнула. — Сплошное счастье. С юга у нас веет навозом, там выращивают львиную долю провианта и скот. Здесь у нас море, и контрабандисты с пиратами враждуют с приличными моряками, если такие вообще есть на свете… На севере обитают охотники и возят нам меха ценой, как маленькое поместье. Хорошо охотятся, но шуток не понимают от слова «совсем»! А на западе у нас соседи… как бы сказать… любят считать себя цивилизованными, но у них вместо сердец кошельки, кони, хлеб, вино, гонки и жертвоприношения. Без фальшивых развлечений они умрут со скуки…

— А как называется это место?

— Штормфорд, — выплюнула Фиона. — Если бы наш предок был чуть более расторопным, мы бы выкупили эту землю и дали бы более звучное название… Но местный лорд с его любовью к непроизносимым сочетанием букв обрек нас на эту безвкусицу… Я бы назвала это место Долиной Морей или, ну, Лакиси, но кто меня будет спрашивать…

— Прекрасно, — я перебила болтливое привидение. — И все это дружно живут и не ссорятся?

— Дружно? — привидение прыснуло смехом. — Милая, здесь каждый не только орет, но и норовит цапнуть соседа. Союзы, договоры, свадьбы ради мира, потом разводы ради новых войн — все это у нас традиция.

— А что происходит именно здесь? — я начала злиться из-за глупых ответов привидения.

— Ну, у нас есть лорд, что управляет всеми и защищает нас. Приказчик, что занимается мелкими неурядицами и удовлетворяет нужды города. Магия, за которую могут и сжечь, если поймают... Еще имеются различные лавки, свой рынок, и мы даже устраиваем ярмарки. И флот!

Я прикусила губу. Это все звучало подозрительно знакомо, только в моем мире вместо «мелких неурядиц» фигурировали нефть, кредиты и борьба за ресурсы.

— Ладно. А что с магией? Она… ну… реально работает? — я почувствовала себя идиоткой, задав этот вопрос, но слова сами вырвались.

— Работает, — Фиона щелкнула веером, словно отогнала надоедливую муху. — Иногда так тонко, что никто и не замечает. Иногда так грубо, что половину столицы приходится отстраивать заново. Магия у нас капризная, как избалованное дитя: стоит отвернуться — уже шкоду натворила. Посмотри на меня — по-твоему, я по своему желанию оказалась заперта на этой земле в одном и том же платье на веки вечные?!

— И все ею владеют?

— Нет, только лордам и их семьям она подвластна. Когда-то в Эле жили различные существа, но спустя века из магического у нас остались только очаг и редкие маги, что сразу становятся евнухами и работают для народа… Наш патриарх не приветствует колдунов, только люди у власти могут ею пользоваться… И то разве что на благо селений.

— А город? Столица есть? — я осторожно облокотилась на край стола, проверяя, не рухнет ли он под моим весом.

— Конечно, — в голосе Фионы прозвучала показная усталость. — Высокие башни, шумные площади, рынки, где продают все — от зачарованных зеркал до дохлых крыс, выдаваемых за талисманы. Красиво, спору нет. Но больше трех дней там выдерживают только отчаянные торговцы и чиновники. Остальные бегут, пока не зацепила чья-то интрига.

Я хмыкнула. Ну, в столицах всегда так, а то, что магии мне не светит, — уже хорошо. Я слишком неудачливая, чтобы хоть какой-то силой обладать.

— Справочник у тебя, конечно, вышел честный. Туристам такое не показывают.

— Туристам? Это что за новое слово? — протянула Фиона.

— Ну те, кто приезжает сюда… посмотреть на Эл, исследовать новые территории…

— А, ты про кочевников! Они должны видеть фасад. А ты, дорогуша, попала на задний двор. Так что считай, тебе повезло: никакой иллюзии, сразу правда.

Я закатила глаза, но внутри у меня стало чуть спокойнее. Чем больше она болтала, тем яснее становилось: этот мир не безумен. Он просто шумный, опасный и очень живой.

«Да, определенно другой мир», — подумала я. — «И мне придется учиться играть по его правилам. Как бы с моей неудачливостью не проколоться в первый же день».

— Кстати, что на тебе надето? В вашем мире все ходят в странных нарядах на грани скандала? — Фиона придирчиво оглядела меня с головы до ног и щелкнула веером, будто ставила печать на приговоре.

— Зато я хоть не прозрачная, в отличие от некоторых, — огрызнулась я, скрестив руки на груди.

Фиона фыркнула, но в глазах мелькнуло одобрение.

— Характер у тебя правильный, — признала она. — Здесь женщинам лучше молчать в тряпочку, как считают многие, но я не согласна, за что и заплатила в свое время… Эх, как я скучаю по временам, когда новая госпожа-монахиня не начала внедрять свои правила! Я все-таки считаю, что лучше кусаться, чем мямлить.

Я не знала, считать ли это комплиментом, но все равно ощутила, как напряжение немного отпустило. В конце концов, вряд ли что-то могло быть хуже, чем разговаривать с призраком в пустом трактире. Несмотря на свою простоту, Фиона казалась забавной, но слишком общительной. Она чем-то напоминала мне бывшую потенциальную свекровь, что не могла вовремя заткнуться. И сопящий Руперт не делал атмосферу комфортней.

— И что мне теперь делать? — спросила я прямо. — Сказать всем, что я из другого мира?

Фиона сразу посерьезнела, веер застыл в ее руках.

— Если не хочешь, чтобы тебя сожгли на костре или продали ростовщику за долги, забудь про эту глупость, — произнесла она тихо, но отчетливо. — Ты — внучка Руперта. Точка. Чем дольше будешь держать эту маску, тем безопаснее. Да и несмотря на все его причуды — мужчина он заботливый, а как дед — так вообще загляденье. Пока он рядом — ни один разбойник не попытается залезть к тебе под юбку, милая.

— Руперт сейчас не в лучшем состоянии, чтобы меня защищать, — скептично нахмурила брови я. — И факт того, что ему нужен отдых, никто не отменяет…

— Женщины нашего рода всегда умели постоять за себя, — вздохнула Фиона. — А раз ты видишь меня — где-то отдаленно в тебе тоже кипит наше происхождение…

— Как такое возможно?

— А как солнце встает по утрам? А как ветер дует? Не задавай вопросов, на которые тебе никто не даст ответ. Ты видишь меня, а значит — ты наша. И теперь, Софи, ты вернешь этому месту искорку, что потухла после пропажи последней наследницы.

Я кивнула, чувствуя, как эта роль, придуманная не мной, накладывается поверх меня, словно чужое платье: неудобное, но теплое. Чем там занимаются все попаданки? Что-то там отстраивают, деньги зарабатывают, в негодяев влюбляются… Если и в моей сюжетной линии такая история запланирована, и в качестве принца — тот посетитель, что хотел забрать меня вместо долга, то я, пожалуй, предпочту судьбу тетушки Мардж, что упомянула Фиона.

Женщина я взрослая, думаю, здравомыслящая и адекватная. Вот попробую такой и остаться, перенеся свои знания на местный быт. Главное — не привлекать внимание, а дальше — разберемся.

Глава 4. О том, что гигиена — важна

Я уже хотела было спросить Фиону про ванную комнату или хоть какие-то блага цивилизации, как воцарившуюся тишину нарушил грубый стук в дверь. Я вздрогнула, ожидая возвращение неприятного типа, что успел с утра наговорить гадостей, и схватила бутылку, готовясь защищаться.

Но стоило мне сделать шаг к двери, как она сама распахнулась, едва не слетев с петель, и в трактир ввалился настоящий ураган в необъятной юбке.

Массивная женщина с румяными щеками и глубоко посаженными глазами, что, словно буравчики, быстро оглядывали помещение. Подол ее юбки покрывал слой муки, словно она только что отвлеклась от выпечки и решила заскочить к Руперту за солью. Или за дрожжами. Или зачем там заходят к соседям, оторвавшись от готовки.

Вместе с ней затхлый воздух комнаты заполнился запахом выпечки, чем-то кисловатым и сладким. Несмотря на отталкивающий вид гостьи, я ощутила, как желудок предательски кувыркнулся, напоминая мне, что я не ела со вчерашнего утра.

— Ну надо же! — выкрикнула она, оглядев меня сверху донизу. — Внучка Руперта явилась! И что, море тебя вернуло, или моряки все-таки наигрались с глупой девчонкой и отпустили в отчий дом?

Я судорожно поправила сбившуюся на животе майку, прикрывая оголенную кожу, и подумала, что дипломатичный ответ тут вряд ли возможен.

— Так это правда, что ли? — продолжила женщина, громыхая голосом, будто катком. — Людишки болтают, а я думала — выдумка. А вот она, пташка вернулась! Внучка Руперта собственной персоной. Да только птица, вернувшаяся с моря, редко приносит добро…

— Осторожно, — ехидно протянула Фиона, зависая рядом со мной. — Перед тобой самая склочная жительница Штормфорда. Она только и делает, что ищет самые вкусные и грязные сплетни…

— Добрый день, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал сухо. — Я не заказывала доставку булочек, но раз уж вы пришли — так и быть, приобрету парочку…

Фиона хихикнула за моей спиной, а я отшатнулась, ведь неприятная женщина двинулась на меня, словно собиралась замесить из меня тесто.

— Ах, нахваталась у этих грязных моряков! Да ты еще зубки точишь! А в памяти у людей ты та самая, что с мужиками сбежала. Что ж, теперь вернулась… Да не чистая, дитятко, ой не чистая. Кто с волнами пляшет — с ними же и тонет…

— Уж лучше б молчала, Марта Грубирс, — Фиона прыснула, пряча смех за веером. — В ее лавке мыши с голоду дохнут, а она рассуждает о «чистоте».

— Женщина, займитесь тестом, — не выдержала я, огрызаясь. — Вам с ним проще спорить будет, чем со мной!

Я только попала в этот мир, а мне уже все грубят! Сколько книг прочитала, всем попаданкам полагалась какая-то наставница, добрый дворецкий, на худой конец — говорящий кот, а у меня одни грубияны и болтливое привидение. Не везет, так не везет…

Она задохнулась от возмущения, а ее лицо пошло красными пятнами.

— У-у, колкая! Ну и что ж, я всем расскажу: внучка Руперта вернулась, но с языком похлеще, чем у любого матроса. Прав был Харроу, Руперт в свою халупу девку притащил, ведь на харчах и пойле далеко не уедешь…

— Расскажите хоть всему городу, — отрезала я, глядя прямо ей в глаза. — Но дверь за собой прикройте: сквозняк от вашей болтовни хуже, чем от вчерашнего шторма.

Фиона захохотала, делая кувырок в воздухе от удовольствия:

— Ах, прелесть! Давно я так не развлекалась!

Марта поджала губы, топнула так, что пол содрогнулся, и направилась к выходу.

— Век нынче развратный, — пробормотала она уже у двери. — Девки огрызаются на порядочных торговок… Мир катится в тартарары! Правильно говорит Матильда: всех девок надо приструнить!

— А еще лучше, хабалистым торговкам — прикусить язык! — выплюнула я. — Уходите! Сейчас же!

— Достопочтенный Мортон узнает про это! Я такие оскорбления так просто не оставлю!

Женщина яростно дернула ручку. Хлопок двери был таким, что я невольно прикрыла уши ладонями, переживая за сохранность стен. Если мне и правда придется здесь остаться — проще достраивать то, что уже имеется, а не сносить и начинать сначала. Какой-то Мортон, Матильда… Я сжала челюсти, ощущая, как скрипят зубы.

Фиона зависла рядом, сияя, как будто выиграла спор.

— Поздравляю, потомок, — сказала она с явным удовольствием. — Ты только что выдержала первый натиск и поставила на место эту склочную бабу! Как же я скучала по женским ссорам, ты бы знала!

— Ссоры — это одно, как бы она всех против меня не настроила…

— Дорогая, посмотри на себя — худая, с милым личиком и голубыми глазами, а волосы, как шелк! Тебе даже ничего говорить не надо — тебя и так все будут ненавидеть!

— Кто такой Мортон?..

— Приказчик Штормфорда, Мортон Крюк. Тот еще пройдоха, но люди его слушают, к сожалению…

Я выдохнула и подумала, что если это был всего лишь визит соседки, то что же меня ждет, когда объявятся настоящие враги? А если их будет много? А если приказчик встанет на сторону этой хабалки?..

Я посмотрела на спящего Руперта и прикинула, получится ли у меня дотащить его до спальни. Но резкий храп заставил меня передумать — хуже уже не будет. А срывать свою и так никуда не годную поясницу я не собиралась.

Мысль о том, что он может умереть от старости или переживаний, не вовремя промелькнула в голове, заставляя меня лихорадочно думать о том, что же придется делать в таком случае. Не хотелось бы начинать свое существование здесь с похорон. А как они здесь организовываются? А куда бежать? А что делать?..

Я отмахнулась от этой мысли, обещая себе подумать потом. Решать проблемы по мере их поступления, как говорила мне моя мать. Но сознание привыкло продумывать все варианты, хотя я и понимала, что нельзя быть готовой ко всему.

— И что мне с ним делать? — спросила я у Фионы, махнув рукой в сторону Руперта. — Он же живой, да? Не собирается прямо сейчас превращаться в призрака?

— Живой, живой, — лениво протянула Фиона и вернула свой веер. — Просто упрямый и старый. Его лучше не будить: сам проснется, когда решит. Поверь, у этого организма свои правила, и не беспокойся, умирать ему еще рано. Да и призраком ему не быть, магии у него нет…

— А ты откуда знаешь?

— Я все знаю, — зловеще прошептала Фиона и многозначительно закатила глаза.

Я тяжело вздохнула. Понятно, значит, еще один пункт в моем «списке выживания» — не трогать Руперта. Пусть храпит. Главное, чтобы стены выдержали и сердце не подвело. А с остальным — как-нибудь разберусь.

— Ну так я точно не могу в люди выходить, — пробормотала я и покосилась на свою пижаму с мишками.

Она уже насквозь пропахла пылью, и выглядела так, будто я сбежала из детского лагеря на средневековую ярмарку. А кушать хотелось все сильнее.

Фиона довольно прищурилась.

— Наконец-то дошло! — заявила она. — Пора заняться твоим видом. Если ты вздумаешь разгуливать в этом… — она ткнула веером в сторону мишек на моих штанах, — тебя не просто обсмеют. Тебя сочтут дурой, сбежавшей из дома для умалишенных, что стоит в столице.

— А что ты предлагаешь? Корсеты, юбки с оборками? Я даже в обычном мире не носила ничего подобного. Максимум — джинсы и футболка.

Фиона всплеснула руками:

— Джинсы? Футоболка?

— Такая одежда, как брюки и рубашка, — объяснила я.

— Какая тоска! Женщина без кринолина — как пирог без начинки. Ладно, поднимайся. У нас наверху сундук с вещами, может, что-то подберем… Молодая Софи отличалась хорошим вкусом, думаю, тебе подойдет.

Я нехотя поднялась вслед за ней по скрипучей лестнице. Каждый шаг отзывался эхом, как будто старый дом комментировал мою жизнь: «Скрип — вот и новая беда, скрип — вот и новая забота». На чердаке пахло прелыми тряпками и лавандой, которая, похоже, давно сдала позиции в борьбе с молью и грязью. Фиолетовый огонь ласково запылал, стоило мне подойти поближе.

Сундук оказался огромным и выглядел так, будто его сюда притащили еще при первом короле. Фиона махнула веером — крышка скрипнула и откинулась сама.

— Та-дам! — с пафосом произнесла она. — Одежда, что пережила три поколения, один налет и пару пожаров. В таких нарядах можно и на приемах сиять, и мужа найти!

Я наклонилась и начала перебирать: потертые платья, застиранные кружевные рубахи, платки, юбки, корсеты, даже нечто похожее на нижнее белье. Все это выглядело так, будто их носили одновременно и вдовы, и ведьмы, и заезжие торговки, а потом забыли тут, чтобы они превратились в музейные экспонаты.

Я вертела их в руках, откладывала, морщилась, и снова возвращалась к сундуку. Одно платье пахло так, будто в нем разложилась не одна мышь. Другое настолько покрылось дырками, что моя майка выглядела бы более прилично.

— Да уж, — пробормотала я. — В таком виде я скорее стану экспонатом в музее «Бытовая жизнь позапрошлого века».

И вдруг на дне сундука я заметила темный клочок ткани. Потянула — и вытащила черные льняные штаны. Старые, с протертыми коленями, но еще вполне целые. Рядом лежала простая белая рубаха, она пожелтела от времени, но ткань оставалась крепкой.

— Вот это другое дело, — сказала я, раскладывая находку.

Фиона взвизгнула, будто я достала из сундука ядовитую змею.

— Брюки? Для девицы? Скандал! — ее глаза округлились, а веер застыл в воздухе. — Ты что, хочешь, чтобы тебя приняли за мальчишку? Или за бродягу? Или за даму дурных нравов, что прикидывается мужиком?

— А что? Удобно, — я пожала плечами. — В них хотя бы можно ходить, не рискуя зацепиться юбкой за гвоздь и сдохнуть в ближайшей канаве. А еще можно не переживать за ветер, рискуя показать свое «ни-гля-же» первому встречному…

— Что за ужасные вещи ты говоришь!

— Это лишь суровая реальность, — я отряхнула рубашку и прикинула размер. — Сойдет, даже не просвечивает…

Фиона вздохнула, приложила руку ко лбу и закатила глаза, изображая мученицу.

— Нет, ну подумать только. Моя «внучка» в штанах. Род позоришь, дорогуша!

Я усмехнулась, уже представляя, как буду «позорить род» в удобных брюках, а не в этих их рюшах и юбках, которыми можно вытереть пол. Я пожалела, что не легла вчера спать хотя бы в спортивном топе, но что поделать — бюстгальтеры в этом мире, видимо, не были предусмотрены.

Фиона смерила меня взглядом, словно пыталась прикинуть, не являюсь ли я предвестником конца цивилизации и причиной падения нравов. Примерно так же на меня всегда смотрела мама, когда я приходила на семейные собрания одна.

Я натянула рубаху поверх майки и чуть подтянула штаны, чтобы не болтались на бедрах. Свежо — в сравнении с пижамой, но я все равно чувствовала себя так, будто меня обмазали медом, а сверху присыпали пылью. Волосы прилипли к вискам, кожа зудела, и я решительно скривилась.

— О, Эл, что ты делаешь с нашими традициями… — простонала она и всплыла повыше, чтобы лучше рассмотреть, как я поправляю одежду. — Хоть пояс завяжи потуже, чтобы видимость женственности была, такую талию нужно подчеркнуть! А то издалека тебя и вправду за мальца примут и на корабль палубу драить заберут…

Я закатила глаза, но сделала, как она сказала. Брюки сидели немного великовато, рубаха колола плечи, зато все это давало мне долгожданное чувство свободы.

— Вот и отлично, — пробормотала я. — Для начала хватит.

— Позор-позор… Но, надо признать, харизма у тебя есть, — Фиона покачала головой и цокнула языком, кривляясь. — Даже в этом.

Я фыркнула. «Даже в этом» звучало как высшая награда, полученная сквозь скрежет зубов. Но зато я наконец перестала чувствовать себя диковинным зверем в пижаме с мишками посреди средневекового мира.

— Все равно я вся липкая, — пробормотала я, дергая ворот рубахи. — Где у вас душ? Там помыться, ванная какая-нибудь…

Фиона едва не выронила свой веер и посмотрела на меня так, будто я спросила о телепорте на Луну или о том, как пройти в покои к королю.

— Помыться? — передразнила она. — Рыбаки и грузчики могут полоскаться в реке, когда от их запаха убегают даже лошади. Женщина должна пахнуть собой, а не речной водой! А как же запах пота, женственности и нотки феромонов?

— Женщина должна пахнуть дезодорантом, — огрызнулась я. — Веди меня к воде, пока я сама не вышла к реке и не помылась голышом. Смотри мне, разрушу репутацию окончательно!

Призрак возмущенно вскинулся, но все же махнул веером в сторону задней двери:

— Рушить уже нечего, все потеряно еще твоей прабабкой! Ладно, потомок, твое упрямство сильнее здравого смысла. Там, во дворе, есть бочка. Только не жалуйся потом, если простудишься и сляжешь. Я предупреждала.

Я решительно направилась к двери, Фиона с явным интересом парила за спиной. Двор оказался жалким подобием хозяйства: покосившийся забор, забитый мусором угол, где копошились крысы, и натянутая через все пространство веревка с развевающимися тряпками. Они могли быть бельем, могли — старой скатертью или чьими-то подштанниками. Я решила не уточнять.

Посреди двора стояла бочка. Большая, широкая, подпертая камнями, чтобы не рухнула. Вода в ней была хоть и мутноватая, но удивительно свежая на запах. Я наклонилась и вдохнула — обычная пресная вода, без болотного запаха, соли и тины.

— О, чудо, — пробормотала я. — А есть какая-то лейка?

— Не смей полностью туда лезть! — фыркнула Фиона, вцепившись руками в край своего веера. — Этой водой еще посуду мыть и полы драить!

— Расслабься. Я только оботрусь, — сказала я, оглядываясь в поисках чего-то похожего на полотенце.

Мыться посреди двора я не рискнула. Хоть задний двор и скрывали деревья с плющом, но ощущение того, что в этом Штормфорде никто не уважает частную собственность, меня не покидало. Я стащила огромную дырявую скатерть и начала сооружать что-то, хоть немного напоминающее занавеску.

Фиона наблюдала за мной. Я осторожно размотала узел на бельевой веревке и перенесла ее на ветку дерева, что так удачно склонилось над бочкой. Критично осмотрев забор, что хоть и был прикрыт каким-то вьющимся растением, я в довесок накинула на него тряпку, прикрывая просветы.

Быстро принесла одеяло, что вчера дал мне Руперт, накинула его на веревку, закрывая вид на бочку. Создав треугольник, я деловито обошла его и, не найдя слишком больших дыр, успокоилась. На одной стороне — покрывало, на другой — простынь, а третью скрывает стена трактира.

На другой веревке болтались тряпки. Я выбрала самую чистую, хотя это звучало слишком оптимистично: она была лишь чуть менее серая, чем остальные, и юркнула за импровизированное укрытие.

— Ты серьезно прячешься? — хихикнула Фиона, зависая рядом.

— Если бы у тебя было тело, ты бы понимала, что раздеваться на сквозняке без занавески — удовольствие так себе, — буркнула я и плеснула рукой воду на шею. Она оказалась ледяной, и я зашипела, как кошка.

— Ха! Ты все еще уверена, что хочешь помыться? — злорадно заметила Фиона.

Я закатила глаза, но продолжила. Смочила тряпку, обтерла лицо, руки, потом плечи. С каждым движением становилось легче: липкость уходила, кожа дышала. Да, это была не горячая ванна с пеной и не душ с ароматным гелем, но я ощущала себя хотя бы человеком, а не пещерным созданием. Если в Эл действительно никто не моется — то я тут точно не выживу.

— Вот видишь, — пробормотала я. — Современные привычки — сила.

Фиона фыркнула и повернулась ко мне боком, демонстративно делая вид, что не смотрит.

— Знай, потомок, женщины в Эл не тратят время на такие пустяки. Они тратят его на куда более важные вещи: ссоры с соседями и поиск выгодных браков.

— Ну прекрасно, — парировала я, обтирая ноги. — Значит, я смогу выделиться на общем фоне своим скромным увлечением — чистотой.

Фиона не выдержала и громко захихикала.

Я закончила процедуру, выжала тряпку и повесила обратно. Вода в бочке уже слегка мутнела от моих усилий, но это можно посчитать сопутствующим ущербом. В любом случае, повторно эту воду я использовать не собиралась, хотя вопрос с уборкой тоже надо как-то решить…

Я встряхнула волосы и, чувствуя легкость, вышла из-за импровизированной ширмы.

Фиона зависла напротив, покачивая веером, и смерила меня взглядом с головы до ног.

— Что ж, — сказала она с нарочитым одобрением. — Теперь ты выглядишь не как беглянка из дурдома, а как… как бродяжка, что только что вышла из сухой из воды… Хотя личико преобразилось… У тебя такие белые щеки — все аристократки обзавидуются!

Я фыркнула на ее неожиданное одобрение и отвернулась, избегая очередной перепалки, хотя мне много чего хотелось сказать. Но в тот же миг взгляд зацепился за движение в глубине двора.

В углу, за кустами гортензий, что росли дикой стеной, сидел мальчишка лет пяти. Маленький, худой, одетый в сюртук, застегнутый на все пуговицы, и с прилизанными светлыми волосами. Он сосредоточенно водил по земле обгоревшей палочкой, оставляя узоры. То ли домики с высокими крышами, то ли какие-то символы — слишком ровные, будто заученные.

Я застыла, не дыша.

Мальчик поднял голову. Его глаза оказались огромными, серыми и внимательными, как будто он видел во мне больше, чем я готова была показать. Взгляд был безмолвный, прямой и — пугающе взрослый.

И в этом взгляде было еще что-то. Страх. Удивление. Шок.

Я почувствовала, как волосы на затылке встают ровным строем.

Глава 5. О том, как я стала чьим-то другом

Мальчик смотрел на меня и не шевелился. Я замерла, оглядывая его и обдумывая, что я могу сделать. Мне хотелось заговорить, но я понимала, что ребенок и так напуган, и мне не хотелось ухудшать его состояние.

— Несчастный, одинокий Дэниел, — Фиона облетела вокруг мальчика. — Бедняжка опять скрывается от своих клуш-наседок, что пытаются научить мальчика всем премудростям мироздания!

Я вопросительно перевела взгляд на Фиону, но та лишь пожала плечами, указывая мне на ребенка. Я с детьми не ладила. Могла задаривать подарками, умиляться, но на этом мои познания заканчивались. Я просто не знала, что с ними делать. Играть я не умела, терпением не отличалась, а про разговоры — вообще молчу.

Но взгляд этого ребенка очень сильно отличался от взглядов тех детей, что я встречала. У них глаза светились непосредственностью, им все было интересно и ново. Этот мальчик в глухо застегнутом камзоле… Он смотрел совершенно по-взрослому. В его серых глазах читался страх, сомнения и… вызов. Он изучал меня с широко распахнутыми глазами, словно дикий зверь, случайно наткнувшийся на новый, неизведанный предмет.

Мальчик явно был поражен, как и я, но, в отличие от меня, — не двинулся с места, все еще удерживая маленький прутик в руках, словно готовясь завершить изображение домика.

И я решилась сделать первый шаг.

— Привет, — я присела на корточки и протянула к нему раскрытую ладонь. — Меня зовут Софи.

Мальчик внимательно осмотрел мою руку, словно я пыталась вручить ему что-то опасное. Он пристально изучал мои пальцы. Его глаза метнулись к лицу и он тут же перевел их вниз, прячась от зрительного контакта.

Уровень стресса, исходящий от него, меня пугал. Скованность в плечах, зажатая шея и чуть подрагивающие руки. Я с мольбой посмотрела на Фиону, ожидая хоть какой-то подсказки.

— Даниэль тебе не ответит, — грустно вздохнула Фиона. — Он не произнес ни слова после того, как его мать скончалась от лихорадки несколько лет назад… Скорей всего, он опять сбежал с занятий по этикету, что организовывает его бабушка, миледи Роксана…

Я нахмурила брови. Маленький ребенок и уроки этикета. Я в его возрасте и слов таких не знала! Хотя кого я обманываю — я и сейчас все эти столовые приборы друг от друга не отличу…

— Он часто тут прячется, — Фиона подлетела к нему. — Ребенок ищет глотка свежего воздуха, и тут его ищут в последнюю очередь… Его отец, наш всемилостивый лорд Арчи, слишком занят городом, а стоит его нянькам отвернуться — Даниэль сбегает в любой удобный момент… Ах, если бы меня могли видеть другие смертные! Я бы этой Роксане показала, как обращаться с ребенком, что потерял мать! Все женщины этого рода слишком чопорны!

В ее голосе звучало слищком много яда, явно скрывая какую-то предыстрию, но мне некогда было спрашивать. Я продолжала сидеть на корточках и смотреть на потерянного ребенка:

— Не хочешь выйти отсюда и познакомиться?

Даниэль покачал головой. Я не удивилась, а лишь чуть поддалась вперед, поправляя волосы. Единственное, что я знала про воспитание: самое главное — это терпение. Терпение и понимание. А понять маленького человека, что потерял родного и не разговаривал, — дело не быстрое.

— Хорошо, — я выдержала паузу и указала на рисунок. — У тебя хорошо получается. Может, продолжишь рисовать, а я посмотрю?

Я выбрала самую невинную просьбу. Немного похвалы и показать заинтересованность. Хоть он и ребенок — но он и мужчина. А этот прием всегда срабатывал.

И Даниэль кивнул.

О.

Это оказалось проще, чем я думала.

Мальчик с серьезным лицом вырисовывал дым, что шел из трубы на покатой крыше.

— Ты любишь рисовать?

Он замер на долю секунды и серьезно кивнул. Уже что-то.

— Я тоже люблю рисовать, — я тепло улыбнулась. — Но у меня плохо получается, поэтому я предпочитаю раскрашивать. У меня дома множество альбомов, и я часто сажусь за стол, закрашивая силуэты. Ты когда-нибудь раскрашивал?

— Напомню, что ты сейчас не у себя дома, — ненавязчиво напомнило привидение.

Я замерла, понимая, что следующим действием я должна пригласить его в трактир и найти раскраски. Но тут их точно не было. Я виновато поджала губы, но мальчик уже смотрел на меня с широко распахнутыми глазами.

Черт.

— Они закончились, но когда ты придешь к нам в следующий раз — я обязательно покажу их тебе, — поспешно исправилась я. — А пока… Может, ты покажешь мне, как правильно рисовать?

Мальчик серьезно нахмурил брови, словно размышляя, что я должна выучить в первую очередь. Я умилилась маленькой складке на лбу, что появилась, стоило ему сосредоточиться. Он начал вычерчивать круг, что получался неровным. Я наблюдала за ним. Главное — показать, что мне интересно. Завоевать доверие.

— Дорогуша, а ты хорошо обращаешься с детьми, — пролепетала Фиона. — Руперт пару раз пытался с ним пообщаться, но тот лишь убегал через дырку в изгороди… Помял все розы!

Я скептично хмыкнула. «Изгородь». То, что стояло вокруг заднего двора, лишь отдаленно напоминало забор, а розы… Фиона, наверно, хотела сказать, заросли сорняков. Но мальчик продолжал рисовать. Вокруг круга начали появляться палочки, и я поняла, что он пытается показать мне, как рисовать солнышко. Я терпеливо кивнула, расплывшись в улыбке:

— Это же солнце! Как чудесно ты нарисовал!

Даниэль смущенно улыбнулся и спрятал глаза. Я на мгновение залюбовалась ямочками на щеках и легким румянцем, что мгновенно проступил на бледной коже. Он посмотрел на меня, словно пытаясь что-то решить для себя. Я терпеливо ожидала, когда он будет готов.

И он сделал первый шаг.

Даниэль перехватил прутик и медленно протянул мне.

Я замерла, готовясь принять маленький мостик зарождающегося доверия, но тут устаканивующуюся тишину нарушил топот и тяжелое дыхание. Мальчик замер, вжимая голову в плечи, и бросил прутик на землю. Я подскочила, готовясь защищать себя и нового знакомого.

— Даниэль! Даниэль! Где ты, непослушный лорд! Если я тебя найду у Руперта, я все расскажу госпоже Роскане, и тебе это не понравится!

Даниэль резко встал на ноги, расправляя несуществующие складки на камзоле. Я повернулась к нему, видя, как его плечи поникли от разочарования и страха. И теперь мне удалось разглядеть ребенка в полный рост: худощавый мальчик с бледной кожей, чьи волосы были разделены ровным пробором, и лишь одна маленькая прядка выбилась из прилизанной прически. Черные брюки со следами пыли, черный камзол и идеально вычищенные кожаные туфли.

Мальчик приподнял подбородок и распрямил спину, стоило незнакомке влететь на задний двор. Женщина в сером платье с корсетом, что, казалось, готов затрещать по швам, тяжело дышала и смотрела на ребенка с такой угрозой, что даже мне стало не по себе. За спиной у нее появился Руперт, что выглядел очень растерянным.

— Сколько раз тебе говорили не сбегать с занятий! У тебя уже час как должен быть урок по этикету, а ты прячешься от нас, как какой-то дворняга! Лорды не ведут себя так, они всегда находятся там, где их ждут! Милорд должен быть там, где его ожидают!

— Мисс… — я встала между ней и Даниэлем. — Мы не представлены друг другу…

Женщина замерла и уперла руки в бедра, грозно изучая меня.

— Я — Люси, воспитательница Даниэля Оринкс, будущего лорда Штормфорда. А вы?..

— Я Софи, — я расплылась в притворной улыбке. — Внучка Руперта и хозяйка этого заведения. Будьте добры не вваливаться сюда без предупреждения в следующий раз, все-таки гости таверны — это одно, а проникать на частную территорию — думаю, нарушение закона. И этикета, — я не удержалась от легкой шпильки.

Фиона весело присвистнула и довольно закивала. Я почти почувствовала, как слегка улыбнулся мальчик за моей спиной, но момент оказался утрачен.

— Софи, мы рады, что ты вернулась, — язвительно прошипела Люси. — Прости, что не встретили с барабанами и циркачами, но мне нужно забрать молодого лорда. У него занятия. Вам, конечно, не знать, что они безумно дорогие, и нам бы не хотелось…

— Лучше не вмешивайся, — Фиона приблизилась ко мне. — Лорд Арчи влиятелен, и наш трактир стоит на его земле, так что…

Я еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Лорды, контрабандисты, кто еще?.. Одному мы должны денег, а у другого — так вообще используем землю. Видимо, предки настоящей Софи не особо заморачивались с наследством.

— Прости, друг, — я отвернулась от разгневанной Люси и наклонилась к ребенку, протянув ему ладонь, в очередной раз предлагая дружбу. — Тебе нужно уйти, но я обязательно буду ждать тебя в следующий раз, чтобы ты смог научить меня рисовать.

Люси позади меня поперхнулась воздухом, но я не обратила внимания. Я стояла напротив ребенка, что хотел дать мне прутик, и ждала. Терпение.

В его глазах отчетливо металось сомнение и желание. Он слишком долго рассматривал протянутую ладонь, и я почти потеряла веру, а сердитое дыхание его воспиталки не делало ситуацию проще. Я уже хотела признать поражение, но Даниэль, видимо, принял решение. Он робко коснулся моих пальцев, слегка сжимая их.

Я тепло улыбнулась, поддерживая. Он отнял руку и манерно поклонился, слегка склонив голову.

Натренированный.

Я повторила его жест и пропустила вперед к Люси, что уже теряла терпение. Даниэль направился к выходу, словно маленький аристократ. В каждом его шаге виднелась какая-то манерная скованность. Я проводила его взглядом и еле удержалась от желания показать Люси язык, ведь хоть кто-то здесь должен вести себя как ребенок. Стоило им уйти, как мой желудок в очередной раз напомнил о себе.

Руперт замер у дверей, все еще смотря на меня. Я решилась: играть, так по полной:

— Ну что, с возвращением меня!

Привидение прыснуло, закружившись вокруг меня легким вихрем. Руперт выглядел все еще уставшим, но шаг его был твердым, и это немного успокаивало. Старик двинулся в трактир, и я поспешила за ним, все еще чувствуя липкий след напряжения после разговора с Люси и желание узнать побольше о мальчике с такими серьезными глазами.

Мы вернулись в зал. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в ставнях и ложились полосами на пыльный пол. Воздух пах хлебом и старым деревом. Руперт сел за массивный стол, тяжело оперевшись руками о край.

— Выглядите… не очень, — осторожно заметила я, усаживаясь напротив.

— Ерунда, — отмахнулся он. — Постарел я, девочка, пока ты моря бороздила…

Он потер лицо ладонью и усмехнулся — сухо, но с таким теплом в голосе, что мне стало неловко. Я одернула себя, вернув ему нежную улыбку.

— Ты держалась молодцом, девочка. Люси — тот еще тиран, а бедный мальчик, — Руперт махнул рукой. — Не знает он детства… А ты — была на высоте!

Я почувствовала, как щеки загорелись, но вовремя отвела взгляд. Не хватало еще краснеть, как школьница.

— Молодец или нет, а есть все равно хочется, — пробормотала я, сжимая руки на груди.

— Ах, вот она, истина жизни! — театрально вздохнула Фиона. — Все сводится к еде. Не корсеты, не лорды, не приличия, а пустой желудок диктует правила.

— Так, — я постучала пальцами по столу. — Где в этом заведении можно найти что-нибудь съедобное?

Руперт усмехнулся краем губ, но промолчал. Вид у него был такой, словно он только и ждал момента, когда я сама заговорю о хлебе насущном.

Я решительно встала из-за стола и направилась на кухню. Желудок больше не соглашался ждать и протестовал все громче.

Кухня, что пряталась за барной стойкой, оказалась еще печальнее, чем я ожидала. Потемневшие стены, закопченный очаг, паутина в углу и запах чего-то давно сгнившего. Если это и было когда-то сердцем трактира, то теперь оно билось лениво и с перебоями, готовясь помереть в любой момент. Как там справлялись попаданки в книгах? Ловко отмывали полы, красили стены, готовили невероятные блюда, лепили пельмени с домашними… А я сейчас пребывала в состоянии прострации — даже не знала, за что хвататься в первую очередь.

Говорила мне мама — твой навык управлением персоналом тебя нигде не прокормит…

Я открыла одну дверцу шкафа — пусто, только пыль и несколько дохлых мух. Вторая дверца приоткрылась с таким скрипом, будто жаловалась на собственную судьбу. Там лежал черствый хлеб, твердый, как кирпич. Я постучала им по столу — звук напоминал удары камня о камень.

— Ну что ж, — пробормотала я. — Можно будет хотя бы обороняться.

Следующей находкой оказался кусок соленой рыбы, завернутый в старую тряпицу. Она пахла так, будто ее вытащили из моря еще при прошлом короле, забыв на солнце на пару столетий. Я осторожно отщипнула кусочек и, морщась, сунула в рот. Солено, жестко, но съедобно. Чем-то напоминало сушеную рыбу, которой я иногда баловалась в гордом одиночестве.

Рядом с рыбой нашелся небольшой кусок сыра. Тоже видавший лучшие времена: края потемнели, но сердцевина выглядела терпимой. Я вырезала ножом несколько ломтей и сложила рядом с хлебом.

На полке стоял глиняный кувшин. Я осторожно понюхала его содержимое — запах трав, слегка горьковатый. Отвар. Возможно, от простуды. Но пить хотелось сильнее, чем гадать, что внутри. Чувство брезгливости отступило перед голодом.

Я расставила все это на столе, посмотрела на свой «обед» и вздохнула. Хлеб, рыба, сыр, травяной настой. Картина скорее напоминала тюремный паек, чем трапезу наследницы трактира.

— Вот он, упадок века, — раздался за спиной голос Фионы. — Еда бедняка, которого разорили и отправили в изгнание. Ах, где те времена, когда на этой кухне суетились повара и делали такие блюда, что даже я, привидение, могла их прочувствовать!

— Заткнись, — пробормотала я, отламывая кусок хлеба. Он был таким твердым, что я чуть не сломала зуб.

Я вернулась в зал и села за стол, упрямо начав есть. Пусть трапеза и выглядела жалко, но с каждой крошкой я чувствовала, как желудок прекращает протест.

Руперт наблюдал молча, глаза его блестели усталостью и чем-то еще. То ли гордостью, то ли ностальгией.

Я грызла хлеб так яростно, словно он был не черствой булкой, а свежим круассаном, что я поглощала на работе. Он крошился, цеплялся за зубы и царапал десны, но хоть немного утолял голод. Соленая рыба и подозрительный сыр не улучшали картину, но вместе это хотя бы напоминало еду.

— Руперт, — я набила рот так, что слова прозвучали глухо и невнятно, — а сколько мы должны этому Харроу?

Старик поднял на меня глаза, и я поняла: он давно ждал этого вопроса, но надеялся, что я не рискну его задать. Он медленно взял кружку с отваром, сделал глоток и откинулся на спинку стула.

— Пятьсот элов, — произнес он нехотя. — Эх, внучка, если бы ты вернулась хоть на пару месяцев раньше…

— «Эл» — это?..

— Совсем забыла про все, милая, — вмешалась Фиона. — Деньги это местные… Например, за сто элов можно купить коня, а за один — килограмм мяса!

Я замерла, благодарно кивая Фионе. Если сто — это конь, то пятьсот — это пять коней… Если я правильно поняла, пятьсот — это не просто «много», это очень много. Даже не зная местных цен, я чувствовала тяжесть этой суммы, словно она уже висела у меня на шее гирей. В моем мире купить коня — это дорогое удовольствие, так что буду считать, что сумма просто невероятная.

— Но это было изначально, — добавил он мрачно. — А теперь, наверно, больше… Харроу умеет ждать. Он специально тянет время, не требует всю сумму сразу. Ему выгодно, чтобы я не платил. Чтобы трактир остался за ним, ведь проклятый Мортон в случае претензии встанет на его сторону и отдаст нас ему…

Я машинально отломила новый кусок хлеба и жевала, хотя вкус уже не чувствовался. За что я и поблагодарила мироздание.

— Мортон — это приказчик? — кивнула я, вспоминая слова Фионы.

— Да, после того, как Харроу убрали с этой должности, приказчиком стал Мортон Крюк, но все они заодно…

Еще лучше… Видимо, найти справедливости у властей Штормфорда мне и пытаться не следует.

— Так сколько мы должны сейчас? — осторожно спросила я.

— Пятьсот, и еще Харроу и его свита могут всю жизнь есть у нас бесплатно, — Руперт скривился.

— Всю жизнь?! — я поперхнулась и закашлялась. — Это же… это же… грабеж!

Фиона прыснула от смеха, закружив вокруг стола.

— Добро пожаловать в Эл, потомок! Здесь вам дадут пару элов в долг, а обратно попросят душу… Одно успокаивает, в Эл долго не живут и много не едят…

— Ты с ума сошел, — я повернулась к Руперту. — Почему ты вообще согласился?

Он отвел взгляд, пальцами потер виски.

— Не было выбора, — устало сказал он. — Люди не шли, дела падали, нужно было чем-то кормить работников. А Харроу всегда рядом. Всегда улыбается. Всегда готов помочь… пока ты не окажешься у него на крючке.

— Ах, какой трогательный рассказ о доверчивом трактирщике! — Фиона подлетела к нему и театрально всплеснула руками. — Я бы прослезилась, если б у меня были слезные железы и хоть какое-то тело! Но нет, только веер и сарказм.

— Замолчи, — отрезал Руперт, но без злости. Он казался смирившимся, будто уже давно привык к ее подколкам.

— Зачем ему вообще твой трактир?

— Наш, внученька, — вздохнул Руперт. — Харроу хочет обладать хоть чем-то на этой земле, что принадлежит лорду Арчибальду. А лорд его недолюбливает, не давая добро на продажу и завышая цену… Вот он и поймал меня на крючок, все, лишь бы окончательно осесть в Штормфорде и вернуть свое положение…

— Если его не любит лорд, то почему просто не выгонит из города? — удивилась я.

— Харроу когда-то служил у Арчибальда и был нашим приказчиком, — неохотно пояснил Руперт. — Но потом что-то случилось между ними, и лорд сместил его. Но люди любят Харроу, он всегда привозит самые лучшие товары и диковинки, помогает всем и…

— Дает в долг, — хмыкнула Фиона.

Я смотрела на хлеб, на рыбу, на сыр. Все это выглядело жалко, и жалкой казалась сама ситуация. Долг, трактир, который может перейти в руки торговца в любую минуту. И я — «внучка» — ни с чем, кроме пары штанов и пижамы с мишками. Еще и вражда мужчин на горизонте… Главное, чтобы не пошло все как в стандартном сценарии — оба в меня влюбятся и станут сражаться за мое сердце.

Но об этом я подумаю потом. Сейчас — более важные задачи.

— Так что, — сказала я тихо. — У нас еды мало. Денег нет. Долг висит.

Фиона зависла прямо передо мной, веер замер в воздухе.

— Зато у тебя есть титул. Хозяйка трактира. Это не так уж мало, потомок. Тут не только стены и крыша. Если стать хорошей хозяйкой и научиться слушать, то все это можно превратить в золото. Но для этого нужно одно — просто делай свою работу. И наблюдай. Все остальное — приложится.

Я подняла глаза. Фиона внимательно смотрела на меня, а в ее глазах застыла решимость. Она впервые не насмехалась, а серьезно рассматривала меня, словно поняв, что я действительно чего-то стою.

Я глубоко вздохнула.

«Сначала — стать хорошей хозяйкой, потом — вернуться домой», — промелькнуло в голове.

Глава 6. О том, что все и всегда приходится брать в свои руки

Руперт откланялся и, выложив передо мной груду свитков с инструкциями и маленький мешочек с деньгами, ушел отдыхать. Я не возражала, мне просто необходимо было остаться в одиночестве и хоть немного вздохнуть полной грудью.

Стоило кровати наверху протяжно заскрипеть, я выразительно посмотрела на Фиону, надеясь на ее тактичность. Но она лишь продолжала сверлить меня голубыми глазами:

— Ну и что ты будешь теперь делать?

— Фиона, не была бы ты так добра оставить меня на пару часов в одиночестве? — Я прищурилась. — Мне бы хотелось немного подумать и собрать мысли в кучку…

— А как же все важные пояснения и комментарии? — Фиона притворно прижала руки к груди. — Как же ты разберешься со всем без моих объяснений?!

— Если я что-то пропущу или не пойму, я обещаю, что найду или позову тебя.

— Позовет она… Я вообще-то тоже личность и по твоей указке прилетать не буду!

— Не очень-то и хотелось, — я закатила глаза. — Фиона, мне правда надо побыть одной.

Фиона недовольно поджала губы и, взмахнув подолом, на котором все еще серебрились пятна чего-то очень загадочного, растворилась в воздухе. Я благодарно вздохнула и откинулась на хлипкую спинку стула. Нужно будет потом спросить у нее, что с ней стало и что за пятна на платье. Фиона не показалась мне неаккуратной леди своего времени, но пятна выбивались из общей картинки.

Я смахнула крошки на пол, понимая, что хуже уже не будет и принялась размышлять. Во всех книгах про попаданок всегда был какой-то персонаж, что помогал героине — там прибраться, покормить, на путь истинный наставить. Да хоть фамильяр, на худой конец!

А у меня старик и привидение, чьи слова, как мне показалось, нужно делить на два. И я одна в чужом мире. Просто прекрасно.

Я так надеялась, что все эти переезды, изучение новых мест остались в далеком прошлом, когда я еще студенткой перебралась в другой город и обосновалась там. Я всегда страдала от повышенной потребности в контроле и ответственности. Словно все всегда должно зависеть только от меня и не сходить с запланированной дорожки. Неизвестность пугала, а факт того, что я практически беспомощна — выбивала из колеи.

Я мотнула головой и взяла свитки, что грозили развалиться от любого неосторожного движения. Я начала читать. Записки оказались короткими заметками Руперта про то, как делались дела в таверне. Я присвистнула от списка должников, но решила оставить его на потом.

«Заказана бочка эля — десять элов. Оплачено из сбережений и мешком муки».

«Мешок муки — неделя бесплатной выпивки для Росса Грубирса. Он должен сорок элов за выпивку».

«Отдать долг за мясо и рыбу Кристоферу. Выдано похлебкой и месяцем завтраков. Но этот стервец и так все получает бесплатно».

«Мыло и ветошь для кухни — не куплено. Новая цена — три эла на месяц».

Такая себе книга бухгалтерского учета. Я грустно отложила список, понимая, что во всем этом без нормального экселя не разобраться. Лист должников тоже не дал никакой ясности. Длинный столбик имен и сущие копейки, как мне показалось на первый взгляд. Мяснику — два эля, Марте за настойку три, Теодор — целых шесть!

Я чуть не застонала, понимая, что так дело не пойдет. Нужно запускать таверну, привлекать гостей, повышать цены, все отмывать, приводить в порядок, искать фишку для заведения…

Мысли кружились, заставляя меня жмуриться. Мне нужен список. Составить план. И следовать ему, не опираясь ни на чье мнение. А за что хвататься в первую очередь?..

Я взяла из груды свитков самый чистый лист, на ощупь жесткий, шершавый, будто переживший пару бурь вместе с хозяином. В ящике стола нашелся коротыш-грифель, с трудом державшийся в деревянной оправе. Я поднесла его к глазам и усмехнулась: «Ни ручки, ни карандаша, только это недоразумение».

Пока я обтачивала грифель, мысли в голове тоже словно точились, обретали форму. Хватит паники. Хватит бегать по кругу, как загнанная мышь. Надо думать как человек, у которого есть ответственность. У меня есть стены, крыша и даже стол, на котором можно писать. А значит, нужен план. Дома, мне иногда требовались часы, для того чтобы морально подготовиться к чему-то обыденному, вроде глажки белья или разбора посуды, но сейчас у меня не имелось времени на раскачку. Единственное, что я могла себе позволить — структурировать последовательность действий.

Я крупно вывела: «Трактир».

Ничего другого и быть не могло. Если таверна не задышит, то у меня не будет ни еды, ни денег, ни шанса выплатить Харроу его чертовы элы. Все остальное можно отложить, но без дохода я — курица в пижаме, а не хозяйка.

Я постучала карандашом по полю, глядя на кривые буквы. Пусть хоть один угол здесь заблестит, и клиенты будут. А там — уже и второй, и третий. Места, где пахнет чистотой и свежей едой, притягивают куда лучше, чем грязь, пыль и уныние.

Я перевела дух, словно выдохнула вместе с этими строками весь страх и беспомощность. Да, будет тяжело, но у меня есть лист бумаги, заточенный карандаш и упрямство. А иногда именно с этого и начинается выживание.

Я посмотрела на чистую бумагу и постучала карандашом по столу. «Трактир». Ну вот, официально — мой бизнес-план в другом мире. Больше походило на завещание, но мне же нужно было с чего-то начинать.

Первым пунктом я отметила: Главный зал и кухня. Пусть все остальное будет гнить и шататься, но чистый стол и миска горячей похлебки способны творить чудеса.

Вторым пунктом пошли верхние комнаты. Да, я хотела начать зарабатывать и стать самой крутой попаданкой, но жить в грязи я не намерена. Постели, белье, — все это добро, что сейчас наверняка кишит плесенью и микробами, — явно не то, на чем я готова спать. Сначала вытряхнуть, потом решить, что можно отстирать, а что проще сжечь.

Еда. Здесь я чуть дольше почесала карандашом макушку. Простое, дешевое, но горячее. Я еще не разобралась с местной ценовой политикой, для этого придется использовать Руперта. Проверить запасы, понять — что у нас вообще есть, и от этого отталкиваться.

Похлебка с крупой и косточкой. Хлеб и сыр. Отвар. Все. Никакой высокой кухни, никаких пирожков с изюмом — я и дома их не пекла. Главное — накормить и согреть.

Сбоку сделала жирную пометку: «Гигиена». Тут я аж поджала губы. Надо придумать нормальное место для мытья, а не этот цирк с бочкой и тряпками. Ширма, горячая вода, тазик, на худой конец. И так морская погода делает воздух настолько влажным, так что про укладку можно забыть — волосы будут завиваться в кудри в любом случае. Нужно узнать, это у них лето или осень? Буду надеяться, что зима, и с холодом мне столкнуться не придется. А то колготок с начесом я в сундуке не заметила...

Я тяжело вздохнула и затем достала список должников. Тут сарказм полез сам собой. Теодор — шесть элов. Росс Грубирс — мука в обмен на выпивку и сорок золотых. Мяснику — похлебкой и завтраками. Отлично, натуральный обмен: экономика Эл в трех словах. Записала сбоку: лучше еда или услуги, чем пустые обещания. Пусть кто-то починит дверь, кто-то принесет дрова. Я согласна на бартер, лишь бы не слушать «завтра отдам».

И, конечно, жирным почерком — Харроу. Пятьсот элов. Расписка? Надо будет расспросить у Руперта: где бумага, кто свидетели, как брали. Хочу составить хотя бы липовый график выплат. Пусть Харроу видит, что я не сдаюсь. Может, это меня и не спасет, но хотя бы будет повод плюнуть ему в самодовольную физиономию словами: «Мы ведем учет и готовимся отдать вам все».

А может, поискать в местных законах и переписать трактир на себя? Может, хотя бы тут долги по завещанию не передаются? А если приказчик скажет, что я просто должна отступить? Как сражаться с ним?

Я опять ощутила, как мысли буквально танцуют танго в голове. Слишком много всего, и все кажется срочным, первоочередным. Я откинулась на спинку стула, глядя на исписанный лист. Буквы плясали, карандаш оставлял кляксы, но от этого все выглядело еще серьезнее. План. Мой первый бизнес-план в чужом мире.

Желудок снова напомнил о себе, но теперь это было не просто урчание, а почти фанфары: «Ну что, хозяйка, ты сама все решила. Осталось только выжить».

Я усмехнулась и подвела итог на полях: шаг за шагом. Сначала выжить — потом домой.

Я поднялась со стула, морщась от скрипа. Фиона проявилась на мгновение и снова исчезла. Я закатила глаза:

— Все еще обижаешься?

— Было бы на что, — фыркнула в ответ пустота. — Лишь наблюдаю за тем, как ты мучаешься.

— Ну продолжай, продолжай…

Кухня встретила меня знакомым набором ужасов: пустые жбаны, засахарившийся в банке мед, или это был кисель, две луковицы, даже почти свежие, щепоть соли на донышке, пучок высохшей зелени. В углу — мешок муки, на четверть полный и немного грязный, но жить будет. Нашла горсть крупы — что-то между перловкой и булгуром. Ну ничего, сварю — узнаю.

На крюке висела сковорода, уставшая и закопченная, у печи — котелок со сколотым краем и ковш без ручки. Сверху на полке стояла стопка деревянных тарелок и железные кружки. Я заглянула за печь и нашла две бадьи с чем-то, похожим на травяную настойку. Пахло полынью и спиртом. Если Руперт поил своих посетителей этим — то плохая репутация не только у меня.

Я улыбнулась своему сарказму, вернулась к столу, где валялись свитки Руперта, и постучала пальцами, как начальник отдела снабжения. Никогда не думала, что окажусь в таком положении. Ну ничего, аудит в кофейне проходили и тут пройдем! Я только хотела двинуться на кухню, чтобы еще раз проверить все заросшие пылью углы, как сверху раздался скрип.

Сначала тишину и мои тяжелые вздохи нарушило сердитое ворчание, потом тяжелые шаги, словно весь дом был обязан знать, что Руперт проснулся и недоволен.

Я отложила в сторону подобие карандаша и приготовилась высказать новоприобретенному дедушке все, что я думаю про его способы управления бизнесом. Я на секунду замерла, задумавшись о том, как я вообще понимаю местный язык и записи, но Руперт слишком быстро показался в дверном проеме.

Его глаза светились усталостью и какой-то тихой радостью. Он тепло посмотрел на меня и подошел ближе.

— Ты словно совсем другая, внучка, — пробормотал он с удивлением, остановившись у стола. — Раньше у тебя глаза блестели иначе… Блестели как-то веселее. Ты никогда не интересовалась трактиром и делами, лишь искала мужа…

Я закатила глаза, чихнув от пыли. Мужа искала… Я бы с радостью, но ипотека и работа не позволяли мне мечтать и в том мире, а в этом я даже и не представляла, когда у меня выпадает свободная секунда на простой флирт. Я все еще надеялась, что моим кавалером по законам книг не станет этот Харроу…

Фиона, внезапно появившаяся рядом со мной, конечно, не удержалась:

— Ну а что ты хотел, Руперт? Путешествия, трудности, голод, холод… Люди меняются. Если не меняются — значит, ничего и не стоило пережитого. Ты радуйся лучше, что на старости лет не остался один, правда, Софи?..

Я подняла взгляд, игнорируя призрака, и спокойно сказала:

— Люди меняются, дедушка. Теперь главное — выжить и не оказаться на улице. Так что про мужа мы подумаем потом, уж прости, правнуков я хоть и хочу тебе подарить, но сначала — давай займемся делами.

В комнате повисла пауза. Даже мне стало странно слушать свой голос: твердый, сухой, без привычных интонаций. Но я не отступила. У нас действительно не оставалось другого пути.

Я подтолкнула к дедушке один из свитков.

— Давайте устроим совет. Дом в жалком состоянии. В зале паутина висит гроздьями, будто мы ее вместо занавесок используем. На кухне страшнее, чем после нашествия толпы голодных пиратов. Запасы… — я мотнула головой в сторону кухни. — Их нет. Все, что там осталось, можно пересчитать на пальцах одной руки. Если заранее отрубить три пальца, если не четыре…

Фиона хмыкнула, но кивнула, подтверждая мои слова. Руперт отложил в сторону свиток и грустно посмотрел на меня. Ну уж нет, дедуля, ты меня грустным взглядом не проймешь! Ждал внучку? Получите и распишитесь!

— Нам необходимо открыть «Контрабандиста» и начать получать хоть какой-то доход.

— Но… — подал голос Руперт, но я подняла ладонь, прерывая его.

— Значит, что нужно сделать, — я принялась перечислять, словно передо мной сидели два подчиненных, а не спутники по несчастью. — Первое: почистить зал и кухню. Без этого нам никто не поверит, что мы снова открыты. Второе: простое меню. Каша, хлеб, похлебка — не роскошь, а хотя бы что-то съедобное. И третье: продукты. Тут без тебя никак, дедушка. Я пока не готова выходить в город, так что эта обязанность пока упадет на тебя.

— Ей и вправду не стоит, она дело говорит, — вмешалась Фиона. — Девчушка совсем забыла про все, пока путешествовала, а ее репутация! Так что пока мы не сможем переодеть ее в новое платье и хоть как-то собрать ее волосы в высокую прическу — никаких походов по магазинам!

Я фыркнула и посмотрела прямо ему в глаза. Он поерзал, расправил плечи, будто его назначили на важное государственное поручение.

— Ты сходишь в город, купишь все необходимое, что я скажу, и… — я замялась, подбирая слова, — попробуешь аккуратно собрать хоть часть долгов.

— Аккуратно? — фыркнул Руперт. — Я не могу собирать долги с этих людей! Я спрашивал недавно, все говорили, что сейчас плохое время и они не могут…

— А у нас хорошее время?..

— Нет, но…

— Уверена, что у каждого найдется хоть пару элов на оплату, не такие уж и большие суммы, а для нас — отличный старт! Действуй без ругани и угроз. Просто напомни: за добро платят добром.

— И церковь не любит должников, — поддакнула Фиона.

— А если они скажут, что денег нет? — ворчливо уточнил он.

— Тогда улыбнись и настаивай. Пусть думают, что у нас за спиной силы куда больше, чем есть на самом деле.

Фиона прыснула со своего места:

— Да-да, Руперт, сделай лицо, будто за тобой стоит целая гильдия наемников. Сразу поверят.

— Тьфу на вас, — дедушка отмахнулся, но я заметила, как в глазах у него мелькнуло довольство.

Ему нравилось чувствовать себя важным и… нужным. Я всегда неловко чувствовала себя в обществе одиноких стариков, чувствуя, что не могу помочь. Я даже не хотела думать, как проводил дни Руперт, ожидая возвращения блудной внучки. Старость в одиночестве, когда внуки, дети где-то далеко — самая страшная участь...

— Это не игра, — тихо сказала я. — Нам нужен хотя бы маленький успех, хоть что-то! Тогда можно будет двигаться дальше и решать уже более глобальные вопросы…

Некоторое время мы сидели молча. Ветер гонял по подоконнику пыль, а в камине тихо потрескивал уголек, словно поддерживая нашу паузу. Я уже прокручивала в голове варианты, как привлечь посетителей, есть ли у нас конкуренты, но для этого мне нужна была Фиона. Хоть привидение и раздражало меня, но я понимала, что она сможет стать моим верным союзником.

Я продолжала сверлить взглядом Руперта, ожидая его ответа. Листочек с должниками лежал напротив него, словно напоминание о том, как НЕ стоит вести дела.

Наконец Руперт поднялся, поправил плащ, взял мешочек с деньгами и буркнул:

— Ладно. Схожу. Но если вернусь ни с чем, виноваты будут они, а не я.

— Спасибо! — я широко улыбнулась и схватила список с тем, что, по моему мнению, нужно нам в первую очередь.

— Что это? — Руперт вглядывался в листок и хмурился. — Какие-то странные символы…

Я замерла, понимая, что я писала на русском. Я вскочила с места и выхватила листок. Все-таки мне хоть в чем-то повезло, и в этом мире у меня по умолчанию был встроен переводчик. Единственное, я не умела писать на их языке и так глупо прокололась. Фиона тихо посмеивалась, наблюдая за мной, и явно дала понять, что выкручиваться мне придется самой.

— Я долго путешествовала и привыкла использовать… — ложь не успела сформироваться, и я ляпнула первое, что пришло мне в голову, — рунические письмена народов Адлера. Прости, дедушка, я совсем забыла нашу письменность, все перемешалось в голове…

— Какого Адлера? — выпучил глаза Руперт.

— Это очень далекая страна, находиться там, где заходит солнце, — я начала быстро тараторить, делая маленький шажок к старику. — Дедуля, нам нужны дрожжи, немного сахара и соли, пару косточек с мясом и, по возможности, овощи, хоть какие-то!

Я понимала, что мне нужно отвлечь его, и подошла ближе, касаясь его рук. Руперт внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал, лишь кивнув. Я заботливо поправила ворот на его скомканной и грязной рубахе и заглянула в глаза, стараясь выглядеть мило. У меня это всегда плохо получалось, но я должна была хоть попытаться.

Руперт взял со стола список с должниками и прокашлялся:

— Внучка у меня вернулась… Из Адлера… Хорошо, милая, я все сделаю, а ты… отдыхай. Много путешествовала, совсем большая стала…

Он что-то еще проворчал себе под нос — про хитрых должников и времена, когда люди умели платить долги честно. И, важно расправив плечи, вышел из дома так, будто уходил воевать за честь рода.

Когда за ним закрылась дверь, тишина показалась оглушительной. Я перевела взгляд на Фиону. Ее глаза блестели, как всегда — чуть насмешливо, но она явно наслаждалась произошедшим. Я скривила губы, недовольно цокая.

— Отдыхай, ну, конечно!

Глава 7. О том, как надо вести дела

Расслабиться, конечно, я не могла себе позволить. Да и мест для отдыха тут не наблюдалось. В моем представлении отдохнуть — это переделать все дела, чтобы в голове не крутилась мысль о том, что я бездельничаю, и сесть с книжкой где-нибудь в одиночестве. На худой конец — бездумно смотреть короткие видео на телефоне, получая дозу легкого дофамина.

И, судя по всему, закончить все дела здесь я смогу не скоро, поэтому придется обойтись без отдыха в моем понимании. Ну ничего, мне не привыкать крутиться как белка в колесе, справлюсь.

— Ладно, отдохнем, значит, — сказала я в пустоту и повернулась к Фионе. — Где тут у вас берут воду и чем вообще моют полы?

Призрак театрально вскинул брови и принял позу обиженной графини:

— Воду носят из колодца, разумеется, у нас даже есть свой! А что до полов… Да кто их вообще моет? Разве что весной, когда пауки начинают путаться в собственной паутине. Там в углу стоит метла, можно подмести, но… мыть полы! — она сделала трагическую паузу. — Это не по статусу дочери нашего рода.

— Фиона, ты же мертва, — я закатила глаза. — Статус у тебя теперь… хм… прозрачный.

— Именно поэтому я не буду марать свои прекрасные ручки о грязь, — отрезала она. — А ты… Сможешь просто вымести мусор, и этого будет достаточно!

— Фиона, может, хоть подскажешь, чем я могу помыть руки? Мыло там или еще какая-нибудь бытовая химия?..

— Химичто? Если ты про мыло, то мы перестали покупать с тех пор, как в восточном поселении начали повышать цену, — Фиона принялась разглядывать прозрачные ногти. — Представляешь, начали просить целых три эла за кусок мыла! Лучше обтираться настойкой, и запах приятней!

Я уже хотела язвительно ответить, но тут память подкинула спасительную мысль. Память, что порой упускала элементарные вещи, вроде чистки зубов и покупки продуктов, хранила в себе истории моей прабабки, что дожила до сотни лет.

Щелок! Когда бабушка ударялась в воспоминания, я слушала ее вполуха, лишь делая вид, что мне интересно. Дура была, нужно было запоминать, ведь никогда не знаешь, когда пригодится. Хоть мы и редко виделись последние годы из-за моей вечной беготни, но что-то отложилось в сознании.

Мне нужна была зола. Не хлорка, конечно, но все же лучше, чем ничего.

— Покажи мне печь, — велела я, и Фиона, фыркнув, ткнула пальцем в сторону кухни.

Я вернулась на затхлую кухню, и мой внутренний чистоплюй содрогнулся от ужаса. Голодный желудок не обращал внимания на грязь, но сейчас я с ужасом осознала, что съела непонятно что. Нужно кипятить воду, следить за чистотой рук и более придирчиво относиться к еде. Еще не хватало помереть здесь от микробов.

Я набрала из печи золы, высыпала ее в старое ведро, залила водой, что стояла в углу, и начала размешивать. Бабушка говорила, что когда-то золой отбеливали белье, мыли посуду, тело, волосы… Я пока не была готова так рисковать своей шевелюрой, но для начала можно просто проверить эффективность на полу. Если поможет — можно постирать простыни. А если зола справится и с простынями… То тогда проверить ее действенность на седых волосах Руперта, там терять особо нечего.

Я ехидно хихикнула, думая, можно ли отстирать пятна с призрачного платья Фионы. Нужно будет спросить ее о том, как она умерла и почему не отправилась к праотцам. Список вопросов к летающему «предку» рос, а я смотрела на золу и не могла вспомнить, что делать дальше.

Я поднялась на второй этаж, перетащив туда ведро, и скептически посмотрела на очаг. Фиолетовый огонь лениво отозвался при моем приближении, и я поставила на него кастрюлю, чтобы слегка прокипятить раствор. Вроде бы ему нужно настояться ночь, но я понимала, что просто не смогу сидеть без дела. А без чистой таверны других занятий у меня не имелось.

Фиона кружила вокруг, как любопытная ворона, то и дело отпуская ехидные комментарии:

— Недоколдовство какое-то! Вода и пепел. Может, хоть жабку внутрь бросим, а?

— Вот, смотри, — я зачерпнула мутный раствор ковшиком и показала ей. — Из этого выйдет щелок. Он вытягивает жир и грязь. В моем мире им мыли полы, посуду, даже руки, когда мыло было роскошью.

— А есть это можно?

— Только если предложим Харроу, — хмыкнула я, ожидая, когда закипит вода. — Или тем, кто не вернет долг Руперту…

— Представляю лица посетителей, если ты подашь им похлебку на этой твоей штуке из золы… Ты либо отравишь их, либо навсегда избавишь от лишнего веса.

— Очень смешно, — буркнула я, аккуратно процеживая раствор. — Зато чисто будет.

Пока я ожидала, когда мое импровизированное моющее средство начнет бурлить, я решила воспользоваться моментом и выяснить еще подробностей про чудесный мир Эл, где мыло стоит целых три золотых элов:

— Скажи, Фиона… какие у вас тут сезоны? Весна, лето, осень, зима — или как?

— Весна, лето, осень, зима, — с ленивым видом отозвалась она. — Только лето короткое и всегда пахнет солью, а зима с дождями, а не снегом. Штормфорд ведь на побережье… Сейчас осень, самая теплая и уютная пора, когда люди уже собрали урожай и готовятся к прохладным вечерам.

— А язык? Это что вообще за язык, на котором я понимаю все вокруг?

— Наш. Эллийский. Никакого другого и быть не может. Ты что, книжек не читала? — прищурилась она подозрительно. — И со своим языком поаккуратней будь, а то местные решат найти этот твой… Адлер.

— Пусть ищут, это из моего мира, — усмехнулась я. — А настоящая Софи? Какой она была?

Призрак на миг притих, замер рядом со мной. Я терпеливо дожидалась ответа, пока Фиона не шевелилась, явно подбирая нужные слова.

— Настоящая? Живая и взбалмошная. Она хотела жить, но сама не знала как. То ей хотелось приключений и драмы, то все мечтала о балах и нарядах, о выгодной свадьбе. Она постоянно менялась, влюблялась, искала себя… Знала бы ты, сколько увлечений у нее было! Только долгами деда не интересовалась, домом тоже. Она бы в жизни не сунула руки в пепел ради полов. Ты… не похожа на нее, так что…

— Люди меняются, ты же сама сказала, так что, думаю, Руперт поверит.

— Он уже верит, — Фиона пожала плечами. — Только часто все забывает…

— Как? — я нахмурилась.

— Иногда называет меня именем своей жены, бабки твоей. Порой путает рецепты и титулы людей, что приходят сюда. А вот внучку он всегда помнил, так что, девочка, хоть ты не разбей ему сердце.

— Да уж, — буркнула я, разглядывая ее сквозь пелену дыма от очага. — Я постараюсь. А родители Софи?

— Погибли, — лаконично отвернулась Фиона.

Я отвернулась и уставилась на воду, что уже начала пузыриться. Дедушка Руперт, видимо, страдал какой-то формой деменции или еще какой-то пакостью. Мне нужно как можно скорей разобраться с делами здесь, пока он помнит хоть что-то. А соответствовать образу Софи — плевое дело.

Я и сама все еще не знала, чего я хочу. Читая романы, я мечтала о приключениях. Возвращаясь с работы, я хотела лишь спокойствия. Влюбляясь — семью и быт. Но мои поиски себя непозволительно затянулись, как сказала когда-то мама. И, видимо, теперь мне придется начинать их заново.

Но я же дама непростая, так что справимся! Я посмотрела на закипевшую жижу, что образовалась в ведре, и поморщилась. Щелок пах так, будто кто-то решил одновременно вскипятить хозяйственное мыло, пепел и немного стирального порошка, да еще и капнул во все это варево чистой хлорки. Я сразу решила, что буду все это разводить с водой, чтобы не сжечь кожу на руках. Можно было бы, конечно, проверить на ноге, но рисковать мне не хотелось. Да и нежные ладошки мне еще не скоро пригодятся...

Я перехватила ручку при помощи все того же одеяла и потащила ведро на задний двор. Фиона следовала за мной, внимательно наблюдая, словно если что-то случится — она может позвать на помощь. Наивная…

Пока я ждала, как осядет зола — нашла другое ведро, немного ржавое, но пригодное для создания раствора. Колодец находился в самом дальнем углу, а цепь, что должна была блестеть, казалась мне настолько ненадежной, что я скептически поморщилась.

— Как часто Руперт таскает воду отсюда?

— Так же часто, как и моет полы, — развела руки в сторону Фиона. — Думаешь, не утопиться ли?

— Даже не надейся.

Я прикрутила ручку ведра к цепи при помощи куска проволоки, что валялась в траве. Список дел по хозяйству рос просто в нереально быстрой прогрессии. Кое-как вытащив полное ведро воды, я мысленно поблагодарила себя прежнюю за пыхтение дома на коврике. Сильно мне это, конечно, не помогло, но хоть какая-то мышечная масса у меня имелась. Приучить себя к домашним тренировкам мне удалось не сразу. Я прошла все стадии: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. То оплачивала себе программы в приложениях, но бросала на следующий день. Потом записывалась на марафоны с поддержкой, но сдувалась слишком быстро. Пробовала всякие диеты, но без спорта или хоть какой-то физической нагрузки от них проку не наблюдалось.

А потом наступило лето... Платье сидело не так, шорты надевать стало стыдно, а если бы я решилась поехать на речку — спасательный круг мне бы не понадобился. И что-то во мне щелкнуло, заставив каждое утро тратить всего двадцать пять минут на разминку, ходьбу и легкие упражения, что мы все делали еще в школе, сдавая нормативы. Не сказать, что я стала моделью — но жить стало проще.

Решив окончательно похоронить грязное одеяло, я навесила его над ведром с водой. Ковшиком с кухни аккуратно перенесла пару порций мутноватой жидкости на ткань. Мой щелок капал медленно, но и это уже стало маленькой победой.

Когда веточки и кусочки мусора остались на ткани, я решила для себя, что в следующий раз нужно будет через сито прогнать пепел, чтобы избавиться от мусора и кусков древесины. Но ничего, на ошибках учатся.

Я взяла ведро с «чистящим» средством и направилась внутрь. Я решила начать с самого очевидного — барной стойки. В моем воображении именно она должна была сиять: на ней лежат монеты, стучат кружки, а посетители, подсознательно или нет, оценивают ее в первую очередь. Если руки липнут к стойке, то даже лучший эль не спасет ситуацию.

Я смочила найденную тряпку в растворе щелока и осторожно провела по дереву. Вода тут же потемнела, будто столешница решила выдохнуть накопленную за годы грязь. Я сморщила нос — пахло золой и чем-то прогорклым, но все же это было лучше, чем жирный налет, к которому уже приросла пыль.

— Великолепно, — протянула Фиона, зависнув рядом. — Мой потомок оттирает липкий дубовый ящик. Что дальше? Начнешь выносить мусор и чистить выгребную яму?

— Дальше — стулья, — огрызнулась я. — И вообще, это называется порядок.

«Нужно узнать про устройство выгребной ямы,» — я сделала очередную пометку в сознании. Справлять нужду в кустах мне не понравилось.

Стойка засияла, насколько могла, и я двинулась к столам. Они были покрыты пятнами, которые, кажется, помнили веселых моряков вековой давности. Я старательно терла их, то и дело поглядывая на ведро: вода темнела на глазах.

— Чудно, — язвила Фиона. — Вот так ты точно докажешь свою знатность. Гостям и в голову не придет сомневаться: хозяйка у «Контрабандиста» сама их крошки с пола собирает.

— Хозяйка, которая заботится о чистоте, — поправила я. — И, между прочим, именно чистота приносит деньги. Никто не станет пить там, где кружка прилипает к столу.

— Знала бы ты, какие сюда люди приходят, ты бы так о чистоте столов не беспокоилась, — хмыкнула Фиона. — Собираешься заставлять их мыть руки перед едой? Не смотри на меня так, я просто спросила!

Наградив язвительное привидение злым взглядом, я продолжила работу. Столы поддавались быстрее, чем казалось. Под верхним слоем грязи обнаружилось темное дерево, совсем не такое унылое, как я ожидала. Быстро протерев стулья, что оказались просто покрытыми пылью, я довольно потянулась.

Подняв себе настроение, я стала расставлять стулья на столы, чтобы освободить пространство для мытья пола. Каждый стул при этом скрипел, как старый корабль, но держался.

Я любила мыть полы, но поднимать вверх мебель, для того, чтобы спокойно сделать дело, — я ненавидела. Наверно, поэтому так и не завела модный сейчас робот-пылесос. Это же надо каждый раз все убирать, чтобы работяга не запутался в проводах или не застрял где-нибудь между ножками стульев.

— Да, да, вот так и подними все. Чтобы через минуту снова опустить, — ворковала Фиона. — Как будто мы в приюте для бедняков, а не в уважаемом заведении. Зачем вообще столько телодвижений, дорогуша?

— Фиона, уважаемое заведение начинается именно отсюда, — ответила я сквозь зубы, подхватывая ведро. — С чистоты и организации пространства.

Нужно было читать книги по феншую, что подкидывала мне мать. Но я полагалась лишь на свой вкус и чувство прекрасного.

Я вылила грязную воду во двор, снова набрала свежей и, добавив раствора, взялась за пол. Первая же полоса тряпки оставила чистый след, и я почти почувствовала прилив сил. Почти. Потому что запах снова ударил в нос.

— Ну хоть пауки в обморок попадают, — хмыкнула я и потерла особенно темное пятно. Оно поддавалось медленно, будто сопротивлялось судьбе, что в любом случае настигнет его.

— Представь, — продолжала Фиона, зависая над моим плечом, — каково мне: всю жизнь я мечтала о мужьях в мантиях и балах под музыку лютни, а в итоге наблюдаю, как моя кровь и плоть драит полы с лицом, будто готовит эликсир бессмертия! Говорил мне отец, что надо за лорда Штормофрда выходить, а я все от него нос воротила, некрасивый он был… Умный, смешной, но не мой тип!

— Я действительно готовлю эликсир, — отдуваясь, сказала я. — Только не бессмертия, а выживания. Знаешь, лучше ползать по полу и драть грязь, чем летать над ним и быть мертвой! Да и мужчины не обязаны быть красивыми, так что да, ты просчиталась.

Фиона обиженно вздохнула и прикоснулась к одному из пятен на подоле, словно хотела протянуть его мне. Но когда я вернулась к своему увлекательному занятию, она передумала.

К концу работы пол заблестел влажными пятнами, воздух наполнился едким запахом золы, но комната уже дышала иначе. Свет из замызганного окна отражался от столешниц, стулья смотрели на меня в ожидании возвращения на свои места, а барная стойка больше не липла к ладоням.

Я выпрямилась, опираясь на тряпку, и с чувством удовлетворения оглядела зал. Это был первый маленький шаг к тому, чтобы превратить «Контрабандиста» в место, где захочется остаться.

Фиона, скривив губы, выдала:

— Ну что ж, если вдруг никто не придет, ты всегда можешь развлекаться тем, что мыть его снова и снова. Точно не соскучишься.

Я лишь усмехнулась и вытянула спину: впервые за долгое время мне стало казаться, что я контролирую хоть что-то. Даже в другом мире, без привычной жизни. Я хотела было порадоваться, но снова посмотрела на окна.

Не-на-ви-жу мыть окна.

Но если зал сияет, а мутное стекло с разводами не пропускает солнечный свет, то весь мой труд коту под хвост. Быстро поменяв воду, я вздохнула, взяла тряпку, обмакнула ее в универсальное средство и двинулась к первому окну.

Стекло дрожало под пальцами, будто жаловалось на судьбу: местами оно треснуло, а между рамой и стеной зияли дыры, пропуская ветер. Даже сквозь них я ощущала, как улица дышит солью и сыростью.

— Зачем? — протянула Фиона, зависнув рядом и заложив руки за спину. — Эти окна видели больше грязи, чем все твои предки вместе взятые! Сомневаюсь, что они оценят твои усилия.

— Потому что люди оценят, — буркнула я, шоркая тряпкой по стеклу. — Пусть неосознанно, но заметят. Солнце — наш друг. Оно покажет, как у нас чисто…

— Было бы что показывать…

Я потерла сильнее. Стекло замутилось, потом поддалось, и сквозь него уже можно было рассмотреть улицу. Я подперла плечом раму, закашлялась от запаха золы и… замерла.

По мостовой шла процессия. Нет, не обычные горожане, не торговцы с корзинами, не рыбачки с мокрыми сетями. Это было совсем другое зрелище.

Даниэль, мой новый знакомый, вышагивал по мостовой и величественно смотрел прямо перед собой, словно не замечая ничего, что творилось вокруг. Рядом с ним — мужчина с безупречно прямой спиной, волосами цвета серебра и холодным взглядом. Арчибальд, догадалась я. Даже не зная имени, его можно было бы узнать: каждый жест говорил о власти. Лорд Орникс, отец Даниэля, выглядел, словно сошел с обложки модного журнала.

За его плечом шла женщина с той же белизной в волосах, строгая и величественная, будто являлась и не человеком вовсе, а самим совершенством. Изумрудное платье сияло на солнце, подчеркивая ее аристократичность. Роксана, матриарх рода, подумала я.

И чуть позади, держась сдержанно, но не менее уверенно, шагала Люси. Даже ее шаг казался воспитанным и правильным.

Я почувствовала, как спина покрывается холодным потом. Вот они — настоящие хозяева города. Красивые, элегантные, чуждые. На их фоне я ощущала себя замызганной служанкой, которая зачем-то взялась играть хозяйку.

И тут Арчибальд поднял взгляд. Буквально на секунду наши глаза встретились. Серые, холодные, внимательные. В этом взгляде не было презрения, но и тепла тоже. В них не читалось ничего. Я отшатнулась от окна так резко, что едва не выронила тряпку.

Фиона хихикнула:

— Ах, Софи, смотри-ка! Даже Орниксы заметили, что трактир оживает. Может, еще и сами зайдут пропустить по стаканчику, но не думаю, что они оценят твои труды…

— Замолчи, — прошипела я, но сердце все равно билось чаще.

Процессия скрылась за поворотом, а я продолжила мыть стекло уже машинально, стараясь не думать, что меня видели. Я хотела раствориться, стать невидимой. Но вместо этого в голове крутились мысли насчет Даниэля. Ребенок так робко протянул руку незнакомой девушке, а сейчас шел по улице, словно готовился уничтожить весь мир.

Я никогда не думала, что смогу так быстро сформировать мнение о человеке. Но сейчас, я понимала: каким бы ни был лорд Арчибальд — воспитывать детей он не умел. Холодный, гордый и беспринципный.

Я сделала шаг назад, оглядела почти чистое окно и облегченно выдохнула. Но радость длилась недолго. Дверь трактира скрипнула, и я обернулась.

На пороге стоял Руперт. С подбитым глазом.

Глава 8. О том, как я стала ведьмой

Я замерла у окна, перебирая в голове все возможные ругательства. Руперт и так слаб, а я его еще и долги выбивать отправила! Я злилась и на себя, и на ситуацию, и на Руперта… Но больше всего на себя. Особенно зная, что у него, вероятно, старческая деменция… Дура, дура, дура!

Дедушка стоял в дверях, тяжело дыша: в одной руке корзина, в другой — платок, который он прижимал к лицу. Подбитый глаз налился багрово-синим, а из рассеченной брови сочилась кровь. Тряпка оказалась брошенной на подоконник и я подлетела к нему, выхватывая корзину:

— Что случилось?! Вы в порядке?

— Тьфу, — он сплюнул в сторону и сел на ближайший стул с таким видом, будто дом на нем держится. — Случилось, что пошел я к Грубирсам. Думал, раз внучка вернулась, трактир оживает, то дела делать надо, — все, как ты сказала! Взял у Марты дрожжи, во всем Эле только она умеет их делать из закваски, чтобы они долго не портились, а потом… Попросил вернуть долг, сначала вежливо, но когда они начали отмахиваться, я попробовал быть грубее… А они… — он махнул рукой, потом болезненно поморщился. — Они меня, понимаешь ли, пинками за порог! Да еще и словами такими обложили, что тебе слышать не положено!

Я выдохнула и почувствовала, как у меня сжались кулаки. Я еще ни разу здесь не позволяла себе так открыто разозлиться. Все старалась быть разумной, спокойной, планирующей. Но в этот момент злость, настоящая, горячая, поднималась по горлу. Облик Марты Грубирс всплыл перед глазами, напомнив мне, что с этой женщиной нужно быть поаккуратней. А если мадам Грубирс вызвала у меня отторжение, то ее благоверный уж точно должен оказаться не менее мерзким типом.

— Значит, — выдавила я, стараясь говорить ровно, хотя голос дрожал, — будем идти иными способами. Если они еще раз окажутся рядом с таверной — даже на порог не пускай!

— А где мы будем брать свежую выпечку? А соленые крендельки к элю?

— Обойдемся, — фыркнула я. — Не будем приносить им прибыль, и все!

— Но Софи, нам же нужно чем-то кормить гостей, — Руперт опасливо покосился на меня. — А держать повара слишком дорого, мы не можем себе позволить…

Фиона материализовалась прямо за моей спиной и театрально всплеснула руками:

— Раньше у нас служил такой волшебник на кухне, ты бы знала! Сильвестр творил чудеса! Его выпечка затмевала даже те десерты, что привозили из столицы!

— Ты же бесплотная, как ты могла попробовать? — скептично нахмурилась я.

— Я тогда была ребенком, пока…

— Понятно, он тоже давно мертв, — я хотела схватиться за голову, но потрепанный вид Руперта не давал мне этого сделать. — Я сама буду готовить. И обслуживать. И убирать.

— Софи, девочка, ну… — начал он, но я резко посмотрела ему в глаза.

Я достала сухую чистую тряпку, которой планировала вытирать разводы, и подошла к нему поближе. Я осторожно промокнула кровь, и он поморщился, но не отстранился.

— Не «девочка». Ты сам видел, что они сделали. Значит, никакой помощи от соседей ждать не стоит. Придется все самим. Я понимаю, что тебе сложно это принять, но я поняла свои ошибки и теперь буду тебе помогать. Мы справимся, дедушка.

Руперт шумно вздохнул и прикрыл здоровый глаз ладонью. От той нежности, что заполнила его взгляд, мне стало неловко. Какой же была его внучка, если он сейчас смотрел на меня, как на чудо. Он поспешно прокашлялся и тихо заговорил.

— Я принес, что ты просила. Только с мясом не вышло, мясник сказал прийти завтра утром, он отложит для нас… — он кивнул на корзину. — Я собрал остальные долги, люди поняли, что мне действительно нужны эти деньги, так что… Да и многим не пришли поставки, какой-то корабль разбился у берегов, Штормфорд остался без снабжения… Эти звезды с неба!

Еще и какой-то корабль разбился! Час от часу не легче… Но мне сейчас не до глобальных проблем. Мне бы хоть как-то трактир в порядок привести.

Я заглянула внутрь корзины. Дрожжи в горшочке, сахар, соль, кочан капусты, пара перышек зеленого лука, картофель и нечто похожее на твердый сыр. Скудный набор, но для меня он сейчас был дороже золота. Потому что это — начало. Хоть дрожжи и придется экономить, а то у Грубирсов я их покупать не собиралась. Из чего же их делают?..

Я посмотрела на кошель, что не стал больше, но пока решила его не трогать. Что-то мне подсказывало, что пятьсот элов там точно не наберется.

— Этого хватит, — сказала я твердо. — Мы приготовим еду, почистим зал, и люди придут. Хоть кто-то. Хоть один человек — и все уже будет не зря.

Фиона закатила глаза:

— Господи, какая пафосная речь! Я бы аплодировала, если б могла. Но, если честно, у тебя глаза горят так, что я даже почти верю! Смотри, потомок, твои плоть и кровь возвращают этому местечку жизнь! Еще немного, и будем балы устраивать…

— Оставь это дело столице, максимум, что мы тут можем организовать, — это пару пьяных драк, — я натянула на лицо фальшивую улыбку. — Так что не жди от меня невозможного…

Я поставила корзину на стол, разложила продукты, стараясь придать им вид «богатства». Потом снова взглянула на Руперта. Он сидел сгорбленный, усталый, но в его лице появилось что-то новое. Словно он впервые за долгое время почувствовал, что не один.

— Будем держаться, дедушка, — повторила я, уже мягче. — Они нас не добьют.

«Потому что ниже падать некуда», — пронеслось у меня в голове, но я промолчала. Он хмыкнул, но уголки губ дрогнули.

— Вот это я понимаю — внучка вернулась.

Я откинулась на спинку стула, вытирая руки о грязную тряпку, и впервые за весь день ощутила не только усталость, но и странное, упрямое чувство: если мир решил проверить меня на прочность, я не дам ему повода радоваться.

Пусть подавятся.

Еще раз посмотрев на наши припасы, я хотела было порадоваться, но в ту же секунду непрошенная мысль пронзила сознание. Холодильник. Кухня. Грязно. Бактерии. Микробы. Ботулизм. Смерть.

Нервно хихикнув, я порадовалась, что Руперт не принес мяса. Нужно узнать, как тут хранят продукты, чтобы не попасть в местный госпиталь или сразу на кладбище. Или готовить так, чтобы все съедалось за сутки.

Мысленно ругая себя за то, что не начала уборку с кухни, я направилась туда, не обращая внимания на замершего Руперта и что-то кричащую Фиону. Я с ужасом представила, как буду готовить еду прямо сейчас.

Печь вся в копоти, от стен пахло гарью и застаревшим жиром, в углу явно шуршали крысы. Котлы были так покрыты налетом, будто их не мыли годами. Я вспомнила, как радостно выхватила корзину у Руперта, и мне стало смешно и горько одновременно. Даже если у нас есть мука и дрожжи, готовить здесь — пропащее дело.

Я присела на край стола, обхватив голову руками. В моем мире можно было сварить суп на два дня вперед, скинуть лишнее в холодильник и не переживать. А тут — никаких холодильников. Я даже подвала тут не видела, а про погреб можно было только мечтать.

— Все придется рассчитывать буквально по дням, — выдохнула я. — Каждую крошку. Каждую ложку. Как вы храните тут продукты?

Фиона, конечно, услышала.

— Раньше, когда трактир приносил доход, — начала было она, но дед тяжело вздохнул. — Не смотри на меня так, я говорю только правду. Руперт звал сюда местного мага-помощника, и тот за скромную плату создавал ледник на улице и поддерживал чары, сохраняя еду свежей, но сейчас, увы, он такого вытворять не может.

— А сейчас мы можем это себе позволить? — уточнила я.

— Магов стало слишком мало, да и все они заняты на года вперед, а те, кто без работы, — боятся Харроу, — Фиона притворно заломила руки. — Все упирается в несчастные монеты!

Я мотнула головой, отгоняя ее ехидство, и решительно взяла сыр в руки. И себя, заодно. По ночам прохладно, испортиться не должен. Сейчас мне нужно закончить с основным залом, немного перевести дух и вернуться на кухню, заняться уборкой. Критически осмотрев продукты, я решила, что за одну ночь ничего не случится, ведь из скоропортящегося здесь был только сыр. Так что им мы поужинаем, а с остальным — решим уже завтра.

— Ладно. Кухню отмоем потом. Для начала закончим здесь.

Мы сдвинули столы ближе к стенам, освободив центр. Пока Руперт таскал столы и стулья, я закончила с окнами, пропустив солнечный свет внутрь. Солнце уже клонилось к закату, а мне все казалось, что день только начался.

Я вытерла тряпкой стойку еще раз. Фиона кружила вокруг и время от времени отпускала комментарии, будто рецензировала спектакль:

— О, смотри! Чудо! Лавки снова коричневые, а не серо-бурые. Да, конечно, если посадить гостей не по центру, а у стен — то можно танцевать прямо здесь!

Я просто молча стирала грязь, пока плечи не начали ныть. Потом принялась за паутину. Метла, что стояла в углу, рассыпалась от прикосновений, но я все равно схватила ее и подмела стены. Паук величиной с ноготь, возмущенно уполз вверх, оставив меня с липкой нитью на щеке.

— Вот, теперь хоть не стыдно будет призраку по залу пройтись, — с напускной гордостью сказала Фиона, заложив прозрачные руки за спину. — А то я все стеснялась, вдруг кто-то увидит, где мы живем. Хоть и кровинушка моя тут убирает, позор…

Я пропустила ее слова мимо ушей, но краем губ усмехнулась. Атмосфера действительно изменилась. Пусть трактир все еще пустой, полы сырые, а в углах пахнет затхлостью — он оживал. С каждым взмахом тряпки он словно вспоминал, что когда-то здесь кипела жизнь.

Я выпрямилась, откинула прядь волос со лба и с удивлением поняла, что впервые за весь день в груди стало чуть легче. Работы оставалось больше, чем я могла себе представить, но сейчас — хоть на миг — мне казалось, что у нас действительно есть шанс.

Пока Руперт заканчивал с мебелью, я решила взять перерыв. Найдя относительно приличный котелок, что поблескивал металлом изнутри, а дно не покрыто гарью, я быстро сбегала за водой и вернулась. Закинув пару дровишек в печь, я скептично огляделась в поисках зажигалки или спичек. Фиона, видимо заметив мою растерянность, тихо шепнула:

— Милая, просто позови наш огонь, он сам сюда спустится! Руперт поверил в Адлер, но если ты забудешь, как управлять огнем дома, — он точно расстроится!

Я хмыкнула и мысленно начала призывать огонь.

«Огонек, огонек, спустись вниз, я бы хотела попить чаю», — мурлыкала себе под нос я, ощущая себя полной дурой. Нужно ему хоть имя дать или команду придумать, а то каждый раз так изощряться…

Когда я повторила сию мантру в третий раз — полена засветились фиолетовым огнем и радостно начали потрескивать, озаряя кухню. Я пожалела, что у меня все еще было хорошее зрение, ведь видеть то, что творилось вокруг, — выше моих сил.

Пока вода закипала, я принялась рыться в мешках и свертках, которые валялись повсюду. Большинство оказалось забитым прогорклой крупой, старой соломой или бесполезным тряпьем. Но в одном мешке я нашла пучок сухих цветков — ромашки или чего-то очень на нее похожего. Запах был тот же: сладковато-горький, напоминающий детство и бабушкины отвары.

— Ну, здравствуй, — пробормотала я и отщипнула горсть, бросив ее в котелок.

Вода окрасилась в теплый желтый оттенок, и пар наполнил кухню успокаивающим ароматом. Я любила ромашковый чай, что снимал боль и успокаивал нервы. Мне нравилось добавлять в него листик мяты и капельку меда, но на такое я пока рассчитывать не могла. Хотя, если подумать, можно выращивать мяту на заднем дворе и готовить мохито гостям… Ром тут точно должен быть! Все-таки пираты здесь ошиваются, так что фишку заведения можно считать найденной.

Я налила себе и Руперту по кружке чая и вернулась в зал. Стулья еще стояли на столах, полы блестели влажными разводами, но комната уже не казалась мертвой. Я села на край лавки, обхватила кружку руками и сделала осторожный глоток. Горячий настой обжег губы, но я все равно улыбнулась.

А ведь это уже немного дом.

Не квартира с книгами на полках и ноутбуком на диване, не уютное кафе за углом, где можно спрятаться от дождя. Но что-то свое. Здесь были мои усилия, моя злость, моя усталость. Значит — и моя маленькая победа.

Руперт благодарно принял горячую кружку и сел рядом со мной. Он молчал, а его глаз сильно опух, из-за чего он держал его закрытым. В голове пронеслась мысль о том, что на него можно повесить повязку и найти попугая, чтобы соответствовал названию трактира. Бедный контрабандист. Картина маслом.

Я откинулась на спинку и бросила взгляд в сторону. На столе, возле окна, стоял старый подсвечник. Когда-то, наверное, он был красивым, но теперь был покрыт таким толстым слоем пыли, что казался каменным.

Я скривилась.

— Да сколько можно… — пробормотала я, едва не плеснув чаем на колени.

Руперт уже выплеснул ведро с грязной водой и унес ее на задний двор, где стояло мое варево из пепла. Он, на удивление, не задавал вопросов, за что я была ему благодарна. Мне не хотелось еще больше врать бедному старику. Особенно сегодня, когда уровень лжи, что я произнесла, зашкаливал. Надо встать, найти тряпку, протереть подсвечник, отнести тряпку, постирать тряпку, повесить тряпку… Ужас.

Я отхлебнула чая и только хотела пойти за ней — в тот же момент она сама поднялась со стола. Медленно, не спеша, словно в насмешку, она плавно подлетела к подсвечнику и провела по металлу. Одно из ответвлений заблестело.

Я застыла с кружкой в руках. Сердце колотилось так, что я услышала его стук.

Тряпка снова прошлась по подсвечнику, смахивая веками скопившуюся грязь. Металл блеснул в тусклом свете свечи.

Я моргнула. Еще раз. Сжала кружку сильнее.

Это я? Или тут и правда тряпки летают?

Фиона, разумеется, появилась в тот самый момент, когда мне хотелось остаться одной. Она зависла рядом, скрестив руки.

— Ну, поздравляю, — ее голос был сладко-ядовитым. — Либо у тебя нервы сдали, либо проснулась магия. Хотя для приличной барышни оба варианта одинаково скандальны.

— Софи всегда была очень способной, — Руперт приоткрыл глаз. — Я всегда говорил ее матушке, что ей дорога в академию, если бы не новые порядки…

Я сглотнула и заставила себя не выронить кружку. В груди разливалось странное ощущение: смесь страха и восторга. Я понятия не имела, что это было — случайность, иллюзия или начало чего-то большего.

Но одно я знала точно: моя жизнь снова усложнилась.

И, наверное, впервые за весь день — это меня не напугало, а раззадорило.

Руперт клевал носом, и я заметила, как его хватка медленно слабеет. Чай, еще теплый, грозил пролиться прямо ему на колени. Я вовремя перехватила кружку, поставив ее на стол. Сердце все еще колотилось от случившегося с тряпкой, а руки слегка дрожали.

— Ну, потомок, — протянула Фиона, зависнув напротив, — похоже, у тебя талант. Может, ты не только трактирщица, но и ведьма понемногу? Давненько я такого не видела…

Я оторопело посмотрела на нее. Вот кем-кем, а ведьмой мне становиться не хотелось, и так проблем хватает. А вдруг тут инквизиция? И я стану новой Жанной Д’Арк? Хотя говорили про то, что тут люди умеют создавать какие-то ледники, значит, и магия есть… И Фиона в мой первый день про нее упомянула… Надо начинать вести свою летопись — события просто отказывались устаканиваться в голове, и я забывала все, что мне говорили. Мозг просто не успевал обрабатывать информацию, смешивая все в одну кучу.

— Ведьма? — переспросила я, чувствуя, как лицо предательски бледнеет.

— А что? — призрак хмыкнула. — Магия тут… капризная, неуправляемая, словно погода. Одному даст силу зашептать воду — и та станет вином. Другому — велит камни слушаться. А третьему, увы, подарит только головную боль и жалкие искры, от которых и свеча не загорится. У тебя, похоже, что-то да есть. Тряпки сами не прыгают в пляс, знаю я это.

— И что, — осторожно спросила я, — многие умеют колдовать?

Фиона уселась прямо на воздух, скрестив прозрачные ноги.

— Да кто ж их знает, этих «многих»! Все теперь прячутся, а самые бесстрашные продают свои способности за элы. У всех внутри есть сосуд, где копится сила, только не все могут его наполнить или управлять — этому нужно учиться. А у тех, кто не умеет: магия проявляется, где хочет и когда хочет, но редко. Мало колдунов осталось в Эле… В нашем роду были разные: у одной прабабки свечи загорались от смеха, а прадед умел вино превращать в уксус одним взглядом. Большая радость, ага. Но в академии магов учили только тех, кто мог удерживать силы, а это — редкость. Остальные всю жизнь ждали, что у них «что-то проявится», и в итоге умирали обыкновенными людьми.

— А магов много в Эле?

— Увы, уже нет… Когда-то сюда прибыл магический народец, но их силы легко рассеились железом. Предки наши, всех истребили, но… Были и те, кто с ними семьи создавали. Гризельда наша за гнома вышла, представляешь? Правда, это произошло еще до моего рождения, но… Видимо, их связь как-то и отразилась на том, что я стала призраком. И тебя зацепило, вот Руперт обрадуется!

Я кивнула, крепче обхватив кружку руками. Голова кружилась, словно я выпила лишнего.

— Может, тебе вместо трактира ковен собрать? — язвительно добавила Фиона. — Наберешь себе таких же неопытных, и будете вместе полы заклинаниями драить. Представляешь? Заклинание «от жирных пятен»! Ах, какой размах! Лишите всех столичных прачек работы!

Я попыталась возразить, но слова застревали в горле.

— Нет, — прошептала я, — я… не ведьма. Я просто… Мне надо остаться одной…

Фраза оборвалась. Я чувствовала, как силы уходят, словно кто-то открыл внутри меня краник и вся энергия вытекала. Кружка в руках стала неожиданно тяжелой.

Фиона прищурилась, заметив мое состояние.

— Софи? Ты чего? Что происходит?

Я хотела ответить, но губы не слушались. Кружка дрогнула в руках и с глухим стуком упала на стол. Чай расплескался, оставив желтые разводы на дереве.

Сквозь пелену я еще видела, как подсвечник мерцал, сияя неожиданной яркостью, будто гордился своей новообретенной чистотой. Аромат ромашки висел в воздухе, мягкий, убаюкивающий.

Глаза сами закрылись. Голова склонилась к груди.

Я уснула прямо на стуле, не дождавшись ответов.

Глава 9. О том, как я обзавелась союзниками

И в очередной раз я открыла глаза, понимая, что я все еще не в своей уютной кроватке, даже не в настоящем мире. Я потерла глаза, стараясь не завыть от боли в спине. Спать на стуле в неудобной позе — такая себе идея после тридцати лет.

Пахло морем, сырым деревом и еще чем-то вроде золы и ромашки, оставшимися со вчерашнего вечера.

Несколько секунд я сидела неподвижно, не соображая, где нахожусь. Доски подо мной скрипели, спина ныла, а на плечах лежало одеяло — чистое, но выцветшее, пахнущее печкой. Я аккуратно тронула его пальцами. Руперт. Он, должно быть, накрыл меня ночью.

Мир постепенно возвращался на место. Потолочные балки, шершавый стол, подсвечник на подоконнике — все было на своих местах. Я осторожно встала со стула, удивляясь, как он не развалился подо мной за ночь. Как я вообще могла уснуть здесь?

Я резко посмотрела на стол.

Тряпка лежала там же, где я ее оставила. Обычная. Серая, влажная, с пятнами от пыли. Ни тебе сияния, ни танцев в воздухе. Просто тряпка.

Откуда-то из кухни послышался легкий стук — может, котел остыл и лопнул металл, может, ветер шевельнул дверцу. Я не стала проверять.

Снаружи гудело море. Тихо, лениво, будто оно тоже только просыпалось. В воздухе чувствовалась соль, а где-то совсем близко перекликались птицы. Их голоса звучали непривычно — не так, как в моем мире. Как будто каждая нота отзывалась эхом в досках под ногами.

Я потянулась, чувствуя, как ноют плечи. Все тело казалось ватным, но в голове уже выстраивались списки дел: проверить продукты, убрать остатки вчерашнего беспорядка, зажечь печь, приготовить что-нибудь простое.

— Новый день, — выдохнула я. — А список моей голове все никак не стал меньше.

Солнце все еще не поднялось, но зал постепенно наполнялся светом. Лучи скользили по стойке, отражались в подсвечнике, который теперь действительно блестел. Я не удержалась и провела пальцем по металлу. Чисто. Без единого намека на пыль.

Я фыркнула, усмехнулась и покачала головой.

— Ну да. Конечно, сама все отмыла. Без магии, без чудес, без летающих тряпок. Все логично, Софи. Ты просто вымоталась.

Фиона не показывалась, и это казалось странным. Я уже привыкла к ее ехидным комментариям, к мягкому потрескиванию воздуха, когда она появлялась. Тишина без нее казалась неестественной, как если бы дом вдруг задержал дыхание.

Я поднялась, поправила одеяло на спинке стула и направилась к окну. За мутным стеклом бледно светлело небо. На горизонте розовели тонкие облака, и над водой поднималась утренняя дымка. Где-то вдалеке мелькали лодки.

Я приоткрыла окно — воздух ворвался внутрь, прохладный, соленый, живой. Впервые за долгое время я вдохнула его полной грудью.

— Доброе утро, Эл, — тихо сказала я, глядя на просыпающийся городок. — Давай попробуем начать все заново.

Я решительно направилась на кухню, готовая к новым свершениям. Но реальность не заставила себя долго ждать. С каждой секундой, что я осматривала кухню, — мой боевой дух медленно спадал.

Хоть я и любила убирать кухню, у меня всегда имелся ритуал. Смешать яблочный уксус и капельку кондиционера для белья и протереть крышки шкафов. Потом проверить содержимое холодильника, избавиться от ненужного. Пройтись моющим средством по рабочей поверхности и снять пыль со всевозможных баночек со специями. Обязательно помыть бутылки для оливкового и растительного масла, ведь как ни старайся быть аккуратной — всегда остаются следы пальцев.

Такие настроения нападали на меня редко. Я называла это пришествием Мойдодыра с обсессивно-компульсивным расстройством. И в такие моменты меня было не остановить. Я мыла все, что попадалось под руку, выбрасывала то, что казалось мне лишним, а потом долго искала это, ругая себя за импульсивность.

Но сегодня, видя фронт работ, мой личный Мойдодыр с ОКР просто не хотел являться. Выбора у меня не оставалось. Я подбросила пару поленьев в очаг и прислушалась, как внутри потрескивает древесина. Фиолетовый огонь лениво ожил, не дожидаясь приказа и разгораясь, будто нехотя, словно тоже не хотел вставать с утра.

Я наполнила котелок водой, поставила его на решетку и медленно разложила перед собой продукты, что принес Руперт. Капуста, пара картофелин, крошечный кусочек сыра, мука в тряпичном мешочке, сахар, соль, горшочек с дрожжами. Немного, но все казалось таким… настоящим. Не фасованным, не с наклейкой «акция», а простой едой.

Быстро притащила ведро воды с раствором щелока и оперативно помыла котелок, чтобы замешать в нем тесто. Для меня приготовление выпечки всегда было неким сочетанием химии и искусства. Отмерить, просеять, смешать, нагреть и остудить. В готовке все, что требовалось, — просто следовать инструкции, иногда добавляя что-то на глаз, чтобы придумать нечто новое.

Я капнула в котелок капельку еще не успевшей нагреться до кипятка воды, подготавливая опару. Пару щепоток соли, немного сахара, две ложки дрожжей и совсем чуть-чуть муки. Поставив котелок рядом с печкой, я решила в первую очередь помыть рабочую поверхность.

Я тщательно мыла все, что попадалось под руку, горячей водой, натирала, пока не видела желанный результат. Вода быстро темнела, но мне нравилось это ощущение — будто я не просто отмываю миски, а стираю следы старой жизни. Жизни этого мира до меня.

Мои движения казались размеренными, я никуда не спешила. Каждое движение — продуманное, спокойное, как будто тело само знало ритм. И чем больше я делала, тем ровнее становилось внутри. Никаких бурь, никаких мыслей о долгах, Харроу или магии. Только вода, мука и звук дыхания.

Я вдруг вспомнила свою кухню дома. Хромированные ручки, ровный блеск кафеля, чайник и кофеварка. Сковородка с антипригарным покрытием, запах кофе. И — неожиданно — запах стирального порошка. Я поймала себя на том, что скучаю по нему. Особенно, когда ложишься в прохладную кровать, на чистые простыни…

Опара на тесто подошла, и я взяла остатки муки, чтобы замесить тесто. Пальцы будто сами вспомнили, что делать. Я замешивала осторожно, чувствуя, как ложка встречает сопротивление теста, как оно густеет, цепляется за пальцы, становится послушным и теплым.

Работала я молча. Только дыхание и тихое потрескивание огня. Даже Фиона не показывалась, будто и ей захотелось дать мне передышку, за что я была благодарна.

Тесто постепенно оживало. Я замешивала его, пока оно не стало мягким и упругим, после оставила под полотном и отошла к окну. Свет стал ярче, и на столе появилась ровная полоса рассвета. Пахло пылью, дымом и чем-то новым — легким, как обещание нормального дня.

Оставив тесто отдохнуть, как говорила моя бабушка, я вернулась к уборке. Полупустые шкафы заросли паутиной и грязью, и я все не могла перестать чихать, когда открывала новый рассадник пыли. Стоило мне залезть в полку, где стояли бокалы, покрытые разводами, где-то из угла донесся шорох. Я замерла, схватив ближайшую сковороду, готовая защищаться.

Тряпка — та самая, вчерашняя, — медленно скользнула по стене, оставляя за собой чистую, чуть влажную полосу.

Я поставила сковородку на край, вытерла руки о фартук и прищурилась.

— Ну… Привет.

Тряпка, естественно, не ответила, хотя я бы не удивилась. Она плавно ползла вверх, потом сместилась чуть в сторону и начала вытирать копоть у печи. Сверху слетела пыль, и я машинально прикрыла лицо рукой.

— Туда, пониже, — сказала я вслух, осторожно, будто разговаривала с ребенком или пугливой кошкой. — Вон там, под трубой.

На секунду показалось, что она послушалась — но нет, тряпка словно имела собственное мнение о чистоте. Она двинулась к двери, а потом решительно взялась за угол, где сегодня утром я сдалась, не сумев отмыть старое пятно.

Я смотрела, не мигая. Где-то глубоко внутри шевелился страх, но поверх него — усталость, такая плотная, что на панику не хватало сил. У всех попаданок есть фамильяры и помощники — а у меня будет живая тряпочка, покрытая каким-то вычурным рисунком и явно мечтающая о том, чтобы от нее уже быстрее избавились.

— Ну и ладно, — выдохнула я. — Если уж чудеса, пусть хоть полезные. Фамильяра кормить надо, а тебя только стирать иногда…

Тряпка будто удовлетворенно шлепнулась обратно на полку, яростно стирая оставшуюся пыль. Мечты сбываются…

Я вернулась к ящику, провела по поверхности еще раз и рассмеялась. Нервно, тихо, но искренне.

Тесто уже успело подняться, расправилось под полотном, словно довольный кот, которому наконец дали поспать. Я приподняла тряпицу и невольно улыбнулась: оно и правда выглядело живым — теплым, мягким, готовым к работе. Кисловатый запах разлился по кухне.

Я достала из корзины зеленый лук, отобрала пару перышек, смахнула муку с ножа и принялась нарезать. Лук легкими колечками падал в миску.

Сыр оказался твердым, но я легко смогла измельчить его в руках. Сыр скрипел, крошился, но постепенно в миске образовалась золотистая горка.

Запах — немного солоноватый, терпкий — мгновенно разошелся по кухне. Он смешался с ароматом поднимающегося теста и жаром очага. Мне вдруг показалось, что вот оно — настоящее утро. Без кофе и телефона, но с этим предчувствием чего-то хорошего, когда все еще впереди.

Я отщипнула кусок теста, расплющила ладонью, посыпала луком и сыром, свернула пополам, а потом снова раскатала — получилась круглая лепешка, чуть пухлая, с неровными краями. Я знала такие — базлама, как в Турции. В детстве мы пекли похожие на даче, только без сыра. Тогда это называлось «лепешки на воде, если хлеб закончился».

Я нашла самую приличную сковороду, отмытую с таким трудом, поставила ее на огонь и бросила первую лепешку. Через минуту на поверхности появились пузырьки, потом — коричневые пятна. Я перевернула. Запах распространился мгновенно, как будто трактир сам втянул воздух и выдохнул теплом.

Я стояла, глядя, как подрумянивается тесто, и думала: «Если даже никто не придет — мы все равно будем есть как люди». Я уже раскатывала следующую порцию, прикидывая: двадцать лепешек, не больше. Слишком маленькие, чтобы можно было делить на доли. Да и муки столько, что едва на пару дней хватит. Гостей я не ждала, но все равно готовила с упрямым упорством. Может, потому что это — единственное, что я сейчас могла контролировать.

Закончив с лепешками, я выложила их на блюдо, предварительно накрыв крышкой, чтобы сохранить их теплыми. Еще бы кусочек сливочного масла и пропитать сверху, но пока приходится довольствоваться малым. Залив воду в импровизированный чайник, я накидала туда цветков ромашки, пару головок шиповника, что нашла на барной стойке.

Я налила себе кружку, взяла блюдо и пошла в зал. Полы под ногами поскрипывали, но уже не от грязи — просто от старости. Солнце наконец пробилось сквозь чистое стекло, и пыль в лучах выглядела почти красивой. В зале трактира царила тишина, нарушаемая лишь посапыванием Руперта сверху. Я решила его не тревожить, давая ему заслуженный перерыв. Вот сейчас тоже подкреплюсь, умоюсь и вернусь к работе. Поверхностная уборка на кухне меня не устраивала, но кушать хотелось.

Я только взяла одну лепешку в руки, как дверь вдруг тихо скрипнула. Я замерла. Неужели кто-то пришел?

На пороге стояли двое юношей. Сразу было видно, что они — братья: одинаковые плечи, тот же прищур, похожие, но по-разному оживленные лица. Только у одного — белый шрам через бровь, а у другого на запястье виднелся огромный старый ожог. Два рыжих парня замерли на входе и напряженно смотрели на меня.

— Неужто Софи вернулась из своего путешествия? «Бедный контрабандист» снова живой? — протянул тот, что со шрамом. Голос его был хрипловатый, с насмешкой, но не злой.

— Похоже, что да, — я отложила кусочек на тарелку. — Хотя жить он пока только начинает.

— Энзо Дюваль, — представился парень и щелкнул пальцами, будто объявлял свое имя перед публикой. — А это мой младший брат, Лоренс. Старый Штормфорд нас помнит, даже если сам делает вид, что нет.

Лоренс слегка кивнул, не приближаясь.

— Я слышал, Руперт опять открыл двери. Но не думал, что так рано утром.

— Я — Софи, — сказала я. — Внучка Руперта.

— Помним мы тебя, Софи, — Энзо присвистнул. — Гоняла нас по двору за водой и какими-то кружевными оборками… А ты нас?..

Я вглядывалась в их лица, делая вид, что пытаюсь вспомнить. Как бы сейчас пригодилась Фиона! Без ее комментариев и объяснений я точно провалюсь со своей легендой.

— Помню, конечно! Энзо и Лоренс… Вы…

— Еще бы, конечно ты нас помнишь! — усмехнулся Энзо. — Мы с братом в детстве помогали Руперту бочки разгружать, а он нас почти вырастил… Он потом нас кормил похлебкой. Правда, чаще водой, чем мясом, но какая разница, если тепло и запах хлеба вокруг.

Лоренс подошел ближе, обвел взглядом зал.

— Чисто, — сказал он сухо. — Даже не верится. Раньше тут пахло так, будто крысы сами варили себе ужин. Мы заезжали сюда года два назад…

— И ели, похоже, из тех же мисок, — добавил Энзо. — Но теперь… — он вдохнул запах. — Пахнет почти как раньше. Только чуть… свежее.

Я почувствовала, как у меня внутри что-то дрогнуло. Слова были простыми, но в них было то, ради чего я старалась весь вчерашний день.

— Лепешки. Сыр и лук. Хотите попробовать?

— Ты спрашиваешь? — Энзо уже тянул руку. — Если пахнет так вкусно — значит, есть можно. Лоренс, давай тащи сюда свой мрачный лик, пока все не остыло!

— Ты сначала спроси, можно ли вообще руками, — буркнул тот, но взял лепешку. — А то потом будешь жаловаться, что живот урчит.

— Урчит — значит, работает! — с довольным видом откусил Энзо. — Ммм. Вот это да! Софи, а ты где так научилась готовить? Если ты продолжишь в том же духе, у Грубирсов всю прибыль заберешь!

— Куда мне тягаться с настоящей пекарней…

— А все с малого начинается, — отозвался он, заглатывая очередной кусок.

Я наблюдала за счастливыми парнями и прикидывала, сколько взять с них за завтрак, ведь все-таки у нас трактир, а продукты из воздуха не появляются. Но близнецы сказали, что Руперт их почти вырастил и я думала, будет ли это этично.

Пока я размышляла, Энзо с удовольствием расправился с третьей лепешкой, облизал пальцы и, хлопнув ладонями по коленям, довольно заявил:

— Ну что, Софи, скажу тебе честно — пахнет и на вкус как настоящее начало. Прямо будто старый «Контрабандист» опять проснулся.

— Проснулся-то проснулся, — ответила я, собирая крошки, — только бы ему не пришлось снова уснуть…

— Вот про это как раз и разговор, — вмешался Лоренс. Он сидел прямо, как штык, и смотрел на меня с тем вниманием, от которого хотелось поправить волосы и выпрямить спину.

— В городе слухи ходят. Харроу, говорят, злится. Мол, Руперт с ума сошел — решил трактир открыть, хотя должен был давно продать.

— Ну конечно, — я фыркнула. — Если кто-то не хочет платить ему — сразу «сошел с ума».

— Он теперь всем рассказывает, — добавил Энзо, — что твоя семья задолжала ему больше, чем стоит сама таверна. И что он все равно ее заберет.

Я усмехнулась и подперла подбородок рукой. Харроу явно играет грязно, но ничего, я ему еще покажу. В голове у меня начала формироваться безумная идея.

— Пусть попробует. Мы с Рупертом уже решили — будем держаться. Если я что и умею, так это стоять до последнего.

— Это похвально, — Лоренс кивнул, глядя на меня чуть мягче. — Только знаешь, Штормфорд не простит того, кто под руку Харроу попадется. У него же все схвачено, весь город в кулаке.

— Зато упрямство — семейная черта, — заметила я. — Раз уж дед открыл двери, значит, назад дороги нет.

— Вот за это я тебя и уважаю, — ухмыльнулся Энзо. — Нам бы самим такую решимость. Мы с братцем от плаваний уже устали, с «Черной ракушки» нас выгнали за пару драк, так что мы теперь болтаемся без дела, без денег и работы… Рыбаки без моря, считай. Ты это, скажи, если что, мы можем этому Харроу и морду набить!

— Энзо, не неси чепухи, — поморщился Лоренс. — У него за спиной почти орда, нам к нему не подобраться. И ты сам знаешь, как лорд Орникс относится к должникам.

— А еще больше он ненавидит Харроу, так что сможет закрыть на наш мордобой глаза, — фыркнул Энзо. — Помнишь, как лорд Арчибальд ему не дал даже повторно избраться на роль приказчика!

— И Харроу посадил туда своего человека, — Лоренс поджал губы. — Если бы советники Орникса не были бы такими продажными, лорд Арчибальд бы его давно из города выставил!

— Нет, давайте обойдемся без грубой силы, — запротестовала я. — Пока.

Энзо нахмурился, на секунду замолчал, оглядел зал и вдруг добавил:

— Знаешь, Софи… старик твой когда-то нас кормил, когда у нас и куска хлеба не было. Так что если тебе теперь нужна помощь — просто скажи. Мы можем прибить доски, подлатать крышу или почистить двор. Все равно бездельничаем.

— Да, — подтвердил Лоренс. — Руки есть, время есть. А долги, как говорится, надо возвращать.

Я даже не сразу ответила — не ожидала такого подарка от судьбы. Помощь, и не за деньги! А работники и помощники мне пригодятся, не то я просто не успею ничего.

— Спасибо, — наконец выдохнула я. — Но крышу пока трогать не будем. Лучше займемся кое-чем другим.

— О, только не говори, что уборкой, — простонал Энзо. — Мы-то думали, придем, а ты нас заставишь половики трясти.

— Почти, — я усмехнулась. — Мне нужно построить душ.

Братья переглянулись.

— Что построить? — переспросил Лоренс.

— Душ. Ну… типа дождя. Только не с неба, а из бочки.

— То есть ты хочешь, чтобы человек сам под дождь становился? Добровольно? — уточнил Энзо, щурясь.

— Именно, — подтвердила я. — Чтобы помыться. Быстро, удобно, чисто.

Наступила тишина. Энзо уставился на меня, потом на брата, и вдруг рассмеялся:

— Ну все, вот это я понимаю — настоящая внучка Руперта! Безумие у вас в крови.

— Безумие — двигатель прогресса, — сказала я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. — Мне нужна бочка, пара крепких досок, ведро и немного смекалки.

— Ха! — Энзо хлопнул ладонью по столу. — Значит, ты хочешь сделать место, где можно мыться… без моря? А как же общественная баня? Или просто протереть влажной тряпочкой?

— Именно. Мне нужна такая вещь, секунду…

Я быстренько принесла пергамент и карандаш, пытаясь сформировать то, что созрело у меня в голове. Я начертила некий помост, с подставкой наверху, куда можно было поставить бочку. Пририсовала лестницу, чтобы можно было таскать туда воду и позволить ей нагреваться наверху в редких солнечных лучах.

Небольшой желоб и крышку, с помощью которой можно было остановить поток воды из бочки. Схема выглядела жалко, но я никогда не считала себя великим инженером, а мой бывший в жизни не подпускал меня к чертежам.

— Смотрите, — я важно начала объяснять им свою задумку. — Нам нужна небольшая вышка с лестницей, куда мы поставим бочку. Из бочки должна идти труба или, на худой конец, желоб. Сюда мы примостим крышку, что я могу снимать, чтобы дать воде стекать вниз, то есть вышка должна быть чуть выше меня. Все просто!

Близнецы внимательно рассмотрели мою схему и переглянулись.

— Тогда мы в деле, — решительно заявил Энзо. — У нас где-то за пристанью стоит старая бочка, из-под соли. Если промыть — сгодится.

— А я достану веревки и крюк, — добавил Лоренс. — Прикрепим к перекладине, чтобы поднимать и опускать. Таскать воду наверх будет проблематично для тебя, поднимать на веревке проще… А труба у меня есть, Софи.

Я с трудом удержалась от восторженного смешка. Так просто все сложилось! И два крепких парня, и душ… Непрошенная мысль про мужской гарем, что так часто упоминался в женских романах, проскользнула в голове, но я от нее отмахнулась. Мне такого не надо, спасибо.

— Договорились, — сказала я. — Тогда можете приступать! И, если все пойдет как надо… обещаю вам обед. И ужин. И помыться сможете, — хихикнула я.

— Счастье-то какое! — театрально всплеснул руками Энзо. — Лоренс, брат, нас ждет великое омовение!

— Великое — оно же первое, — буркнул Лоренс. — Ты последний раз мылся тогда, когда пьяным выпал за борт…

Я рассмеялась, но не успела ответить. С лестницы донесся тихий скрип, и я сразу насторожилась.

Руперт.

Он спускался медленно, опираясь на перила, глаза блуждали по залу, будто он не узнавал собственный дом. Сердце у меня сжалось.

— Дедушка? — я шагнула к нему.

Он поднял взгляд, и в нем не было узнавания. Только усталость и растерянность.

— Елена? — прошептал он. — Где Елена?

Воздух в зале словно застыл. Энзо и Лоренс переглянулись, но промолчали.

— Елены нет, — мягко сказала я. — Все хорошо, дедушка. Это я, Софи.

Он нахмурился, губы дрогнули.

— Софи… моя девочка?

— Твоя, — кивнула я, стараясь улыбнуться. — Ты просто плохо спал. Все хорошо. Садись, тебе нужно позавтракать.

Руперт моргнул несколько раз, будто пытался что-то вспомнить. Потом тяжело опустился на лавку, прикрыл лицо рукой и устало сказал:

— Все не так. Она звала меня ночью. Сказала, что я забыл что-то очень важное.

Я опустилась рядом и молча сжала его ладонь. Слова застряли в горле. Даже когда дом уже начинал оживать, его хозяин терялся где-то между прошлым и настоящим.

И я поняла: придется держать нас обоих — чтобы он не упал, а я не сломалась.

Глава 10. О том, что у двери должна стоять охрана

Братья Дювали тактично промолчали, пообещав вернуться сегодня, чтобы начать строить чудный душ. Я благодарно проводила их взглядом, заметив, что Лоренс молча положил на стол золотую монетку. Я все еще держала Руперта за руку, прикидывая, стоил ли их завтрак больше, чем один эл, но учитывая то, что они согласились помочь, — брать с них деньги теперь казалось кощунством.

Руперт молча жевал лепешку, о чем-то сосредоточенно раздумывая. Я не мешала ему, лишь на мгновение отпустила его ладонь, чтобы принести горячего чая. На кухне все еще металась тряпочка, видимо, отражая мое внутреннее состояние вчера — я тоже не знала, за что хвататься.

Я раздумывала, есть ли в этом мире кофе. Если есть, то мне просто необходимо быстро собрать долг и начать копить на свою слабость. Потрескивание воздуха оповестило меня о прибытии Фионы. Призрак завис в воздухе, осматриваясь:

— Настоящие леди не просыпаются ни свет, ни заря! Что за шум вы тут устроили еще до восхода солнца?

— Где ты была, когда я так нуждалась в пояснениях? — я налила горячей воды в кружку. — Не поверю, что спала, ты же привидение!

— Ладно, манерам я тебя научу позже, — Фиона закатила глаза. — Что случилось?

— Кто такие Лоренс и Энзо Дювали? Почему Руперт зовет какую-то Елену? Есть ли в этом мире кофе?

— И?..

— Что «и»? — я начинала злиться.

— Не хочешь извиниться за то, что вчера так грубо обошлась со мной?..

Я еле сдержалась, чтобы не нагрубить еще раз. Никогда не любила, что некоторые личности слишком остро реагируют на потребность остаться в одиночестве. Хоть она и поговорила со мной вчера, после того, как я первый раз отправила ее восвояси, сейчас Фиона, видимо, решила показать характер.

Компромиссы никогда не были моей сильной стороной. Но это было лучше, чем просто смириться с обиженным предком той, за кого я себя выдавала.

— Прости, я не хотела тебя задеть, — я говорила медленно и тихо, но с уверенностью. — Просто иногда мне действительно необходимо побыть одной и собраться с мыслями. Мне приятна твоя компания, и я ценю твою помощь, просто пойми — иногда мне необходима тишина.

Фиона внимательно посмотрела на меня, словно изучая. В ее голубых глазах мелькало что-то, что я не могла распознать. Я обхватила руками кружку, позволяя теплу согреть пальцы.

— Лоренс и Энзо — местные сироты. Их родители, Льюис и Миранда, когда-то заменяли местного управляющего, но пятнадцать лет назад, после вспышки лихорадки, погибли. Руперт приглядывал за мальчишками, насколько мог, но у него тогда тоже своих забот хватало. Родители Софи, его жена, Елена… Все просто ушли друг за другом за один год…

Фиона серьезно нахмурилась, грустно рассматривая расписные туфельки. Я скорбно кивнула, проникнувшись жалостью к одинокому старику. Потерять всех, одному воспитывать внучку, да еще и за чужими детьми присматривать! А потом резко остаться одному…

Я погрузилась в мысли под неподвижным взглядом Фионы, что зависла на одном месте, задумчиво глядя в окно. Я молчала, пытаясь переварить сказанное. Потерять всех за один год — это не просто несчастье, это, наверное, та самая точка, после которой человек перестает быть прежним. И теперь Руперт, этот усталый, добрый старик, цепляется за остатки памяти, как за последнюю ниточку к тем, кого уже нет.

Я опустила взгляд на чай — теплый, пахнущий травами. В голове настойчиво крутилась мысль: если это и правда деменция, что я могу сделать? Я не врач, я даже не уверена, как здесь устроена медицина. В моем мире я хотя бы знала: неврологи, таблетки, стимуляция памяти, уход… А тут — ни лекарств, ни врачей, ни даже самого понятия о болезни. В лучшем случае — скажут, что в него вселился дух забывчивости, и посоветуют отчитку святой водой, если она здесь в ходу. Или есть маги, что смогут как-то помочь ему? Но как их найти и чем заплатить?

Надо было читать больше, когда была возможность. Не только кулинарные сайты и статьи «как не выгореть на работе», а что-то действительно полезное. Про мозг, про старость, про то, как не терять себя, когда память уходит по кусочкам. Теперь мои знания сводились к смутным представлениям, подобранным из медицинских сериалов, и паре статей из ленты новостей. В коротких видео иногда попадались темы психологии и болезней — но кто их запоминает?

Я вздохнула. Помочь человеку, который теряет себя, невозможно. Можно только быть рядом — терпеливо, тихо заботясь.

Я посмотрела на Фиону:

— А как он тогда все это пережил? Потерю всех… Семью, друзей? И как Штормфорд пережил эпидемию?

Фиона чуть прищурилась, словно пытаясь решить, должна ли я знать про это.

— Пережили благодаря одному упрямцу, — сказала она после короткой паузы. — Не спрашивай какому, это все равно ничего не изменит. Штормфорд многое задолжал этому человеку, а Руперт… Он просто старался, как мог.

— Знаешь, у тебя манера речи как у плохого провидца, — пробормотала я.

— А я и есть плохой провидец! — Фиона хихикнула. — Я удивлена, что ты еще не спросила про пятна на моем платье…

Я подула на все еще горячий чай и направилась к двери. В груди неприятно заныло — жалость всегда была самым бесполезным чувством. Она ничего не решала, только разъедала изнутри.

Когда я вернулась в зал, Руперт все еще сидел за столом. Перед ним лежала тарелка с лепешкой, на которую он смотрел с таким выражением, что мне стало неуютно.

— Дедушка, — тихо позвала я. — Я принесла тебе чай.

Он поднял голову, и на мгновение его глаза прояснились.

— Елена? — выдохнул он с улыбкой. — Спасибо, не откажусь.

— Это я, дедушка. Софи.

Он заморгал, растерянно хмыкнул, посмотрел в кружку, будто пытаясь вспомнить, зачем она у него в руках.

— Ты так быстро выросла, — пробормотал он. — А я ведь все думал, как бы тебе платье новое сшить к осенней ярмарке… Еще бы и сахаром разжиться, Елена бы тебе таких лакомств наготовила бы...

Я присела рядом, стараясь не показывать, как все внутри все сжимается от боли.

— Уже не нужно, — мягко сказала я. — Главное, что мы вместе.

Он кивнул и, словно позабыв предыдущую реплику, снова взял кусок лепешки. Фиона стояла рядом, сохраняя легкую улыбку на лице.

— Он все чаще живет в прошлом, — сказала она шепотом. — Позволь ему это, дитя. Там для него все еще живы те, кого он любил. Сегодня у него просто плохой день…

Я крепче сжала пальцы, ощущая, как ногти впиваются в кожу. Хотелось закричать, встряхнуть старика, заставить вспомнить — хоть что-то настоящее. Но это было бы жестоко.

Вместо этого я просто сидела рядом, слушая, как он вполголоса бормочет что-то про урожай, про Елену, про наемного повара, что обещал испечь пироги к празднику. Слова текли бессвязно, но в них было столько нежности, что от нее внутри все переворачивалось.

Я вдруг ощутила злость. На настоящую Софи — где бы она ни была. Как можно было бросить его одного, в таком состоянии? Может, она не знала, как больно человеку, который вдруг забывает имена, но помнит чувства. Может, ей было страшно. Но страх — не оправдание.

Я подняла взгляд на Фиону, переходя на шепот:

— А она? Настоящая Софи… Она знала?

— Знала, — коротко сказала та. — Только делала вид, что не видит. Ей так было проще.

Я кивнула. Понимала, но не принимала. Я посмотрела на Руперта. Он сидел, глядя в пустоту, улыбаясь кому-то, кого только он мог увидеть. Он верил, что окружен дорогими ему людьми.

А значит, моя задача — не разрушить эту веру. Хотя бы до завтра.

Дверь едва слышно отворилась. Я машинально обернулась и, к своему удивлению, увидела у порога Даниэля. Тот самый мальчик с недетским взглядом и прямой спиной, что вчера предложил мне прутик. В руках он крепко держал смятый сверток, и, когда он подошел ближе, я увидела мелки и несколько сложенных листов бумаги.

Он выглядел напряженным, будто опасался, что я его прогоню. Но глаза — эти серо-голубые, тревожные, живые — светились уверенностью.

— Привет, — осторожно сказала я. — Ты снова ко мне?

Даниэль кивнул, не поднимая головы. Его пальцы сжали бумагу так, что она чуть не порвалась.

Я вздохнула, стараясь не делать резких движений. Все-таки дети пугливее, чем кошки. Из моей головы совсем вылетело то, что я обещала ему раскраску. Я не могла ее принести из другого мира и сейчас ругала себя за необдуманные слова. Но в мальчике так отчетливо сияла надежда, что я просто не могла ему отказать. Руперт все еще сидел на месте, смотря вперед перед собой, и никак не отреагировал на присутствие ребенка.

— Я, знаешь, пыталась найти ту раскраску, о которой тебе говорила, но… не вышло, — призналась я, показывая на стол. — Зато у нас есть бумага. Сядешь рядом?

Он поколебался, но подошел. Осторожно, как зверек, пробирающийся через незнакомое место, сел на лавку и положил мелки перед собой. Я придвинула к нему тарелку с лепешками.

— Не настаиваю, но я сама их приготовила, — сказала я. — Если вдруг голоден — можешь взять. Они еще теплые.

Некоторое время он не шевелился, внимательно изучая угощение. Он смешно сжал губы и пытался что-то для себя решить. А потом, будто преодолевая себя, протянул руку, взял маленький кусочек и положил в рот. Медленно, будто проверяя, не яд ли это. Когда прожевал, уголки губ чуть дрогнули — почти улыбка.

Я села напротив и взяла один из листов.

— Знаешь, когда я была маленькой, мне нравилось рисовать домики, — я быстро наметила линии: треугольная крыша, квадратные стены, маленькое окошко. — Главное — не бояться, что выйдет криво. Дом все равно будет твоим.

Он следил за каждым моим движением. Я передала ему лист и один из мелков.

— Прелесть раскрашивания в том, что ты можешь научиться правильно управлять руками и придавать рисунку любой оттенок. А еще тебе не нужно бояться, что рисунок не выйдет… Просто раскрашивай и все. Попробуешь?

Он молча кивнул и начал закрашивать крышу красным. Аккуратно, не спеша, но все равно немного вылез за линию.

— Смотри, вот здесь можно вот так, — я взяла другой мелок и показала, как легкими штрихами сделать ровный край.

— Красный — это тепло. Цвет огня, света. А зеленый — жизнь и умиротворение. Синий — это вечность, нечто неизменное и постоянное, как небо и море.

Даниэль внимательно посмотрел на меня, потом на лист, и, к моему удивлению, аккуратно поменял мелок — он выбрал зеленый. Провел тонкую линию вдоль основания дома и вдруг улыбнулся. Настоящей, хоть и короткой, улыбкой.

Меня будто кто-то тихонько подтолкнул изнутри. Тепло, мягко, без всяких слов. Я расплылась в ответной улыбке.

— Вот, видишь, — сказала я. — Уже красиво.

Он чуть пожал плечами, но не перестал рисовать. Мы сидели рядом, не разговаривая. Только шорох бумаги и тихое поскрипывание мела. Пока он рисовал, я выводила на других листах животных, создавая ему некое подобие раскраски. Нужно занять его чем-то, пока не прибежит эта Люси, крича что-то про уроки этикета. Пусть мальчик хоть чуть-чуть отдохнет. Выдохнет.

Из-за спины послышался ленивый, но довольный голос Фионы:

— Ну надо же. Этот мальчик обычно холоден, как сама Матильда. А тут — улыбается! Второй раз за два дня!

Я не обернулась, только покачала головой, очень тихо отвечая:

— Может, просто ему никто не давал время побыть ребенком.

— Или никто не угощал его лепешками, — хихикнула Фиона. — Но все равно… чудесно.

Даниэль, будто почувствовав, что я с кем-то говорю, поднял на меня глаза. И, впервые за все время, не отвел взгляд. Он внимательно изучал меня, а я старалась показать ему все тепло, на которое была способна.

— Тебе нравится здесь? — спросила я.

Он не ответил — лишь кивнул. И этого оказалось достаточно.

Я улыбнулась и снова взяла мелок, продолжая выводить образы различных животных для него.

Дверь трактира опять распахнулась, но уже со скрипом. Этого хватило, чтобы Даниэль вздрогнул и крепче прижал к себе листы. Я подняла взгляд.

В дверном проеме стоял лорд Арчибальд Орникс. Высокий, безупречно собранный, с тем самым холодом в осанке, который обычно свойственен людям, привыкшим отдавать приказы и не слушать возражений. Свет из окна ложился ему на плечо, словно подчеркивая этот идеальный контур — и все равно в его взгляде было что-то изломанное, усталое. И пугающе решительное. Если его сын смотрел на меня глазами, полными надежды, то тут я увидела лишь шторм, что готов унести с собой все, что попадется ему на пути.

— Даниэль, — тихо, но твердо произнес он. — Я искал тебя.

Мальчик замер. В одну секунду из живого ребенка с мелками он снова превратился в идеального аристократа. Пальцы, измазанные зеленым цветом, разжались, а рисунок плавно упал. Даниэль пытался остаться собранным, но я видела, как он испугался. И он испугался не отца, а того, что допустил ошибку. Его глаза метались между рисунком и лордом, словно он не мог найти выход из ситуации.

— Приветствую, милорд, — я поднялась, чувствуя, как воздух стал гуще. — Он просто немного порисовал здесь, я обещала показать ему раскраски вчера.

Арчибальд бросил на меня взгляд. Скользнул, как лезвие ножа, — без угрозы, но с таким холодом, что я почувствовала, будто мне предложили испытание. Я распрямила плечи и попыталась привести в порядок взлохмаченные волосы. Мысль о том, что нужно поторопить близнецов с душем, невовремя пронеслась в сознании. У нас в гостях лорд, а из чистого у меня — только намерения...

— Я благодарен, — произнес он после короткой паузы. — Но мой сын не должен сейчас находиться здесь. У него есть занятия, и его расписание на сегодня не включало в себя такие бесполезные дела.

— Бесполезные? — я не выдержала. — Простите меня, но у меня сложилось впечатление, что вашему сыну просто необходимо провести день так, как он хочет.

Даниэль вжался в лавку, и я поняла, что сказала лишнее. Но слова уже не вернуть. За спиной лорда отчаянно жестикулировала Фиона, словно боясь сказать что-то рядом с ним, хоть он и не слышал ее. Я приподняла бровь, не понимая, что она от меня хочет. Очевидно — заткнуться.

Арчибальд медленно повернулся ко мне.

— Вы не понимаете, о чем говорите.

В его голосе не было ярости — только усталость и сталь. Он говорил не со мной, а как будто сам с собой, с миром, который не оставил ему права на мягкость.

— Может, и не понимаю, — ответила я, сжимая кулаки. — Зато вижу, что ребенок нуждается в отдыхе и перерыве.

Бешеный огненный шар под именем Софи разогнался, и я просто не знала, как себя остановить. Я понимала, что говорю лишнее, и я не тот человек, что должен отчитывать лорда, но… Я уже набрала обороты.

Он дернулся — едва заметно, но я все же это увидела. Плечи напряглись, пальцы сжались в перчатке.

— Я не обязан объясняться, — сказал он холодно и, протянув руку, позвал: — Даниэль.

Мальчик встал, не глядя ни на меня, ни на отца. Его движения были отточены, почти механичны. Я видела — он прятал рисунок за спину, будто защищал что-то хрупкое.

Арчибальд положил ладонь ему на плечо и уже собирался уходить, но задержался. На долю секунды его взгляд снова встретился с моим.

В этих штормовых глазах сверкнуло что-то — не гнев и не презрение, а… уважение? Признание? Или боль, тщательно замаскированная под холодную вежливость?

Руперт внезапно встрепенулся, вставая с места:

— Елена, что же ты стоишь! У нас в гостях лорд, а ты даже не предложила чаю! Неси мой камзол, я не одет!

Арчибальд дернул подбородком, и с нечитаемым взглядом уставился на старика. Он внимательно осмотрел трактир, а потом повернулся ко мне:

— Всего доброго, хозяйка, — произнес он ровно.

Я кивнула, не находя слов. Ярость в груди сдулась, как воздушный шарик, и мне стало неловко.

Дверь за ними закрылась, и тишина стала почти звенящей.

Я осталась стоять посреди зала, глядя на их силуэты за мутным стеклом. Даниэль шел, опустив голову. Из-за спины раздался тихий голос Фионы — на этот раз без привычной язвительности.

— Не спеши с выводами, — сказала она. — Этот человек уже заплатил цену. И дороже, чем ты можешь себе представить.

— Что ты имеешь в виду? — я обернулась, но Фиона уже рассеивалась, словно свет, ускользающий из комнаты.

Лишь легкий звон в воздухе остался на том месте, где она стояла.

Я подошла к столу, где лежал забытый лист.

На нем — домик с зеленой травой и красной крышей. Два человечка рядом. Один высокий, другой поменьше. Я провела пальцем по линии и уже хотела убрать рисунок, как с улицы донесся голос — тягучий, с хрипотцой, тот самый, который я бы узнала среди сотни.

— Ну надо же, сам лорд Орникс снизошел до старого «Контрабандиста»! — протянул Харроу. — Неужели дела мирские снова его тревожат?

Я вздрогнула и, не сдержавшись, выглянула в окно. У ворот стояли двое — лорд и торговец. Арчибальд даже не замедлил шага и не посмотрел на Харроу, что замер у входа с ухмылкой, едкой и самодовольной.

— Вы, милорд, тратите силы впустую, — продолжал Харроу, в голосе его звенел яд. — В этот раз даже вы не сможете помешать мне забрать то, что мое по праву.

Арчибальд медленно повернул голову.

— По праву? — его голос прозвучал холодно, ровно, как удар клинка о камень. — Право, Харроу, принадлежит тем, у кого еще есть честь.

На улице повисла тишина.

Харроу моргнул, криво усмехнулся — и все же отступил. И, высоко вздернув подбородок, толкнул дверь. Может, черт с ним, душем, а стоило завербовать близнецов в качестве охранников?..

Глава 11. О том, что нельзя судить

Я едва успела отпрянуть от окна, как дверь со скрипом распахнулась в очередной раз. Не так я хотела начать первый день работы в таверне… Но бойся своих желаний — хотела я, чтобы дверь не успевала закрываться, — получите и распишитесь!

Харроу вошел и застыл на пороге, оглядывая преобразившуюся таверну. Я стояла слишком близко к окну, и ему стало ясно, что я слышала их разговор. У меня в голове мгновенно появились два варианта: сделать вид, что заручилась поддержкой лорда, или просто выпроводить его на улицу.

Но я не успела принять решение. Руперт поднял голову и сразу же, как будто по нажатию кнопки, сработало старое воспоминание — он нахмурился и растерянно окинул незнакомца взглядом. Память у него снова плутала в лабиринтах, и это делало атмосферу еще более вязкой.

Харроу стоял у порога: руки в перчатках, белая рубашка расстегнута, обнажая накачанную грудь. Он притворно улыбался, стараясь выглядеть обворожительным, и у него это получилось бы, но он точно не был моим типажом. Он просканировал меня с ног до головы и прикусил губу. Фу, все мужчины такие отвратительные, или мне и здесь с ними не везет?..

— Доброе утро, — произнес он вежливо, почти фамильярно. — Приятно видеть, что старина Контрабандист не окончательно сдался ветрам. И, должно быть, внучка Софи взяла все в свои хрупкие руки?

Он сделал паузу, в которой чувствовалось ожидание. Руперт поморщился и, не разобрав зачем, заговорил, пробурчал что-то невнятное про незваных гостей. Я не стала давать ему шанс заговорить, ведь он мог перепутать имена и дать Харроу повод для усиления давления.

— У нас тут семейный бизнес, — холодно сказала я, выходя вперед, не давая ему шанса на кокетство. — И мы его восстанавливаем. И, насколько я знаю, у нас еще есть время до полной луны.

Харроу улыбнулся еще шире, но в этой улыбке уже не было веселья — только расчет. Он наклонил голову, как деловой человек, измеряющий товар, и бросил мне полушутливый намек:

— Ах, но ведь, дорогая… Вещь — это вещь. И хозяйка бывает удобной прибавкой к цене. Понимаете, мы могли бы договориться. Трактир и хозяйка — комплектом. Ты бы осталась управлять этим, с позволения сказать, заведением, а Руперт бы спокойно доживал оставшиеся годы наверху…

В ушах зазвенело. Я почувствовала, как кровь в венах разгорячилась, а желание сбить спесь с его лица перекрыло все мои планы строить из себя важную персону. Но я уже знала цену поспешно брошенных слов в этом мире: можно не просто ухудшить себе жизнь — но и потерять то, за что борешься.

— Посмотрим, кто кого переживет, — выдала я, складывая руки на груди. Мой голос прозвучал тоньше, чем хотелось бы, но в нем была неумолимость — тихая, железная.

Позади меня Фиона фыркнула, искрясь от злости.

— Врежь ему, дитя! — прошипела она с задорной яростью, лишенной всякой вежливости. — Для леди это, конечно, моветон, но удовольствие гарантирую!

Мне хотелось именно так — холодно, красиво, отточенно. Но реальность требовала иного: я не могла позволить себе ошибку из-за вспышки ярости. Я удержалась, усилием воли разжав кулак, чувствуя, как ярость бурлит во мне.

Харроу улыбнулся, словно почуяв вместо крови страх, и сделал шаг назад.

— А ты девочка с характером, не зря я тебя сразу заприметил, — он сделал шаг вперед. — Подумай, пятьсот элов для вас сейчас — неподъемная сумма. Никто в городе не займет вам, ведь тогда может лишиться диковинных вещей на базаре. А заработать — прости, детка, но ты достанешь лишь пару золотых на новое платье, не более…

— Не вам считать нашу прибыль, — я тоже выступила вперед. — Поверьте, я видела достаточно таких ублюдков, как вы, что пытаются подмять под себя других, но что с ними стало?

— Ты подмяла их под себя? — похотливо улыбнулся он.

— Ах, вы!

— Не обижай старого друга, — произнес он бархатисто, щурясь. — Знай, время утекает, а мое предложение может измениться в любой момент, детка.

Руперт с силой вдохнул, глаза у него блеснули на мгновение — то ли от страха, то ли от бессмысленной решимости — и он попытался что-то сказать, но слова застряли от моего взгляда. Я стояла, слушая, как воздух вокруг трещит от напряжения. Слово «детка» отозвалось эхом в каждом углу, как удар в стекло. Я не ударила. Я не кинулась.

— Я так просто не сдамся, — сказала я едва слышно, но твердо.

— Софи, зачем тратить силы на глупости? Ты женщина, а женщинам нужно только одно — защита. Я же вижу, что ты плохо спала сегодня… Знаешь, мне говорили, что сон со мной восстанавливает силы…

Он что, серьезно приглашает меня в свою постель?.. Высокомерный ублюдок.

Я только хотела ответить, как снаружи послышался треск, а потом раздался глухой удар — и в дверях снова появились люди.

Лоренс и Энзо Дювали вернулись. Один — с охапкой досок на плече, другой — с мотком веревки, цепью и мешком гвоздей. Пыльные, загорелые и довольные собой, они зашли внутрь. Парни о чем-то переговаривались, но стоило им заметить Харроу, как они оба замерли. Воздух в трактире будто застыл.

Энзо первым поставил доски у стены и, не теряя своей фирменной улыбки, шагнул ближе. Лоренс встал чуть позади — ровно на полшага, как всегда, когда собирался защищать брата от глупостей и всех остальных — уже от брата.

— Доброе утро, — спокойно сказал Энзо, но в его голосе прозвучало нечто, от чего мне стало некомфортно. — Мы вот пришли помочь мисс Софи с делом. Как вам сегодняшний завтрак?..

Харроу чуть повернул голову, скользнул по ним взглядом, оценивая, как торговец, что прикидывает цену двух новых товаров. Близнецы держались рядом, смотря то на меня, то на Руперта, то на Харроу.

— Ах, штормфордские сиротки, — произнес он почти весело. — Старый Штормфорд все никак не сотрет свои следы грязи, да? Помнится, ваш отец тоже любил вставать между людьми, что почти пришли к соглашению. И чем это закончилось?

Лоренс медленно поставил мешок с гвоздями на пол.

— Тем, что люди справились без твоего вмешательства, а вот вы без них — нет, — ответил он ровно. — Сейчас, как вижу, история повторяется.

Энзо хмыкнул, скрестив руки.

— Мисс Софи не одна, — сказал он все тем же ровным тоном, но в его голубых глазах мелькнула сталь. — Долг есть — срок тоже. Не нужно спешить с похоронами чужого дела и давить на нее. Знаешь, никто не знает, что сотворит кошка, загнанная в угол…

Я стояла за их спинами, не произнося ни слова. Хотелось рассмеяться, но голос предательски дрогнул бы. Руперт тихо дышал у стены, не в силах понять, что происходит. А Харроу все так же улыбался, только теперь в его улыбке чувствовалась не игра — холодный прикус раздражения.

Он приподнял шляпу, словно отдавая последнюю честь, и чуть склонил голову.

— Какие преданные мальчики. Прямо трогательно. Но знайте, я человек терпеливый. — Он сделал шаг к двери, хрустя суставами. Харроу задержал взгляд на мне, тянуще, как будто впечатывал в память мой образ. — Такие, как вы, мисс Софи, долго не держатся на плаву. Раньше или позже, вас смоет первым же приливом.

Я встретила его взгляд. Не отводила. И впервые мне показалось, что этот человек — не просто торговец, а нечто куда более опасное. Он умел ждать.

Харроу поправил перчатку и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. А в воздухе, там, где недавно стоял Харроу, все еще витал легкий запах железа и соли — как предвестие бури, которая только начиналась.

В трактире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Руперта. Только стук сердца да мерный скрип досок сопровождал его, когда Энзо облегченно выдохнул.

— Вот уж точно утро не зря прошло, — сказал он, переводя дыхание. — Что хотел Харроу?

— Трактир и… меня, — просто ответила я, стараясь вернуть голосу спокойствие. — Спасибо, что помогли выпроводить его.

— С ним поаккуратней нужно, он тут в Штормфорде определенную репутацию и власть имеет, хоть лорд Орникс его и не признает… — Энзо прикусил губы.

— Не за что благодарить, — Лоренс внимательно посмотрел на меня. — Тебе вышибалы нужны? Ну знаешь, нам нужна крыша над головой, на первое время.

— А ваш дом? — спросила я, прикидывая, как их прокормить.

— Увы, наш дом уже давно не наш. После того, как мы отправились в путешествие за славой, его отдали под какие-то нужды за неуплату за землю, по приказу Мортона, так что… Мы пока что бездомные.

— Я не смогу платить вам первое время, — я слишком быстро думала.

— Нам хватит лавки в углу и еды. А остальное — решим, когда дела пойдут в гору. Софи, ты сильная, но одной не справиться. Руперт… Ему нужен уход.

Я и так была согласна с их предложением, но последний аргумент решил все. Я не умела ухаживать за пожилыми людьми. Хотя братья Дювали тоже не казались работниками хосписа, сейчас я действительно нуждалась в команде.

— Хорошо, договорились, — твердо сказала я. — Спасибо вам еще раз…

— Да, хозяйка, а теперь за работу! — подмигнул мне Энзо. — Учись отдавать приказы, у тебя тут первые наемные рабочие!

Я облегченно рассмеялась, наблюдая, как близнецы подхватили под руки Руперта и повели его за собой на задний двор, говоря ему что-то про торговку молоком на рынке, что подмигнула им. Я добавила в список дел пункт о том, что мне нужно научиться приказывать тем, кому я не плачу. Не стоит говорить о том, что это уже был сто сорок седьмой пункт моей мысленной записной книжки.

Фиона появилась из ниоткуда, зависла прямо над столом, скрестив прозрачные руки и состроив самую ехидную из всех возможных улыбок.

— Вот и новый поклонник, — протянула она тем самым тоном, которым аристократки обсуждают скандалы при дворе. — Поздравляю, дитя. Может, повесить объявление: «Не отдается вместе с трактиром»? Или: «Готовится уйти в монашки»?

— Лучше повесить другое: «Опасным мужчинам вход воспрещен», — я закатила глаза.

— Тогда у нас не останется ни гостей, ни поводов для сплетен… Я все еще жду момента, когда ты выйдешь в город и поймешь, что «Безопасных мужчин» тут просто напросто нет.

За окном слышались голоса братьев — они шумно спорили о досках и ведрах, пытаясь уговорить Руперта не таскать ничего тяжелого. Судя по тону, дед уже успел рассказать им пару неуместных историй из своей молодости. С ними он мог находиться в любом отрезке времени своей жизни.

— Фух, — выдохнула я, садясь на ближайшую лавку. — Если так начинается мой день, то боюсь представить, чем закончится неделя.

— О, дитя, — протянула Фиона с довольным видом, — это был лучший спектакль с тех пор, как я умерла. Ты бы видела его лицо, когда твои рыжие кавалеры вошли! Прелесть!

— Зато теперь он не отстанет, — мрачно ответила я. — И если честно, мне не до веселья.

Я потерла виски и посмотрела в окно: там мелькнула фигура Руперта — он что-то показывал Энзо на стене, а Лоренс уже держал молоток. Все выглядело… почти спокойно.

— Фиона, — тихо сказала я, — расскажи мне про них. Про Арчибальда и Харроу. Ты ведь что-то знаешь.

Призрак завис в воздухе, качнувшись, как свечное пламя. На ее лице мелькнула усмешка — тонкая, довольная.

— Знаю? О, конечно знаю. Я же все помню, даже то, что предпочла бы забыть. Но раз уж ты заслужила, слушай.

Я подтянула к себе кружку, в которой уже остыл чай. Фиона закружилась над столом, как будто собиралась начать старинную балладу.

— Давным-давно, лет двадцать назад, когда ты еще была ребенком, в Штормфорде случилась беда. Болезнь. Ее тогда называли Алой лихорадкой — оттого, что больные словно горели от жара. Люди падали на улицах, дома пустели. Никто не знал, что делать. Болезнь пришла сюда с моря, и король не мог позволить ей распространиться дальше… Он запретил торговлю со Штормфордом и не пускал сюда лекарей.

Она на мгновение замолкла, и в ее голосе вдруг появилась тень. Я внимательно слушала.

— Тогдашний лорд Орникс — отец Арчибальда — запер ворота города по приказу короля. Лорд Арчибальд не послушался отца и не последовал приказу короля. Он привез всех известных лекарей — золото из казны уходило, словно дождевая вода в сухую землю, — продолжала Фиона, играя с локоном волос. — Он пытался спасти деревню, но потерял много людей. Старший Лорд Орникс погиб от жара, оставив все заботы на тогда еще юного сына. И Арчибальд принял самое неверное решение для себя, но лучшее — для народа. Он потратил деньги семьи и Штормфорда на избавление от хвори. Его мать была против, но тот решил по-своему. Он сам помогал менять повязки и разносил горячую похлебку по домам крестьян…

Я внимательно слушала, пытаясь создать образ того, кто владел этим городом. Пока что картинка не складывалась. Я видела на улице отстраненного и гордого мужчину, что смотрел на всех свысока. И я познакомилась с ребенком, что сторонился людей и не говорил. Человек, что отказывал Харроу в праве владения заведением в городе, хотя тот, судя по всему, был не рядовым жителем.

Мне нужно узнать больше фактов, а потом уже судить о людях. А Фиона тем временем не переставала говорить.

— И когда целители справились с работой, люди не забыли доброты Арчибальда. Они принимали все налоги, платили больше и восстанавливали то, что разрушилось за почти год всеобщей паники, не прося ничего взамен. А леди Роксана сделала все, чтобы вернуть их роду богатство. Договорилась о свадьбе единственного сына с обеспеченной дамой с юго-востока, что привезла им хорошее приданое. Леди Дафна воплощала в себе доброту и благочестивость, но боги наградили ее слабым здоровьем. Жители Штормфорда любили ее… Лорд Арчибальд пытался ее спасти, но девочка вбила в голову мысль, что ей нужно родить ему наследника, что окончательно приковало ее к кровати. Но она прожила достаточно долго, пытаясь воспитать сына добрым и честным человеком.

— Дай угадаю, леди Роксана не желала внуку такого воспитания? — я уже догадывалась, что будет дальше.

— Конечно, — вздохнула Фиона. — Она так и не простила ему этой «ошибки». Считала, что он предал долг рода.

Я почувствовала, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику. В груди — неприятное сжатие.

— Значит, он спас чужих и потерял своих, — медленно произнесла я.

— Вот именно, — с удовлетворением сказала Фиона. — А вот Харроу тогда решил, что спасать нужно себя.

Она зависла в воздухе, как будто вспоминала запах дыма после той давней беды.

— Он был приказчиком у старого лорда Орникса. Отвечал за поставки лекарств и продовольствия. Когда началась алая лихорадка, цены на все взлетели. Харроу стал прятать часть запасов и продавать их втридорога. Говорил: «Кто платит, тот живет дольше». Люди верили — ведь никто не хотел умирать.

— И старый лорд позволил ему это? — спросила я.

— Старик уже умирал, — тихо сказала Фиона. — А молодой Арчибальд тогда только вступал в силу. Он пытался остановить Харроу, приказал раздавать припасы бесплатно. Но тот ослушался, торговал через подставных. А когда старший Орникс умер, Харроу убедил совет, что именно он спас Штормфорд.

— И Арчибальд знал, что Харроу обманывает его?

— Арчибальд осознал правду и снял его с должности. Запретил покупать землю в пределах города. Но выгнать не смог — половина Штормфорда была уверена, что Харроу герой. Он ведь «раздавал настойки» и «спасал семьи».

— Люди любят тех, кто обещает простое спасение, — пробормотала я. — Особенно когда страшно.

— Вот-вот! — Фиона взмахнула прозрачной рукой. — Харроу не просто торговал зельем от всех болезней. После того как Арчибальд сместил его и заменил Мортоном, Харроу стал неким серым приказчиком в городе. Люди доверяли ему и не хотели терять такого «доброго» господина… Арчибальду пришлось отступить, ведь народ действительно верил, что спаслись они из-за лекарства, а не благодаря целителям, на которых тот растратил свое наследство. Харроу обходил запреты короля о торговле и привозил сюда диковинные товары, наживаясь на всем! Да на том же сахаре!

— А что не так с сахаром? — Я покосилась на лепешки. — На кухне было немного...

— Остатки былой роскоши... — Фиона притворно закатила глаза. — В Эл после войны с Индайей сахар практически не поступает! Сулейман привозит немного, но даже те крохи сразу отправляются на королевский стол... Но Харроу знает, как вести дела и у его людей всегда можно найти, чем поживиться. А лорд Арчибальд ничего поделать не может... Вот и мереются два здоровых лба своими... возможностями.

Я кивнула. Все вставало на свои места.

Они оба были упрямыми, только один — ради спасения, другой — ради наживы. И оба, похоже, не знали слова «уступить».

— Похоже, их вражда стара, как сам Штормфорд, — сказала я, задумчиво покручивая кружку в руках. — Теперь понятно, почему они смотрят друг на друга, как два пса, запертые в одной клетке.

— М-м, ты слишком мягко это сказала, дитя, — протянула Фиона. — Скажем так: Харроу привык получать то, что хочет. А Арчибальд тогда доказал ему, что есть вещи, которые не продаются.

— Например? — я все же не удержалась.

— Честь, дитя. Честь и любовь.

На этих словах она вдруг замолчала. За окном раздался стук — Энзо, смеясь, уронил ведро, и кто-то выругался. Я моргнула, возвращаясь в реальность.

— И после всего этого Харроу все еще живет в Штормфорде? — спросила я.

— О, не просто живет. Процветает. У него флот, связи в столице, даже собственная усадьба в центре города. Увы, люди любят его. Наш лорд Арчибальд скуп на эмоции и красивые слова, а вот Харроу умеет все красиво подать.

Я задумчиво провела пальцем по ободу чашки.

Образ Арчибальда теперь тоже виделся иначе. Не просто надменный аристократ, а человек, который слишком много видел, слишком много потерял и теперь боится хоть раз позволить себе слабость. Он просто не мог показать то, что ощущал.

Наверное, я могла бы его понять… если бы не этот ледяной взгляд, от которого сжималось сердце у ребенка.

— Как он относился к матери Даниэля? — тихо спросила я.

— Ты начинаешь понимать, — мягко сказала Фиона. — Он не любил ее, но Дафна была его другом… Он привязался к ней за годы брака, но потерял ее. Теперь он следует советам матери, леди Роксаны, воспитывая не сына, а наследника.

Я подняла глаза. Призрак завис над столом, ее очертания становились чуть прозрачнее, как будто утренний свет выталкивал ее обратно за грань.

— Сочувствую ему, но… это не оправдание, — выдохнула я. — Ребенок страдает.

— Все страдают, дитя, — ответила Фиона почти ласково. — Просто не все умеют это показывать.

Она растаяла, как пар над горячим котелком, и в воздухе остался легкий запах жасмина и соли. Я еще долго сидела, слушая звуки со двора — удары молотка, смех Энзо, редкие замечания Лоренса. Все это звучало живо, по-настоящему.

Город, кажется, действительно дышал — осторожно, хрипло, но жил.

А я сидела среди пыли и солнечных лучей и вдруг осознала: этот день принес не просто работу, а первый ответ. Все в этом месте: и его люди, и их боль, и даже этот ветхий трактир — сплетено куда туже, чем я думала.

И если я хочу выжить — мне придется распутывать этот узел.

Аккуратно.

Но до конца.

Глава 12. О том, что меня еще рано списывать со счетов

Со двора разносились довольные крики, и я направилась туда, надеясь, что душ готов и я смогу нормально помыться. Утренний визит Даниэля с появлением Арчибальда, а за ним — Харроу, выбили меня из колеи. Планы по благоустройству кухни и второго этажа, а также приманивания посетителей теперь не казались такими важными. А то, что близнецы, возможно, подарят мне возможность по-человечески помыться — отодвинуло все глобальные свершения на задний план.

Я вышла на улицу, вдохнула свежий воздух, наполненный ароматом моря. Нужно будет проветрить трактир, затхлость не придавала имиджа заведению. Близнецы довольно стояли около шаткой постройки, что лишь отдаленно напоминала то, что я представляла в своих мечтах. Нечто, похожее на странную башню из ящиков, удерживало наверху огромную бочку, а рядом стояла кривая лестница. Из бочки торчала труба с заглушкой на конце.

Руперт активно доставал воду из колодца, пока близнецы спорили о том, стоит ли заколачивать конструкцию.

— Я тебе говорю, учитывая то, о чем треплются в городе, толпы зевак придут посмотреть на нее! — Энзо отчаянно жестикулировал. — Ей не обязательно раздеваться, она может просто ставить сюда посуду, открывать ту дырку и спокойно мыть горшки!

— Энзо, иногда я действительно сомневаюсь в нашем родстве, — Лоренс недовольно поджал губы. — Ты правда не понимаешь, что Софи планирует тут мыться?..

— Да я все понимаю! Но мы можем подать это, словно Софи придумала новый способ уборки! Смотри, она открывает воду — вода ополаскивает грязь. Потом может снова чистой водой! И не нужно менять ведра каждый раз!

— И кто, прости, согласится на это смотреть?..

— Мы скажем, что Софи будет мыть нечто грязное, — Энзо широко улыбнулся. — А вот что… Люди уже додумают сами, в меру своей испорченности!

Я хихикнула, понимая, что парни вошли во вкус. Если правильно их направить — они устроят из любого обыденного действия шоу, особенно Энзо. Нужно будет отправить их проводить рекламную кампанию, чтобы привлечь гостей. Но не со слухами о моем «грязном» мытье.

— Софи, как тебе?!

— Энзо, идея хороша, но, судя по всему, моя репутация уже окончательно испорчена, — хихикнула я. — Не думаю, что стоит усугублять ситуацию. Хотя мне нравится ваша коммерческая жилка.

— Коммерческая что?..

— Словечко из Адлера, не обращайте внимания, — махнула головой я. — Я имею в виду, что твою изобретательность можно использовать во благо трактира. Как смотрите на то, чтобы завлечь к нам гостей?

— Я уже знаю, что нужно сделать! — Энзо подпрыгнул на месте от возбуждения. — У Лоренса, хоть он и отрицает…

— Только посмей, — ощетинился брат.

— … Просто чудесный голос! — он отмахнулся от Лоренса. — Мы были в столице, и у них очень во многих харчевнях служат певцы. Посетители кушают, потом много пьют, слушая музыку! Если бы мой брат не был таким идиотом, он бы мог и перед королем выступать.

Я ощутила, как у меня буквально зачесались руки. Если Лоренс может петь, то это меняет дело. Устроить подобие бара с живой музыкой, дать людям танцпол, организовывать вечера танцев, песен, а потом как-то внедрить караоке, найти пианино или, на худой конец, какую-нибудь лютню. Мысли опять начали крутиться в голове, словно толпа мух. Я состроила самое милое выражение лица, на которое была способна, и сложила ладони в жесте мольбы:

— Лоренс, ты бы правда мне очень помог! Просто представь, сколько бы мы смогли заработать, если бы сделали нечто подобное! Я бы быстро избавилась от долга и начала бы вам платить!

— Софи, я не…

— Он согласен, — Энзо замахнулся, пытаясь отвесить брату оплеуху.

Лоренс лишь закатил глаза и злобно прищурился. Я радостно пискнула и подскочила к ним. Мне хотелось поцеловать его в щечку, но я не знала, как работают личные границы в Эле. Вместо этого я лишь протянула руку, довольно улыбаясь:

— Спасибо, ты не представляешь, как много для меня это значит!

— Да, Лоренс, просто представь, как сюда придут любительницы столичных причуд и будут томно вздыхать по симпатичному певцу и его охраннику, — Энзо весело качал головой. — Ты их обольщаешь, а я, как твой брат-близнец…

— Парни! Это последнее, — Руперт поставил ведро перед ними. — Хватит говорить глупости и залейте в бочку.

Близнецы переглянулись, и Энзо отправился выполнять поручение, не выдержав тяжелого взгляда. Я поблагодарила парней за работу и направилась внутрь трактира. Быстро нашла самое чистое платье из всех, что были на втором этаже, и маленький кусок серого мыла. Когда я вернулась, они уже завесили «душ» со всех сторон пожелтевшими простынями.

— Ну что, все готово, госпожа, — Энзо манерно поклонился.

— Да какая я госпожа, — я отмахнулась, сняв что-то наподобие полотенца с веревки. — Так, дочка трактирщика.

— Софи, ты теперь самая настоящая госпожа, — Руперт расправил плечи. — Владеешь заведением, моешься, как барыня, и управляешь трактиром. Так что привыкай. Так, глазеть не на что, ну-ка отвернулись!

Руперт заставил парней отойти к дверям, а я решительно шагнула внутрь. Быстро раздевшись, я посмотрела на крышку. Она была закреплена гвоздем, что нужно было повернуть в сторону, а потом отодвинуть железяку. Это я и сделала.

И в ту же секунду пожалела. Поток ледяной воды рухнул на меня, заставляя закричать.

— Софи, ты в порядке? — голос Руперта звучал очень взволнованно.

— Да, все хорошо! — заикаясь, ответила я.

— Видел, как чайки сорвались в воздух? Всех птиц в округе распугала…

Реплика Энзо заставила меня нервно хихикнуть. Я быстро закрыла трубу и намылилась. Мыться приходилось быстро, ведь ветер на улице мог продуть, а сваливаться с воспалением легких я не планировала. Я мысленно просила магию сработать еще разок и нагреть воду, но, видимо, это так не работало. Ругаясь, я открыла крышку еще раз, смывая с себя мыло и грязь.

Дрожа, как осиновый лист, я закончила банные процедуры и, быстро одевшись, выскочила наружу. Нужно продумать, как нагревать воду. Смастерить какой-нибудь костер под бочкой, заменить подставку на металл и греть до кипятка, а потом уже разбавлять холодной водой. Как я скучала по централизованному водопроводу, кто бы знал!

Руперт уже спешил ко мне с кружкой горячего чая, когда я осуждающе посмотрела на смеющегося Энзо.

— Я не виноват, что водичка холодная, — Энзо не переставал ржать. — И даже не смотри на меня так, Софи, горячую воду я туда таскать не буду! Мы раньше мылись только в море…

— Ничего, я и вас туда загоню, — пробурчала я.

Быстро выпив чай, я ушла внутрь. Я поднялась по лестнице, чувствуя, как доски тихо поскрипывают под ногами. Вода все еще стекала с волос, оставляя влажные следы на шее, но в теле впервые за последнее время было ощущение чистоты, легкости, будто смылась не только грязь, но и часть усталости, накопившейся за эти дни.

На втором этаже стояло старое зеркало, все покрытое пылью и разводами. Я провела по нему ладонью, стирая серый слой. Стекло дрогнуло и открыло мне отражение.

На меня смотрела не оборванка с пляжа и не потерянная попаданка, а женщина — живая, хоть и уставшая. Волосы прилипли к щекам, платье — простое, выцветшее, но теперь казалось легким и уютным, будто созданным именно для меня. Кожа порозовела от холода, а глаза… глаза блестели.

Я склонила голову набок, всматриваясь в свое отражение.

Кажется, я все-таки здесь. Настоящая.

И даже… немного красивая.

От этого открытия стало странно тепло. Я провела пальцами по стеклу, словно могла коснуться той, другой — той, что выжила, привыкла, и, может быть, наконец начинает принадлежать этому месту. Но я предпочитала, чтобы это место принадлежало мне.

Я спустилась вниз. Руперт и близнецы возились с чем-то на улице, а в зале стояла тишина. Воздух все еще хранил легкий аромат мыла и влажного дерева — запах нового начала, пусть и немного неуклюжего. Я только собралась проверить, не смогу ли я открыть окна, когда дверь распахнулась.

На пороге стояла Люси, воспитательница Даниэля. На ней чудесно сидело строгое платье цвета утреннего неба с высоким воротом, волосы собраны в идеальный узел. В руках — плетеная корзина с травами и свернутой тканью. Лицо спокойное, но каждая черта выглядела отталкивающе, словно она шла на битву.

— Леди Роксана передает вам благодарность за доброту, проявленную к мальчику, — произнесла она с вежливым поклоном, от которого повеяло льдом. — Но также просит впредь держаться подальше от ее внука.

Я моргнула. Все внутри во мне замерло, но внешне я лишь чуть улыбнулась.

— Он чудесный ребенок, — ответила я спокойно. — Меня не за что благодарить. Я всегда буду рада Даниэлю, он действительно выдающийся.

Люси чуть приподняла подбородок, и в уголках ее губ мелькнула улыбка — тонкая, без тепла. Я чувствовала неприязнь, но не могла понять, чем она вызвана.

— Лорд Орникс упомянул вас сегодня за обедом, — сказала она. — Сказал, что вы… необычная женщина.

Она выдержала короткую паузу.

— Это редкость — заслужить его внимание. Обычно он не обращает внимания на прислугу и простых… оборванок.

Воздух между нами натянулся, как струна. Я чувствовала, как внутри просыпается упрямая волна — то ли раздражение, то ли вызов. Она явно пришла сюда просить меня держаться подальше не только от мальчика, но и от лорда-вдовца.

— Вероятно, он просто признателен за гостеприимство, — ответила я ровно.

Люси качнула головой, словно оценивая мой тон.

— Возможно. Хотя мужчины редко бывают признательны без веской причины.

Мы обе замолчали. В трактире вдруг стало слишком тихо. Где-то наверху заскрипела балка, в печи хрустнула головешка. Все остальное оставалось неподвижным. Люси смотрела прямо мне в глаза, словно мы играли в гляделки. В ее карих глазах плескалась злость.

За плечом почти неслышно зашептала Фиона, слегка напугав меня и заставив моргнуть:

— Она тебе не соперница, дитя. Просто очередная воспитательница, что хочет подняться по службе из простой слуги в супругу лорда Арчибальда…

Я глубоко вздохнула и твердо произнесла:

— Благодарю за заботу, Люси, ведь так вас зовут?.. Я лишь хочу добра наследнику Орниксов и не более.

Люси чуть склонила голову.

— Надеюсь, мы друг друга поняли, — ее голос был безупречно мягок, но в нем звенела сталь. — Передайте господину Руперту мои пожелания здоровья.

Она повернулась, и подол ее платья плавно скользнул по полу. Дверь закрылась бесшумно, оставив внутри запах лаванды и ощущение натянутой пружины.

Я стояла посреди зала, чувствуя, как медленно возвращаю дыхание. На секунду даже показалось, что свет стал холоднее.

Фиона материализовалась рядом, держа в руках несуществующий веер.

— Ах, эти женщины в погоне за положением, — вздохнула она. — Они всегда готовы сражаться за мужчину до последней капли крови, хотя на самом деле боятся встретить достойную соперницу.

— Неважно, — сказала я тихо. — Пусть считает, что выиграла. Я не собираюсь играть в их игры и биться за сердце лорда. Я всего лишь хочу вылезти из этой ямы!

Фиона усмехнулась, пряча улыбку за фантомным веером.

— И правильно, дитя. Но знай — ты ей запомнилась… Сколько их было, этих дам, что отверг Арчибальд!

Я опустилась на стул, чувствуя, как из груди постепенно уходит напряжение. Значит, меня все еще могут посчитать за соперницу… А это неплохо поднимает самооценку, хотя и приносит множество проблем. Последнее, что я хочу сейчас, — это играть в игры влюбленных и неуверенных в себе дам, что считают, что мне есть дело до их избранников. Нужно что-то делать с репутацией, пока она меня не потопила…

Развернув сверток из корзины, я обнаружила крошечную баночку из темного стекла и керамическую шкатулку. В первой — ароматное масло, вторая наполовину заполнена мелкой, розоватой пудрой. Я открыла баночку и осторожно вдохнула. Сандаловое. Мягкое, теплое, с едва уловимой горчинкой. Я любила духи, даже когда-то коллекционировала их, но, повзрослев, стала более придирчивой. Теперь я пользовалась одним ароматом, что символизировал только меня и больше никого. Это стало моей визитной карточкой в кофейне — аромат сандала, мускуса и чего-то древесного. Баристы шутили, что я пахну как дорогой коньяк, что привлечет любого мужчину.

— Ну надо же, — пробормотала я. — Леди Роксана знает, что подарить бедной владелице трактира… Или это тонкий намек, что мне надо следить за собой?..

— Думаю, это просто жест, — Фиона попыталась понюхать масло. — Не ищи двойное дно! Зачем делать себе жизнь труднее, чем она есть?

— М-да. В моем мире у меня была косметичка с двадцатью средствами, что я бездумно покупала, но так и не научилась пользоваться, — хмыкнула я, откладывая баночку на стол. — Только тушь, карандаш и подводка. А тут… сандаловое масло и пудра. Все, масло для запаха, а пудра… Ну ничего, найду применение.

Я поднялась наверх и направилась к белью, которое уже заждалось своей очереди. Собрав содержимое сундука и старые простыни с кровати, я вышла на задний двор, где близнецы пытались починить забор, закрывая самые большие дыры досками. Я набрала воды и смешала остатки настоявшегося щелока в ведре. Сложив туда весь ворох одежды, я принялась стирать.

Щелок приятно пахнул мылом и дымом, и я вдруг поймала себя на том, что это ощущение — почти домашнее. Пока я терла ткань, вода становилась все темнее, а руки — краснее, но в голове царила редкая, почти медитативная тишина. Закончив, я выжала белье и повесила сушиться. Не идеально, но если мне повезет — я смогу сегодня поспать на чистых простынях. Нужно раздобыть матрасы и еще одну кровать…

Список рос, а я ничего не успевала. Как попаданки из книг умудряются за неделю поднять хозяйство и стать частью общества? Я пока успела только нажить врагов и убрать первый этаж…

Спохватившись, я сбежала на кухню. Моя волшебная тряпочка, видимо, отдыхала у печи, измазанная в грязи. Я быстро постирала ее в остатках мыльной воды и решительно двинулась на второй этаж.

Стоило мне зайти в комнату, как тряпочка рванула вперед и плавно поднялась в воздух и начала протирать… потолок.

— Ну конечно, — вздохнула я. — Почему бы не начать с самого недоступного места?

Фиона прыснула от смеха.

— Великая сила сама выбирает, с чего начинать. Может, этот потолок хранил чьи-то древние тайны или плохую ауру?..

День тянулся мягко, почти лениво. Впервые за все время в трактире чувствовалось не отчаяние, а покой.

Я занялась обедом — нашла морковь, лук, сушеные травы и сварила легкий суп. Простая еда, но запах оказался волшебным. Я мешала ложкой, чувствуя, как аромат наполняет зал. Пока суп доходил до готовности, я помыла полы на кухне, радуясь, что главное место в доме наконец-то пребывает в чистоте.

Близнецы заглянули на кухню и довольно принюхались.

— Госпожа, а не нальете ли вы своим слугам чашечку этого прекрасного варева? — спросил Энзо, лукаво глядя на меня.

— Конечно, как приведете первых клиентов! — я грозно махнула тряпкой. — Суп еще не готов, возьмите по лепешке и начинайте зазывать гостей!

— Спасибо, о милостивая госпожа! Слышал, Лоренс, тебе стоит начать репетировать вечерние песнопения, чтобы нас накормили!

— Энзо! — шикнул брат, но я уже рассмеялась.

— Ладно, пусть будет так, — сказала я. — Только добавьте, что в качестве ужина — похлебка по рецепту короля….

— А выпивка — из личных запасов архимага, — подмигнул Энзо. — Если играть, то по-крупному!

Я закатила глаза, но на душе стало тепло. Если врать — то по полной.

Когда они ушли по делам, в доме стало тихо.

Руперт, положив руки на живот, дремал у камина, что успели разжечь близнецы, и тихо посапывал. Пламя бросало на его лицо мягкий свет, и в нем что-то было трогательное — как у ребенка, который наконец заснул после долгого дня.

Иногда он что-то бормотал во сне — имена, кусочки фраз, обрывки прошлого. Я не вслушивалась. Пусть говорит. Пусть живет тем, что помнит.

Я тихо накрыла его старым пледом и остановилась у окна. За мутным стеклом вечер уже опускался на Штормфорд, и вдалеке, между домами, пробивались первые огни.

Трактир пах супом, зольным раствором и морем — странное сочетание, но для меня это был запах жизни.

И запах уверенности.

Глава 13. О том, как я заработала пару золотых

К вечеру, когда братья Дювали вернулись с загадочными лицами и заразным воодушевлением, я почти поверила, что мы устроим полный аншлаг в первый рабочий день трактира. Я заплела косу из непослушных волос, что совершенно отбились от рук без привычного кондиционера и масла. А влажность только усугубляла ситуацию, заставив мои локоны закручиваться в непослушные кудряшки.

Но «Контрабандист» выглядел почти как приличное заведение — если прищуриться и не обращать внимания на потрепанный вид. Я в десятый раз протирала столы и расставляла свечи в блестящих подсвечниках. На кухне ждали своей очереди натертые тарелки, столовые приборы и бокалы. Суп оставался горячим, а лепешки лежали у печи, разогреваясь. На барную стойку я поставила кувшин с водой и лилиями, что принес Энзо, вальяжно благодаря «госпожу» за предоставленную работу. После того, как я проветрила помещение, запахи изменились — теперь аромат еды, цветов и чистоты делал из этого места дом.

Руперт ходил по залу маленькими кругами, то поправляя стул, то переставляя свечу, то хмурясь на живые цветы, как будто те были личным оскорблением его привычному укладу. Я поймала его за локоть и посадила у камина. Он возразил из приличия, но быстро сдался и только гладил пальцами край стола, будто вспоминал, как это — ждать гостей не из прошлого, а из настоящего. Я не смогла заставить его принять душ или хотя бы переодеться, но, зачесав волосы на одну сторону, он стал выглядел мило.

— Кто у нас будет у двери? — спросил Энзо, вытирая руки о фартук, который я смастерила из найденной наверху старой занавески. — Я красивее, меня пусть встречают первым.

— Ты громче, и еще — мы близнецы, — отрезал Лоренс, поправляя ворот. — Пусть двери не падают от твоего смеха, встань за стойку. Будешь наливать и шутить свои неуместные шутки с подвыпившими гостями.

— Нет, Софи, скажи ему! У меня улыбка, как у знатного владельца таверны! — не унимался Энзо. — Я скажу: «Добро пожаловать, у нас лучшие цены и сытная еда!» И сделаю вот так, — он развел руками, едва не сбив подсвечник.

Фиона всплыла над ними, сложив прозрачные ладони веером у лица:

— Еще немного — и они окончательно уничтожат те крохи хорошей репутации, что у нас остались. Софи, сделай что-нибудь, пока они не разнесли все, что ты тут обустраивала!

Я проигнорировала призрака, что метался между стенами и Энзо, словно пытаясь как-то помешать погрому со стороны неуклюжего брата. Лоренс с важным видом ходил по углам трактира, обдумывая, где ему будет лучше петь. Мое сердце билось быстро, как у школьницы перед выступлением. Я очень боялась, что никто не придет.

Что я опозорюсь. Что суп вышел невкусным. Что лепешек не хватит. Что, что, что… Я слишком рано решила открыться, не подготовив ни-че-го.

Дверь распахнулась, будто прислушавшись к моей тревоге, и впустила влажный ветер вместе с первыми гостями. Высокий мужчина-рыбак в пропитанной солью куртке и женщина рядом — та держала корзину с чем-то ужасно пахнущим рыбой, а из-под ее платка выбивались мокрые пряди. Мужчина посмотрел на меня и кивнул так, как кивают людям, которых помнят из другой жизни.

— Вечер добрый, — сказал он. — Слышали, «Контрабандист» снова решил открыть двери перед простыми горожанами… Решили проверить, правда ли это.

— Правда, — ответила я, неожиданно для себя спокойно. — Суп горячий, лепешки теплые. Эля немного, но он вкусный и поможет выдохнуть после рабочего дня.

— Моему мужу никогда не помешает выдохнуть, — хмыкнула женщина и улыбнулась. — Я — Сара, это мой Томас. Мы с южного пирса.

— Садитесь, Сара и Томас с южного пирса, — пригласила я и кивнула Лоренсу. Тот ловко подал миски и лепешки, а Энзо тут же выкатил из-за стойки кружки с видом человека, который всю жизнь мечтал быть официантом.

— Софи так выросла, Руперт, — Сара пододвинула к себе тарелку. — Я не видела ее годами, но она вся в мать и в тебя! Девочка, ты бы могла стать самой красивой женщиной в Эле, если бы не новые правила…

— Да, Софи, — Томас благодарно принял кружку эля из рук Энзо. — Что там, за горизонтом? Как твое путешествие, дитя?..

Я уже хотела было поведать тому заготовленную ложь, но не успела. За их спинами в дверь протиснулся еще один — сухощавый, с хитрыми глазами и дергающимся уголком губ, в плаще цвета болотной тины. Он снял шляпу, отряхнулся и, увидев Руперта, расплылся в улыбке.

— А вот и вы, старый лис! — воскликнул он. — Я уж думал, вас море забрало! Ты должен был забрать мясо утром, но не пришел, хотя я отложил для тебя самую мясистую косточку!

Руперт моргнул, будто пытаясь поймать вспышку памяти, а потом его лицо прояснилось.

— Кристофер, пройдоха, — сказал он мягко. — Торговец костями и байками.

— Байками нынче торговать выгоднее, — подмигнул тот и поставил на стойку холщовый мешочек. — Но кости — надежнее. Обрезки с утренней выделки, хорошие, на суп самое то. Плата — улыбка вашей внучки и, если будет, лишняя миска. Моя женушка опять хочет свести меня с ума попытками приготовить что-то из блюд королевского стола…

— Дай угадаю, не выходит?..

— Мой бедный живот уже не молод, чтобы так рисковать, — сморщился он. — А вы чем сегодня угощаете?

Пока Лоренс и Энзо обслуживали гостя, я развязала мешочек. Внутри и правда были косточки — мясистые, толстые и пара ароматных корешков. К горлу подкатил ком от странной благодарности.

— Вы меня спасаете, — призналась я. — Денег с вас не возьму.

— Не вздумай, — проворчал Кристофер, но глаза у него смеялись. — Благотворительностью займешься потом, когда станешь богатой и вредной. Я привык рассчитываться с богатыми, а не с теми, что с хлеба на воду перебиваются.

— Ты привык не платить никому, — буркнул Руперт, но так тепло, что стало ясно — дружба у них из тех, что переживают штормы.

— Нет, это закон мирозданья — если есть возможность поделиться с другом частью твоего изобилия, то делать это надо не раздумывая! Считайте, я сам в себя вкладываюсь!

Неловкость потихоньку таяла, как весенний лед. Я отнесла кости на кухню и сразу поставила новый котел с водой греться. Основа для супа переживет ночь, а вот завтра уже нужно будет что-то придумывать. Хранить пищу в тепле — не лучшая идея, ведь запасов и так мало, а рисковать обзавестись паразитами я не хотела. Запрячь близнецов копать погреб, что ли?..

Вернувшись в зал, я поймала себя на улыбке. Марта и Томас спорили вполголоса, чья сеть лучше, Энзо пересказывал историю о том, как однажды пел в столичной харчевне, а Лоренс выразительно кашлял, сверкая глазами. Кристофер уже успел занять место у стойки и требовал «эля честной крепости».

— «Контрабандист» помнит, как выливали лучшее пиво в море, — мечтательно проговорил Томас, поднося миску. — Было время, когда мы задабривали духов моря лучшим пивом!

— Было, — кивнул Руперт и даже слегка выпрямился. — И будет, когда Софи сделает то, ради чего она вернулась. Я вырастил лучшее, а теперь она будет восстанавливать наше наследие!

— Наследие… — закатила глаза Фиона, но я быстро глянула на нее, и она замолчала.

— Без тебя не справлюсь, — я тепло ему улыбнулась.

Я поставила перед Кристофером глубокую миску с добавкой и налила себе эля, встав за стойку.

— За «Контрабандиста», — сказала я и вдруг поняла, что говорю это всерьез.

— За то, что Софи вернулась, — добавил Лоренс с неожиданной для него теплотой.

— И за то, что хозяйка красивая, — подхватил Энзо, получив от брата локтем в бок и довольную улыбку от Сары.

Смех прокатился по залу короткой волной — не бурей, еще нет, но тем самым теплым шумом, который делает помещение домом. Свечи уютно потрескивали, суп исчезал из мисок, на стойке звякали кружки. Я ловила каждую мелочь: как Лоренс молча подкладывает лепешку, как Кристофер клянчит еще каплю эля, а то ему еще дома пробовать стряпню жены, как Руперт на миг забывает хмуриться и покачивает ногой в такт неслышной музыке.

— У нас получится, — сказала я вполголоса — себе, стенам, морю. Фиона услышала, конечно.

— Уже получается, — ответила она неожиданно серьезно. — Просто не забывай: чудеса любят расписание. Корми, пои, улыбайся — и мир начнет отвечать.

Я кивнула и пошла за новой порцией супа. За дверью шумело море, пахло солью и ночной прохладой. А внутри «Контрабандиста» стало тепло — не от огня, а от людей. И я впервые поверила, что это тепло можно удержать. Когда-то я умела радоваться мелочам. Но по мере взросления находить что-то, что делает меня счастливой, становилось все труднее.

Жизнь вечно подкидывала проблем, а если происходило что-то хорошее, то я привыкла ждать подвоха. Но сейчас тихая радость внутри меня не позволяла думать о плохом. Только разговоры в трактире, тихое пение Лоренса в углу и счастье, что горело в глазах Руперта, — и чувство, что я могу свернуть горы.

Когда мои первые гости стали собираться, в зале стояла приятная усталость — та, что приходит после плодотворного дня. Воздух был густ от запаха еды, дыма и свечного воска, а столы — чуть неровные, но теперь уже не пустые.

Я шла от стола к столу, собирая миски и кружки, чувствуя, как мышцы гудят, а щеки горят от жара и смеха.

Сара первая подошла ко мне, вытирая руки о платье. Мысль о том, что мне нужно поставить умывальник у входа и как-то продумать уборную для гостей, сразу загорелась в беспокойной голове.

— Спасибо, Софи, — сказала она, тепло улыбаясь. — Давно мы так не ели. И душа, и желудок довольны. Я всегда знала, что ты вернешься и спасешь это место.

Она положила на стойку несколько монет. Три эла звякнули как что-то большее, чем просто металл.

Следом подошел Кристофер, почесав затылок, и как-то стеснительно протянул две.

— Я, значит, не за еду, а за настроение, — произнес он. — А кости и жир буду приносить по дружбе. Мясо нынче дорогое, но для тебя — найду.

Я улыбнулась и кивнула, принимая деньги. Хотя он и принес мясо, сейчас он смотрел на меня с такой уверенностью, что мне показалось, если я ему откажу — он разозлится.

— Спасибо, Кристофер. Я запомню.

Уже когда все расходились, Томас, рыбак, вернулся к стойке, оглядываясь на жену, что тепло ему улыбалась. Он оставил на стойке еще пять элов и тихо сказал:

— Просто, чтобы пожелать удачи. Город соскучился по смеху.

Я даже не успела поблагодарить — дверь хлопнула, и семейная пара исчезла в темноте.

Я собрала все монеты — десять элов. Невелика сумма, но я чувствовала себя так, будто держу целое состояние. Медные кружочки блестели в свете свечей, как маленькие звезды. Я аккуратно сложила их в деревянный ящик под стойкой — словно в ларец с сокровищем.

Это были не просто деньги — это было доказательство, что все не зря. Что я могу, что я справилась.

Руперт подошел, опершись на стул, и посмотрел на ящик, потом на меня.

— Первые деньги за честный труд, внучка, — сказал он устало, но с гордостью. — А дальше пойдет. Всегда так. Сначала монета, потом мешок, потом еще будешь ругаться, что золото пересчитывать устала.

Он улыбнулся, и я впервые увидела в его глазах гордость, а не просто любовь. Он хотел потрепать меня по плечу, но я успела раньше, прижавшись к нему, обнимая дедушку так, как должна была это сделать настоящая Софи. Руперт вздрогнул и замер, не решаясь обнять меня в ответ. Я чувствовала, как он собирается с мыслями, и через секунду на мои плечи легли тяжелые морщинистые руки.

— Спасибо тебе, — его голос надломился. — Я так рад, что ты вернулась.

Наш момент тепла прервала Фиона, появившись, как обычно, беззвучно — разве что свеча на секунду дрогнула.

— А потом начнутся налоги, проверки, жалобы, — с привычным сарказмом заметила она, опершись о воздух. — И все по кругу. Добро пожаловать во взрослую жизнь, дитя. С большими деньгами приходит большая ответственность, имей в виду!

Руперт хмыкнул и отстранился. Я рассмеялась. И хотя смех вышел сиплым от усталости, в груди вдруг стало так легко, будто я могла обнять весь зал.

Свечи догорали, за окнами шумело море, а я смотрела на свой ящик с монетами и думала: да, может, это всего десять элов. Но это — начало. Мое начало.

Фиона, видимо, почувствовала то же, потому что, прежде чем отправиться донимать Руперта, сказала мягко, почти по-человечески:

— Запомни этот вечер, Софи. Он пахнет не победой — надеждой.

Я кивнула. И впервые за долгое время не боялась завтра.

Свечи догорали неровно, как будто они устали вместе со мной. Я провела тряпкой по стойке — для порядка, не потому что было грязно, — сложила кружки, развесила полотенца. Зал затих, превратился в пустую раковину, где еще долго будут звенеть отголоски смеха. Я погасила все, кроме одной свечи у окна, и вышла во двор. Близнецы ушли куда-то, тихо переговариваясь, и я понимала, что они совсем молодые, кровь бурлит и просит приключений. Но они вернутся, а я не мать им, чтобы загонять спать до полуночи. Нужно было придумать им спальные места, наверху, например. Там две комнаты: одна моя, а в другой можно организовать казарму для моих стражей и Руперта.

— Все идет… — сказала я вполголоса, чтобы не спугнуть удачу. — Не идеально, но идет.

Фиона вынырнула из тени карниза — тихая, прозрачная, кусочек ночного воздуха с глазами. Повисла у меня над плечом, будто серьезная птица.

— Главное, дитя, — произнесла она так мягко, что по коже пробежал холодок, — не останавливаться, когда начнет казаться, что все под контролем. Именно тогда приходит беда.

— Это точно, главное — не расслабляться, — хмыкнула я. — Как думаешь, с чего мне стоит начать завтра?

— Настоящие леди думают о будущем только тогда, когда оно уже наступило, милая. Так что сегодня просто отпусти себя и дай возможность телу порадоваться. Все мы заслуживаем минутки отдыха и самовосхваления...

Мы помолчали. Ночь расправляла крылья над Штормфордом, где-то внизу у пирса глухо брякнули цепи, собака дважды тявкнула и затихла. Я слушала, как внутри меня наконец все успокаивается: усталость становится ровной, как чистая простыня, тревога — как складка, которую можно пригладить ладонью. Дом дышал. И я вместе с ним.

Тихий стук в дверь нарушил мое спокойствие.

— После закрытия, — автоматически сказала я, уже разворачиваясь. — Мы кого-то ждем?

Я вернулась в зал и отодвинула щеколду. На пороге стоял мальчишка лет десяти в кафтане не по размеру, с ободранными локтями. Влажные волосы прилипли ко лбу, глаза — два серых камешка, осторожные.

— Вы мисс Софи? — спросил он, не поднимая взгляда.

— Да, — ответила я, сдерживая желание подать ему кружку горячего. — Что-то случилось?

— Мне велели передать, — выдохнул он, и руки у него потянулись к груди.

Он протянул сверток — промасленная бумага, перевязанная бечевкой. Пахло смолой и чем-то металлическим. Я взяла — тяжелый, неожиданно тяжелый — и подняла глаза, чтобы спросить «кто». Но мальчишка уже отступил к порогу.

— От мистера Харроу, — бросил он быстро. — Сказал… передать лично.

И сорвался. Буквально. Развернулся на пятке и побежал, как бегут от пчел, — быстро, не оглядываясь. Тень мелькнула на мостовой и исчезла в ночи.

Я закрыла дверь, прижалась к ней спиной и осталась стоять в полумраке, глядя на сверток. Свеча у окна моргнула, будто тоже сомневалась.

— Не открывай, дитя, — сказала Фиона за моей спиной, и отсутствие смешинки в голосе напрягло меня. — У таких людей даже подарки кусаются.

— Если кусаются, лучше знать, чем именно, — ответила я, но в животе неприятно потянуло. Я поставила сверток на стойку, медленно развязала бечевку, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.

Внутри оказался мешочек с мелочью. Я высыпала на ладонь — монеты звякнули, ровно, чужими голосами. Раз, два… десять. Ровно десять элов. Как будто он считал вместе со мной после ужина. Как будто стоял за моей спиной, когда я складывала монеты в ящик, и улыбался в свою перчатку.

На дне мешочка виднелась маленькая бумажка, смотанная рулоном.

«Не забудь позвать и меня в следующий раз. Уверен, что тебе нужны будут свободные руки, чтобы устранить беспорядок после наплыва гостей, а после кто-то должен помочь тебе расслабиться…»

Без подписи. Без витиеватостей. Я не сразу поняла, что сжимаю бумагу слишком сильно — она впилась в ладонь, оставляя белую дорожку. Фиона опустилась на край стойки, сложив руки. На ее лице не было ни язвы, ни улыбки — только внимательность.

— Он что, издевается? — спросила я наконец. Голос вышел ровный, но где-то в середине дрогнул.

— Он предупреждает, — ответила Фиона. — Может, те слухи, что он собирается направить к нам посетителей, правда?..

— Правда… — повторила я, и во мне что-то тихо щелкнуло. — Мне необходимо подлить воды в бульон.

Я посмотрела на ящик, где лежали наши десять элов — первые, честные, горячие, звенящие. Потом на чужие — холодные, скользкие, как рыбья чешуя. Разницы в металле не было. Разница была во мне.

Я подошла к камину. Пламя почти легло, дожевывая остатки ветки, и я подбросила щепку. Огонь нехотя лизнул дерево, задумался и вдруг ожил — привычный фиолетовый отблеск, будто дом понимал, что его зовут. Я раскрыла пальцы. Записка на секунду повисла в воздухе, как маленькая белая птица, и упала в огонь.

Пламя вздохнуло, ярко, жадно, и бумага свернулась, как сухой лист. На стенах зашевелились длинные тени — мои руки, балки, пустые кружки — будто и они слушали. Я стояла, согревая лицо, и улыбалась.

Фиона усмехнулась — коротко, почти одобрительно.

— Вот теперь ты действительно хозяйка «Контрабандиста».

— Не «действительно», — сказала я, не отводя взгляда от огня. — Я, похоже, окончательно готова остаться здесь и надолго... Трактир — станет моим новым проектом!

— Всем нам, женщинам, нужен личный проект... — хмыкнула Фиона. — Главное, чтобы в радость...

Слова повисли в воздухе, как нитки, и я словно связала ими узел — не на счастье, а на упрямство. За домом все еще спорили близнецы, а в паузах слышался шум моря — то ближе, то дальше, как дыхание большого зверя. Руперт наверху, наверное, уже спал, и мне захотелось, чтобы ему приснилось то, о чем он скучал.

Я вернулась к стойке. Монеты Харроу лежали отдельной кучкой. Те — из зала — я уже убрала в ящик. Эти, чужие, незаслуженные, я не могла положить рядом. Это глупо, выбрасывать деньги, что нам так нужны, но гордость внутри не могла мне позволить воспользоваться ими. Отдать на благотворительность? Если тут такие организации? Или если я их отдам, они просто вернутся ко мне?..

Мне всегда казалось кощунством принимать деньги от мужчин просто так. Я всегда ждала подвоха, ответной просьбы, услуги, требования. Мне вечно толдычили, что нужно научиться брать. И не чувствовать себя обязанной. Но пока у меня не получалось. Особенно, от таких типов, как Харроу.

Может быть, завтра я брошу их в общее — но не сегодня. Сегодня я должна запомнить это щемящее ощущение разницы: между благодарностью и сделкой, между дружбой и расчетом, между «на удачу» и «на поводке».

— Упрямая, — сказала Фиона, и в ее голосе зазвенело… нечто новое. Почти нежность.

— Живая, — поправила я. — А это полезнее.

Я погасила последнюю свечу. В темноте, которую прорезал только отсвет от камина, монеты в ящике вдруг засверкали, отражая огонь, — маленькие, как звезды. Они лежали как обещание. И как угроза. В одно и то же время.

Я постояла еще минуту, пока пламя не стало ровным, как дыхание, и только потом поднялась наверх. Дом тихо скрипел, согретый людьми, словами и супом. Я закрыла дверь комнаты и поняла: да, беда придет, когда покажется, что все под контролем. Но к тому времени у меня будет расписание, узлы и — главное — свой огонь.

А пока — ночь. И наши первые десять элов, сияющих внизу, как крошечное созвездие моего упрямства.

Глава 14. О том, как я нарвалась на неприятности

Я проснулась с ощущением того, что мне по силам свернуть горы. Теплая и относительно удобная кровать после двух ночей на стуле подарила мне настолько безмятежный сон, что тело ощущалось так, словно я отдыхала минимум неделю. И не просто отдыхала, а провела пару дней в спа-салонах, где меня массировали и всячески ублажали.

Усевшись на кровати, я расплела косу и довольно потянулась. Когда-то грязная спальня теперь казалась светлой и просторной, а лучики утреннего солнца пробивались через чистое окошко, приятно согревая оголенную кожу. Я быстро нырнула в платье, что носила вчера. Мне нужно разжиться чистой новой одеждой, чтобы не развлекаться стиркой каждый день. Может, уговорить волшебную тряпочку, что вчера вылизала второй этаж, заняться еще и этим?..

Тихо приоткрыв дверь, я проскочила через сопящих на полу у очага близнецов и Руперта, что громко храпел в кресле. Братья соорудили себе что-то наподобие гнезда из одеял и спали, как младенцы. Я спустилась вниз, стараясь не наступать на особо скрипучие ступеньки, чтобы не потревожить их покой.

Тряпочка мирно лежала на барной стойке, но стоило ей заметить меня — насколько вообще тряпочка могла что-то видеть — она начала быстро мельтешить, протирая старое дерево. Я хмыкнула и скользнула на кухню. Пусть хоть кто-то делает вид, что работает…

Бульон, что я благоразумно поставила еще вчера, не успел остыть, и, позвав фиолетовый огонь, я поставила его на угли. Нужно еще раз хорошенько прокипятить, добавить что-то из овощей и поискать какие-нибудь травы. Конечно, в приоритете розмарин, но я сильно сомневалась, что найду его в саду.

Я вышла во двор, и утро встретило меня прохладой и запахом сырой земли. После ночного дождя воздух был густым, как пар из котла, и каждая травинка блестела, будто только что прошла мой собственный ритуал очищения. Земля под ногами чуть пружинила — я сняла башмаки и пошла босиком, чтобы не промочить единственную обувь.

Травы росли за домом — дикие, непокорные, с каплями росы, похожими на бусины. Лук-порей торчал из земли длинными зелеными перьями, тимьян сплелся низким ковром у каменной кладки, а мята — наглая, вездесущая — цвела под забором, будто специально ждала, пока я ее замечу. Но главным открытием оказалось дерево — раскидистое, с матовыми листьями и плодами, зелеными, чуть шероховатыми. Я сорвала один, поднесла к носу — лимон. Настоящий.

Сочный, кислый, пахнущий солнцем, которое я так давно не чувствовала на коже.

Я вернулась на кухню с добычей — корзинка с травами, лук-порей, несколько лимонов. Кристофер вчера принес шалфей и немного мелиссы, а сушеная липа от леди Роксаны ждала вечера. Я хотела найти мед, чтобы приготовить нечто похожее на грог, но пока он был нам не по карману. А сахара в мешочке оставалось совсем чуть-чуть, так что моим планам по расширению меню не суждено было сбыться.

Кухня уже наполнилась мягким бурлением бульона, и я добавила туда тимьян и порей, нарезав его грубо, как делала мама. Пар поднялся, обволакивая лицо, и запах стал густым, пряным, теплым — таким, что можно было бы лечить им душу.

Пока суп тихо шептал на огне, я занялась лимонами. Разрезала первый, выдавила сок в кувшин. Добавила щепоть соли, залила холодной водой и бросила туда мяту. Листья всплыли, как лодочки, и напиток стал пахнуть летом, солнцем и чем-то чистым. Конечно, газированная вода была бы предпочтительнее для улучшения работы электролитов, эти минералы поддерживают баланс жидкости и снимают похмельный синдром. Но и без газировки за такую водицу организм спасибо скажет.

— Ты бы только не перепутала соль с песком, дитя, — протянула Фиона, паря над плитой. Ее прозрачное лицо было задумчивым, но губы подрагивали от язвительности. — Вчера гости хвалили суп — не порть себе репутацию на второй день. А эта твоя настойка с мятой? Ты собираешься поить ею людей или отмывать столы от жира? Я уже не знаю, чего от тебя ожидать…

— Отмывать людей от усталости, — ответила я и размешала напиток деревянной ложкой. — Если работает на меня — сгодится и для остальных. Кофе у вас тут не водится, приходится импровизировать.

— Великое откровение, — буркнула Фиона, но, как мне показалось, она улыбалась. — Кофе у нас — напиток богачей, обычные люди вместо него используют ледяную воду на лицо и затылок.

Я улыбнулась, обещая себе, что как только завершу все свои планы по восстановлению трактира — куплю себе немного зерен. Я все еще не понимала, как я раньше жила и почему у меня никогда не хватало времени ни на что. Вечный просмотр ленты новостей, переписки ни о чем с коллегами… Все это съедало время. Раньше, чтобы приготовить суп, мне нужно было настроиться, морально подготовить себя к уборке, например. А сейчас, третий день здесь — я не могу остановиться, все время что-то делаю, а оно летит, как ветер.

Стук наверху, тихое бормотание, потом грохот — кто-то, конечно же Энзо, споткнулся о ступеньку.

Я вздохнула. Мир возвращался к жизни.

— У нас тут завтрак? — спросил он, появляясь в дверях, помятый и сонный, с волосами, стоящими дыбом, как после грозы.

— У нас тут утро, — ответила я, не оборачиваясь. — И работа.

Следом спустился Лоренс, аккуратно причесанный, будто не спал вовсе. Он посмотрел на брата, потом на котел.

— Пахнет прилично.

— Это комплимент?

— Почти, — он сел к окну, подперев щеку ладонью.

Я налила им по кружке воды с мятой и лимоном. Энзо глотнул и поморщился.

— Кислятина! Это точно еда, а не наказание?

— Это бодрость, — сказала я. — Нам сегодня копать.

— Копать? — в голосе Энзо прозвучал ужас, достойный трагедии.

— Погреб, — спокойно пояснила я. — Еду нужно где-то хранить, а не держать в тепле. Мы не настолько богаты, чтобы позволить себе ледник, а вот погреб хотя бы немного решит эту проблему.

«И консервы», — подумала я, но не озвучила мысль. Еще бы знать, как сделать тушенку и в чем ее хранить. Заготовки из овощей я бы еще смогла создать, но экспериментировать с мясом не решалась. Нужно было больше читать книг, а не тупо листать смешные видео.

Лоренс вздохнул.

— Погреба делают только на севере, Софи. Уж прости, но в Штормфорде так не принято.

— А как принято? — заинтересовалась я.

— Никак, — Лоренс развел в стороны руки. — Ищут мага, отправляют создавать ледник или, на худой конец, кидают мешок с горшком с мясом в море, но это редко.

— Поэтому нам нужен погреб, — уверенно заявила я. — Покупать каждый раз мясо — накладно, а хранить его в чем-то нужно. Да даже вот этот суп — если не продадим его сегодня, то можно опустить в погреб, а завтра снова разогреть и подать на стол. Температура должна быть не выше пяти градусов!

— Но, Софи! — запротестовал Энзо. — Я не готов на такое! А Лоренс вообще у нас… певец!

— Тогда копайте с чувством и пойте, — предложила я. — Сделайте из этого балладу. «Ода лопате и грязи». Если справитесь — испеку вам лепешки. Настоящие, с мясом!.

— Мы уже на полпути к героизму, — буркнул Энзо, направляясь на задний двор.

Они ушли во двор, ворча и переговариваясь. Сквозь окно было слышно, как земля глухо осыпается, как они спорят, кто копает глубже. Я осталась на кухне, где суп лениво бурлил, а дом дышал — ровно, спокойно, будто впервые за долгое время поверил, что утро может пройти без бед.

К полудню солнце поднялось высоко, и воздух в кухне стал густым от запаха теста, муки и ароматного супа. Я вытерла лоб тыльной стороной ладони, прислушиваясь к тому, как где-то за домом доносится стук лопат и приглушенная ругань Энзо. По интонации было понятно — попал на камень.

Лепешки, что я раскатывала, липли к столу, но я не спешила. Пусть тесто дышит. Вчера я боялась, что снова никого не накормлю, а сегодня боялась, что не успею накормить всех, кто придет. Странное чувство: тревога осталась, но теперь она живая, с теплом. Мысли о том, что вечер может оказаться не таким, как вчера, не покидали меня. Еще и угроза от Харроу…

Фиона возникла у окна — прозрачная, будто из света, что пробивался сквозь занавеску.

— У тебя руки в муке, волосы в муке, все в муке. Таков твой великий план по захвату мира?

— Сначала кухня, потом мир, — пробормотала я, отмахиваясь. — Хотя, если подумать, все великое начинается с еды.

Она хмыкнула, но осталась смотреть. Иногда мне казалось, что она пытается вспомнить, каково это — быть живой, глядя, как я замешиваю тесто.

Из-за дома донесся победный возглас Лоренса. Я выглянула во двор: близнецы стояли по колено в яме, измазанные до ушей, но довольные собой. Энзо держал лопату, как флаг, а Лоренс воровато вытирал грязь о щеку брата.

— Мы нашли огромный камень! — сообщил Энзо. — И чуть не сломали лопату!

— Отличная работа, — сказала я. — Но я ожидала, что вы найдете клад…

— Честно, когда Лоренс закричал, я тоже думал, что там будет что-то вещественное…

Я вернулась к готовке. Лепешки уже поднимались в жаре, золотясь по краям. Я переложила их на доску, услышав хруст, когда корка треснула под пальцами. Простое чудо — мука, вода, немного соли. Никаких чар, а пахнет так, будто сам мир улыбается.

Руперт спустился, сонный, но аккуратно причесанный — что-то вроде утреннего приличия у него еще оставалось. Сегодня у него был хороший день, если судить по глазам, где не метались боль и сожаление.

— Пахнет вкусно, — сказал он просто.

— Это лепешки, — ответила я, наливая ему суп.

— Нет, — покачал он головой, садясь. — Это аромат успеха…

Я поставила перед ним миску и кружку лимонной воды.

— Осторожно, кислое.

— А я думал, жизнь и так достаточно кислая, — хмыкнул он, но сделал глоток и удивленно кивнул. — Неплохо. Если добавить немного меда, будет лекарство.

— Мед пока только в мечтах, — сказала я.

— Обещаю, что как только дела пойдут в гору — я куплю тебе меда и пару новых платьев…

Мы ели молча. Снаружи слышались шуршание земли, треск досок, тихий морской шум. В этом было странное спокойствие — будто трактир, который еще вчера был полумертв, снова тянулся к жизни, как растение к свету.

Близнецы вырыли яму примерно с мой рост и пришли на обед. Я не могла понять по выражению их лиц, понравился ли им суп, но они быстро расправились с порциями и попросили меня налить еще. Пока они ели, я думала, что мне нужно выйти в город и самой посмотреть, что есть на прилавках у торговцев. Мне нужен был уксус, черный перец, немного паприки и рыба. Желательно мелкая, чтобы засушить и подавать как закуску.

Я оставила парней и направилась наверх, чтобы еще раз пересчитать наши богатства. Вчерашний заработок в десять элов, подачка от Харроу в ту же сумму, и восемнадцать элов, что уже имелись у Руперта. Немного, но это бы позволило мне хотя бы слегка разнообразить меню.

Я как раз собиралась написать себе список покупок, что мне были необходимы в первую очередь, когда снизу донесся голос Энзо — громкий, раздраженный, но почему-то с оттенком мольбы:

— Софи! Ты можешь объяснить, как это вообще делается? Мы тут вроде яму роем, но Руперт сказал, что погреб должен быть «с умом»! А где у нас этот ум-то взять?

Я вздохнула и спрятала деньги под матрас, откладывая идею вылазки в город на потом.

На заднем дворе царило оживление: земля раскидана кучами разных размеров, близнецы стояли в яме по колено в грязи, каждый с лопатой, и выглядели так, будто прошли через сражение. Энзо весь в комьях, на щеке — мазок глины, как у воина. Лоренс, наоборот, чист, но злой, словно не погреб рыл, а выгребные ямы.

— Мы решили рыть глубже, — сообщил Лоренс. — Но Энзо считает, что и так хватит.

— Конечно, хватит, — возмутился Энзо. — У нас не винные подвалы, а место для пары бочек и ящика картошки! Если копнем еще, то дойдем до черепахи, на коей держится земля!

— Энзо, земля круглая, а не плоская…

Энзо показал брату кулак, а я решила не вмешиваться в их спор. Для начала нужно узнать, что тут думают насчет формы Земли, а потом уже доказывать свою точку зрения, а то и на костер угодить можно. Я осмотрела яму. Края осыпались, земля влажная, но форма уже угадывалась — прямоугольная, ровная.

— Еще около метра вниз, — сказала я, прищурившись. — Потом нужно будет укрепить стены досками, чтобы не осыпались. И лестницу сделать пологую и немного сузить проход…

— Как?

— Найдем доски, сделаем балки, что будут их держать, немного какого-то брезента и снова закидаем землей, оставив проход для человека…

— Софи, за один день мы не справимся… И где мы найдем столько досок? А балки?..

— Сколько сейчас в Штормфорде стоит древесина? — я сделала вид, что когда-то знала про местные расценки.

— Ну около пяти элов хватит, но придется ждать, пока из северных земель придет поставка нормального дерева…

— Скажи им, чтобы и меха заказали, — Фиона появилась у ямы, паря над землей с видом глубоко оскорбленной аристократки. — А то у тебя ни одной шубки, это же скандал!

Я грустно смотрела на яму и не знала, что делать. Пять элов я могла выделить, но ждать?.. Если я нахожусь у моря, то, по идее, они должны иметь дерево для постройки флота? Или я настолько далека от таких практических вопросов?.. Корабли же строят из дерева, разве нет?..

— А купить что-то здесь и сейчас нельзя, да? — я была готова заплакать.

— Мы можем поискать, — осторожно начал Лоренс, видя мое состояние. — Но цена будет выше.

— Узнайте сколько, пожалуйста, — я не хотела отказываться от идеи. — А там будем решать, что с этим делать.

— Это лучше делать завтра утром, а пока мы продолжим работу, — успокаивающе сказал Лоренс, толкая брата.

— Продолжим, — понурился Энзо. — Руперт, а ты что скажешь?

— Идея хорошая, но, — замялся старик, видя, как я расстроилась. — Если вы хотите выжить, пусть Энзо хотя бы ровняет землю, а не делает кратеры. И вообще, дитя, ты уверена, что хочешь держать еду под домом? Мыши, сырость, запахи… Духи потом веками не выветрятся!

— Мы справимся, — сказала я. — Главное, чтобы пища не пропадала.

— Это точно, — проворчал Руперт, появляясь у двери. — У нас в Штормфорде и без духов полно тех, кто любит дармовую еду. Пусть копают, пока руки не отвалятся.

— Вы слышали старшего, — сказала я, стараясь не улыбаться и не падать духом еще сильнее.

Энзо вздохнул с таким трагическим выражением, будто я приговорила его к каторге.

— Я чувствую, как моя душа уходит под землю вместе с этим погребом, — простонал он.

— Там ей и место, — заметил Лоренс. — Меньше болтаешь — быстрее закончим. А будешь выпендриваться — тут тебя и похороню…

— Нет! — Фиона взвилась вверх, и хотя близнецы не видели ее, они дернулись. — Я не выдержу еще одного покойника на этой земле! Тем более такого болтуна, как Энзо! А вот братец его может ко мне присоединиться…

— Ты так и не расскажешь от чего умерла?.. — шепнула я.

— Нет, и не проси, это так бестактно — спрашивать о смерти порядочную даму…

Я вернулась в дом, пытаясь стряхнуть с подола землю. К вечеру ветер усилился, небо потемнело, и волны били о камни громче, чем обычно. Воздух казался странно плотным, как перед грозой.

На кухне все было по-домашнему: суп булькал, лепешки остывали на доске, а над всем витал запах тимьяна и лимона. Но меня не отпускало ощущение, что за стеной кто-то стоит — не смотрит, а именно ждет.

Фиона появилась без привычной насмешки.

— Дом дрожит, — сказала она негромко. — Чувствуешь? Не от ветра.

Я почувствовала. Словно стены втянули воздух и не могли выдохнуть. Если у меня получилось заставить тряпочку парить и работать, то, значит, я могу использовать магию. Я огляделась по сторонам, выбирая для себя предмет, что я могла бы попытаться зачаровать, и взгляд упал на веник в углу.

Я прищурилась и выставила ладони вперед, словно героиня фильма про волшебников.

«Давай! Давай!»

Но веник не двигался с места и даже не осветился каким-то магическим светом. Ни-че-го.

Вздохнув, я размяла шею и только хотела вернуться на кухню, чтобы помыть тарелки после обеда близнецов, как раздался стук. Точнее — не стук, а глухой удар. Потом еще один. И дверь, не выдержав, распахнулась.

В пороге стояли люди. Много — дюжина, может, больше. Сырость с улицы ворвалась вместе с ними, как и запахи дешевого эля, кожи и стали. У всех — одинаковые, злые, уставшие лица. Они словно сошли с обложки книги про бандитов, где отряды головорезов грабили путников и завоевывали земли. Я попятилась назад.

Вперед вышел здоровяк с перебитым носом, в выцветшем плаще, на котором засохла грязь. Он ухмыльнулся, глядя на меня поверх стойки.

— Ну что, хозяйка, — сказал он хрипло, — чем угощают тех, кто не просит, а берёт силой?

Глава 15. О том, как в трактире можно устроить что угодно

В зале стало тесно. Люди Харроу стояли плечом к плечу, шумно переговариваясь и грубо смеясь, глядя на меня. Я почувствовала, как пальцы дрожат, а страх сковывает грудную клетку, но спасовать я не могла. Если это те люди, что послал Харроу, — я не должна была показывать слабину. Я вспомнила, как второго августа к нам в кофейню вломились пьяные празднующие и ушли, получив по кремовому рогалику и ароматному кофе, что дало им лишнюю энергию крушить мебель в других заведениях.

Огонь за моей спиной потрескивал, распыляя мою решимость:

— Садитесь, — сказала я ровно, хотя внутри все сжималось. — У нас есть похлебка, вкусный салат и свежие лепешки. Также могу сделать для вас фирменный эль, что согреет в этот осенний день… Никто же не хочет оказаться на улице в такую погоду?..

На улице раздался грохот грозы, и несколько человек переглянулись, кто-то коротко хмыкнул. Словно в подтверждение моих слов, за окнами засвистел ветер и хлынул ливень. Отлично, но нужно было поднять руки и сделать вид, что это я устроила дождь. Мне никогда не хватало спецэффектов в реальной жизни.

Рядом начал искриться воздух, и Фиона возникла за моим плечом.

— Позвать Руперта?..

Я лишь мотнула головой, понимая, что он и так скоро забежит в трактир, прячась от дождя. Нечего его беспокоить. Мужчина, которого я приняла за главаря, все еще внимательно смотрел на меня. Я выдержала взгляд почти черных глаз и терпеливо улыбнулась:

— Прошу, в ногах правды нет.

— Хозяйка умная, — сказал тот, что был спереди, с лицом, похожим на морду бульдога. — Знает, как ублажить мужчину…

— И дождь призвать, — тихо произнес он. — Неужто Харроу нас обманул, и это не просто внучка Руперта, а ведьма?..

Я не ответила. Просто развернулась к кухне, стараясь идти спокойно, шаг за шагом, будто это был обычный вечер. Ладони вспотели, но я держала себя — главное не дать им почувствовать страх. Если я начну дрожать, они загрызут меня, как волки, учуявшие запах крови.

Пока я наполняла миски, слышала, как они шаркают стульями, как кто-то свистит, как хриплый голос заказывает «погуще». Лоренса и Энзо нигде не было видно, и я надеялась, что они не устроят разборки, не спросив меня. Тряпочка замерла у ведра, словно ожидая указаний. Я шикнула на нее, ощущая, что схожу с ума. Пытаюсь задобрить разбойников, разговариваю с тряпочками, призываю дождь…

Я принесла первую миску, поставила перед ближайшим.

— Горячая, — сказала я. — Осторожнее.

Он усмехнулся, но послушно взял ложку. Другие потянулись следом. Через пару минут зал наполнился звуками еды — тяжелое, жадное чавканье, лязг ложек. В воздухе стало чуть теплее. Заметив количество грязи, что налипло к их коже, я посетовала, что не могу отправить их помыть руки,. Нужно срочно ставить умывальник у входа…

Я налила эль, смешивая его с разогретой лимонной водой, затем разливая по кружкам. На третьем кувшине руки перестали дрожать. Все это было похоже на игру: я — хозяйка, они — гости, и если не вспоминать, кто кого прислал, можно даже почти поверить.

— А ты ничего, — сказал один, с рыжей бородой. — Для женщины в этом клоповнике даже смелая.

— Не смелая, — ответила я. — Просто добродушная и гостеприимная. И, как вы уже поняли, умею ублажать…

Смех прокатился по залу. Настоящий, раскатистый, но не злой. Даже здоровяк впереди, тот, что говорил первым, чуть склонил голову. Я ожидала от них чего угодно, но для меня они сейчас в первую очередь были посетителями, клиентами. Да, они могли поджечь, разгромить, сломать, ударить, да что угодно! Но моей целью все-таки было гостеприимство.

Зал гудел, как ветер на улице. Смех, ругань, топот — все перемешалось в один вязкий, опасный звук. Воздух пах мокрой шерстью, табаком и железом.

Я стояла у стойки, держа кувшин обеими руками, и понимала: если хоть один из них решит проверить, насколько я «смелая», этот дом уже не спасти. Но бежать — значило признать страх. А я не могла позволить себе такую роскошь.

— Эй, хозяйка, — крикнул один, узкоглазый, с длинным шрамом на шее. — А ты кого ждешь? Принца?

— Только если он согласится мыть за вами пол, — ответила я ровно, стараясь, чтобы голос звучал лениво. — Остальных не беру. Если кто-то хочет посвататься — для начала нужно починить крышу, переложить полы, а потом уже выставлять свою кандидатуру.

— А как же новые платья и драгоценности? И горячие мужские объятья?

— Это для тех, кто неуверен в себе, — хмыкнула я. — Настоящая женщина знает себе цену, и это не сомнительные поцелуи незнакомца. И как я могу знать, насколько сильны ваши руки, если мужчина не может хотя бы сделать что-то по хозяйству?..

— Права девка! — засмеялся один, со шрамом на все лицо. — Кому нужны плотские утехи, если с потолка капает?

Хохот прокатился по залу, как раскат грома, но уже без угрозы. Я воспользовалась этим звуком, чтобы отойти к кухне и разлить эль по кружкам. Рыжебородый, тот, что сидел ближе всех, вытянул руку к моему подолу, но я поставила перед ним кружку и улыбнулась:

— Осторожнее, горячее. Обожжешься — и останешься без бороды, а кому потом понравишься? Уверена, что без этой растительности на лице вы не слишком привлекательны для прекрасного пола…

Он заржал, отдернул руку, и сосед хлопнул его по плечу. Смех стал тише, но в нем уже не было злости — только шумное веселье, грубое, но не опасное. По крайней мере, не такое опасное, как это было в первые минуты их появления.

— Хозяйка, — окликнул другой, с шрамом на щеке, — а мясо-то есть? Или только трава, как у монахов?

— Есть все, кроме манер, — ответила я, подавая миску. — Времена такие, что приходится довольствоваться только бульоном… Так что прошу, кто найдет в похлебке кусок мяса — получит добавки.

— А если не найдем?

— То тогда все вопросы к экономике Эла, — развела руками я. — Если трактир не может накормить посетителя, то тут явно проблема в налогах, ведь так, господа?

— Вот это женщина! Такие слова знает! Экономика, мать твою!

Я сделала вид, что не слышу. Развернулась и увидела в дверях Руперта. Старик стоял, приосанившись, как на параде, и щурился на шумную компанию. Он промок до нитки, но важно осматривал шумный зал. В его лице было что-то такое, что сразу остудило даже самых хмельных.

— «Контрабандист» снова кормит честных людей! — объявил он громко. — Кто не ест — тот слушает старика, как мы удирали от стражи по южным скалам. Честные молодцы, кто хочет послушать пару баек от бывшего пирата?

Несколько человек повернулись к нему.

— А что, дед, — сказал рыжий, — и правда удирал?

— Да так, что стража до сих пор жалуется на боль в коленях, — ответил Руперт и уже спокойно уселся у камина. — А вы, молодежь, только и умеете, что греметь кружками и злобно по сторонам смотреть!

Я замерла, ожидая реакции. Руперт явно переигрывал, но бандиты лишь переглянулись. В ответ раздался одобрительный гул. Я поставила перед ним кружку эля, и он подмигнул:

— Не переживай, я знаю, что делаю. Близнецы тоже предупреждены, они будут соответствовать образу неотесанных болванов.

Я хмыкнула и нацепила улыбку на лицо. «Зеркалить» посетителей — это то, что я когда-то делала. Если верить отзывам о кофейне, где я работала в моем мире, — во мне жила утонченная леди, неформальный подросток и уставший отец семерых детей с ипотекой. Хочешь, чтобы тебя любили гости? Будь с ними на одной волне.

Тем временем Лоренс, будто почувствовав момент, встал в облюбованном уголке таверны и прокашлялся. Он не стал переодеваться, а грязь на его лице напоминала удачную маскировку охотника — он словно пытался выследить дичь, прячась в деревьях. Первые аккорды были осторожные, словно он пробовал температуру воздуха. Потом звук стал уверенным, ровным. Энзо — тот не мог стоять в стороне — подхватил ритм, постукивая пальцами по пустому ведру.

— Это что, баллада о потерянном бандите? — спросил кто-то.

— О выживании, — не моргнув, ответил Энзо. — Авторское исполнение того, кто когда-то отгреб от зарвавшихся лордов.

Смех вспыхнул снова, но уже как часть общего веселья. Даже главарь, тот, что с лицом-бульдогом, откинулся на спинку стула и что-то буркнул одобрительно.

Я подливала суп, разносила лепешки, чувствуя, как дом наполняется теплом — не только от огня, а оттого, что страх уступает место смеху.

Фиона появилась лишь на секунду — ее силуэт отразился в оконном стекле, а голос шепнул где-то над ухом:

— Кормить волков — искусство. Главное — не забыть, кто держит миску.

— Боишься, что мне откусят пальцы? — тихо спросила я.

— Нет, я просто слышу, как рушатся остатки твоей репутации.

Я с трудом удержалась, чтобы не усмехнуться. О какой репутации может быть речь, если я сейчас грязно шутила с разбойниками и пыталась быть как они? Может, еще рыгнуть для антуража? Или почесать пятую точку?

Когда Руперт замолкал, мужчины просили еще. Он рассказывал, как море ревело, как корабль «Молчун» прятался в шторме, а он один стоял у руля. Никто не проверял, правда ли это — слушали, как слушают сказку перед сном.

Лоренс сменил мелодию, и под его аккомпанемент Энзо напевал что-то веселое, с припевом про пиво и любвеобильных женщин. Разбойники хлопали в ладони, подыгрывали, один даже попытался станцевать, но запутался в собственных сапогах и рухнул на лавку.

Я поймала себя на мысли, что впервые за этот вечер дышу свободно.

Эти громилы, что еще недавно казались воплощением беды, сейчас были просто уставшими мужчинами, которые давно не ели по-человечески.

Суп исчезал из мисок, хлеб ломали руками, как дети.

— У тебя, хозяйка, рука легкая, — сказал один, утирая рот рукавом. — И душа не злая.

— Просто я устала злиться, — ответила я. — Зачем тратить силы на это, если можно просто жить?..

Когда последняя миска опустела, Лоренс спел что-то тихое, протяжное — песню моряков, которую я слышала еще в первый день в Эле. Грубые лица посерьезнели, кто-то уставился в огонь, кто-то достал из кармана оберег. Даже Фиона не издевалась — просто стояла у стены, прозрачная и молчаливая.

Песня закончилась, и наступила та редкая тишина, что не требует слов.

Главарь медленно встал, подошел к стойке, хлопнул по ней ладонью — звонко, будто поставил печать.

— За вечер, хозяйка. За то, что без крика и без страха приняла нас, — он достал из-за пояса мешочек, высыпал пригоршню монет. — Пусть знают: «Контрабандист» заслуживает уважения.

Я уставилась на деньги. Медные кружки сверкали в свете свечей, словно звезды, которые кто-то случайно уронил на землю.

— За что? — выдохнула я наконец.

— За то, что накормила тех, кого остальные выгоняют, едва завидев, — ответил он. — И не спросила имен, не стала узнавать наше прошлое… За человечность.

— А разве я должна была? Под нашей крышей все равны — что лорд, что крестьянин.

Он отвернулся, накинул плащ, и вся компания двинулась к выходу. Кто-то пожелал «свежей рыбы к завтрашнему утру», кто-то громко чихнул, и все рассмеялись.

Дверь закрылась за ними, оставив после себя запахи сырости и табака.

Я долго стояла, глядя на стойку. Руперт подошел, положил руку мне на плечо.

— Говорил же, справишься, — сказал он мягко. — Даже море не такое упрямое, как ты.

— Они могли все разнести.

— А вместо этого оставили деньги. Не чудо ли?

— Чудо с привкусом пота, — сказала я и устало улыбнулась. — Нам нужно убрать всю грязь, что они затащили…

— Успеется, девочка, пока позволь себе порадоваться маленькой победе.

— И это успеется, сначала — уборка.

Мы с близнецами убирали до темноты. Энзо пытался считать монеты, сбиваясь на каждом десятке и жалуясь, что у него кружится голова от счастья. Лоренс напевал, Руперт поливал очаг остатками эля, «чтобы дым был добрым». Фиона то появлялась, то исчезала, но я видела, как она все чаще задерживает свой взгляд на нас — будто вспоминает, каково это, быть частью живого дома.

Когда последняя свеча догорела, я наконец села у окна. За стеклом шумел дождь — ровно, спокойно. Дом был наполнен теми мягкими звуками, которые остаются после праздника: кто-то зевает, кто-то стонет от сытости, где-то капает с крыши.

Я посмотрела на монеты, аккуратно разложенные кучками. Пятьдесят элов. Для меня это было как пятьдесят доказательств, что все не зря. Харроу хотел сломать меня, отправив ко мне не очень приятных посетителей, но я смогла отстоять себя.

Прокручивая в голове сегодняшний день, я осознала, что сделала много ошибок, начав копать погреб, не подготовившись к возможным затратам на его благоустройство. Но похлебка с мясом была съедена, так что мне не нужно переживать за сохранность и перевод продуктов. Если каждое утро делать закупки только на вечер, то ничего не испортится. Но как мне предугадать, сколько гостей придет вечером?..

Я еще раз попробовала помахать руками, призывая магию. Если тряпочка ожила, то, может, я смогу наколдовать холодильник или, на худой конец, сушильный шкаф? Рыба!

Я чуть не подпрыгнула на месте, пораженная идеей. Если мы живем у моря, то здесь обязаны плавать какие-нибудь анчоусы или любая другая мелкая рыбешка, что я смогу быстро высушить на печи и подавать как закуску, не переживая за всякие болезни.

Завтра необходимо выбраться в город и посмотреть, чем торгуют на рынке. Или даже найти Томаса и Сара, рыбаков, что приходили ко мне в первый день. Может, они согласятся продавать мне часть улова за скромную сумму?.. Отлично, план на завтра готов. Осталось только решить, кого стоит взять с собой, Лоренса или Энзо. Идти с ними обоими казалось рискованно, ведь по отдельности они могли оставаться серьезными, но вместе — один превращался в шута, а другой начинал язвить.

Я уже почти поднялась, чтобы погасить свечи, когда дверь распахнулась.

Сквозь ливень и тьму вбежал мальчишка — мокрый, дрожащий, с прилипшими к щекам волосами. Одежда висела на нем, как на вешалке, а глаза — два распухших серых омутa. Украшенный росписью камзол был грязным, а его подбородок подрагивал от еле сдерживаемых рыданий.

— Даниэль?.. — я не поверила сразу. — Что случилось?

Он всхлипнул, глотнул воздух, словно хотел что-то сказать, но резко замолчал, продолжая дрожать от рыданий. Я не стала спрашивать еще раз. Скинула с себя шерстяную шаль и накинула ему на плечи. Мальчик был ледяной, как после моря. Я подвела его к очагу, усадила на стул.

— Тише, — сказала я. — Все, что было, осталось позади. Грейся.

Он судорожно кивнул, прижимая шаль к груди.

Фиона появилась у камина, в полумраке, чуть светящаяся от жара пламени.

— Иногда дети бегут туда, где им верят, — произнесла она почти шепотом. — Бедный ребенок, что же с ним случилось?..

Я взглянула на нее, потом на мальчика. Его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий, но в глазах уже не было паники — только усталость. Я протянула кружку с оставшейся лимонной водой.

— Пей, — сказала я. — Кислое помогает от слез.

Он сделал глоток, скривился, но не отпустил кружку.

Снаружи гроза стихала, в окне отражался огонь — ровный, уверенный. Дом дышал.

Я опустилась на пол рядом с креслом Руперта и впервые за день позволила себе закрыть глаза. В голове стояли запахи лимона и моря. И странное чувство — будто я все же сделала что-то правильное. Мальчик явно прибежал сюда из замка Орниксов, прячась от чего-то. На улице свирепствовал шторм, и отправить его обратно, даже проводить до дома, казалось невозможным. Еще не хватало выгнать наследника Арчибальда.

Да и совесть мне бы не позволила. Я сидела рядом с ребенком, поглаживая его по ноге. Я почему-то боялась обнять его или успокоить, ведь просто не знала их порядков, а то, как с ним обращался отец, явно говорило, что объятья у них никогда не были в почете. Даниэль все еще шмыгал носом, и я безумно хотела его расспросить о том, что случилось, но не хотела на него давить.

Да он бы и не ответил. Ребенок молчал, как говорила Фиона, с момента смерти матери. Маленький лорд, как и его отец, не выражал эмоций. Не хотел или не мог…

И тут что-то коснулось моей руки, судорожно сжав пальцы. Я подняла глаза и столкнулась с таким отчаянием, что мне стало почти физически больно. Я просто не могла не сделать шаг вперед.

Чистый инстинкт заставил меня опуститься на колени перед маленьким мальчиком. Сострадание заставило раскрыть перед ним свои объятия. Комфорт и убежище я предложила в своих объятиях. Доброту в маленьких прикосновениях.

Я положила щеку на макушку его головы и слушала, как тихий плач перерастает в сильные рыдания. Слышать, как Даниэль плачет, все равно что слушать вой раненого зверя: звук был настолько душераздирающе тяжелым, что я еле сдерживалась, чтобы не заплакать с ним. Но вместо того, чтобы успокоить его пустыми словами, я промолчала и позволила выплеснуть все наружу. Я позволила ему плакать и чувствовать все эмоции, которые он испытывал. Все то, о чем он не хотел говорить.

Страх. Печаль. Паника. Горе. Боль.

Боль от потери матери была заметна в его сдержанности, в каждой медленной кривой улыбке.

Когда рыдания Даниэля смягчились до икающих вздохов, я провела пальцами по коротким светлым волосам на его затылке. Я понятия не имела, как долго мы так простояли, но в конце концов ребенок расслабился и его дыхание выровнялось.

Я приобняла его и, взяв на руки, понесла наверх, не обращая внимания на его вес. Близнецы пошли за мной следом, но я не отдала им свою ношу. Позже, наверху они его переоденут и оставят в спальне, где он сможет выспаться.

Иногда, чтобы пережить горе, его нужно выпустить. И почему-то мне казалось, что именно сегодня Даниэль получил шанс сделать это.

Я смотрела на маленького мальчика, что свернулся в клубочек на кровати и сжал руки вокруг себя. Если бы я помнила, что означает эта поза в психологии, но воспоминания просто не сохранили эту информацию или не желали делиться ею со мной. Я осталась одна с Даниэлем в крошечной спальне и не знала, что мне делать.

Нужно было поставить что-то на завтра, то же тесто, или прибрать кухню после удачного вечера, но часть меня не хотела оставлять его одного. Как и спать на стуле в прохладном зале. Я неловко забралась под одеяло и постаралась не приближаться к сопящему комочку. Но стоило мне замереть, как тонкая рука обхватила мое запястье и отчаянно прижалась ко мне.

Он так тянулся к теплу.

Я прикрыла глаза, пытаясь дышать размеренно и не дать себе заплакать, как тихий шепот все же заставил непрошенные слезы заполнить веки.

— Мама…

Глава 16. О том, что я явно не подхожу ко двору

Я стояла у плиты, осторожно переворачивая лаваш деревянной лопаткой, стараясь не думать о том, что дом после вчерашнего казался слишком тихим. Пламя под сковородой вспыхивало лениво, будто и оно не спешило просыпаться. Лаваш всегда был моей палочкой-выручалочкой на кухне, когда мне не хотелось готовить завтрак. Просто смешиваешь муку, кипяток и немного соли с растительным маслом. Главное — не обжечься, пока замешиваешь тесто.

Формируя шары, я раскатывала их и кидала на сухую сковородку, слегка обжаривая с двух сторон. Главным секретом всегда оставалось то, как правильно обращаться с ними дальше. Дома я опрыскивала их водой, чтобы не дать выпечке затвердеть. Здесь же мне пришлось буквально обтирать их кусочком влажной бумаги, ведь опрыскивателя я не нашла, а плевать мне не хотелось.

У меня еще оставалось немного сыра и зеленого лука, что я просто порезала и положила внутрь, сделав рулетики. Легкий завтрак на все времена. И мой список пополнился планами создания огорода на заднем дворе, где я бы могла выращивать помидоры, огурцы и перец, ведь именно их мне сейчас не хватало внутри лаваша.

Фиона парила рядом — не полностью видимая, полупрозрачная, как отражение в запотевшем стекле.

— Руперту нездоровится, он вчера слишком промок под ливнем, что ты устроила, — сказала она, даже не поздоровавшись. — Сидит у себя наверху, ворчит и твердит, что вот-вот вломится Арчибальд с отрядом и потребует вернуть «похищенного ребенка».

— Пусть попробует, — ответила я, переворачивая очередной лаваш. — Мы же не похищали, а спасли от промозглой бури и плохого настроения. И, на заметку, буря — не моя вина…

— Софи, — вздохнула Фиона, — ты слишком легко об этом говоришь. В Эле за такие «спасения» могут обвинить в краже наследника.

— В Эле, — сказала я спокойно, — слишком многое принимают за кражу. Даже если ты просто даришь кому-то тепло.

Она замолчала, но я почувствовала, как в воздухе зазвенела ее раздраженная энергия. Я не смотрела на нее, занятая приготовлением завтрака. В главном зале трактира, завернувшись в старую шаль, тихо сидел Даниэль. Лицо бледное, глаза красные от слез. Он выглядел так, словно не спал всю ночь.

Близнецы возились во дворе, и я решила не тревожить их. Порция для них уже приготовлена и ожидает на кухне. А брать их с собой в поместье Орниксов я не решилась.

— Надо его отвезти домой, — сказала я, наконец, сама себе. — Чем дольше он здесь, тем сложнее будет объяснить.

Фиона вспыхнула тусклым светом:

— Домой? И как ты себе это представляешь? Лорд Арчибальд, ваш сын вчера оказался у меня в трактире, когда головорезы Харроу ушли, так и не разгромив мою мебель!

— Да, домой. Но сначала — завтрак.

Я взяла тарелку и отнесла ее юному лорду. Чем богаты, как говорится… Он смотрел на еду с недоверием, словно я предложила ему съесть лягушку. Я пододвинула к нему кружку с мятой и лимоном.

— Пей. Это поможет от сна и от хмурости. В лимоне живут витамины, — я запнулась. — Это такие штуки, что умеют делать человека счастливым.

Даниэль нахмурил брови, но принял угощение. Я кивнула ему и вернулась на кухню, где Фиона скрестила руки — или сделала вид, что скрестила, — и вздохнула с видом трагической героини.

— Если уж ты решила пойти в логово Орниксов, я иду с тобой.

— В смысле «идешь»? — я не удержалась от улыбки. — Ты же привязана к этому дому, твоя аура, духовное ядро, прочие страшные слова.

— В виде призрака — да, — заявила она торжественно. — Но раз в день я могу выходить в мир в ином облике.

— И в каком же?

— В виде чайки, — ответила она с непередаваемым достоинством. — Хотя, признаюсь, это ужасно вульгарно для леди. Махать крыльями, кричать на людей, гоняться за рыбой… Отвратительно!

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Фиона, если бы я выбирала тебе облик, то выбрала бы именно чайку. Крикливая, настойчивая, вездесущая…

— Софи! — возмутилась она, но глаза сверкнули. — Негоже леди так говорить!

— Ну, теперь у тебя снова будет море, — сказала я, снимая оладьи со сковороды. — А другие смогут тебя видеть?

— Птицей? Да. Но слышать они будут лишь мои ужасные крики, — Фиона закатила глаза. — А ты — слова.

Я быстро допила остывший чай, убрала волосы в тугую косу и, критично оглядев, надела старое платье. Оно сидело хуже с каждым днем — ткань растянулась, цвет поблек, но другого у меня не было.

— Ну что, — сказала я, завязывая пояс. — Идем возвращать маленького лорда домой?

— И надеемся, что нам не откусят головы, — буркнула Фиона. — Ладно, я выберу момент, когда взлечу. Не хочу, чтобы меня приняли за дурное знамение.

Даниэль стоял у двери, тихо, как тень. Я подала ему руку.

— Готов?

Он кивнул, и мы вышли в город — я, мальчик в старой шали и призрак, что собирался стать чайкой.

Свежий воздух мгновенно ударил в легкие. Мир за порогом гудел — торговцы, стук копыт, шум прибоя. Я впервые за все это время почувствовала, что по-настоящему выхожу в город не как чужачка, а как часть его жизни.

Фиона, парящая где-то над крышами, крикнула сверху так выразительно, что я даже не обернулась — чайка или нет, а звучала она все так же высокомерно.

Каменные дома стояли близко друг к другу, и ветер свистел между ними. Я шла по узкой улице, держа Даниэля за руку. Его ладонь была хрупкой и холодной, а я никак не могла его согреть. Иногда он поднимал глаза и всматривался в небо, где над нами описывала круги белая чайка.

Город жил своим утренним шумом: где-то ругались торговцы, кто-то вытряхивал ковры, пахло дымом и солью. Люди оборачивались — нечасто здесь видели женщину с ребенком из замка Орниксов, и уж точно не рядом с чайкой, летящей, как охрана, ровно над ними. Я ощущала неприкрытое любопытство от них. Конечно, внучка Руперта, что по слухам наверняка уже стала главной блудницей этого городка, вышла в свет!

Я старалась идти спокойно, не поднимать глаз. Главное — не дать им почувствовать, что я сама боюсь места, куда иду, и дать знать, что мне все равно, о чем они судачат.

Когда улица закончилась и открылся вид на серые ворота поместья, я почувствовала, как внутри все сжалось. Мне повезло с расположением трактира — он находился на краю поселения, рядом с морем, откуда доносился шум с кораблей. Если выйти за ворота и просто пройти прямо — можно оказаться в поместье Орниксов, а если пойти направо — у пустынного пляжа. Хотя пустая площадь с очагом посредине подсказывала мне, что если начнется какая-то ярмарка, народ соберется именно там. Бизнесвумен внутри меня уже думала, стоит ли напрячь близнецов и создать пару прилавков, где я смогла бы продавать напитки, если там действительно начнут проходить народные гуляния.

Фиона снизилась, села на вершину фонаря и крикнула насмешливо:

— Вперед, моя храбрая героиня! Только не забудь реверанс — и не называй леди Роксану «ледышкой», даже если она на это намекает! Обращайся к ней Леди Орникс, не смотри в глаза и не распрямляй плечи! И не забудь поблагодарить за дары, что она отправила тебе вместе с Люси!

Я усмехнулась и тихо ответила:

— Не волнуйся, когда нужно, я могу быть вежливой… Просто хочу вернуть ребенка домой.

— Вот именно, — проворчала Фиона, — ты всегда «просто хочешь», а потом начинается история, которую рассказывают сто лет и не в хорошем окрасе…

Я вздохнула и шагнула к воротам, где в тишине уже ждал стражник. Едва заметив Даниэля, тот резко изменился в лице, хотя буквально секунду назад улыбался чему-то. Теперь он стоял, словно статуя, лишенный каких-либо эмоций. Мужчина почтенно склонил голову и пропустил нас внутрь.

Я шла мимо розовых кустов, что обрамляли каменную дорожку на пути в поместье. Я думала, что Орниксы живут в замке, но передо мной возвышался величественный коттедж в три этажа, сложенный из обточенного камня.

Я сразу почувствовала себя чужой. Едва служанка открыла нам дверь, я ощутила себя такой ничтожной и маленькой в своем старом платье и неухоженным видом. «Нужно было хоть сандалом воспользоваться», — запоздало подумала я.

Этот дом не дышал. В зале пахло лавандой и воском. По мраморному полу скользили солнечные блики, но света от них не прибавлялось.

Леди Роксана появилась так тихо, что я не заметила, откуда она вышла. Высокая, тонкая, в темно-синем платье, она смотрела так, будто перед ней стояли не люди, а подданные, случайно задержавшиеся с поклоном. Ее серебристые волосы блестели на солнце, а точеное лицо источало величие.

— Мисс Софи, если не ошибаюсь, — произнесла она, и в каждом слове звенел лед. — Что вы делаете в моем доме?

Я слегка поклонилась, стараясь вспомнить советы Фионы: «Не суетись. Не извиняйся. Веди себя прилично и помни, кто стоит перед тобой».

— Я пришла вернуть мальчика, миледи. Он оказался у нас вчера вечером. Был напуган и промок из-за бури. Я думаю, он оказался на улице, когда начался шторм, вот он и…

Леди Роксана приподняла ладонь, давая мне знак, чтобы я замолчала. Я проглотила язык, ощущая, как злость начинает бурлить во мне. Она опустила взгляд на Даниэля, будто видела его впервые.

— Ты снова сбежал, — сказала она спокойно. — Надо же. Я думала, ты спишь.

— Он просто… испугался, — я почувствовала, как мои пальцы сжались, — леди.

— Это не ваше дело, мисс, — Роксана подняла глаза на меня. — Его отец имел неосторожность сообщить юному лорду, что он будет отсутствовать здесь ближайшую неделю, вот и последствия. Детям не нужно знать о том, что не касается их.

— Возможно, — ответила я тихо. — Но мне кажется, что Даниэлю нужно знать, что его отец вернется, леди Роксана. Не сочтите за грубость, но мне показалось, что…

— Люси! Уведи лорда в его покои.

Юркая девушка неприязненно цокнула, оказавшись рядом со мной. Я ответила ей холодным взглядом и, заметив полные мольбы глаза ребенка, чуть не позволила эмоциям вырваться наружу. Даниэль стоял рядом, все так же молча. Но когда я повернулась к выходу, он внезапно схватил меня за руку — крепко, отчаянно, как дитя, что боится темноты.

Я почувствовала, как во мне что-то надломилось, но не стала его удерживать. Только сжала его пальцы в ответ и отпустила. Даниэль, кажется, смирился. Он лишь не отводил от меня грустного взгляда, пока Люси вела его за плечо на второй этаж.

Стоило ему скрыться, как леди Роксана повернулась ко мне. На мгновение ее губы дрогнули, будто от непонятной боли, но она быстро взяла себя в руки.

— Ваше гостеприимство оценено, — сказала она ровно и подала мне небольшой мешочек. — Тридцать элов за заботу и молчание, мне бы не хотелось, чтобы в городе говорили о том, что юный лорд ночевал в вашем… заведении. И мой совет: не вмешивайтесь в то, что вас не касается.

Монеты звякнули у меня в ладони. Я почти ощутила, как они обожгли мне руку. Если я правильно понимала, это месячная плата простого крестьянина — и сейчас мне дали эти деньги не за труд, а за молчание. Мне бы проглотить свое мнение и уйти, но я понимала — я не могу.

Я поклонилась, чтобы она не заметила, как горят уши.

— Благодарю, миледи, но я все-таки должна вам сказать. Я не учитель и пока не имела счастья стать матерью, но… Даниэлю нужно тепло. Тепло родителя, забота и любовь, а не только воспитание. Он похож на дрессированную собачку, что выполняет команды. Он…

— Достаточно, — голос леди Роксаны трещал сталью. — Вам лучше уйти, мисс, пока я не решила наказать вас за грубость.

Я сглотнула и протянула ей мешочек с золотом. Но леди Роксана лишь отвернулась и направилась наверх. Я так и осталась стоять посреди зала, где все было пропитано холодом. Тихо выругавшись себе под нос, я решила уйти. Хоть деньги и жгли мои пальцы, но я взяла их. Они не пахнут. А долг Харроу сам себя не оплатит.

Я вышла из поместья, чувствуя себя так, будто прошла сквозь бурю. Воздух снаружи казался теплее, но все равно пах холодом — или это у меня внутри все застыло.

Фиона кружила над воротами, и даже она казалась усталой. Она время от времени издавала протяжные крики, и я теперь точно не смогу отделаться от этого звука, когда она будет говорить в своем обличье.

— Жива? — язвительно прокаркала она сверху.

— Пока да, — ответила я, расправляя подол платья. — Но если бы еще немного постояла под ее взглядом, превратилась бы в ледяную статую. Давай не будем говорить здесь, а то к образу распутной дамы добавится и звание сумасшедшей, что говорит с чайкой.

— Тебе бы пошло, — хмыкнула Фиона. — И так слухи уже ходят…

Я собиралась отпарировать ее слова, но твердые шаги заставили обернуться.

По дорожке шел Арчибальд Орникс — без мантии, без лоска, с каким я видела его в прошлый раз. На нем была простая дорожная рубашка, на плечо перекинута сумка, а волосы, обычно идеально уложенные, были чуть влажными, словно он только что вышел из душа. Я не могла отвести взгляд от широких мужских плеч и тела, что чуть просвечивало через белую влажную ткань.

Он остановился в паре шагов, глядя прямо на меня. В его взгляде — ни удивления, ни раздражения, только тихое напряжение. Я склонила голову, не решаясь сказать ни слова.

— Софи, — сказал он ровно. — Мне сообщили, что вы были в доме.

— Да. Возвращала вашего сына, — я старалась говорить спокойно, но голос все равно дрогнул. — Он пришел ко мне ночью, промокший и испуганный.

— Я слышал ваш разговор с матерью, — он провел рукой по затылку, будто убирая лишние мысли. — Не скажу, что мне не понравилось то, что вы сказали, но… вам не стоило так открыто осуждать Леди Орникс.

— Если вы пришли меня отчитать, милорд, можете не утруждаться. Я и без вас получила лекцию о приличиях и молчании.

Он чуть приподнял подбородок.

— Я не собираюсь вас отчитывать.

— Тогда зачем вы здесь? — я не выдержала. — Проверить, не утащила ли я ребенка с собой? Или убедиться, что ваша мать правильно рассчитала сумму за «молчание»?

— Осторожнее, мисс, — голос его стал чуть тише и от этого холоднее. — Вы переходите грань.

— А может, кто-то должен, — я шагнула ближе, сама не понимая, зачем. — Даниэль — не слуга и не наследник на цепи. Он ребенок. Испуганный, упрямый, живой. Вы хоть раз это замечали, милорд? Или все эмоции в этом доме принято запирать под замок, как нежеланных гостей? Вы знаете, что вчера он назвал меня мамой?..

И поезд по имени Софи уже было не остановить, как сказала бы моя мать. Я уже мысленно начала линчевать себя за несдержанность, как поймала на себе серьезный взгляд. Он смотрел молча, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

Только пальцы, сжатые в кулак, выдавали, что внутри не все так спокойно.

— Вы не знаете, о чем говорите.

— Зато вижу, — я почти прошептала. — И вижу слишком ясно.

Он выдохнул — коротко, сдержанно. Я пыталась сохранять грозное выражение лица, но страх и злость парализовали меня. У меня уже не имелось шанса как-то отступить, забрать слова назад. Молодец, Софи! Давай, у нас есть Харроу, что хочет тебя либо уничтожить, либо забрать в жены. Есть ненавистницы в городе, что пускают сплетни. Давай еще и лорда против себя настроим!

— Мой сын жив, здоров и воспитан так, как принято в нашем роду. Это все, что вам нужно знать, — в его голосе не читалось эмоций.

— Принято, — ответила я. — Удобное слово, милорд. В нем можно утопить все: боль, вину, любовь. Горе?..

На миг между нами повисла тишина. Только чайка над головой крикнула насмешливо, и я даже не поняла — от имени кого.

Арчибальд посмотрел на меня долго, словно пытаясь понять, что за человек смеет бросать ему вызов и почему он вообще слушает ее.

— Вы странная женщина, мисс Софи, — наконец сказал он. — Слишком смелая для своего положения.

— Или слишком глупая, — ответила я. — В любом случае, это моя проблема.

Он слегка склонил голову — жест, в котором было и уважение, и раздражение. Потом сделал шаг к дому, но замер, словно вспомнив что-то.

— Мне сообщили… — начал он, и голос стал сухим, деловым. — …что Харроу снова сует нос в ваши дела. Насколько серьезно он вам досаждает? Сможете ли вы выплатить долг?

Я напряглась. Имя Харроу прозвучало как выстрел, а намек насчет долга ранил в самое сердце. Если этот лорд хочет кичиться своим богатством — пусть, но я не позволю унижать меня.

— Не думаю, что вас это касается, милорд, — сказала я ровно. — Долги — это моя личная история.

— Я мог бы помочь, — он сказал это спокойно, без нажима.

— Благодарю, но не нуждаюсь, — я выпрямилась. — Мне достаточно того, что за мной не гонятся ваши стражники, обвиняя в дурном влиянии на ребенка и использовании методов доктора Споука!

Он задержал взгляд, будто хотел что-то сказать, но сдержался.

— Как угодно, — произнес наконец и шагнул мимо. — Только помните, Софи… Если вы отталкиваете протянутую руку — вам ее не предложат во второй раз. А просить помощи самой… принесет больше ущерба вашей гордости.

Он ушел, не оглянувшись. Я осталась стоять у ворот, чувствуя, как ветер со стороны моря бьет в лицо.

Чайка над головой снова крикнула, будто подытоживая разговор.

— Лорд, говоришь? — пробормотала я. — Скорее дьявол в человеческом обличье.

Глава 17. О том, как я вышла в свет

Я все еще не понимала свое состояние, твердо шагая по дороге, что должна была привести меня домой. В руках были сжаты монеты, а злость то вспыхивала, то угасала, сменяясь смятением. Солнце уже успело подсушить последствия вчерашнего ливня, но свежесть приятно бодрила. Сейчас, когда Штормфорд окончательно проснулся, он начал дышать.

Я свернула направо, решив пройтись по поселению и осмотреться. Целых три дня я безвылазно сидела в трактире, глотая пыль и запах старой древесины, и сейчас во мне разгорелось любопытство. И проснулся маленький шопоголик, если быть честной.

В своем мире, в Москве, я редко баловала себя покупками, но если мне выписывали премию или просто давали хорошие чаевые в кофейне — я с радостью тратила их на себя. Легко пришли, легко ушли, говорила мне мама. И сейчас, сжимая в ладони целых тридцать элов, я понимала, что могу использовать эти деньги для трактира. Куплю пару скатертей, может, даже новую сковороду или кастрюльку.

Мыслей о том, чтобы потратить их на себя, даже не возникало. Сначала — дело, а потом уже можно будет побаловать внутреннюю женщину. Как часто я отказывала себе в маленьких радостях! Всегда что-то казалось важнее, нужнее в определенный момент, чем я сама. Так что и в этот раз — все в дом, все в трактир…

Я шла по улице, осматриваясь по сторонам. Из домика с крышей из соломы вышла Сара и, не заметив меня, направилась к морю, нагруженная снастями и корзинкой. Я хотела побежать за ней, попросить ее в обмен на горячий ужин принести мне пару рыбешек, но женщина с невиданной прытью исчезла. Пожав плечами, я продолжила свой путь.

Какие-то дома выглядели бедно, некоторые навевали мысли о нечестном заработке, а проходя мимо большого здания из широкого бруса, я услышала лязг мечей и отборную ругань. Покачав головой, я посетовала, что казармы не построили рядом с трактиром, мне бы не помешало соседство с прожорливыми воинами. За казармами простирались поля и доносился запах скота, что заставило мне вздохнуть глубже. В голове сразу вспыхнули картинки из детства, когда я проводила лето в деревне с бабушкой и дедушкой.

Оказавшись на развилке, я уверенно направилась налево, откуда доносились завлекающие крики торговцев.

— Свежая рыба!

— Покупайте горячие пирожки!

— Ткани из самой столицы!

— Купите овечку!

Пройдя совсем немного, я оказалась на небольшой площадке, где стояли прилавки с товарами. Я шагала между ними, втягивая запахи — рыбы, свежего хлеба, дыма, чуть прогорклого масла и чего-то сладкого, липкого, что тянуло воспоминанием о варенье. Город шумел, жил, спорил, торговался, и я вдруг поняла, что впервые за все время не думаю, как выжить, а просто живу.

Первым делом я остановилась у женщины в широком переднике, у которой на прилавке краснели помидоры — маленькие, морщинистые, но пахнущие солнцем. Я прикинула, смогу ли сделать томатную пасту для быстрой готовки тех же макарон или разведения ее на томатный сок для «Кровавой Мэри». Если мои планы пойдут как надо, моим посетителям по утрам пригодится стакан калорийного напитка.

— Сколько за килограмм? — спросила я.

— Да кто же помидоры килограммами покупает, — проворчала женщина, глядя на меня исподлобья. — Продаю только корзинами.

— А сколько стоит одна корзина?

— Пять элов, — заявила та, щурясь.

Я взяла корзинку в руки, прикидывая, сколько она весит. Никогда не умела определять вес так, но, судя по тому, как свело руку, — десять кило точно имелось. Но помидоры выглядели не совсем свежими, хоть и пахли как самые настоящие, выращенные с любовью в огороде. Я придирчиво осмотрела один, показательно понюхала и чуть сдавила сморщенную кожицу.

— Даю четыре и только потому, что корзинка понравилась, — важно заявила я.

— Пять, и я не торгуюсь, — оскалилась дама. — А корзинку в любом случае придется вернуть, тут уж так заведено, Со-фи…

— Мадам, я бы все-таки хотела бы дать вам три эла, раз корзинка не входит в стоимость, — фыркнула я.

— Пять и точка!

— Тогда желаю удачи, — я приосанилась и двинулась дальше.

Ничего, на обратном пути отдаст как миленькая, знаем мы таких. Хотя мысли о том, что я все-таки предлагаю слишком мало, все же были, но я решила так просто не сдаваться. Нужно получше разобраться в ценовой политике, а потом уже торговаться…

Дальше мне на глаза попались перцы — ярко-красные, немного помятые, но явно острые. Я приблизилась поближе, приглядываясь. Старик с прилавка подмигнул мне.

— Острые, как язык местных, — сказал он. — Попробуете?

Я взяла один и чуть покатала его в руке, надавив на основание. С важным видом я облизнула палец, стараясь не думать о грязи, и тут же сморщилась. Перцы действительно оказались очень острыми, а это значит, что я смогу сделать паприку.

— Сколько, отец? — я положила перец на место.

— Один эл за все, — просто ответил он. — Никто не покупает острое, а жена моя, Луни, только их и выращивает, но нам много не надо… Все остальное уже раскупили, а Сулейман в этот раз свое привез…

— Сулейман?

— Торговец из горизонта, неужто не видела? Он к нам каждый новый месяц приплывает с товарами заморскими, только, увы, нам ничего не достается… Все сразу едет в столицу, а оттуда уже по другим селеньям… Продает свое, покупает наше… Сегодня утром по рынку ходил, но ничего не купил. Его повозка должна сейчас у дома приказчика стоять.

— Я все возьму, — я положила монету на прилавок.

Старик ловко собрал перец и сложил его в видавшую виды тряпочку. «Нужно сшить себе сумку, так дело не пойдет», — подумала я, принимая покупку. Корзины и так тяжелые, пакетов еще не придумали, а обзавестись базарной тележкой, с которой я подружилась в прошлом году, мне пока казалось невозможным. Я прошла мимо прилавков с тканями, решив, что скатерти и постельное белье пока для меня роскошь.

Возле лавки с утварью я купила маленький глиняный кувшин за два эла. Несколько свечей для общего зала за еще один эл. А рядом, на углу, нашелся торговец с бадьей прозрачного спирта. От него пахло так, что я на мгновение вспомнила о студенческой общаге и лимонной настойке на подоконнике.

«Лимончелло», — мелькнула мысль, как лучик из старого мира. Я даже представила, как на полке в трактире стоит бутылка с мутноватым золотом внутри и пахнет летом. И дерево на заднем дворе просто так цвести не будет.

Пока я расплачивалась, заметила краем глаза, что кто-то смотрит. Потом другой. А потом — третий. Город вдруг стал теснее, чем минуту назад. Сначала я списала это на любопытство, но когда первый парень, высокий и небритый, шагнул ближе, стало ясно — не только на любопытство.

— Эй, красавица, — сказал он, опершись на бочку, — соскучилась по Штормфордским парням? Или ты предпочитаешь только заграничные утехи?

Я обернулась. Осмотрела его с ног до головы, встретила его взгляд и ответила тихо, но внятно:

— Было бы по чему скучать…

Его приятели захохотали, а он отступил, подняв руки.

— Да шучу я, шучу!

Фиона в это время кружила над рынком, как белое пятно на фоне неба. Я знала, что она следит за мной — не столько из заботы, сколько из любопытства.

— Ты теперь у них вроде диковинки, — донесся ее голос в сознании. — Марта явно постаралась выставить тебя в самом грязном свете….

Я выдохнула, продолжая путь под тяжелыми и насмешливыми взглядами народа. Попросить, что ли, Фиону нагадить на них сверху? Я улыбнулась сама себе и сделала вид, что не слышу перешептываний. Шум рынка стал вдруг навязчивым — голоса, топот, звон монет. Все слишком близко, слишком живо. Люди здесь смотрели не просто на женщину на рынке, а на добычу, которую можно ранить и использовать.

Та, что вернулась из ниоткуда. Та, что живет в доме с двумя парнями и стариком. Та, что должна Харроу. Заметив повозку с товарами, я двинулась поближе. Колоритный мужчина в шароварах и с пушистыми усами недовольно хмурился, пока маленький человечек что-то активно ему объяснял:

— Я должен проверить каждый товар и внести в учетную книгу! Наш король желает знать, что вы везете ему и какую цену запросите, чтобы мы смогли сразу вычесть сумму налога за торговлю из вашего будущего заработка!

— Мортон бей, я уже говорил вам, что должен сначала продать товар, а позже смогу выплатить налоги. Или, может, вам стоит просто добавить их к тому, что я и так заплачу, когда заберу ваш товар на вывоз в свои земли?..

— Достопочтенный Сулейман, так дела не делаются! Я проверю, отчитаюсь и назову вам стоимость! Вы не можете ездить по Элу с черт знает чем! Может, вы везете нам испорченные продукты? Или хворь какую заколдованную!

— Мортон бей, я устал повторять! — торговец невольно коснулся сабли на поясе. — Если бы вы действительно хотели знать, что я везу, вы бы присутствовали на пирсе, когда я выгружал товар, а не требовали бы сейчас опять разворачивать повозку.

— Таковы правила!

— Проверяйте, только быстро, — сдался Сулейман. — Я бы хотел быстрей завершить этот тур и отвести вашу древесину и металлы в свою страну…

— Что везете? — Мортон дал команду паре слуг, что стояли наготове.

— Сахар, табак, пряности там, перец, гвоздика, корица, мускатный орех, сандал, ваниль. Драгоценные металлы и камни, серебро и золото, изумруды, рубины, жемчуг и аметисты для ваших богачей, шелк, кофе, какао, различные масла на пряностях для женщин…

Кофе. Кофе. К.О.Ф.Е. Я стояла рядом, пытаясь сохранить спокойствие. Подойти и попросить немного? А сколько он запросит? И продаст ли вообще? Если там еще и гвоздика есть и с корицей, то можно такой глинтвейн сделать…

На рынке я не заметила никаких приправ. Только соль, сушенные травы и что-то, что должно было быть черным перцем, но от запаха даже не свербило в носу. Я размышляла и воровато оглядывалась, словно планировала напасть на повозки в удобный момент.

Уже так и вижу: я, братья Дювали и Руперт выпрыгиваем из леса и — в лучших традициях разбойников — грабим караван. Я фыркнула, и черные глаза Сулеймана остановились на мне.

— Госпожа, вы что-то хотели?

Мужчина в возрасте и длинном плаще направлялся ко мне. Я распрямила плечи и сделала серьезное лицо, словно могла купить его, его флот и все богатства этого мира.

— Хотела узнать, в какую цену обойдется мне немного кофе и пару мешочков ваших приправ?..

— Ханым, я не могу вам продать это сейчас, но через две недели, как я закончу торговлю на материке, вернусь сюда, и остатки выйдут на ваш рынок…

— Но за две недели в пути они могут потерять свою свежесть!

— И не факт, что останется, — завершил мою мысль торговец. — Как вас зовут?..

— Софи, господин.

— Софи ханым, простите, но таковы законы вашего почтенного монарха. Сначала столица, потом север, восток, юг и возвращение в гавань… Не в моих силах удовлетворить вашу просьбу, как бы я не хотел.

— Но… — мысли лихорадочно метались в голове. — А обмен?..

— Только если ваше предложение заинтересует меня.

Мне нечего было предложить ему сейчас, но… если я успею к его следующему приезду исполнить пару идей, то есть шанс заинтересовать торговца и добыть в свою кладовую парочку диковин.

— Тогда, увидимся в ваш следующий приезд, Сулейман бей. И пусть ваш путь будет ясен.

Вот что-что, а турецкие сериалы и их хваткие фразочки я знала. Глаза торговца расширились от удивления, и он вежливо склонил голову, прощаясь. Я уже хотела идти, как заметила, что он смотрит мне вслед, что-то обдумывая. Но у меня не оставалось времени. Новый день принес мне больше забот и невыполнимых планов. Я была обязана как можно скорей вернуться домой, завершив шоппинг.

Где-то рядом звенел колокол, звал на службу или просто объявлял полдень — здесь это было одним и тем же. Воздух становился плотным, пахнущим солью и пряностями. Я прижала корзину к груди, чувствуя, как простое счастье — ходить, выбирать, дышать — постепенно возвращает силу.

Но за этим счастьем, будто за тонкой тканью, уже колыхалась тень тревоги. Что-то в воздухе Штормфорда изменилось. Люди смотрели иначе — не только с интересом, но и с вопросом. Будто все уже знали, что я не просто хозяйка трактира.

Фиона снова закружила надо мной, описав круг.

— Ты чувствуешь? — спросила она негромко. — Город гудит, как улей перед бурей.

— Пусть гудит, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Когда люди живут скучной жизнью, то все, что им остается — обсуждать чужую…

Она тихо рассмеялась, а я пошла дальше — к прилавку со странными бутылками, где пахло чем-то кислым. Все вокруг сияло так ярко, будто жизнь решила напомнить мне: прежде чем шторм накроет берег, всегда бывает короткий ослепительный свет.

Я купила уксуса и немного чего-то, напоминающего соду. Разжилась сушеным мясом и овсянкой, огурцами, кочаном капусты и даже десятком яиц. Если хранить их в прохладном помещении, они вполне проживут без холодильника. Быстро заглянув в кошель, я поняла, что потратила целых шестнадцать элов, и решила возвращаться. Руки устали от ноши, но мне еще нужно было взять помидоры, ведь моя задумка не осуществится без них.

Горожане постепенно заполняли улицы, готовясь провожать лорда в путешествие. Я видела, как люди становились в ряд, занимая места поближе к тропинке, что вела, судя по всему, к выезду из города. Я усмехнулась про себя, сравнивая это с проводами королей на войну. Лорд, конечно, молодец, город спас… Такое уважение к нему можно понять. Я протиснулась мимо них и вернулась к началу базара.

Старуха так и сидела с корзинкой, и когда она заметила меня, то сама окликнула:

— Пять элов и корзину можешь не возвращать!

— Четыре! — усмехнулась я.

— Вредная девка, — сморщилась женщина. — Твой дед и то меньше торгуется!

— Я же вижу, что такие помидоры никто не купит, — вежливо заметила я. — Если бы я была бы вредной, то красная им цена всего один эл, так что считайте это щедрым жестом.

Торговка отодвинула корзину, взяв деньги, и, тихо причитая, начала закрывать прилавок, игнорируя мои благодарности. Я лишь пожала плечами и молилась, чтобы мои руки не отвалились, пока я иду до дома. Когда в своем мире я купила тележку на двух колесиках, мои подруги говорили, что я сделала глупость, ведь это непрестижно — ходить на рынок и таскать за собой эту бабскую вещь. Они отдавали предпочтения доставкам, а я же любила потрогать и выбрать все самое вкусное. Да и доставщики никогда не будут просто бродить по магазину, выискивая что-то вкусное, что душа захочет в моменте.

Наверно, я была слишком старомодна для своего мира, вот он меня и выплюнул в другой. Ну точно не за мои знания и заслуги… Я тащила покупки по дорожке, которая, казалось, была самой короткой, как мне навстречу выскочил Кристофер, мясник, чью лавку я так и не нашла на базаре. Он подскочил ко мне и выхватил из рук корзину с помидорами.

— Осторожнее! — возмутилась я, хватая воздух руками. — Там же помидоры, им и так досталось, не помни́те!

Кристофер явно запыхался, лицо у него было бледное, как полотно. Я напряглась, готовясь к худшему, и непроизвольно принюхалась. Только бы не пожар…

— Софи… Ты должна идти со мной.

— Что? Что произошло?!

— Руперт, — выдохнул он. — Его нашли у моря.

Слова будто скользнули мимо сознания, я не успела понять, что он имел ввиду.

— Что значит «нашли»? Он что, потерялся?

— Он жив, но… он совсем плох, — Кристофер сглотнул. — Говорит, что ждет Елену, что она обещала вернуть тебя, и ничего не помнит. Совсем. Ни кто ты, ни где его дом. Он даже не узнал меня, хотя мы с ним… Да с детства дружим!

Я почувствовала, как покупки тянут руки вниз, будто груз внезапно стал каменным. Я уже видела братьев, что бежали к нам. Быстро отдав им ношу, я повернулась к Кристоферу.

— Как он?

— Все там же, у пристани, с ним местные рыбаки. Я бы сам отнес, но не хотел пугать его. Он все время смотрит в одну точку, как будто ждет кого-то из моря.

Я ускорила шаг, догоняя чересчур резвого Кристофера. Сердце бешено билось, а я пыталась понять, что же произошло, что заставило Руперта окончательно выйти из строя? Может, у него жар, что так подействовал? Или нервы из-за долгов?..

Или это конец и он больше никогда не вспомнит о том, где он сейчас?..

Глава 18. О том, как я стала врачом

Я не помню, как мы привели Руперта, что бессвязно бормотал, в трактир. Все, что тревожило меня, — это жар, что буквально сжигал его изнутри. Вчерашний ливень, видимо, окончательно пошатнул его здоровье.

Он казался таким легким, будто высушенный временем, и в его глазах не осталось узнавания. Словно кто-то выдул из него все, что делало его Рупертом — память, привычки, тихую нежность, когда он называл меня Софи. Кристофер помог мне довести его до дома, где уже ждали нервные близнецы. Лоренс подхватил старика, как пушинку, и отнес наверх.

Мы уложили его на кровать, я подложила под голову сложенную куртку и попыталась заставить выпить хоть немного воды, но он только шептал что-то про море, про Елену и про «огонь под волной». Я не понимала, бред ли это, или очередная загадка, которую этот мир подкинул мне из своих темных карманов. Если бы у меня был хотя бы парацетамол или аспирин, да хоть что-то из современных лекарств, стало бы проще. Но, увы, только время и прохлада могли нам помочь.

Я прикоснулась к его лбу. Кожа горела. Неудивительно, что он бредил. По моему указанию Энзо принес ведро холодной воды, а Лоренс — тряпки, что мы поочередно клали на лоб и протирали его тело.

— Может, стоит позвать лекаря? — тихо спросил Лоренс.

— Они сейчас стоят, как аренда земли, — заметил Энзо. — Мы просто не потянем.

— Энзо, ты сможешь привести кого-нибудь? — я уставилась на него. — Что-нибудь придумаем, сейчас главное — не дать ему умереть.

— А если это Алая лихорадка? — Лоренс поежился. — Не хотелось бы, чтобы нас заперли в трактире на смерть…

— Не запрут, — хмыкнула я. — Энзо, иди за целителем. Лоренс — оставайся с Рупертом и не переставай менять холодные тряпки.

Никто не стал спорить, а я спустилась вниз, пытаясь вспомнить, чем сбивали температуру в детстве. Мама растирала меня водкой и ставила банки, заставляя пить литры горячего чая с малиновым вареньем. Если температура была небольшой в ход шла горчица в носках, которую я просто не переносила, ведь то, как горели ступни, я не забуду уже никогда.

Мои покупки стояли посреди трактира, брошенные в кучу. Я отставила в сторону то, что могло бы мне пригодиться: спирт, уксус, сода и перец. Но я боялась применять свои знания. Ведь температура явно превышала пресловутые сорок градусов, а без участия целителя я не хотела рисковать.

На глаза попалась капуста — бабушка рассказывала, что ей тоже можно вытягивать «жар». Но опять же, мои познания в мире медицины ограничивались «Но-шпой» и тем, что давление не должно превышать девяносто на сто тридцать. Пока я думала, как поступить, Энзо успел привести заспанного лекаря, что больше походил на пациента психбольницы, но я решила не судить человека по внешнему виду. Главное, что пришел. Я заметила за ним широкоплечую фигуру, но яркий свет с улицы не дал мне разглядеть лица, да и времени не было.

— Софи, это господин Петер, он лекарь Штормфорда.

— Спасибо, Энзо. Господин Петер, прошу, за мной, — я еле сдерживалась, чтобы не затащить медлительного старика наверх.

Руперту не становилось лучше. Лицо Лоренса казалось белее мела и он смотрел на него так, словно готовился петь на его похоронах. «Не дождетесь», — подумала я. Если придется, то трактир на Петера перепишу, лишь бы помог.

Я стояла у двери, наблюдая, как врач осматривал пациента. Он потрогал его лоб, зачем-то сжал его волосы, а после — открыл рот и засунул туда большой палец, надавливая на зубы. Я поморщилась, понимая, сколько заразы сейчас попало туда с немытых рук Петера, но промолчала.

— У Руперта жар, — авторитетно заявил Петер.

— Это я поняла… — я не удержалась и закатила глаза. — Чем мы можем его сбить?

— Его хворь у нас зовется Полыхом, и чтобы изгнать демонов, что сейчас пытаются завладеть его телом, нужно их отвадить. Рекомендую принести навоза с конюшен лорда и попробовать накормить больного… Тогда духи испугаются и уйдут.

Я смотрела на лекаря как на больного. Все-таки первое впечатление меня не обмануло. У старика явно были не все дома.

— Еще мы можем отрубить ему конечность и из раны выйдет вся хворь, — заметил Петер. — Но я бы посоветовал также отнести его в лес, на случай, если он отправится к праотцам, — чтобы духи, потеряв его, не перекинулись на кого-то другого.

Крыть мне было нечем. Цензурные слова пропали из сознания, и только тихое «да ты что» вырвалось у меня сквозь зубы.

— Ты с ума сошел, Петер? — сказала я так, что даже Лоренс закашлялся.

Петер не покраснел и даже не обиделся — он смотрел на меня как на очередной симптом. Фиона, в привычном мне облике привидения, метнулась над его головой и издевательски прошептала:

— Ах да, старый метод — «отрежем да вынесем». Все старые и больные уходят умирать в лес… Мне бабка рассказывала, что раньше так и было…

Я глубоко вдохнула. Врачебные приколы — это одно, но когда речь о Руперте, у меня не было ни терпения, ни полета фантазии для этюдов в духе «отнесите в лес». Я вспомнила, как в детстве мать крутила мне носки с горчицей и заливала чай — нелепо и грубо, но было хоть какое-то действие. Здесь же нужно было что-то, что не убьет его быстрее.

— Слушай, — сказала я, начиная говорить медленно, чтобы Энзо и Лоренс поняли, что происходит, — никаких лесов и отрубания частей тела. Ты можешь пойти вон и принести хоть семь ведер навоза, но если хочешь денег, сначала сделай что-то нормальное… Как навоз может вылечить человека? О чем вы вообще говорите?

— Методы стары, как мир, в котором мы живем, — начал было Петер, но меня уже было не остановить.

— Уходите вон из моего дома! Отрезать он что-то собрался, вы посмотрите! Энзо, проводи лекаря-калекаля на выход.

— Милочка…

Энзо лишь выразительно сделал шаг вперед, и Петеру не оставалось ничего, кроме как уйти. Я осознала, что все-таки придется рисковать и пытаться вылечить бедного Руперта так, как умею. Я сбегала вниз, поставила греться воду и вернулась, захватив с собой уксус, спирт и соду. Энзо с кем-то говорил у входа, но у меня не было времени разбираться.

Я смешала воду с уксусом: слабый раствор — не для питья, а для компрессов. Уксус в этом мире пахнул не хуже того, что я использовала в своем мире. Я подумала, что лучше использовать то, что есть. Энзо вернулся и ждал указаний.

— Будем сами изгонять демонов жара, мать вашу… Лоренс, меняй тряпки каждые десять минут. Энзо, приоткрой окна — пусть заходит воздух, пусть дом дышит. Кто-то — машите веером по очереди, не давайте ему задыхаться.

Пока парни работали, по очереди охлаждая тело старика, обтирая его, подкладывая к затылку капустные листья — бабушкин совет оказался к месту: холодные листья впитывали жар и слегка успокаивали. Или это я просто в это так сильно хотела поверить, что мне казалось, что это работает. Я разрезала один кочан и, обернув каждую часть в ткань, прикладывала к вискам и подмышкам — там кровь ближе к поверхности и хуже охлаждается. Лоренс наливаел в рот ему воду по чуть-чуть, Энзо шевелил веером.

Фиона, прикрыв одну крылышку, промурлыкала:

— Не думала, что ты еще и лечить можешь…

— Я тоже, я тоже…

Руперт, уставившись куда-то в потолок, стал меньше бредить. Его дыхание успокоилось, жар потихоньку начал отступать. Сердце в груди дома казалось такой же дробью: сначала быстрый барабан, теперь — более ровное постукивание. Я знала: это не гарантия, но это шанс.

Я немного расслабилась, понимая, что сейчас я не могу сделать большего. Оставив Руперта с близнецами, я спустилась вниз. И тут меня ждал небольшой сюрприз: лорд Арчибальд сидел на лавке, уставившись в пол. Я замерла, не зная, что мне делать. День оказался слишком насыщенным — сил на словесную дуэль с лордом уже не осталось.

— Мисс Софи, я лишь хотел дать вам знать, что если вам нужна будет какая-либо помощь с Рупертом и его хворью — не стесняйтесь, говорите. Петер получил оплату за услугу…

— Вы ему еще и заплатили?! — я не знала, злиться на то, что шарлатан получил оплату за свою брехню, или на то, что лорд Арчибальд вмешался в мои дела.

— Я никогда не был близок с Рупертом, но моя покойная жена говорила о нем только хорошее. Когда она болела, Руперт приходил к Дафне и веселил ее своими байками даже тогда, когда она уже была не в сознании.

Я не знала, что ответить, поэтому лишь кивнула. Лорд встал с лавки и внимательно посмотрел на меня:

— Если что-то потребуется, знайте, вы можете рассчитывать на меня.

— Как интересно выходит, — я прищурилась. — Когда Руперт находился в здравии, до него никому не было дела, а стоило оказаться в постели — так сразу все вспоминают только хорошее.

— Ваше негодование мне понятно, но прошу не забывать, что именно ваше отсутствие и его одиночество привело к тому, что мы наблюдаем сейчас, — рассудил Арчибальд. — Я признаю свои ошибки не только в отношении вашего дедушки, но и во многом другом. Разве то, что мы ошибаемся, не делает нас людьми?

— Именно, лорд, — я устала от этого дня и спорить мне не хотелось. — Прошу меня простить, но если вы позволите, я бы хотела оставить наши обсуждения сущности человека на потом.

— Конечно, госпожа, — Лорд расправил плечи. — Я уеду на неделю и, как только вернусь, навещу Руперта, а пока меня нет — леди Роксана всегда была милостива к жителям Штормфорда.

— Но не к своему внуку…

— Что, простите?

— Ничего, милорд. Хорошей вам дороги!

Арчибальд прищурился, но, важно кивнув, наконец оставил меня одну. Почему, когда он оказывается в поле зрения, я начинаю заводиться и нести чепуху? Говорила мама, что язык мой — работает быстрее мозга, а мне потом расплачиваться. Но, слова сказаны, а лорд Арчибальд даже не приказал меня казнить! Я покачала головой и вернулась к делам, чтобы как-то заткнуть тревожный голос в голове.

Я перетаскала свои покупки на кухню, оставив только свечи и кувшинчик в зале. День уже клонился к вечеру, а ужин еще не был готов, хотя надежд на то, что к нам кто-то заглянет, оставалось все меньше. Энзо забрал приготовленный для Руперта чай и ушел, оглядываясь на меня.

Ничего, я справлюсь. А дурные мысли и тревогу лучше всего отгонять трудом, желательно монотонным. Должно же хоть что-то сегодня поддаваться контролю — пусть хоть помидоры!

Корзина стояла на столе, сводя с ума ароматом. Кожица томатов начала морщиться, и я поняла: если сейчас не приготовлю, завтра они пойдут в мусор. А я не могла позволить себе роскошь терять еду — особенно в доме, где каждый эл добыт потом и нервами.

— Ну что, красные красавцы, — пробормотала я, закатывая рукава. — Сейчас сделаем из вас что-то приличное.

Я решила сварить на ужин немного томатного супа, чтобы хоть как-то накормить домашних и гостей. Плюс, помидоры как никак тоже содержали в себе витамины, а горячий суп — лучшее средство от всех болезней.

Вода зашумела в котле, запахи металла и дыма наполнили помещение. Я бросала помидоры по несколько штук, дожидалась, пока кожа треснет, потом вылавливала их ложкой и снимала тонкую кожицу. Руки обжигало, но тепло странным образом успокаивало. Наверху, над моей головой, старик бредил, а здесь, на кухне, все было просто: помидоры, соль, немного масла и терпение.

— Никогда не думала, что окажусь ведьмой, варящей зелье из помидоров, — усмехнулась я себе под нос.

Тряпочка-помощница, та самая, что оживала по собственному желанию, выскользнула из угла и начала неторопливо протирать столешницу. Иногда она делала это с видом важным, почти обиженным — будто напоминала, что и у нее есть достоинство. Я глянула на нее и покачала головой:

— Спасибо, конечно, но не надо демонстрировать трудовую доблесть, когда хозяйка и так в мыле.

Тряпка дернулась, словно фыркнула, и, игнорируя меня, принялась чистить угол под полкой. Мне даже почудилось, что в воздухе мелькнуло легкое «пф!».

Запах постепенно стал густым и сладким, как в старых московских квартирах в конце августа, когда варили аджику и консервировали томаты. Я добавила щепотку соли, потом, вспомнив про перцы, достала несколько самых «грустных», растерла их между пальцами и бросила в кастрюлю. Пошел острый дымок, глаза защипало, но аромат был божественный.

Фиона материализовалась у дверей, лениво покачиваясь, будто ее принесло паром.

— Опять готовишь вместо того, чтобы плакать? — заметила она с привычной насмешкой. — Уверена, что стоило отсылать целителя?.. Он мог хотя бы почитать заговоры или…

— Или просто убить его, — отрезала я. — Прости, но методы ваших времен у нас используются как пытки, а этого живодера лучше отправить в богадельню, откуда он и вылез!

— Богадельня на востоке, но оттуда никто не возвращается, — задумчиво протянула Фиона.

— Фиона, можешь приглядывать за Рупертом? Близнецы хоть и хорошие ребята, но твой бдительный взгляд может заметить ухудшение в нужный момент…

Если Фиона и поняла, что я просто отсылала ее, то она решила не комментировать это. Все-таки мой монолог про личное пространство и потребность побыть в одиночестве был услышан. Будущая томатная паста томилась на медленном огне, пока я заканчивала варить томатный суп, ругая себя за то, что не купила картофеля. Ну ничего, можно будет выдать его за суп пюре. Остатки утреннего лаваша лежали горкой на рабочей поверхности, и я решила, что этого хватит. К нам сегодня если и придут, то только самые смелые. Полгорода видело, как Руперта тащили в дом, а если вспомнить про Алую лихорадку — лично я бы не пошла в трактир, чей хозяин болеет непонятно чем.

Тихий «вздох» томатной пасты напомнил мне, что ее нужно будет в чем-то хранить. Банок я на рынке не заметила, как и консервированных овощей, так что придется как-то выкручиваться. Пасте еще требовалось «дойти» около трех часов. Выпарив лишнюю влагу, я смогу ее разложить под солнцем хотя бы на один день, чтобы чуть подсушить и увеличить срок хранения. Немного подумав, я кинула в бурлящее варево немного тимьяна, чтобы придать аромата и вкуса. Про банки я решила подумать завтра. Сегодня мой уставший мозг отказывался соображать, пресытившись информацией и событиями.

Я опустилась на лавку, слушая, как бурлит кастрюля, и впервые за день позволила себе ничего не делать. Дом пах томатами и дымом. Наверху кто-то кашлянул — и мне показалось, что даже это звучит тише. Может, жар все-таки отступает.

К вечеру дом будто выдохнул вместе со мной. С улицы уже тянуло прохладой, ветер нес соленый запах моря, а на кухне стоял густой аромат томатного супа. Я поставила кастрюлю на стойку, разложила остатки лаваша и мятный кислый напиток в глиняных кружках. Меню, конечно, вышло скромное — но сегодня это было все, что я могла.

Первым заглянул Томас. За ним — Сара, с мокрыми от рыбы руками и усталой улыбкой. Потом еще двое моряков и один из вчерашних наемников. Приходили не столько поесть, сколько посмотреть: жива ли хозяйка, не заразилась ли от старика, не трещит ли дом, в котором полыхает жар. Любопытство было сильнее страха.

Близнецы по очереди спустились поужинать и унесли с собой наверх тарелку для Руперта, что все еще был слаб. Я попросила их обтереть его спиртом и закутать в одеяла, чтобы дать ему пропотеть, на что они странно переглянулись, но не стали задавать лишних вопросов.

Я улыбалась, подливая суп, словно ничего не произошло. Иногда улыбка — лучший оберег. Люди ели молча, с осторожностью, будто вкус проверяли на присутствие колдовства. Сара шепнула, что принесла мне пару свежих рыбешек взамен платы, а Томас подмигнул:

— Когда Руперт поправится, передай — в следующий раз возьму его с собой в лодку на рыбалку…

— Передам, — тихо ответила я, хотя не была уверена, что он услышит.

Я стояла за стойкой, наблюдая, как гости едят, смеются, прислушиваясь к разговорам. Все обсуждали прибытие Сулеймана и делали ставки на то, что к его возвращению в Штормфорде просто ничего не останется и прибрежный город опять окажется ни с чем. Люди были недовольны таким указом короля, но никто не говорил в открытую. И мне, если честно, сейчас было не до этого. Разбираться в политике и местном налогообложении я собиралась потом, когда сама хоть немного раскидаюсь с долгами.

Когда все кончилось и народ стал расходиться, я собрала в коробку выручку. Семь элов. Семь жалких, тонких монет, звенящих, как насмешка над всем днем. Звон был мелким, будто комариный писк, и я вдруг рассмеялась — тихо, почти беззвучно.

— Ну что, дом, — сказала я, пересчитывая монеты. — Живы. Уже неплохо.

На кухне томилась паста, наверху спал Руперт, а в воздухе еще держался запах томатов и дыма. Это был еще не успех, но уже не поражение. Просто вечер, темнота, за которой обязательно зазарится рассвет.

Глава 19. О том, как я опять назначена сиделкой

Ночь вышла беспокойной. Я сидела у кровати Руперта, не чувствуя ни спины, ни рук. Тело просто существовало как инструмент — налить воды, сменить тряпку, проверить пульс, обтереть спиртом. Запах уксуса и лекарственного чая пропитал все вокруг, казалось, он впитался даже в подушки. В соседней комнате храпели братья Дювали, что вчера не отходили от Руперта ни на шаг.

Лицо Руперта пылало. На висках выступили мелкие капли пота, губы дрожали, и он что-то шептал. Я склонилась ближе, надеясь различить хоть слово.

— …под скалой… не туда… Харроу… морская… клад… Елена!

Голос хрипел, будто сам воздух сопротивлялся этим словам. Я прижала руку к его ладони — кожа была сухой, как пергамент.

Я пыталась разговаривать с ним, петь колыбельные, даже чуть не заявила ему про свое реальное происхождение, но все было без толку. Он не слышал.

— Огонь под волной… спрятано там… все в долгу… кровь на песке…

Я не знала, бредит ли он или на самом деле вспоминает что-то из прошлого. Слова звучали как подсказка, как тень истории, что пока не решилась показаться полностью. Я выжала тряпку и вытерла ему лоб. От кожи шел жар, словно изнутри горел маленький костер, который никак не удавалось потушить.

Иногда мне казалось, что мы горим вместе. Сидишь в полутьме, и время перестает течь. Кажется, будто за окном не ночь, а огромное черное море, и мы вдвоем в нем плывем — старик в бреду, я с чайником и лимонами.

Я поднесла ему к губам кружку, заставляя сделать глоток. Лимонный сок и смесь из цедры, что приятно горчила и чуть перебивала кислоту, и он послушно проглотил.

Когда жара стало меньше, я уже не различала, сплю ли я или просто моргаю дольше, чем нужно. Где-то рядом тихо хлопнула створка окна, ветер принес запах соли. Фиона не показывалась, будто дала мне быть одной в этом бессонном дежурстве.

К утру дыхание Руперта звучало ровнее. Он лежал спокойно, и только губы шевелились, будто повторяли последнее слово сна. Я не стала вслушиваться. Просто сидела, слушая его дыхание, пока оно не слилось с моим.

Потом опустилась на пол, прислонилась к кровати и наконец позволила себе закрыть глаза. Все внутри звенело от усталости, а мое сознание то проваливалось в сон, и я беспрестанно просыпалась от ощущения, что куда-то падаю.

Утро вошло в дом без стука — серое, с запахом сырости и соли. Я едва открыла глаза, чувствуя, что тело не мое: руки ватные, глаза песком засыпаны, волосы спутались в тугой ком. Но стоило выйти на кухню, как пальцы сами начали искать привычное — таз, мыло, золу.

Руперт спал, и это уже было чудом. Теперь нужно было спасти все остальное — простыни, подушки, рубаху, которая за ночь пропиталась потом до последней нитки. Я выглянула на улицу, где стоял щелок для стирки, и удивилась тому, что там ничего не осталось. «Нужно было поставить его еще вчера», — посетовала я на себя. Сейчас он бы уже настоялся и осел, и я бы смогла постирать хоть-что-то. Нельзя Руперту оставаться на пропитанных потом простынях!

За окном шумело море. Волны перекатывались медленно, сонно, ласково смачивая песок и отбегая назад. Город, кажется, тоже не спешил просыпаться. Я прислушалась: где-то на заднем дворе капала вода из бочки, ветер хлопал ставнями, и все это звучало так буднично, что хотелось плакать от облегчения.

Я глянула на небо: над крышами собирались тяжелые облака. «Будет дождь, — подумала я. — Пусть. Главное, чтобы без грома». Стирку я решила отложить до полудня — не хотелось, чтобы белье опять пропиталось влагой. А пока можно заняться завтраком.

Я достала оставшиеся помидоры, луковицу и пару яиц. Мелко порезав овощи, я немного потушила их с перцем, не жалея остроты. Острое вредит желудку, но помогает справиться с болезнями. Я забыла вчера купить чеснока и сильно пожалела об этом. Нужно будет отправить Энзо за парой головок, ведь чеснок — лучший союзник в борьбе с простудой. Взбив вилкой яйца, я вылила все на сковороду, добавив туда соли и трав. Получилась шакшука — почти как в Москве, только без сыра и хлеба. Зато тепло, по-домашнему. От острых паров защипало глаза, но мне даже понравилось это ощущение. Живое. Настоящее.

— Опять колдуешь с кастрюлями? — донесся голос из ниоткуда.

— Лучше уж занять себя чем-то, чем с ума сходить от переживаний…

Фиона проявилась у печи — полупрозрачная, с привычной насмешкой на лице. Она выглядела усталой, если призраки вообще могут быть усталыми.

— Сомневаюсь, что готовка сможет вернуть тебе душевное спокойствие…

— Сможет, конечно! Тут я могу хоть что-то контролировать, — ответила я, переворачивая помидоры. — Не хочу принижать мозгоправов и психологов, но для меня лучшее средство от хандры — дело…

— Психологов?

Фиона вздохнула, но осталась висеть рядом, наблюдая. На мгновение мне даже показалось, что ей нравится запах, хотя я сомневалась, что она могла его учуять.

Пока шакшука отдыхала, я нарезала капусту и поставила воду для супа. Хотелось, чтобы в доме пахло не лекарствами, а едой. Пусть простой — зато родной. Мука, вода, яйцо — и вот уже первые клецки плавали в бульоне, белые и мягкие, как облака над морем. Я добавила щепоть соли и укропа, помешала деревянной ложкой и подумала: вот бы все можно было вымешать так же просто — страх, усталость, тревогу — и растворить в кипятке.

За спиной кто-то вздохнул. Это Энзо появился в дверях, сонный, с растрепанными волосами.

— Пахнет вкусно, — сказал он хрипло.

— Вот и хорошо, — ответила я, не поворачиваясь. — Проголодался?..

Он кивнул и пошел умываться. Лоренс вскоре присоединился, напевая под нос какую-то мелодию. Дом наполнился звуками — тихими, обыденными, человеческими. Где-то наверху скрипнула кровать — Руперт пошевелился, и сердце мое екнуло, но потом тишина вернулась.

Я сняла шакшуку с огня и накрыла крышкой. Остатки перца развесила на веревке над печью, чтобы подсушить. Когда высохнут, перемолю — будет своя паприка, а с ней хоть горшок земли превратишь в обед. Как-то я купила авокадо, поддавшись всеобщей моде, и долго не понимала, почему его все так любят. Я пробовала его и в лаваше с сыром, и с тунцом, но вкус оставался… ну, никаким. Я спросила маму, что с ним можно приготовить, и она посоветовала мне размять его с чесноком, лимонным соком, перцем и солью, а потом заправить оливковым маслом.

Я тогда посмеялась, что если провернуть такие же операции с песком, например, вкус тоже покажется изумительным. Так оно и вышло. Раньше я недооценивала силу приправ, но теперь они всегда были моими верными помощниками. И мысль ограбить караван Сулеймана ради мускатного ореха уже не казалась настолько сумасшедшей.

Снаружи зазвучали первые капли дождя — мягкие, редкие, будто не решались нарушить покой. Смесь для щелока закипела, и я поспешно сняла его с огня, оставляя остывать. Все-таки стирку затеять мне сегодня не удастся. И хорошо, ведь кожа на руках после моих трудовых подвигов оставляла желать лучшего.

В кухне послышались шаги. Я повернулась, ожидая увидеть Лоренса, но в дверях стоял Энзо — и, к моему удивлению, не один. За его спиной, как тень, держался Даниэль, сжимая под мышкой сверток бумаги и пучок мелков, перевязанных бечевкой.

— Гость у нас, — сказал Энзо тихо, будто боялся спугнуть мальчишку. — Наш беглец снова сбежал из поместья.

— Я вижу, — ответила я, глядя на блестящие от влаги светлые волосы. — Привет, Даниэль, как твои дела?

Мальчик отстраненно кивнул, слегка поклонившись, демонстрируя мне свои манеры. Я сделала шутливый реверанс, на что он чуть улыбнулся. Даниэль смотрел не на меня — на стол, где еще стояла теплая сковорода. Вид у него был тот самый, детский, виноватый и упрямый одновременно: я не должен был приходить, но все равно пришел.

— Сначала завтрак, — сказала я. — А потом — искусство.

Он кивнул с серьезным лицом, словно принял предложение о сотрудничестве. Энзо усмехнулся и уже шагнул к буфету.

— Ладно, командир, я помогу. Где твои тарелки?

— Вон там, — показала я, — и не перепутай миску для теста с салатницей.

Пока они возились, я занялась легкой уборкой кухни. На полу у плиты все еще стояла тряпочка — моя верная подруга. Я только успела подумать, что ее пора сполоснуть, как она сама встрепенулась и поползла к ведру.

Даниэль остановился, держа в руках ложку. Глаза его расширились, и он будто забыл дышать.

— Она волшебная, — объяснила я спокойно, вытирая руки. — Любит чистоту и терпеть не может беспорядок. Иногда даже ворчит, если пролить что-то мимо.

Мальчик опять серьезно кивнул, как взрослый. Если бы я была ребенком и увидела летающую тряпочку я бы как минимум запищала от страха или восторга. А тут манеры… Ну ничего, растопим сердце юного лорда теплым завтраком.

Но Даниэль меня удивил. Когда тряпочка рванула к нему, он медленно опустился на корточки и проследил, как она аккуратно протерла след от его ботинка. В уголках губ мелькнула улыбка — редкая, но настоящая. Запоздалая мысль о том, что ему не стоило показывать мои маленькие чудеса промелькнула в голове и тут же исчезла. Он ребенок и, возможно, будет охранять это знание. Братья не спрашивали про магию, предпочитая не замечать, за что я была им благодарна.

— Похоже, вы нашли общий язык, — заметил Энзо, ставя чашки. — Только не говори, что она теперь будет его слушаться.

— Кто знает, — ответила я. — В этом доме у всех свои симпатии…

Мы накрыли на стол: шакшука, немного остывшая, но ароматная, остатки лаваша и чай с мятой. Даниэль, словно по привычке, разложил все аккуратно, как на аристократическом завтраке: нож справа, вилка под углом, хлеб ровно на середине. Энзо смотрел на него с легким изумлением.

— Смотри-ка, у нас тут настоящий лорд, — сказал он. — Я-то думал, дети едят руками.

Мальчик чуть пожал плечами, не поднимая глаз, словно мужчина не заслуживал его внимания. Лоренс спустился с Рупертом, что казался бледным, но легкий румянец на его щеках говорил о том, что все будет хорошо. Он еще немного дрожал, но, потрогав его лоб, я с удивлением обнаружила, что жар отступил. Я решила никак не комментировать его состояние, чтобы не смущать старика, и лишь подвинула стул.

В окне моросил дождь, в печи тихо потрескивали дрова, тряпка шуршала где-то в углу, как котенок, который моет свои лапы. Я налила чай, разложила по тарелкам шакшуку. Энзо ел громко, с аппетитом, а Даниэль — молча, сосредоточенно, словно боялся сделать что-то не так.

— Знаешь, — сказала я, протягивая ему лаваш, — я люблю макать в жидкость хлеб, хватая кусочки овощей, вместо того чтобы есть шакшуку вилкой… Попробуй, так вкуснее!

Мальчик кивнул, взял кусочек лаваша и обмакнул в соус, неловко сжимая пищу. На щеке у него проступила красная капля соуса, но он не поморщился. Только посмотрел на меня и широко улыбнулся.

— Вкусно?

Мальчик быстро закивал и тут же оторвал еще кусочек, уже более смело макая его в ароматное блюдо. Я усмехнулась и отхлебнула глоток чая. Мне хотелось расспросить Руперта о его матери, Дафне, о которой вчера упомянул лорд Арчибальд. Если сложить все, что я услышала, — она была хорошей и доброй женщиной, что старалась подарить сыну как можно больше любви.

Картинка в голове все еще не складывалась. Я так и не разобралась в поведении и мотивах Арчибальда, в целях леди Роксаны, и у меня имелось множество вопросов. Будь я в другой ситуации — мне было бы все равно. Но связь, что так легко зародилась между этим потерянным мальчиком и его одиночеством, что читалась в его глазах, заставляла меня пытаться понять.

Завтрак уже подходил к концу, а Руперт задремал на стуле, испачкавшись в соусе, и выглядел очень умиротворенным. Он не произнес ни слова за утро, и я не знала, как мне реагировать и как вести себя. Пока близнецы и Даниэль сражались за остатки шакшуки в сковороде, я быстро поднялась наверх, чтобы сменить постельное белье у Руперта. Было бы неплохо заставить его принять душ или хотя бы сменить одежду, но прохлада трактира и высокая влажность снаружи не давали мне этого сделать. Нужно еще решить проблему с горячей водой в душе…

Когда я спускалась с ворохом белья, волна холодного воздуха снаружи ударила мне в лицо. На пороге стояла леди Роксана в теплом плаще поверх бирюзового платья. Несмотря на дождь, ее волосы оставались идеально уложены, словно она только что сошла с рекламного проспекта геля для фиксации прически. Близнецы сразу подскочили, склонив перед ней головы, и застыли на месте.

Я успела только вытереть руки о передник и распрямиться, бросив постельное на пол, хотя первая мысль была спрятать лаваш и ребенка под стол. Холод, что всегда окружал эту женщину, будто вошел за ней следом: воздух стал гуще, огонь в очаге приглушил треск, даже Фиона, сидевшая на подоконнике, растаяла в воздухе, как туман, что-то пробурчав.

Даниэль замер, словно кто-то хлопнул в ладоши. По его щеке тянулась красная дорожка от томатного соуса, а в руках был кусок лаваша, которым он только что с гордостью подцеплял последние капли шакшуки.

— Вижу, мой внук познал новые гастрономические горизонты, — произнесла леди Роксана, окинув сцену взглядом. Голос ее прозвучал ровно, но от него хотелось держать спину прямее.

Я улыбнулась, не торопясь кланяться, но и не опуская взгляд.

— Мы всего лишь завтракали, миледи. Ваша светлость немного опоздала к завтраку, но я могу предложить вам чаю, в такую погоду лучше держать тело в тепле.

Даниэль метнулся к ней взглядом — растерянным, виноватым. Он быстро отпустил кусок хлеба, вытер руки о салфетку и выпрямился, как по команде. Глаза его блестели, будто от страха или от сдержанных слез. Я хотела подбежать к нему и успокоить, но не могла позволить себе такой фамильярности с лордом, как сказала мне Фиона.

Энзо скорчил Даниэлю рожу и распрямил плечи. Лоренс прокашлялся и тихо произнес:

— Миледи, это наша вина. Мы показали лорду дурной пример, но если ваша светлость не против, юный лорд должен уметь есть и руками, ведь никогда не знаешь, какие новые законы придумает столица… Пока лорд мал, он должен научиться всему.

— Да, миледи, — подхватил Энзо. — Я лично видел, как господа во дворце ели руками устриц, что мы вылавливаем из моря и отправляем в столицу за ненадобностью.

Леди Роксана слегка приподняла бровь — не от гнева, а скорее от неожиданности. И впервые, наверное, не знала, что сказать. Она шагнула ближе, кончиками пальцев поправила воротник мальчика и сказала уже мягче:

— Надеюсь, без ущерба для манер. Я не против того, чтобы мой внук узнавал что-то новое и был ближе с… народом.

Он кивнул, прикусив губу. Я видела, как его плечи подрагивают, и вмешалась, не давая ему разрыдаться.

— Все в порядке, миледи, — сказала я. — Он только помогал. Очень аккуратно, между прочим.

Роксана перевела на меня холодный взгляд.

— Он вас не тревожил?

— Только помогал, — повторила я спокойно. — И завтрак получился лучше обычного.

В ее глазах мелькнуло что-то вроде сомнения. Может, даже растерянности. Даниэль все еще казался таким смущенным и растерянным, словно он допустил ошибку. Я видела, как в его глазах плескалась вина, и не знала, как сейчас дать тому понять, что он не сделал ничего плохого. Кроме того, что опять убежал, конечно.

— Лорд Арчибальд разрешил ему навещать вас, — произнесла она, снова собираясь в ледяное равновесие, — но только после занятий. Сегодня он ушел до прихода учителей.

— Ах, значит, он прогулял уроки, — сказала я, глядя на мальчика, и нарочито серьезно добавила: — Это весьма достойно для будущего великого художника, но плохая привычка для лорда. У нас есть не только развлечения, но и обязанности, которые мы должны выполнять.

Даниэль поднял на меня глаза — огромные, блестящие, как капли на листьях после дождя. Я протянула руку и чуть коснулась его плеча.

— Но если пообещаешь, что будешь приходить сюда только тогда, когда закончатся уроки, — я научу тебя делать что-то новое. Согласен?

Он моргнул и кивнул. Губы дрожали, но слезы больше не норовили выплеснуться.

Между тем леди Роксана все еще стояла, чуть повернувшись к нам. Линия ее губ смягчилась — не улыбка, нет, но что-то близкое. Она посмотрела на внука долго, словно пыталась вспомнить, как выглядит ребенок, который просто ест завтрак и смеется.

— Пусть останется, — сказала она наконец. — Сегодня пусть останется.

Я удивилась, но не показала виду. Только тихо поблагодарила, кивнув.

— Я прослежу, чтобы он отдохнул и поел как следует.

— После полудня я жду его в поместье, — добавила Роксана, уже беря себя в руки. — И, мисс Софи, благодарю вас… за терпение.

Она обернулась к двери, а я вдруг поняла, что впервые слышу в ее голосе не приказ, а просьбу. Хоть я и не знала ее так хорошо, но мне все равно казалось, что она редко прибегала к подобному тону.

Когда дверь за ней закрылась, Даниэль тихо выдохнул и позволил себе заплакать. Я быстро подошла к нему и протерла испачканные щеки. На его светлой рубашке виднелись следы соуса, на которые он неловко показал, вытирая соленые капли с лица.

Он испугался не грязной кожи, а испачканной одежды. Он боялся, что его поймают на ошибке. Он переживал, что будет несовершенным.

Я протянула руку и погладила его по голове.

— У меня тоже есть пятна, — я указала на подол платья, где можно было разглядеть грязь, пепел, остатки вчерашней томатной пасты, пролитый эль. — Смотри, у меня их очень много. И это нормально…

Даниэль внимательно изучал меня, вглядываясь в каждый грязный след.

— Пятна — это не страшно. Никто не идеален и не совершенен. Я вчера видела твоего отца, когда он шел в поместье, и на его рубашке имелись следы от песка и пота… А на штанах — грязь.

На этих словах Даниэль задрал голову выше и нахмурил брови. В его серых глазах читался немой вопрос и любопытство, что присуще детям его возраста. Он смотрел на меня, словно ожидая, когда я продолжу объяснять.

— Твой отец тоже не идеален. И это нормально, в этом нет ничего плохого. Наоборот — они показывают, что я жива и много работаю. Я горжусь своими пятнами. Иногда, уверена, даже твоя бабушка может пролить капельку чая на платье или на чистый стол. Посмотри на близнецов, — я указала на Энзо. — Его одежда отражает все, что он делал последнюю неделю. Он мог постирать это или сменить одежду, но он этого не сделал, потому что просто не успел. Как и я. И это не делает меня плохим человеком. Я могу избавиться от них, постирать, когда захочу.

Даниэль важно кивнул и снова указал на пятно. Он явно хотел избавиться от него как можно скорее. Постукивая сломанными ногтями по столешнице, я думала, как это лучше сделать. У нас явно не было одежды для него, но и оставить его так я не могла. Ему явно было некомфортно.

Я в очередной раз пожалела, что волей случая не захватила с собой стиралку и сушилку. Но тут на кончиках моих пальцев стал разгораться маленький огонек. Я буквально чувствовала, что они горят, хотя не видела ни искр, ни пламени. Ведомая лишь каким-то третьим чувством, я прижала указательный палец к его пятнышку на одежде, и оно… исчезло.

Глава 20. О том, как я провела химчистку

Я отдернула руку, уставившись на мальчика. Чистая ткань на рубашке Даниэля сверкала сильнее, чем должна была. Хоть его одежда и выглядела чистой, когда он пришел, сукно все равно не сияло белизной. Сейчас же одежда выглядела так, словно провела ночь в отбеливателе, а потом прошла курс химчистки. А я столько раз пыталась отбелить рубашки в своем мире... А нужно было лишь добавить чуточку магии!

Мы все несколько секунд просто смотрели на это. Мальчик — широко раскрытыми глазами, словно я только что вырастила у себя на ладони еще один палец. Энзо застыл с отвисшей челюстью и комичной смесью восторга и ужаса. Лоренс, кажется, забыл как дышать.

Первым очнулся Энзо.

— Ну вот, — выдохнул он, отступая на шаг, — теперь у нас не просто хозяйка, а ведьма-прачка! Еще пара стирок — и о тебе будут легенды слагать!

Я хмыкнула, прикрыв рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос.

— Ведьма-прачка, звучит заманчиво. Может, даже вывеску новую сделаем: «Если вляпались — приходите к нам!».

Но никто не засмеялся.

Лоренс, бледный, как свежевыстиранная простыня, поднял на меня глаза.

— Энзо, не шути так, — сказал он негромко, но в его голосе не было привычной мягкости. — В городе сейчас за меньшее можно попасть на костер.

— Что ты имеешь в виду? — я перестала улыбаться.

Он медленно подошел ближе, глядя на мою ладонь, как будто оттуда вот-вот вылетит огонь. Я неловко выставила руку вперед, позволяя ему рассмотреть мою кожу. Ощущения покалывания прошли, но кончики пальцев все еще слегка горели, будто я обожглась кипятком.

— Магия — это не шутка, Софи. С тех пор как в Эле появилась новая вера, даже искры под ладонью вызывают вопросы. Люди боятся того, чего не понимают. А священники боятся потерять власть.

Энзо оперся на стол, потер лицо. Он выглядел восторженным, но в то же время озадаченным. Типичная реакция на магию, как по мне, а Лоренс… Он просто оставался Лоренсом.

— Мой брат просто перестраховывается, — сказал он, но как-то без особого убеждения. — Мы же никому не расскажем. Правда? — он повернулся к Даниэлю. — Никому.

Мальчик кивнул. Глаза его сияли, как будто чудо все еще происходило.

— Никому, — повторил Лоренс. — Ни слова. Ни друзьям, ни Люси, ни тем более учителям. Понял?

Даниэль снова кивнул, но теперь серьезно. Его губы сжались в тонкую линию. В его глазах проскользнула ирония, словно он напоминал Лоренсу, что и так не разговаривает. Лоренс поджал губы и закатил глаза. Выражение лица молчаливого ребенка явно отражало то, что мальчик считал Лоренса глупым.

Я присела на корточки рядом с ним.

— Это был просто… случай, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Иногда вещи происходят сами собой. Никто не виноват, и никому не нужно об этом знать. Хорошо?

Он взглянул на меня и едва заметно улыбнулся. Почему-то я была уверена, что он никому не сообщит об этом. А совместный секрет, еще и магический, лишь сделает нашу странную связь сильнее.

Я вздохнула и, поднявшись, заметила, что ладонь еще теплая. Как будто под кожей осталась искра.

Лоренс наблюдал за мной слишком внимательно.

— Софи, — произнес он тихо, — будь осторожна. Люди здесь помнят костры. И того, что ты чужая, им уже достаточно, чтобы начать шептаться.

— Я и не собираюсь демонстрировать фокусы на ярмарке, — попыталась я улыбнуться. — Но, если что, буду выдавать за чудеса чистоты и древние легенды. Поверь, мне еще и инквизиции не хватает для полного счастья… — я заметила, что никто не понял слова «инквизиция», и мотнула головой. — На костер не собираюсь, успокойтесь.

Энзо нервно рассмеялся, но смех прозвучал неуверенно, как будто застрял где-то между шуткой и страхом. На мгновение мне показалось, что огонь в очаге дрогнул и потянулся ко мне, как к старому знакомому.

Я отвернулась, поправляя подол платья.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Никто ничего не видел. И никто не увидит.

— Именно, — кивнул Лоренс. — И, Софи… — он запнулся, будто подбирал слова. — Если это повторится, не пытайся объяснять. Просто скажи, что дом сам решил помочь. Люди скорее захотят поверить в живой дом, чем в ведьму.

Я усмехнулась, но сердце стукнуло неровно.

Дом, который помогает. Пламя, которое откликается. Искра, что рождается от прикосновения. Все это уже было со мной, просто теперь — на глазах у других.

Даниэль тем временем все еще разглядывал рубашку и время от времени касался чистой ткани кончиками пальцев, будто боялся, что чудо сотрется.

Я провела рукой по волосам, чувствуя, как они электризуются, и с какой-то усталой ясностью подумала: «Похоже, теперь и у меня появилось пятно, только невидимое. И смыть его уже не получится».

Но времени удивляться у меня не было. Дождь закончился, а через тучи начали проглядывать солнечные лучи. Мне нужно успеть постираться и тихо надеяться, что белье успеет высохнуть к вечеру, чтобы мы смогли уложить Руперта спать на чистых простынях. Я опустилась на колени и собрала в охапку белье, что оставила утром у лестницы. Оно было тяжелым, влажным, пахло потом и лекарствами. Простыни, подушки, рубаха Руперта — все это словно впитало в себя усталость последних дней. Я организовывала стирку, пока близнецы были заняты с Рупертом и Даниэлем, убирая со стола и следя, чтобы старик не упал со стула.

Слишком много дел и слишком мало времени… Как наши предки успевали все до появления благ цивилизации?.. Теперь я знала — никак. Они просто не сидели на месте, листая ленту новостей, а бегали, как белки в колесе. Я сжала влажную ткань и почувствовала что-то знакомое — легкий отклик, будто между мной и материей пробежал ток.

Ткань под пальцами дрогнула. На миг я решила, что у меня просто рябит в глазах от усталости, но потом заметила: сероватые пятна на простынях начали исчезать, словно кто-то постирал их мягким прикосновением.

Я провела ладонью — и ткань стала чище, чем была до болезни. Белая, как морская пена, свежая на вид. От нее исходил тонкий запах — не мыла, не уксуса, а чего-то, напоминающего запах любимого лавандового кондиционера для белья, как если бы я достала чистое из стиралки.

— Энзо, посмотри-ка, — позвала я, сама не веря глазам.

Он подошел, наклонился и потрогал простыню пальцем, будто боялся, что она растворится.

— Ладно, — сказал он медленно. —Тебе точно не стоит демонстрировать свои способности на людях… А то стирать грязное белье всего Штормфорда не слишком почетное занятие… Да и магические штуки могут делать только мужчины, так что если не хочешь окончить свои дни на костре...

Я не удержалась и рассмеялась. Лоренс в это время стоял у окна. Когда я подняла взгляд, он смотрел уже не на ткань, а на меня — слишком пристально, с тем самым выражением, которое у людей бывает, когда они видят чудо, но боятся признаться. Он приложил указательный палец к губам и закатил глаза.

Даниэль, что собирал ложки со стола, замер и с восторгом наблюдал за мной. Его восхищенный взгляд говорил о многом, и я засмеялась, прижимая руки к одежде Энзо, которую, по моему скромному мнению, было бы проще выкинуть, чем отстирать. Тот дернулся, но покалывание вернулось, и кафтан парня словно чихнул, избавляясь от пыли. Я ткнула его в бедро, постукивая пальцами и превращая темное сукно в что-то, напоминающее синие брюки.

Энзо засмеялся, поеживаясь:

— Не думаю, что стоит делать подобное на одежде людей… Меня словно щекочут и обдувают горячим веером одновременно!

Но меня уже было не остановить. Я протянула руку к дремлющему Руперту, надеясь, что и его одежда станет чистой. Пыль взвилась вверх, а дедушка даже не пошевелился, когда его рубашка начала превращаться из серого сукна в белоснежную ткань. Когда я закончила с ним, я повернулась к Лоренсу. Тот смотрел на меня, подняв бровь, словно предупреждая, чтобы я держалась от него подальше.

Но кто будет его слушать?..

Я рывком бросилась к настроенному скептично близнецу и, ухватив того за край камзола, снова принялась за уборку. Лоренс пытался вырваться из моей хватки, но не успел: пятна от вчерашнего томатного супа и грязь растворились во мгновение ока. Лоренс выругался, и общее воодушевление нарушил тихий детский смех. Даниэль смеялся так искренне, что даже стены, казалось, подхватили его веселье. Воздух дрожал — от тепла, света и какой-то новой силы, что пульсировала во мне. Я стояла посреди зала, запыхавшаяся, с покалывающими ладонями и ощущением, что дом дышит вместе со мной.

И вдруг, как будто этот самый дом выдохнул, рядом, из воздуха, выскользнула Фиона. Полупрозрачная, с усталым лицом, волосы развевались, будто от ветра, которого не было. Я подмигнула ей, пока проводила ладонями по своему платью. Устраивать стирку только для себя мне не хотелось, но пока есть возможность решить бытовые дела магией, то почему бы ею не воспользоваться?..

— Не переусердствуй, девочка, — произнесла она, отмахиваясь от пыли, что танцевала в воздухе. — В прошлый раз ты так зарядила тряпку, что она до сих пор трет все, что под руку попадется… А ты сама уснула на стуле, и я даже пыталась проверить, дышишь ли ты…

Я опустилась на лавку, чувствуя, как сила уходит, оставляя после себя легкую дрожь. Не хотелось бы потерять сознание перед Даниэлем и напугать его. Все=таки Фиона права, лучше не перебарщивать с магией, пока я не разберусь, как она устроена до конца.

— Человек должен знать меру. Сила это не подарок, а договор. И плату всегда забирают вовремя.

Я хотела ответить, но за спиной тихо послышалось движение. Даниэль стоял у двери, сжимая мелки в руках. На лице — ни страха, ни удивления, только внимательный, взрослый взгляд. Он, конечно, не видел Фиону, но чувствовал, что между мной и воздухом происходит что-то, чего другие не замечают.

Я посмотрела на него и устало улыбнулась.

— Это наша тайна. Хорошо?

Он кивнул серьезно, как взрослый. Я провела рукой по столешнице — пальцы дрожали, как после удара током. В зале снова стало тихо. Тряпочка медленно сползла с лавки и легла у моих ног, будто понимая, что пора отдыхать.

Я откинулась на спинку стула и выдохнула. За окном солнце прорывалось сквозь облака, блики скользили по полу, и в их свете все казалось чистым. Я распахнула окна и вышла на улицу.

Во дворе пахло морем и камнем, а еще теплым, чуть влажным воздухом после дождя. Руперта вывели на солнце, что выглянуло из-за туч: Лоренс бережно усадил его в старое кресло, а Энзо придерживал за плечи, чтобы не упал. Старик выглядел осунувшимся, с белесой кожей и отсутствующим взглядом. Он не узнавал никого, но был спокоен, покорно подставлял лицо солнцу, словно ему было все равно, кто рядом — лишь бы свет и тепло.

— Пусть посидит, — тихо сказал Лоренс. — Воздух тут чище, чем в доме.

— Только следите, чтобы не заснул, — ответила я. — И не давайте ему вставать.

Близнецы кивнули. Они обсуждали что-то между собой о подвале — мол, пол там подмыло дождем, и если не укрепить камнями, то почва просядет, и возиться в грязи придется чаще. Я махнула рукой:

— Делайте, только берегите спину.

А сама вернулась к Даниэлю, что возился у ступеней с пустой корзиной. На щеках плясали отблески, волосы серебрились на солнце — настоящий лучик на фоне серого утра.

— Будешь помогать? — спросила я, опускаясь рядом.

Он кивнул серьезно и протянул мне лимон, как драгоценность. Мы быстро заполнили корзинку свежими лимонами, что бодрили своим запахом не хуже кофеина. Я срывала самые крупные и перекидывала их мальчику. Тот ловко ловил некоторые, какие-то ронял, не удерживая желтые шары, но с довольной улыбкой собирал их. Я взяла корзину и направилась в дом.

На кухне теперь стоял густой запах — кислый, бодрящий, солнечный. Мы разложили лимоны на столе, и я объяснила:

— Сначала счищаем цедру, только желтую часть, без белого — она горчит. Потом режем, заливаем спиртом. Добавим немного сахара, воды, и пусть настаивается около семи дней…

Даниэль молча взял нож и стал счищать кожуру короткими, осторожными движениями. На столе появлялись золотистые спирали, короткие, длинные, напоминающие мишуру. Я наблюдала за ним и улыбалась: он работал с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба королевства. Глупо давать ребенку нож, но что-то мне подсказывало, что юный лорд управлял ножом лучше, чем я.

— Видишь, — сказала я, наливая в кувшин прозрачный спирт, — кислое тоже можно превратить во что-то хорошее. Главное — терпение. Терпение и сахар. И чуточку магии…

Он кивнул, будто понимал, о какой магии я говорю — не про светящиеся ладони, а про ту, что живет в простых делах. Мы залили цедру спиртом, добавили ложку сахара и воды. Остатки сахара подходили к концу, но я твердо верила, что мое начинание принесет мне больше денег, которые я смогу потратить на расширение бизнеса. Когда я перемешала настой, воздух наполнился таким ароматом — сладким, солнечным, — будто само лето вошло в кухню.

В дверях появился Энзо, облокотившись на косяк.

— Если этот напиток получится, — ухмыльнулся он, — ты сможешь продать его торговцу Сулейману. Тот падок на все сладкое и необычное. Еще и золотом заплатит, глядишь.

— Сначала попробуем сами, — ответила я. — А если не ослепнем — тогда подумаем о торговле.

Энзо рассмеялся, но подошел ближе, вдохнул запах из кувшина и присвистнул.

— Да уж… Если это и вправду настойка, а не зелье, то мне пора молиться за печень.

Я закатила глаза, но улыбнулась. Весь дом пах сладкими цитрусами, как будто в нем наконец-то зажгли солнце. За окном Руперт дремал на солнце, близнецы таскали камни к подвалу, а Даниэль сидел рядом, держа лимонную кожуру в ладонях, как будто она светилась изнутри.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что именно это и есть жизнь — не подвиги, не заклинания, а вот эти тихие утренние ритуалы, где кислое превращается в сладкое.

Солнце находилось в зените, когда мы закончили с лимонами и приступили к рисованию. Я нарисовала для него пару фигурок животных, рыб и даже корабль, который стоял вчера в гавани.

— Когда придешь в следующий раз, принеси их с собой, пожалуйста, — я поправила его рубашку, что выбилась из брюк. — Ты покажешь мне, как разукрасил их, и я расскажу тебе, что означают цвета, что ты использовал.

— Ну, юный лорд, — сказал Энзо, — готовы возвращаться в свои хоромы?

Мальчик вздохнул и кивнул. Я стояла у крыльца, вытирая руки о передник, и старалась не показывать, что мне немного не по себе. Даниэль выглядел спокойным, но взгляд его все время возвращался ко мне — короткий, серьезный, как у взрослого, который хочет запомнить лицо перед дорогой.

— Не забудь про уроки, — сказала я, наклоняясь к нему. — И не убегай больше от бабушки, ведь она волнуется о тебе. Если она не показывает тебе то, как любит тебя, — это не значит, что она действительно холодна. Помни: терпение и сахар.

Он тихо усмехнулся. Я рассмеялась, хотя в груди защемило. Близнецы окружили его с двух сторон и двинулись прямо по дороге, что вела в поместье. Даниэль обернулся — не один раз, а два. Помахал рукой. Я ответила, прижимая ладонь к груди, будто этим могла удержать что-то невидимое между нами.

Дом ждал меня. На кухне пахло лимоном, сахаром и чуть горелым деревом. Я решила испечь пирог — простой, зато домашний. Но сливочного масла у меня не имелось, так что о лимонном тарте можно было забыть.

— Ладно, — сказала я сама себе. — Значит, судьба велит обойтись лимонадом.

Я выжала сок из последних лимонов, смешала воду и немного оставшегося спирта. Напиток вышел прозрачный, с легкой пеной, и пах, как солнечное утро. Налила в кувшин, попробовала — кисло, но освежающе. С элем, наверное, будет даже ничего. Я отбросила в сторону мысль о добавлении мяты, решив засушить немного.

Пока напиток остывал, я занялась уборкой. В зале стояла приятная тишина: Фиона не показывалась, тряпка тихо дремала на лавке, а Руперт спал под одеялом, словно ребенок. Только дождь за окном снова набирал силу, ровный и уверенный, будто кто-то барабанил по крыше пальцами.

Я уже собиралась подняться наверх, когда раздался стук. Неуверенный, короткий, будто гость не знал, стоит ли ему входить.

Я вытерла руки и открыла дверь.

На пороге стоял мужчина в сером плаще с капюшоном. Дождь стекал по его плечам, капли блестели в тусклом свете лампы. Он молча протянул мне свиток, перевязанный красной нитью и запечатанный знаком приказчика Мортона — восковой печатью с вензелем в виде якоря.

— Для мисс Софи, хозяйки «Бедного контрабандиста», — сказал он сухо. — По поручению приказчика Штормфорда.

Я взяла свиток, чувствуя, как холод пробирается от пергамента к пальцам.

— Спасибо, — произнесла я. — Хотите войти, обсушиться?..

— Не стоит. — Гонец чуть поклонился. — Ответа не требуется.

Он развернулся и ушел, растворяясь в серой пелене дождя.

Я закрыла дверь, опершись спиной о косяк. Печать была настоящая — тяжелая, ровная, с оттиском Мортона.

И вдруг запах лимона, такой теплый и домашний, показался мне слишком ярким — как будто дом пытался напомнить, что здесь, внутри, еще есть жизнь.

Я провела пальцем по краю свитка и тихо сказала самой себе:

— Ну что, посмотрим, что там на этот раз.

Снаружи громыхнуло, и в окнах дрогнул огонь свечей.

Глава 21. О том, что женщинам всегда приходится трудно

Я опустилась на стул, что жалобно скрипнул под мной. Свиток в руке был туго закручен и перевязан темной веревкой. Дождь за окном усилился, а ветер задул сильнее между ставнями, и с каждой его волной в доме что-то тихо скрипело — жалобно, как старый сундук, в котором спрятали слишком много ненужных вещей. Я словно оказалась в драматичной сцене фильма, где главная героиня сталкивается с чем-то, что окончательно ломает ее, и все, что ей остается, это плакать, а капли дождя должны смешиваться с ее слезами. Я хмыкнула этой мысли и вспомнила, что раньше говорила перед трудностями: «Нельзя плакать, тушь дорогая».

Я провела пальцем по печати — аккуратный вензель Мортона, где его фамилия «Крюк» тонкими узорами обвивала печатку. Воск был еще чуть теплый, как будто гонец не задерживался ни минуты. Внутри кольнуло нехорошее предчувствие. В моем мире такие письма обычно начинались словами «в связи с изменением договора» и заканчивались чем-то очень плохим. И обязательно с мелким шрифтом, на который никто не обращал внимания.

Я зажгла вторую свечу и вскрыла пергамент. Чернила блеснули под огнем, тонкие ровные строки пахли железом и солью.

«По распоряжению совета старшин Штормфорда и во исполнение указа номер девять о имущественных актах объявляется:

Господин Руперт Марлоу признан душевнобольным и неспособным к управлению ввиду состояния здоровья, подтвержденного показаниями свидетелей и заключением приказчика господина Мортона Крюка. Ожидается свидетельства от королевского приказчика.

После этого и до особого распоряжения — имущество, включая земельный надел и здание, известное под названием «Бедный контрабандист», переходит под временную опеку господина Харроу, торговца и добропорядочного жителя Штормфорда.

Контроль за исполнением и подтверждение состояния господина Руперта передаются вновь назначенному королевскому приказчику, господину Маркусу Элдену, который прибудет в Штормфорд для надзора за исполнением налоговой реформы.»

Подписи. Кривой росчерк Мортона, размашистый автограф Харроу, и — внизу — круглая печать совета старшин. Официальность. Чистота бумаги. Холодное спокойствие чернил. Ни слова о человеке. Только формулировки, будто все это касалось не старика, не дома, не нашей жизни, а какого-то товара, списанного со склада.

Я перечитала письмо еще раз. Потом второй. Где-то внутри уже поднималась волна — густая, горячая, глухая, как гнев, который нельзя ни выкрикнуть, ни выплакать.

«Признан душевнобольным»…

Они даже не удосужились проверить, жив ли он толком. Имущество передано «в опеку». Какое слово то липкое, как грязная жижа. Опека. А по сути — грабеж, узаконенный чернилами.

Я сжала пергамент, чувствуя, как ногти впиваются в бумагу. Хотелось разорвать его, сжечь, затоптать. Но я знала — это бесполезно. Для них все решено. И меня никто не брал в расчет. Я всего лишь внучка, женщина, что не имеет никаких прав на трактир.

— Ну вот и все, — прозвучало за спиной. Голос был усталый, с хрипотцой. — Не магией, так бумагой. Один и тот же костер, только пахнет чернилами, а не гарью.

Фиона стояла в дверях, прозрачная, как отражение в воде. На этот раз она не язвила. В ее взгляде было то редкое выражение всемирной скорби, которое я видела лишь однажды — когда она рассказывала о Алой лихорадке и напастях города.

— Как быстро они все провернули, — сказала я, чувствуя, что голос дрожит. — Прошел всего день с того приступа, а они…

— У кого власть и чернила, у того и правда, — спокойно ответила Фиона. — Ты думала, Харроу будет ждать? Нет. Он поймал момент. Болезнь Руперта лишь повод, Мортон — инструмент. Все остальное лишь декорация. Или ты думала, что он по-честному будет ждать месяц?

Я подошла к окну. За ним небо было низким и бледным, словно кто-то вымыл его мылом. На улице капала вода, блестели лужи и ветер гнал по мостовой мокрые листья. Где-то далеко гавкала собака, и этот звук показался особенно одиноким.

— Он жив, — сказала я. — Он может вставать, говорить. Он просто забыл часть себя. Это не повод лишать его дома.

— Повод — не болезнь. Повод это слабость. Слабые не владеют, их имуществом распоряжаются. Так было всегда.

— Я не позволю этому случиться, — я развернулась к ней, чувствуя, как пергамент сминается в руке.

— Разумеется, не позволишь, — ответила она мягко. — Но, девочка, это уже не про дозволение. Это про выживание. Бумага может быть хуже ножа — ей не нужно резать, чтобы убить. Теперь, когда Руперт не в состоянии вести дела, Харроу сделает все, чтобы прибрать к рукам трактир и… тебя. Или ты думаешь, что он просто вышвырнет тебя на улицу?

— Ты думаешь, он сможет?..

— Он не сможет оставить тебя без крыши над головой. Хоть у женщин здесь и не так много власти, но права все же имеется… Он оставит тебя наверху и будет всячески склонять к особенной дружбе… Знаешь, это даже не такая плохая идея, на самом деле. Хоть Харроу и ублюдок, но заиметь обеспеченного мужа и остаться хозяйкой — об этом можно подумать.

Свеча трепыхнулась, будто согласилась с ней. В ее колеблющемся свете чернила на пергаменте будто текли — слова плавились, превращаясь в черные пятна.

Я бросила письмо на стол и села рядом, уставившись на него.

Воздух в зале стал густым — пахло воском, сыростью и злостью, которая не знала, куда себя деть. Письмо лежало на столе, словно живое, — каждая строчка все еще звенела в голове. Слова Фионы не выходили из головы. Свадьба, да еще и на Харроу, совсем не вписывались в мои планы. Не мой типаж, уж простите…

Я сжала кулаки. Надо было думать, а не злиться.

Близнецы как раз вернулись, когда я смогла совладать с яростью и беспомощностью.

— Энзо, Лоренс, идите сюда, — позвала я, не повышая голоса. — Нам нужно поговорить.

Они пришли почти сразу: усталые, но довольные, хотя немного промокшие. У них в руках виднелась корзинка, что слегка звенела при ходьбе.

— Леди Роксана отправила тебе лечебного вина для Руперта, — сверкнул глазами Энзо. — Сказала, что нет лекарства от простуды лучше, чем горячее вино!

— Что там? — Лоренс кивнул на свиток, сразу понимая, что что-то не так.

Я молча развернула его и подтолкнула к нему. Он пробежал глазами первые строки, потом читал вслух — медленно, будто каждое слово нужно было прожевать, чтобы не выругаться.

— «Под временную опеку Харроу…» — пробормотал Энзо, а потом выдохнул сквозь зубы: — Вот же скользкий ублюдок. Даже не дождался, пока старик оправится.

Лоренс не ответил сразу. Он сидел прямо, руки сложены на столе, взгляд сосредоточен, без привычной мягкости.

— Если это решение совета, — сказал он наконец, — то оно пока не действительно. Такие акты не проходят без подписи приказчика. Мортон хоть и обладает какой-никакой властью, но без одобрения лорда Арчибальда и кого-то со двора — таких решений в одиночку он принимать не может.

— Маркус, — ответила я. — В письме упомянут новый королевский приказчик. Еще не прибыл, но скоро будет.

— Значит, Харроу спешит, — кивнул Лоренс. — До приезда королевского человека он хочет закрепить документ, чтобы потом все выглядело законно. Пустить пару слухов, убедить людей, что Руперт безумен… Еще и твой долг… Все против нас сейчас.

Энзо сжал кулаки.

— Может, поговорить с ним по-мужски? Без бумаг, без советов. Пусть поймет, что позарившимся на чужое добро зубы ломают.

Я резко подняла голову.

— Нет. Если мы полезем с кулаками — он получит повод. Обвини нас в угрозе чиновнику, и тогда все — трактир, я, даже Руперт — все уйдет к нему по решению суда или кто тут теперь решает проблемы…

Энзо скривился, но промолчал. Лоренс перевел взгляд на меня:

— Что тогда?

— Есть ли возможность сделать меня владелицей? Наследницей?

Лоренс покачал головой.

— Руперт мог бы сделать это, но… Он не в состоянии. Чтобы оспорить документ, нужно доказать память и разум. И сделать это при свидетелях. А сейчас, даже если попытаться выставить все так, словно Руперт заранее завещал все Софи — Харроу может оспорить. Нам просто не поверят.

Свеча потрескалась. Тишина повисла между нами, будто сама комната слушала.

Я взяла письмо со стола — оно будто прикипело к дереву, как если бы само не хотело уходить из-под свечи. Бумага шуршала, пока я поднималась по лестнице. Шаги глухо отзывались в стенах, и мне казалось, что дом слушает. На площадке пахло уксусом, что я так уверенно втирала в ступни Руперта, надеясь, что хотя бы это я делаю правильно.

Руперт сидел на кровати, в полусне. Сутулые плечи. Теплый свитер, который мы надели на него утром, казался слишком большим. Я поставила свечу на тумбу и села рядом.

— Руперт… — начала я тихо, — нам пришло письмо. Харроу хочет забрать трактир грязным путем, он пытается доказать всем, что ты сумасшедший…

Он повернул голову, глаза мутные, но в них мелькнула тень узнавания.

— Елена… — прошептал он, и я вздрогнула.

— Нет, я… — начала я, но он продолжал, будто не слышал.

— Елена, все правильно, — сказал он с таким облегчением, словно я только что вернулась из долгого плавания. — Все правильно ты сделала. Пусть думают, что мы все растеряли. Пусть. А наследство — оно в земле, под яблоней, где мы встретились впервые… Где вода горит... Ты умница. Мы спасли дом. Наши дети… наши… потомки найдут.

Он говорил спокойно, почти шепотом, но слова били по мне, как камешки по воде.

— Руперт, — попыталась я, — я не Елена. Я Софи. Внучка. Твоя… ну, внучка.

Он нахмурился, глядя в упор, будто пытался вспомнить, что именно я сказала. Я чувствовала, что стресс сегодняшнего дня и паника, неизвестность давят на меня все сильнее. Меня словно бросили под толщу воды и сказали: «Плыви». Только на ногах висела веревка с камнями, что тянули меня ко дну.

— Руперт, пожалуйста, вернись к нам, — я понимала, что я не справлюсь. — Я даже не из этого мира, лишь самозванка, что притворилась твоей внучкой. Руперт, ты слышишь меня?..

Он почти осмысленно посмотрел мне в глаза и улыбнулся — устало, мягко.

— Неважно, — произнес он. — Даже если и не внучка… все равно своя. Родная. Дом тебя принял. Значит, ты — наша.

Слова эти будто согрели комнату. Я почувствовала, как все сжалось внутри — горло, грудь, даже дыхание стало неровным.

— Руперт, послушай… — я развернула письмо, поднесла к свету. — Здесь написано, что Харроу теперь управляет трактиром. Что ты признан… недееспособным. Понимаешь? Нам нужно доказать, что ты все помнишь. Что ты можешь говорить. Сможешь?

Он моргнул, медленно, будто осмысливал не слова, а звуки. Потом тихо произнес:

— Море забрало память. Но не сердце. Оно все помнит. Дом твой, Софи. Береги. Если пустишь страх — все напрасно… Все, что сотворили сильные женщины, все падет…

Он снова опустился на подушки. Глаза закрылись, дыхание стало ровнее.

Я сидела рядом, слушая, как капает вода с подоконника. Где-то внизу хлопнула дверь — ветер или Энзо.

Фиона стояла у стены, молчаливая, бледная, даже привычное сияние казалось тусклым.

— Иногда старики уходят не телом, а памятью, — сказала она наконец. — Но уходят все равно.

Я не ответила. Просто наклонилась, поправила одеяло и осторожно коснулась руки Руперта. Она была сухой и легкой, почти невесомой.

— Руперт… — шепнула я. — Ладно. Пусть я не твоя внучка. Но если ты веришь — значит, буду.

Свеча трепетала, и в ее свете письмо на столике казалось уже не приговором, а просто бумажкой, которую когда-нибудь можно будет сжечь.

Эти семь дней прошли как смазанные — будто время решило не течь, а протекать сквозь меня, как вода через сито. Время явно не работало в мою пользу, ведь я просто не могла успеть ни-че-го.

Я не помнила, как наступал вечер и начиналось утро. День сливался с ночью, только дождь менялся — то нудный, то тяжелый, то мелкий, как песок.

После разговора с Рупертом во мне что-то оборвалось. Не больно — просто тихо и окончательно. Казалось, любая эмоция может разрушить хрупкое равновесие, которое я удерживала чисто по инерции. Поэтому я перестала думать. Я мыла. Я варила. Я считала.

Трактир жил и скрипел, как старый корабль, а я была на нем и матросом, и капитаном. Вечерами у нас было много гостей, но большинство из них приходили лишь убедиться в безумии владельца, а не плотно поесть. Они заказывали кружку эля и медленно цедили его, ожидая, что Руперт спустится вниз и начнет устраивать шоу. По городу ходили слухи, что Руперт окончательно потерял рассудок: он ходил голый по трактиру, кто-то говорил, что видел его у моря, когда он искал русалок, а Марта Грубирс твердила — Руперт уже давно умер, а его внучка держит его бренное тело на втором этаже и готовит из его плоти похлебки.

Я лишь кривилась и понимала, что не в моей власти остановить череду слухов. Они будут всегда, и чем больше ты пытаешься оправдаться — тем больше будут говорить. Я лишь слушала последние сплетни от Кристофера, что приходил каждый вечер и подолгу говорил со стариком. Мясник приносил нам свежие кости, что я ставила на огонь и варила для вечернего аншлага.

Близнецы возились во дворе — укрепляли стену подвала камнями, ворчали друг на друга, спорили, какой раствор лучше держит влагу. Иногда слышались вспышки смеха, иногда — глухие удары молотков.

Я носила воду, крутила тряпки, сушила белье над очагом. Даже воздух стал пахнуть работой: дым, зола, тесто, вино и кислый уксус — все смешалось в густой аромат выживания.

Вечерами я садилась за стол, пересчитывала монеты.

Десять элов, тринадцать, потом снова десять — потому что пришлось купить муку.

Монеты звенели глухо, как насмешка, и я все чаще ловила себя на том, что представляю их чернильными пятнами на белом листе: те же следы власти, только металлические. За все дни, что я находилась здесь, мы собрали всего двести одиннадцать элов. Даже не половина того, что я должна была отдать Харроу в качестве уплаты долга. Я знала, что заработок у обычного крестьянина здесь лишь тридцать, ну максимум пятьдесят элов в месяц. И если я правильно понимала — мне еще предстояло платить налог на землю в конце года, налог на ведение бизнеса в Штормфорде или, как это называли здесь, — пай короля Ричарда с доходов. Часть уйдет на выплату налогов для лорда, на содержание армии и порядка в городе, что-то — на закупку продуктов и эля… Я никогда не была сильна в бухгалтерии, но, судя по тому, что я успела заработать, — чистая прибыль трактира за месяц выходила около сорока пяти элов. Выше, чем у крестьянина, но меньше, чем у наемника.

Фиона время от времени появлялась, зависая в углу, как дым от свечи.

— Страх — лучший двигатель уборки, — сказала она однажды, когда я с упорством натирала стойку до блеска. — Ты оттираешь панику вместе с пылью.

— Пусть будет так, — ответила я. — Главное, чтобы все блестело, пока мир рушится.

— Очень по-женски, — хмыкнула она. — Украшать катастрофу кружевами. Лучше бы начала шить платье для свадьбы с Харроу или хотя бы строить глазки какому-нибудь стражнику… Женщине в этом мире нужен мужчина, дорогая моя…

Я не обижалась. Пусть язвит — это даже помогало держаться. А про вариант с замужеством я старалась не думать. Просто откидывала эту мысль, надеясь, что все станет на свои места и мне не придется переступать через свою гордость.

Иногда я выходила к морю, просто чтобы вдохнуть другой воздух. Волны с ревом шли на берег, и каждая возвращала меня к одной и той же мысли: «Все вернется». Только не знала — что именно.

Фиона-чайка сидела на крыше, нахохлившаяся, и глядела на меня сверху вниз, как строгая гувернантка.

— Думаешь, у Руперта действительно где-то спрятан клад? — спросила я как-то.

Она расправила крылья и взлетела, не ответив. Ответ, наверное, был очевиден.

Ночами я спала плохо.

Стоило закрыть глаза — начинались сны. Чернила капали на белую ткань, растекались узорами, превращались в буквы, которые я не успевала прочесть. Иногда из этих пятен проступало лицо Харроу — вежливое, ухоженное, с глазами, полными скуки. Он писал и писал что-то, а я стояла рядом и не могла сказать ни слова, ведь тюль от фаты практически душила меня.

Иногда снился Руперт — он звал меня Еленой и смеялся, а за спиной шумело море. И я не знаю, кого из нас оно утащит первым.

Иногда снился Даниэль, что не приходил ко мне все эти дни. Он молча смотрел на меня и поднимал ладони вверх, а с них срывались золотые искры, что обжигали меня. Лорд Арчибальд стоял позади него и просто сверлил меня взглядом ледяных глаз.

Утром я шла на кухню, и все повторялось.

Тесто, тряпки, дрова, вода.

День сливался с днем. Фиона следила из зеркала, и иногда, когда я слишком долго мыла пол, она шептала:

— Софи, ты уже не драишь дом — ты отпеваешь его.

Я не отвечала. Я просто продолжала.

На шестой день ветер переменился.

Дождь стал мягче, в воздухе появилось что-то свежее, как будто кто-то приоткрыл окно в другое время.

Руперт начал немного говорить — тихо, несвязно, но глаза его прояснились. Он все еще путал имена, но пару раз сказал: «Дом держится». И я решила верить ему.

На седьмой день вечером во двор вошел мальчишка — тот самый, что приносил письма. В руках у него был конверт, намокший от дождя.

— От приказчика Мортона, — сказал он, запыхавшись. — Но теперь в городе новый начальник. Говорят, лорд Орникс вернулся с ним вместе.

Я кивнула и, прежде чем открыть письмо, долго смотрела на мокрую бумагу.

На дворе ветер переворачивал ведро, где-то блестела вода, а где-то вдалеке бил колокол на маяке, оповещая Штормфорд, что его хозяин вернулся. Семь дней страха закончились. Теперь начинались дни неизвестности. И тяжелых решений.

Глава 22. О том, что иногда нужно просить о помощи

— Он вернулся! — выпалил Энзо, влетая на кухню, пока я медитировала над тестом. — Лорд Орникс у ворот! Его отряд уже показался на холме, и, клянусь всеми ветрами, с ним — сам королевский приказчик. Говорят, новый, из столицы. Все вверх дном!

Я поставила кувшин обратно на стойку, чувствуя, как холод ползет вверх по спине. Время, данное мне на решение проблем, истекло слишком быстро. А решение так и не нашлось…

— Откуда ты знаешь?

— Полгорода знает! — Энзо отмахнулся. — Слуги Орниксов бегают по лавкам, скупают вино, ткань, свечи. В доме в центре полным ходом готовят комнаты — видимо, для этого приказчика. Мортон уже у ворот стоит, чуть не на коленях перед новоприбывшими.

Он говорил быстро, перескакивая с одного на другое, и каждое слово звучало как гул далекого грома.

Снаружи шум усиливался. Сквозь окно я видела, как по улице бегут мальчишки с корзинами — разносят вести, кричат так, что уши закладывает. Люди в порту суетятся, кто-то таскает ящики, кто-то чистит вывески. Воздух загустел от слухов и всхлынувшего возбуждения. И только я, наверно, ощущала, как клетка потихоньку захлопывается.

Я много думала о том, как мне стоит поступить. Выходить за Харроу я не собиралась по понятным причинам, а терять трактир, к которому успела прикипеть душой за короткое время, — уж точно не хотелось.

— Говорят, — продолжал Энзо, — что этот новый приказчик, Маркус, сам из тех, что любят порядок. Будет проверять все сделки, налоги, имущество. Даже таверны пересчитает по кружкам! У тебя же учетная книга в порядке?..

— Прекрасно, — сказала я, сухо вытирая руки о передник. — Если он действительно любит порядок, может, начнет с Харроу, а не с бедного трактирщика, что и так прогнулся под тяжестью проблем…

Фиона появилась почти незаметно — отражением в стекле, прозрачная, как дождь. Последние дни она словно игнорировала меня, изредка оказываясь рядом. Я со своими проблемами просто не могла выносить ее цинизм и сарказм, а она, видимо, это ощущала и давала мне больше пространства. И я была ей благодарна за это, хотя никогда бы не призналась.

— Ну вот, девочка идет к мужчине просить по закону, — протянула она лениво. — Добро пожаловать в реальный мир Эл. Либо свадьба, либо отправляться на поклон…

Я подмигнула ей, давая понять, что она верно поняла мое решение. Я обернулась к Энзо. Он все еще кипел от возбуждения, но в глазах мелькнула тревога.

— Народ шепчется, — сказал он тише. — Будет ревизия. Налоги, учет, новые меры. Слуги Орниксов боятся, что приказчик вскроет старые книги и найдет несостыковки. Харроу, говорят, тоже нервничает, но делает вид, будто это праздник, а Мортон уже несколько дней не показывался на свет белый, заметая следы.

— Конечно, все как везде, — я кивнула. — У нас учетная книга, увы, не велась уже долго, но, думаю, сейчас это будет неважно для королевского приказчика…

— Почему?

— И так все понятно, — я грустно указала пальцем наверх. — Руперт так и не пришел в себя, он все еще в мирке прошлых лет… Нам не стоит надеяться на благосклонность приказчика, а лучше найти покровителя…

— Лорд Арчибальд?..

Я не ответила и подошла к окну. Внизу, на набережной, уже мелькали огни. Люди выстраивались вдоль дороги, пытаясь разглядеть приближающиеся кареты. Лошади ржали, ветер шевелил флаги.

— Ты уверена, что стоит идти к Орниксам? — спросил Энзо, явно надеясь, что я скажу «нет».

Я задумалась. Слова Фионы эхом звенели в голове.

Просить. По закону. У мужчины.

У того, кто уже видел во мне не только хозяйку трактира, но и женщину, способную раздражать его одним фактом существования.

— Я пойду, — сказала я наконец. — Если Арчибальд Орникс действительно вернулся, значит, теперь у меня есть шанс. Пусть и маленький.

— И снова — в пекло, добровольно, — прошептала Фиона.

— А что мне остается? — ответила я, заметив грустный взгляд Энзо. — Сидеть и ждать, пока нас заставят уйти и сдаться?

Энзо поморщился, но кивнул.

— Мы с Лоренсом будем здесь. Если Харроу сунется, ему не поздоровится.

— Не геройствуй, — предупредила я. — Не надо делать ситуацию хуже, чем она есть на самом деле… Я пойду завтра утром, лорду нужно будет отдохнуть с дороги.

Фиона поднялась над полом, кружа, как дымок от свечи. Она благосклонно посмотрела на меня, весело сверкая глазами.

— Ах, Эл… — протянула она тихо. — Королевство, где все решают мужчины, а рулят всем женщины.

— Значит, придется напомнить им об этом, — сказала я и вернулась к готовке.

Город гудел. А шторм надвигался.

Вечер в трактире прошел слишком спокойно. Только Сара и Томас заглянули, чтобы поужинать. Все остальные же отдыхали после суматошного дня. Я нервно убиралась на кухне, время от времени замирая от ужаса. А что, если не получится? А что, если он откажет?

В очередной раз заглянув под печь, где сушилась томатная паста, я вновь попыталась успокоиться. Все пройдет хорошо. Если я смогла сделать подсушенную томатную пасту в условиях средневековья — то точно справлюсь со всем. Мой план был прост — я хотела показать заморскому торговцу свои труды. Ведь из того, что так аппетитно пахло на кухне, можно сделать томатный суп, просто добавив воды и картошки, или пить как томатный сок.

Насколько я понимала, тут не использовали продукты долгосрочного хранения, а моя идея могла облегчить жизнь многим путникам. Сухой хлеб и сушеное мясо в дороге — это хорошо, но не заменит горячий ужин или ароматную похлебку. Главное — не позволить смеси раньше времени столкнуться с влажностью, а остальное — это уже дело техники. Ах, если бы тут имелись пакеты! Или контейнеры… Или, на худой конец, дешевые стеклянные банки!

Сначала я планировала удивить Сулеймана лимонной настойкой, но решила, что это не так практично, как быстрая смесь. Томатная паста — это не только решение для путников, но и огромное подспорье для кухарок, что регулярно готовят при дворе сотни блюд. Я решила, что попрошу к весне близнецов выкопать мне пару грядок на заднем дворе, а семена помидоров потихоньку готовились к посадке, заняв место у печи. В своем мире я никогда не выращивала ничего, кроме пары кактусов на подоконнике, но тут мне предстояло освоить навыки садоводства и огорода, ведь для моей задумки лучше все выращивать самостоятельно, а не тратить драгоценные элы на сомнительный товар.

Помнится, я всегда возмущалась, почему все попаданки в первую очередь лезут ковыряться в земле? Тянет, что ли?.. А нет, учитывая экономику средневековья проще самой высадить рассаду, чем торговаться с хабалистыми крестьянами.

Я закончила с уборкой на кухне и отправилась спать. Вопрос со спальными местами так и не решился, а покушаться на кровать Руперта я не могла. Близнецы опять переехали на лавки внизу, а я разместилась на втором этаже, соорудив себе гнездо из одеял и ветоши. Да, не особо комфортно, но хотя бы тепло.

Утро выдалось пасмурным и холодным — тем самым, когда солнце светит щедро, но не греет. После ночного дождя дорожка к поместью Орниксов блестела, будто ее покрыли тонким стеклом. Воздух пах мокрой травой и солью, а я чувствовала себя школьницей, идущей к директору — с опозданием и с дрожью в коленках. Жаль, конечно, что мужчины вызвали эту самую пресловутую дрожь таким способом, но, что поделать.

С каждым шагом становилось все тише: город остался позади, шум гавани стих. Впереди — сад Орниксов, аккуратный до абсурда, где даже сорняки, казалось, знали свое место. Влажные ветви алых роз тянулись к солнцу, а где-то между ними слышались голоса.

Я остановилась. Не хотела подслушивать. Серьезно — не хотела. Но стоило услышать «трактир», как ноги приросли к земле. Я воровато огляделась и замерла у изгороди, боясь быть пойманной, но любопытство оказалось сильнее страха.

— Я запретила ему туда ходить, — говорила леди Роксана своим привычным ледяным тоном. — В этом доме хватит безумия, чтобы прибавлять еще чужое. В трактире грязь и пьянь, а то, о чем судачат в городе, — это просто безвкусица! Сумасшедший старик и какая-то девица, что живет с двумя парнишками… Прелестный пример добродетели, не правда ли?

— Ее зовут Софи, — ответил Арчибальд, и в его голосе звенела сдержанная ярость. — И если вы хоть раз заглянули бы туда, увидели бы, что там чище, чем в половине здешних домов.

— Я заглядывала, сын, — Роксана тихо фыркнула. — Чистота не стирает безумие. Руперт тронулся умом, и все это знают. Мальчику не место рядом с такими.

— Мальчику, — перебил Арчибальд, — впервые за полтора года хоть где-то было хорошо… Он смеялся, мама… — он запнулся, дыхание сбилось. — Дафна бы только порадовалась, если бы увидела.

Имя прозвучало, как порыв ветра.

Дафна.

Я знала, кто она — жена Арчибальда, мать Даниэля. Мертвая женщина, чей уход заставил маленького наследника замкнуться в собственном горе.

— Дафна, — повторила Роксана, и в этом слове была сталь. — Сколько лет ты собираешься прятаться за ее именем? Прошло уже достаточно времени, Арчибальд. Даниэль должен был справиться с горем уже давно и начать вести себя, как положено наследнику нашего рода! А он молчит, не слушает и убегает к какой-то девице! Да, он улыбается рядом с ней и…

— Мама, я дал свое разрешение, а ты запретила, — отрезал он. — Ты уверена, что стоило ставить твое слово выше моего?..

Я почти увидела, как замерла железная леди. Хоть она почти улыбнулась, когда заходила к нам, но сейчас, услышав про здоровье Руперта, изменила свое мнение. И я ее не винила. Даже понимала. Какая бабушка отпустит маленького внука туда, где царит безумие?..

— Слабость, — сказала Роксана наконец. — Ты слишком мягок. Твой отец бы не позволил женщине без рода и звания вмешиваться в дела семьи. А тем более — проводить время с наследником.

— Мой отец был слишком жесток и умер из-за своих неверных решений, — спокойно ответил Арчибальд. — И, если вы хотите знать, я предпочитаю слабость, которая умеет сострадать, вашему ледяному порядку.

Я отпрянула. Не потому, что испугалась быть пойманной, — просто в этих словах было слишком много боли.

Неприкрытой, почти человеческой.

Я вдруг осознала, что все это время видела в Арчибальде только символ — власть, надменность, угрозу. А он — живой. Раненый, усталый, слишком гордый, чтобы показать, что страдает.

Роксана молчала, и в этом молчании звучало поражение. Арчибальд, тяжело выдохнув, шагнул вперед — звук его сапог по мокрой гравийной дорожке отдавался глухо.

— Даниэль останется с Люси до вечера, — сказал он уже ровнее, но голос все еще дрожал от сдержанного гнева. — И если мальчик захочет снова увидеть мисс Софи, я не стану ему мешать.

Он развернулся и пошел к воротам. Я отскочила в сторону, чуть не упав в колючие кусты. Арчибальд не обратил внимания на меня, и я вздохнула с облегчением. Теперь, когда он оказался на моей стороне в споре с матерью, я действительно поверила, что у меня получится убедить его помочь.

Ветер рвал край моего плаща, забивая за ворот холодный морской ветер. Арчибальд шел быстро — широким шагом, не оглядываясь, будто все, что осталось позади, не стоило ни взгляда. Я шла следом, то оступаясь, то скользя по мокрой гальке, и каждый мой шаг звучал громче, чем хотелось бы. Какая леди будет идти, как пьяный моряк по качающемуся кораблю!

— Лорд Орникс! — окликнула я, запыхавшись.

Он остановился резко, так, что его плащ взвился, как крыло черной птицы. Обернулся — взгляд резкий, уставший, готовый отразить атаку. Но когда он заметил меня, его брови подскочили, а в глазах промелькнула усталость.

— Мисс Софи, — произнес он сухо. — Чем могу служить?

— Лорд Орникс, — поклонилась я, переводя дыхание. — Я… держите…

Я достала из-за пазухи письмо, то самое, от Мортона. Пергамент давно смялся от моих попыток найти хоть какую-то несостыковку в письме. Я протянула его лорду и спрятала глаза. Я не могла показать ему то, что так отчаянно рвалось изнутри. Как отчаянно моя гордость требовала отступить и решить все самостоятельно, но... Сейчас выхода не было.

— Это не просьба о помощи, милорд, — добавила я. — Я не ищу подачек. Я хочу справедливости.

Он взял письмо, не касаясь моих пальцев. Развернул и прочел. Лицо его оставалось неподвижным, только линия губ напряглась.

— «Под опеку Харроу…» — прочитал он тихо. — Мортон, должно быть, совсем рехнулся, — он провел пальцем по строкам. — Признан сумасшедшим… Подписано моей печатью. Значит, пока это просто грязная заготовка. Но юридически — вы вне игры. Женщины в Штормфорде не могут владеть заведениями. Даже если бы вы были дочерью Руперта — закон не на вашей стороне.

— Значит, закон ошибается, — я усмехнулась — не горько, а устало. — Но если ошибается, его можно поправить?

Он поднял взгляд. В нем не читалось никаких эмоций, но мне показалось, что он готов отказать и отправить меня обратно ни с чем. Или же поднять на смех, выставляя полной дурой, что бежит со своими мелкими проблемами к сильному мира сего.

— Опасные слова, мисс Софи. В Эл не принято править законы. Их переписывают только те, кто сильнее.

— Тогда, — сказала я спокойно, — помогите мне переписать.

Мы стояли на дороге, вокруг пахло морем и железом, над гаванью тянулись сизые облака. Его молчание длилось слишком долго.

— Харроу, — сказал он наконец, с каким-то почти личным раздражением. — Он использует болезнь Руперта, как щель в изгороди. Долг реален, да. Но его методы… грязные, — он сжал письмо, будто хотел раздавить написанное. — Вы ведь понимаете, что без вмешательства власть перейдет к нему полностью?

— Я понимаю, — ответила я. — И не хочу позволить этому произойти.

Он посмотрел на меня внимательно, впервые — по-настоящему.

— Я не могу помочь вам с этим, — он сложил руки на груди, сминая письмо. — Это может оказаться опасным как и для меня, так и для вас… Уверен, до вас дошли слухи о прибытии нового приказчика, что будет следить за мной и всеми, кто работает в городе… Я не могу так подставить свою семью, простите.

Во мне что-то оборвалось. Я никогда не просила помощи у мужчин, жизнь научила, что, помогая, они всегда ожидают чего-то взамен. Тела, любви, услуги. Ничего не делается просто так. И сейчас, когда я переступила через себя, готовая ко всему, — мне отказали.

— Есть один путь. Юридический, — он говорил медленно, будто проверяя каждое слово на прочность. — Если трактир признать частью поместья Орниксов, как место, куда леди Дафна когда-то внесла средства на благоустройство — Харроу теряет возможность претендовать на него.

Я моргнула и уставилась на него. При чем тут Дафна? Как она может на это повлиять? И что значит — в его владение?..

— В смысле… как часть вашей собственности?

— Формально, да. Тогда трактир перейдет под мой герб. Но управлять им сможет доверенное лицо — то есть вы.

— И как вы это объясните приказчику?..

— Весь город знает, что когда Дафна болела, Руперт часто навещал ее и они долго разговаривали. Он никогда не обращался ко мне за помощью, но Дафна нашла в нем друга, что готов был выслушать. Она часто отправляла ему свои заготовки и припасы из наших погребов просто потому, что была добра и открыта этому миру. А Руперт… Он помог ей сохранить эту доброту и веру в людей.

Я сглотнула и с опаской посмотрела на лорда.

— И долг?

— Останется. Его будете выплачивать вы. Но, — он поднял руку, не давая мне перебить, — зато Харроу не сможет вас выселить. Он не сможет тронуть ничего без моего разрешения.

Слова будто выстроились в мост между бездной и надеждой. Я знала, что за этим предложением скрыто не только благородство, но и расчет. Но впервые за долгое время мне хотелось верить. Мне хотелось спросить его про то, сколько тогда я должна буду платить ему за аренду и земли, и трактира, но другой вопрос, более важный, вспыхнул в моем сознании.

— А что вы будете делать с трактиром потом? — спросила я тихо.

Он вскинул голову, будто не ожидал вопроса. Мне почему-то стало очень стыдно.

— Думаете, я хочу прибрать его к рукам? — в голосе прозвучала обида. — Тогда вы низкого мнения обо мне, мисс Софи.

— Я просто спрашиваю, — ответила я. — Я слишком часто видела, как добрые дела становятся договорами без обратного пути. Я не говорю, что вы заберете, но вы будете вольны менять его по своему усмотрению…

— Вы останетесь хозяйкой. — Твердо сказал он. — Но получить трактир обратно сможете только через мужа. Таковы законы Эла.

— Значит, я должна выйти замуж, чтобы вернуть себе дом? — спросила я с кривой улыбкой.

— Иногда, — тихо сказал он, — женщине проще заключить брак, чем договор с демоном. А Харроу — именно демон, только пахнет вином и потом.

— А вы? — я запнулась. — А вы не демон, лорд Арчибальд?..

— Поверьте, я бы хотел, но не могу, — уголок его губ немного дрогнул. — Проще быть демоном, чем справедливым лордом.

Мы замолчали. Ветер гнал по дороге пожелтевшие листья, вода плескалась в лужах, где отражались обрывки неба.

— Хоть такой вариант меня не устраивает, — сказала я, — но я принимаю ваше предложение.

— Иногда, мисс Софи, — он кивнул, глядя куда-то поверх моего плеча, — лучше быть хозяйкой под чужим гербом, чем пленницей в своем доме.

Он пошел дальше, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед, пока фигура не растворилась в тумане. И только потом я поняла, что смотрел он на свое поместье.

На обочине дороги я осталась одна. Воздух пах солью и свежестью, а внутри странно щемило — будто я отвоевала что-то важное, но заплатила частью себя.

Дождь снова пошел — мелкий, настойчивый. Капли били по ладоням, по волосам, стекали за воротник.

И впервые за долгое время я почувствовала — холод уже не казался врагом.

Он просто напоминал, что я еще жива.

Глава 23. О том, как трактир сдал меня

Стоило мне пересечь порог трактира, как домашние окружили меня. Энзо и Лоренс наперебой задавали вопросы, Фиона возбужденно кружилась под потолком, и лишь Руперт спокойно сидел у погасшего камина.

— Что сказал лорд?

— Нам стоит искать другое убежище?

— Из простыни можно пошить свадебное платье, а если собрать стекляшки, то и ожерелье выйдет, — Фиона ядовито улыбнулась мне. — Так кому мы продались?..

Я поперхнулась воздухом от ее слов и жестом руки попросила всех заткнуться. Лоренс сложил руки на груди и хмуро посмотрел на меня:

— Лорд Орникс отказал?

— Отказал, — развела руками я, чем вызвала сдавленный вздох Фионы. — Но он нашел выход, к которому никто не сможет подкопаться…

— И что ты должна будешь за это сделать?

— Лоренс, не смотри на меня так, ничего предосудительного… Просто трактир временно станет частью владений Орникса, — я прикрыла глаза. Звучало это, конечно, ужасно…

— Как? Мы станем его слугами? Или он просто заберет трактир? — не понял Энзо.

— Можно сказать, что мы продолжим нашу работу под его покровительством, — извернулась я. — Налогом больше, налогом меньше… Простите, но мне нужно немного подумать и как-то подготовиться к приходу королевского приказчика, и… вам тоже стоит привести себя в порядок. И Руперта. А потери посчитаем после того, как избавимся от Харроу.

Близнецы переглянулись, но то, как я сложила руки на груди и сверкнула глазами, отбило возможное желание хоть как-то перечить и задавать вопросы. Я оглядела трактир, что хоть и выглядел чистым, но он явно был недостаточно чистым. После разговора с Арчибальдом я не могла просто сидеть — тело само требовало дела. Поэтому я открыла все ставни, впустила воздух и принялась за уборку. Стойка, столы, пол — все нужно было отмыть, чтобы блестело, как зеркало. Я смешала свой щелок с лимоном и принялась за дело.

Я быстро принесла тряпку с кухни, смочила ее раствором и положила на стойку, чуть подтолкнув. Моя помощница дернулась и тут же устремилась на ближайший стол, начиная двигаться в ритме танго, протирая все, что попадалось ей на пути. Пока тряпочка занималась делами, я вымела пол и принесла ведро с водой. Помыть пол, еще раз заглянуть под стойку и расставить блестящие бокалы, проверить наличие эля, что никак не заканчивался.

Со второго этажа доносилось бурчание братьев.

— Ну все, теперь мы как господа, — громко жаловался Энзо. — Не хватает только накрахмаленных манжет и серебряных ложек.

— Не ной, а то с Софи станется, еще заставит нас и волосы зализать наверх, как носят все при дворе…

— Лоренс, не подкидывай ей идей!

— Зато не пахнете, как портовые бродяги, — крикнула я, поставив ведро с грязной водой у порога. — Как водичка в бочке?

— Прекрасная, Софи! — в голосе Лоренса звучала издевка. — Я и проснулся, и помылся…

Я усмехнулась, подумывая о том, что нужно накрыть несчастную бочку черной тканью. Осень уже вступила в свои права, и нужно было решать вопрос с ванной комнатой в доме, что казалось невозможным. Но этот вопрос стоит отложить. Сначала — Харроу.

Я посмотрела на Руперта, что все смотрел в стену и улыбался кому-то невидимому. Он сегодня явно был не в форме для проверки приказчика, но у меня уже не оставалось времени. Его болезнь очень быстро прогрессировала, заставляя путать все и забывать даже свое имя.

— Софи… — Лоренс оказался у меня за спиной. — Ты уверена, что он выдержит сидеть у окна?

— Он не будет один, — ответила я. — Мы его причешем, посадим в кресло. Пусть видят, что он живой и уважаемый старик, а не беспомощный больной.

Слова давались с трудом, но за ними стояла уверенность. Мы должны были выглядеть семьей, а не приютом для потерянных душ.

Пока близнецы спорили, кто понесет таз, я подошла к Руперту. Он не шевелился, все так же гипнотизируя стену. Я осторожно коснулась плеча — он открыл глаза, не сразу узнав меня.

— Елена?..

— Почти, — мягко ответила я. — Пора вставать, дедушка. У нас будут гости…

Мы вместе с Лоренсом привели его в порядок: умыли, причесали редкие волосы, сменили рубаху. Когда он оказался в кресле у окна, где солнце скользило по подоконнику, казалось, будто все это — просто тихий вечер, не предвестие перемен.

Фиона появилась, как всегда, из ниоткуда — плавным движением, будто вынырнула из солнечного луча. Прислонилась к дверному косяку, скрестила руки.

— Ты готовишься не к визиту приказчика, а как минимум к приезду короля, — сказала она, с ленивой усмешкой.

— Еще немного — и заставишь всех выучить придворный этикет.

— Король и королевский приказчик — почти одно и то же, — парировала я, не оборачиваясь. — Только первый раздает милости, а второй решает, кому они достанутся.

Фиона хмыкнула и с интересом проследила, как я расправляю свежие занавески. Они пахли солнцем и мятой.

Я развесила их несколько дней назад, когда разбирала вещи в сундуке. Они оказались старыми и пожелтевшими, но после дня в растворе из щелока — даже стали белыми.

Потом я занялась пирогом. Капустный — ничего вычурного, только тесто, яйца, немного масла и пригоршня тмина.

Простая еда, зато теплая, мирная, с запахом детства. Пока тесто поднималось, я села у окна и посмотрела на море. Линия горизонта дрожала, а волны медленно ласкали песок.

— Символ спокойствия, — сказала я вслух. — Если они войдут в дом и почувствуют запах пирога, может, поверят, что здесь все под контролем.

— А если нет? — лениво спросила Фиона.

— Тогда хоть поедим хорошо, — ответила я и вернулась к кухне.

В темном углу кухни ждала бадья лимончелло. Я открыла крышку, и в воздух ударил аромат солнца — сладкий, терпкий, густой. Добавила немного лимонного сока, несколько ломтиков апельсина и каплю меда, что занес нам Кристофер, — так вкус стал мягче. Желтая жидкость переливалась в свете свечи, будто хранила в себе все лето, что еще оставалось в этих краях.

— Для гостей? — спросил Энзо, заглядывая через плечо.

— Для храбрости, — подмигнула я. — Если за столом есть еда и горячительные напитки, разговоры могут пройти безболезненно.

Дом сиял чистотой, пах капустой, лимоном и чем-то еще — надеждой, наверное.

Когда все было готово — пирог отправлен в печь, скатерти выстираны, свечи расставлены, — я остановилась у двери.

Фиона зависла рядом, глядя на меня снисходительно.

— Ну вот, девочка, — сказала она тихо. — Ты приготовила дом к приходу гостей, что решат судьбу этого места… Как себя чувствуешь?..

Я задумалась. Часть меня кричала, что все напрасно, что мы все окажемся на улице и наши старания напрасны. Но другая часть — пылала уверенностью, что твердила мне, что все решится мирно. И пусть я окажусь под покровительством лорда, предав свои принципы, но… это можно назвать компромиссом в безвыходной ситуации. Может, не так плохо, что я решилась обратиться к нему? Зачем тогда вообще нужны мужчины, если не могут помочь решить проблемы? Ситуация, конечно... Но сейчас она была именно такой. И вариантов выхода из нее предоставлялось только два — плохой и очень плохой.

— Я чувствую, что все будет хорошо.

За окнами свет медленно гас. Воздух густел, и где-то вдали снова гремело море. Перед бурей все всегда выглядит безупречно — будто мир на мгновение притворяется, что умеет быть тихим.

Я только достала пирог из печи и накрыла его полотенцем, как в дверь постучали трижды — четко, почти музыкально. Такой стук не бывает у соседей или путников, ищущих ночлег. Это был стук власти, что пришла за своей долей.

Я взглянула на братьев. Энзо, застегивая ворот, пробормотал:

— Пошла жара…

Лоренс, наоборот, напрягся, словно готовясь не к визиту, а к допросу.

Я вытерла руки, что вспотели от напряжения, и шагнула к двери. На пороге стояли трое.

Первым — мужчина в идеально подогнанном камзоле цвета неба. Его волосы были гладко зачесаны, а глаза — серые, внимательные, без единого проблеска тепла. В руках он держал книгу в кожаном переплете и гусиное перо. Даже стоя под ветром, он выглядел как человек, который не терпит пятен ни на одежде, ни на словах.

— Мисс Софи, полагаю? — сказал он, чуть поклонившись. — Маркус Элден, приказчик Его Величества, уполномоченный проверить состояние дел господина Руперта Марлоу.

За ним шагнул вперед Мортон Крюк — вечно потный, с круглыми глазами и натянутой улыбкой, будто хотел спрятать за ней тревогу. Рядом с Маркусом он казался таким маленьким, что я чуть не улыбнулась. Если Маркус оказался высоким и худощавым, то приказчик Штормофорда выглядел откормленным хряком, что явно не бедствовал.

А третьим вошел Харроу — в новом камзоле, расшитом серебром. От него пахло сандалом, вином и победой. Он оглядел трактир хозяйским взглядом и пристально осмотрел меня с головы до ног. Хищная улыбка буквально расцвела на его лице — он словно уже представлял нашу брачную ночь.

— Дорогие гости, — произнесла я ровно, отступая в сторону. — Прошу. Дом открыт.

Они вошли, и воздух будто стал плотнее. Маркус прошелся по залу, провел пальцем по стойке — чисто, кивнул. Занес что-то в книгу. Мортон держался позади, будто опасался испачкать бумагу дыханием. Он сильно потел, словно проверяли не меня, а его. Харроу, напротив, двигался уверенно, как человек, уверенный, что все это уже его собственность.

— Трактир «Бедный контрабандист», — произнес Маркус, не поднимая глаз. — Владелец — Руперт Марлоу. Временно недееспособен. Управление неофициально передано внучке, мисс Софи. Без согласия совета. Верно?

— Верно, — сказала я, не моргнув. — До выздоровления.

Он кивнул и сделал пометку.

— Пахнет выпечкой, — заметил он, будто между строк.

— Капустный пирог, — ответила я. — И лимонный напиток. Стол сейчас накроют для вас, если вы голодны с дороги…

Энзо принес блюдо, на котором дышала паром ровно нарезанная выпечка. За ним показался Лоренс с графином и хрустальными бокалами, что я нашла в глубинах стойки. Их было всего три, как раз для наших «ревизоров». Маркус принюхался и вежливо поблагодарил, но не притронулся. Только Мортон сглотнул, уставившись на пирог, как на запретный плод.

Харроу уселся без приглашения. Его улыбка выглядела настолько наигранной, что хотелось стукнуть его по голове.

— Вот, господин приказчик, видите сами, — начал он. — Бедный старик выжил из ума, трактиром правит молодая особа без мужа и без родни. Скандал для города, позор для приличных людей. Я всего лишь стараюсь вернуть Штормфорду порядок, что установил наш достопочтенный король…

Маркус не поднял головы, но я видела: он внимательно его слушал, хотя сам проверял запас под стойкой.

— Я хочу лишь помочь девушке, — продолжал Харроу. — Если она согласится на разумный союз, я готов простить долг Руперта. И более того… трактир останется при ней. Все просто. Одно слово — и все беды кончатся.

Он повернулся ко мне, как актер к зрителю на реплике, отрепетированной сотню раз.

— Достаточно сказать «да», милая.

Фиона где-то наверху громко фыркнула — стекло дрогнуло, будто откликнулось ее презрению.

Я не спешила отвечать. Подошла к стойке, разлила лимончелло в тонкие стаканы. Запах лимона и апельсина наполнил зал. Потом посмотрела на Харроу — прямо, спокойно.

— Я уже сказала «да», — произнесла я тихо, но отчетливо. — Работе и чести. Этого достаточно.

Энзо, стоявший у стены, едва заметно улыбнулся.

Харроу перестал приторно улыбаться. Его рука, лежавшая на столе, сжалась.

— Осторожнее с гордостью, мисс Софи, — произнес он ядовито. — Она быстро выветривается, когда нечем платить за дрова.

— Удивительно, — ответила я, — как легко вам говорить о чести, когда вы торгуете странными амулетами и зельями под видом добродетели.

Тишина повисла. Даже Фиона, обычно язвительная, не сказала ни слова.

Маркус закрыл книгу, щелкнув замком застежки, и впервые посмотрел прямо на меня.

— Ваш ответ принят к сведению, — сказал он спокойно. — Осмотр закончен. Документы будут пересмотрены после встречи с лордом Орниксом. До тех пор — трактир остается под временной опекой.

Дверь распахнулась так резко, что пламя свечей качнулось, отбрасывая на стены длинные тени. На пороге стоял Арчибальд Орникс. Я невольно залюбовалась им. Широкие плечи, сжатые губы, из-за чего скулы казались буквально точеными. Он не выглядел таким холодным, как утром, — он светился уверенностью, словно решение уже принято и приведено в исполнение.

— Маркус, добро пожаловать в Штормфорд, — он слегка склонил голову.

— Лорд Арчибальд Орникс! — Маркус кивнул. — Я планировал нанести вам визит завтра, чтобы засвидетельствовать свое почтение и уважение короне.

— Буду рад вас увидеть в своих владениях, хотя… Уже готов это сделать. Новый владелец прибыл, — сказал он и положил на стойку сверток с толстой алой печатью. — Для оглашения при свидетелях.

Маркус поднял бровь, но не двинулся с места. Харроу дернулся первым — как собака на запах мяса, — но столкнулся со взглядом лорда и не рискнул сказать ни слова. Я словно оказалась в напряженной сцене фильма-боевика — два давних врага готовы к решающей схватке, но ее исход уже предрешен.

— Прошу, господин приказчик, — Арчибальд слегка подвинул свиток к Маркусу. — Официальная запись имущественного перечня поместья Орниксов, утвержденная советом старшин Штормфорда полтора года назад. Вы можете увидеть, как много мы сделали для того, чтобы это место процветало.

В зале стало так тихо, что слышно было, как капля пота со лба Мортона скатилась и ударилась о доски на полу. Маркус аккуратно снял печать, развернул пергамент. Глаза его пробежали по строкам, задержались, вернулись на начало; губы едва заметно поджались.

— «Трактир, известный как „Бедный Контрабандист“, отныне включен в опись недвижимого имущества дома Орниксов как объект, благоустройство которого частично профинансировано леди Дафной Орникс при жизни и предназначено для нужд города и морских путников», — Маркус поднял взгляд на Арчибальда. — Указано основание и суммы вложений… Печати подлинные. С королевской точки зрения все корректно.

— Это подлог! — Харроу ударил ладонью по столу так, что ложка подпрыгнула. — Гнусная уловка знати! Леди Дафна… Никакого отношения! Я требую…

— Вы требуете? — холодно переспросил Арчибальд, даже не повернув головы. — С чего это торговец требует там, где разговор ведут лорд и королевский приказчик?..

Мортон Крюк бледнел так быстро, будто с него снимали кожу слой за слоем. Он сглотнул, утирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони, и шепотом попытался вклиниться:

— Э-э… Если… если документ… то, конечно… Мы, разумеется… Нас не оповестили…

Маркус щелкнул застежкой на своей книге, как дверным засовом.

— Согласно действующему праву, — отчеканил он, — опека, выданная господину Харроу, прекращается немедленно. Управление объектом переходит законному владельцу — лорду Арчибальду Орниксу или уполномоченному им лицу. Временные меры, предпринятые старшиной Штормфорда, утрачивают силу.

— Я же говорил, — тихо сказал Энзо, но так, чтобы это услышали только мы с Лоренсом.

— Это давление! — Харроу сорвался на крик. — Это вмешательство! Это шантаж! Знать опять покроет чужие грехи — ради прихоти… Лорд Орникс никак не связан с трактиром!

— Харроу, — Арчибальд повернулся к нему медленно, и в его словах звучало больше угрозы, чем в крике. — Спросите любого горожанина об отношениях моей покойной супруги и господина Руперта. Они были дружны, Дафна благоволила ему, как своему другу и уважала его. Она старалась, чтобы в трактире путники были встречены теплом и вкусной пищей, так что…

— Это не доказать!

— Вы не можете меня перебивать, господин Рок, — сверкнул глазами Арчибальд. — Помните свое место. Вы подали иск, опираясь на долг. Долг корона признает. Если корона считает его весомым — я беру его на себя. Срок, что вы дали на его выплату, еще не истек… У меня все еще имеются вопросы про проценты, но… это уже не мое дело. Вы получите свои деньги. Все по закону Эл.

Слова легли ровно, словно музыка для моих ушей. У Харроу дернулся глаз.

— Господин приказчик? — сухо уточнил Арчибальд.

Маркус кивнул, пометив что-то в книге.

— Долг законен. С момента внесения записи о праве собственности взыскание обращается к владельцу — лорду Орниксу. До погашения долга объект не подлежит отчуждению. Управление — за владельцем или назначенным управляющим.

Я почувствовала, как невидимая тугая петля на шее ослабла. Вдохнула — впервые за всю неделю полной грудью.

— Бумаги! — Харроу шагнул к Маркусу и буквально вырвал пергамент из его рук. — Дайте сюда, я!..

Маркус даже не повысил голоса. Просто перехватил запястье Харроу двумя пальцами — легко, как держат неумелого ученика за кисть, — и столь же легко вытащил свиток обратно. Сложил. Положил в книгу.

— Вы все еще торговец, господин Харроу, — произнес он по-ледяному вежливо. — И все еще подчиняетесь короне.

Мортон согнулся, будто это его грубо одернули. Он смотрел уже не на Маркуса и не на Арчибальда — на дверь. На выход, где он мог бы спрятаться, сбежать от ответственности и стыда. Если он, конечно, у него все еще имелся.

— Все решено, — подытожил Арчибальд. — Мисс Софи остается управляющей. Документы о назначении вы получите завтра. Я ожидаю вас у себя, господин приказчик, после полудня. Мы согласуем порядок передачи долгового листа и составим полный реестр имущества семьи Орникс.

— Будет исполнено, — кивнул Маркус.

Харроу стоял, как зверь, которому хлыстом перегородили шаг. Его взгляд скользнул по мне — тяжелый, сальный, холодный.

— Вы еще пожалеете, мисс Софи, — сказал он тихо, так, что слышала только я. — Бумаги горят. А долги живут дольше.

— А дым щиплет глаза, — ответила я так же тихо. — И вы уверены, что у вас хватит запала на то, чтобы разжечь такой пожар?..

Мускул на его щеке дернулся. Он резко развернулся и вышел. Мортон поплелся за ним, ссутулившись, как побитая собака, все еще трясясь от страха. Королевский приказчик кивнул нам на прощанье и, кажется, подмигнул лорду.

Дверь закрылась. Тишина отхлынула, как волна, оставив на полу блеск, а в воздухе — запах лимона и печеной капусты. Я вдруг поняла, как дрожат мои плечи: сначала еле-еле, потом крупнее, будто тело вспоминало, что ему дозволено быть живым.

— Ну! — взорвался шепотом Энзо и едва не хлопнул в ладоши. — Ну! Я же говорил! Я же…

— Тихо, — Лоренс усмехнулся, — дай ей вздохнуть.

Я рассмеялась — тихо, словно остатки напряжения все-таки решили вырваться на свободу. Смех сам заставил меня вести себя как ребенок: я подпрыгнула — глупо, радостно. В ту же секунду по руке прошла теплая искра — словно мои пальцы на секунду окунули в кипяток. Искра растаяла, но воздух разом ожил: в углу метла вздрогнула и медленно поползла по доскам, собирая невидимую пыль; тряпочка, оставленная на стойке, встрепенулась и принялась кругами выводить идеальный блеск; у окна шевельнулись занавески, хотя сквозняка не было.

Руперт, до этого мирно клюющий носом в кресле, вдруг хмыкнул — искренне, по-детски — и пробормотал, почти ясно:

— У нее большой источник…

Слова его прошли по мне теплом, словно кто-то накрыл плечи пледом. Я обернулась — и наткнулась на взгляд Арчибальда. В нем не было ни презрения, ни восторга. Внимание. Беспокойство. Немного… узнавания? Опасения?..

— Магия, — сказал он негромко, словно пробуя вкус слова. — Дело редкое, мисс Софи. У нас ее кровь осталась лишь в старших домах, — он на мгновение перевел взгляд на тряпку, методично полирующую стойку, потом обратно на мои руки. — Вы давно это в себе раскрыли?..

Я кивнула — и тут же покачала головой. Слова застряли. Нельзя объяснить человеку, что ты чужая в этом мире и понятия не имеешь, что тут происходит.

— Я и сама не уверена, милорд, — наконец выдохнула я. — Главное, я не знаю, как это работает. И когда — тоже.

Он молча смотрел на меня еще пару ударов сердца. Потом сказал тихо, без назидания:

— Берегите это и скрывайте. В наш век за чудеса спрашивают дороже, чем за глупость.

— Я собиралась спрятать, — ответила я. — Но, похоже, магия меня не слушается…

— Просто знайте, что если об этом узнает кто-то еще — вы закончите в петле, — сухо усмехнулся он. — Женщинам здесь нельзя колдовать.

Фиона, до сих пор молчавшая, возникла в тени балки — с видом кошки, которая наблюдает за тем, как люди, наконец, научились открывать двери. Ее губы тронула кривая, довольная улыбка.

— Вот и все, девочка, — проговорила она, не глядя ни на кого, кроме меня. — Бумаги — их огонь. Но у тебя свой. Смотри, не разожги им дом. И плохо, что этот красавчик узнал про твои способности…

Я замерла, понимая, что раскрыла свой секрет самому Орниксу. Если Даниэль знал, но я твердо верила, что тот никому не скажет, то теперь…

— Лорд Арчибальд, я бы хотела вас попросить…

— Я никому не скажу, — сказал он просто. — Но вам нужно научиться это контролировать.

— Но как?..

— Я не могу вам объяснить, но если вы не будете против, я бы мог попробовать вас научить.

— Это будет честью для меня, — под довольный взгляд Фионы я поклонилась.

Он кивнул и вышел. Я посмотрела на свои ладони. Кожа чуть покалывала, будто в ней поселился тихий шепот. Дом утих, но не спал; где-то в углу метла провернула свой последний полукруг и с облегчением прислонилась к стене.

— Ладно, — сказала я себе и всем, кто меня слышал. — Работаем дальше.

Глава 24. О том, что нельзя расслабляться

Я не смогла спокойно отпраздновать маленькую победу над Харроу и местной бюрократией. Штормфорд готовился к ярмарке, которую в этом году перенесли на начало октября. Приезд королевского приказчика изменил привычный распорядок, и лорд Арчибальд распорядился о пиршестве и всеобщих гуляниях в его честь.

Всеобщее воодушевление заразило и меня, заставляя отодвинуть свои планы по улучшению жилищных условий и перейти к агрессивному заработку денег. У меня уже накопилось около двухсот пятидесяти элов, но этого было мало. Я с остервенением разбавляла лимонную настойку, готовясь представить ее на ярмарке. Томатная паста уже подсохла и ждала своего часа, но я переживала, что идею могут украсть. Я не питала иллюзий насчет того, как люди примут мою «разработку», но отчаянно надеялась, что к возвращению торговца Сулеймана в нашу деревню я смогу представить тому «быстрорастворимый» суп. А если на ярмарке сегодня его не увижу, то поделюсь мыслями с лордом. Интересно, а если ли в этом мире система патентов?..

Утро пришло не как обычно — не с тревогой, не с кошмаром, не с тревожным стуком в дверь. Оно вплыло в «Бедного контрабандиста» тихо, как свет через занавески, и пахло пшеницей, лимонами и морем. Штормфорд просыпался под звон колокольчиков, под топот босых ног и первые выкрики торговцев. Ветер с гавани приносил соль и смех.

Я не сразу поняла, что за звуки разливаются по улице — сначала подумала, что это снова сон, но потом до меня дошло: ярмарка. Настоящая, городская, шумная, с криками, музыкой и пестрыми флагами.

Впервые за долгое время я спала спокойно перед торжественным событием. Без кошмаров, без тревоги. Я выбралась из своего «гнезда» из одеял и, умывшись, двинулась на кухню. Тесто за ночь подошло и грозилось выбраться из огромного таза, а запах лимонов буквально сводил с ума, заряжая энергией.

— Подъем, обитатели трактира! — я стукнула по чугунной кастрюле. — Город уже гудит, как улей! Все на кухню, у нас много работы!

Лоренс и Энзо спустились через пару минут, заспанные, но готовые к свершениям. Руперт сладко спал, погруженный в свой мирок. Я отправила парней за водой, а сама начала раскладывать по мискам начинку, что заранее подготовила вчера. Спустя полчаса на кухне было не протолкнуться.

Тут царил упорядоченный хаос. Лоренс разливал лимончелло по стеклянным бутылкам, закатывая пробки. Бутылки мы добыли у Кристофера, что в свое время организовал целый схорон тары, отмалчиваясь о том, где он ее достал. Я подозревала, что до карьеры мясника Руперт и Кристофер неплохо так чудили в Штормфорде, ведя разгульную жизнь, но на мои предположения Кристофер лишь загадочно улыбался и твердил, что порядочным дамам о таких подробностях знать не стоит.

На столе стояли миски с пирогами: капустными, яблочными и даже один с рыбой, что принесли мне Сара и Томас. Я решила сделать их наподобие караваев, чтобы не терять времени с маленькими пирожками. Энзо, как всегда, был в эпицентре: раскатывал тесто, ругался и при этом умудрялся шутить.

— Только посмотри на них! — возмутился он, указывая на золотистые пироги. — Если мы не разбогатеем на них, я больше в жизни не притронусь к готовке!

— Что, теперь жизнь женщины не кажется такой привлекательной? — заметила я, проходя мимо. — Готовь, убирай, обслуживай…

Он усмехнулся и сунул мне кусочек теста.

— Спасибо провидению, что я родился мужчиной!..

Я засмеялась, но послушно откусила. Теплое, мягкое, чуть сладковатое. Да, успех имел вкус хлеба и соли.

Перед трактиром с рассвета кипела работа. Пустырь перед входом в «Контрабандист» расчистили и теперь возводили шатры и стойки. Я заставила Лоренса вынести пару столов на улицу, чтобы сделать свой прилавок с закусками и товарами. Лоренс недовольно ворчал, но выполнял мои поручения. Я планировала сделать некое подобие стенда и предоставить разгоряченному народу прохладительные напитки и закуски за умеренную плату. Я долго думала о том, как сильно мне не хватает пластиковых или бумажных стаканчиков, но тут такого еще не изобрели. Так что близнецам будет поручено следить за тем, чтобы наши бокалы и кружки вернулись обратно. Для этого я хотела поставить депозит на утварь, но Лоренс цинично заметил, что такого в Штормфорде точно не поймут.

Стоило мне выйти в зал, как я увидела Руперта, что с важным видом спустился вниз и выглядел… хорошо. Он стоял у лестницы и с важным видом оглядывал помещение, словно выискивая недостатки.

— Передай поварам, Елена, что они добавили слишком много приправ в начинку, запах перебивает настоящий вкус, — Руперт поджал губы. — Дорогая, а прилавки на улице уже расставлены?..

— Да… Руперт, все готово, — подыграла я, стараясь не напугать его. — Рабочий уже заканчивает дела, можем проверить вместе.

Руперт медленно кивнул и направился на улицу. Я шла за ним, думая, стоит ли переодеть его в рубашку, вместо того подобия халата, что сейчас развевалось в разные стороны при каждом шаге. Но до начала ярмарки еще оставалась пара часов, так что благоразумный Лоренс еще успеет заставить старика сменить одеяния.

Лоренс с присущей ему педантичностью расставлял столы вдоль улицы. По его задумке, сидящие на лавках смогли бы спокойно наслаждаться происходящим на ярмарке, попивая эль. Я мысленно поставила отметку о том, что на следующее лето нужно будет организовать летнюю веранду. Если только я не вернусь к тому времени в свой мир, конечно.

— Что за дурость? — Руперт недовольно указал на Лоренса. — Люди не должны сидеть под открытым небом! Елена, где ты нашла этого парнишку? На ферме?!

— Может, оставить его дома? — спросил «парнишка», вытирая пот со лба. — Ветер, люди, шум — не выдержит…

— А может, и наоборот, — возразил Энзо, выглядывая к нам. — Посидит у двери, глотнет жизни. Пусть все видят, что старик жив, что он хозяин, а не призрак.

— Мы посадим его у входа, — решила я. — Пусть будет рядом. Он заслужил увидеть, как трактир снова работает.

Фиона материализовалась, как обычно, без предупреждения — скользнула из луча света, потянулась и осмотрела меня с головы до ног.

— Ты собираешься продавать пироги или завоевывать сердца, девочка?

— А что, нельзя и то, и другое?

— Можно, но не в этом платье. Ты выглядишь, как человек, что всю ночь месил тесто и потом решил умереть на муке, предварительно иззвалявшись в грязи.

Я вздохнула и пошла к сундуку.

Платья у меня были — мягко говоря — странной подборки: то слишком нарядные для кухни, то слишком простые для праздника. После недолгих мучений я выбрала то самое — с корсетом и свободными рукавами, которое Фиона однажды назвала «приличным». Оно было цвета топленого молока, с вышивкой у ворота, чуть потертое, но чистое. Когда я затянула шнуровку, дышать стало труднее, но осанка начала казаться безупречной. Я даже могла бы похвастаться пышной грудью при правильном освещении…

— Вот, — протянула Фиона, кружа вокруг. — Теперь ты похожа на леди, что решила…

— Немецкая доярка из влажных мечт подростков, — пробормотала я. — Я словно с обложки журнала для взрослых!

— Что это такое? — заинтересовалась приличная дама из прошлого века.

— Дорогая Фиона, тебя это шокирует, — отмахнулась я.

— Главное, не забывай улыбаться. Мужчины покупают пироги не за вкус, а за взгляд трактирщицы.

— А женщины — чтобы попробовать и сказать, что пекут лучше, — парировала я.

Фиона откинулась в воздухе, довольно кивнув:

— Вот это настрой!

Я заплела волосы в две косы, протянула через плечи — просто, но опрятно. Нашла уголек и аккуратно подвела глаза, чтобы не выглядеть бледной. Когда посмотрела на свое отражение в потускневшем зеркале, то даже не узнала себя. Глаза — живые, кожа — румяная, в губах — улыбка, и даже не показная, а самая настоящая.

Снизу уже гремели голоса. Энзо кричал, что лимончелло слишком кислое, Лоренс ругался на него за лень, а Руперт тихо напевал какую-то старую песню про море и корабли. Я глубоко вдохнула. Все шло слишком хорошо…

— Ну что, — сказала я вслух, — открываем сезон.

— Осторожнее, девочка, — Фиона тепло мне улыбнулась. — Любая ярмарка — это не праздник. Это арена.

— А я готова, — ответила я и шагнула вниз, где уже ждал мой маленький, шумный, живой мир.

На улице гудел Штормфорд: стук копыт, звон колокольчиков, запах жареной рыбы и свежего хлеба. Люди улыбались, спорили, торговались. Впервые за долгие месяцы город казался не врагом, а домом.

И где-то в сердце я знала — это утро еще принесет мне испытания. Но пока ветер тянул запах лимонов, я просто позволила себе быть частью праздника.

Спустя час мы полностью были готовы к любым свершениям. Я любовно расставляла тарелки с пирогами, аккуратно поправляла бокалы и меняла местами бутылки с настойкой, чтобы лучи солнца красиво подсвечивали их. Люди постепенно начали заполнять небольшую площадь, а воздух наполнился гулом и криками зазывал.

Ярмарка уже шла полным ходом, когда я наконец осознала: город действительно меня узнал. Теперь я была не просто «та девица из трактира», не просто слух, а имя, произносимое с любопытством и осторожным уважением. Люди подходили к прилавку, принюхивались, спрашивали, что за «солнечный напиток» и откуда у него такой аромат.

— ЛимонЭл, — объясняла я, наливая в кружки золотистую жидкость. — Сладкий, но не приторный. Освежает и хорошо бодрит. Если вы любите сладость и аромат лета — приходите к нам согреваться зимними вечерами!

Толпа хихикала. Кто-то тянулся за второй кружкой, кто-то подсовывал медные монеты, кто-то просто стоял рядом, наслаждаясь запахом лимонов и теста.

Близнецы успевали везде: Энзо носился между людьми с подносом, предлагая пироги, а Лоренс держал под контролем столы и кружки, чтобы «особенно восторженные граждане» не утащили их домой.

Руперта переодели в старый камзол с потертыми пуговицами — он сидел у входа, на солнце, и выглядел, как благородный старик, наблюдающий за праздником. Он довольно улыбался, что-то шепча себе под нос, и звал к себе детей, которые, к сожалению, его сторонились. Фиона, разумеется, тоже не осталась в стороне. Она опять обратилась в чайку и летала кругами над «Контрабандистом», громко крича.

— Не трогай! — каркнула она на мальчишку, тянущегося грязными ладошками к пирогу. — Я тебя вижу, юный вор!

Мальчишка подпрыгнул и убежал, а Фиона довольно засмеялась. Я нервно хихикнула:

— Может, не стоит каркать на клиентов? Поверь, твой голос и так не сахар, а когда ты орешь чайкой, то всем лучше зажать уши!

— Это не клиенты. Это потенциальные неприятности. Клиенты платят и уходят.

Я закатила глаза и подала женщине с корзиной кусочек яблочного пирога.

Вокруг кипела жизнь. Дети носились с бумажными флажками, украшенными гербом города, на котором море и небо сливались в единый символ. Женщины спорили о ценах на рыбу, мужчины пили пенистый эль, а музыканты под навесом играли старую морскую песню о капитане, что продал сердце за попутный ветер.

Я впервые за долгое время чувствовала себя на своем месте. Ни в Москве, ни в этом мире мне еще не было так просто дышать. Все, что я делала, наконец приносило не страх, а радость — пусть малую, такую простую, пахнущую лимоном и капустой, но заслуженную.

Толпа вдруг расступилась: к моей лавке приближался высокий мужчина в пестром кафтане, с лицом, обожженным солнцем, и густой бородой, украшенной косичками. Я сразу узнала его.

— Сулейман бей! — улыбнулась я, выходя из-за прилавка. — Вы уже завершили свое путешествие?

— А как же, София ханым, — ответил он, раскрыв руки. — Штормфорд — место, где я либо теряю последние деньги, либо неплохо продаю остатки. А иногда — и то, и другое.

Он рассмеялся — громко, заразительно. Люди вокруг с интересом оглянулись.

— Я про вас ходит много слухов, Софи ханым, — сказал он, понижая голос. — В основном — плохих, а вы стоите здесь с прямой спиной и улыбкой. Поздравляю. Эл редко позволяет улыбаться тем, кто привык выживать… Стоит выдохнуть, а уже новые проблемы направляются к вам…

— Я уже начинаю привыкать, — ответила я. — Сулейман бей, при всем уважении в вам, я бы хотела предложить кое-что, что может принести прибыль как вам, так и мне… Позвольте показать?

Подав сигнал Лоренсу, что резво встал на мое место, я поманила торговца за собой. Мужчина приподнял бровь и последовал за мной в трактир, где рядом с котлом горячей воды лежала томатная паста. Я планировала показать свою идею лорду Арчибальду, но если главный поставщик редкостей здесь, то почему бы не рискнуть?..

— Я долго думала, как облегчить жизнь кухаркам во дворе и путникам, что проводят долгое время в дорогах, и создала кое-что особенное, — осторожно начала я. — Я не особо разбираюсь в правилах торговли и хотела бы предложить вам кое-что…

Я взяла ложку и положила горку томатной пасты в кружку, залив ее горячей водой. Сулейман молча наблюдал за мной, нахмурившись.

— Это томатная паста, — продолжила я, размешивая. — Долго хранится, если держать в сухом месте. Можно использовать как основу для супов в походах, экономя время на готовке, и не носить с собой много еды и приправ, лишь разбавив водой…

— У меня на родине есть похожее, — протянул он, принюхиваясь. — Удобно, но вы, Софи, показываете это не тому человеку. Я лишь торговец редкостями и заморскими товарами, а ваш товар я продать не смогу, увы.

— А…

— Вам стоит попробовать пообщаться с гильдией торговцев Эла… Но делать это надо аккуратно, там могут запросто оставить вас без денег за такой товар.

— И как мне поступить?

— Лучше заручиться поддержкой лорда Орникса, он, хоть молчаливый и скрытный, но человек слова. И мужчина, — тихо добавил он.

Я кивнула и направилась за ним на улицу. Я отчаянно думала, как мне все это провернуть, как в голове вспыхнула идея. Моряки, болезни, витамины, лимоны, смертность… Цинга!

— Сулейман бей! У меня для вас есть еще предложение! — я ругала свой мозг за то, что не подкинул мне эти знания раньше. — У ваших моряков часто проблемы со здоровьем?

— Что, простите?..

— Часто ли у ваших рабочих сереет лицо и не хватает сил на простые действия? — я пыталась вспомнить симптомы. — Сухая кожа, сонливость?

— Бывает такое, — прищурился он.

— У меня есть лекарство! Грядет зима, и вашим морякам нужно больше витам… полезной еды, что будет поддерживать их в долгих плаваниях, давая энергию и силы на работу!

Я быстро подбежала к столу у входа и плеснула в кружку лимонной настойки. Витамин С чистой воды! И почему же я раньше не подумала!

Он взял кружку, принюхался, сделал глоток и довольно кивнул.

— Великолепно. Холодное, кисло-сладкое и с таким ароматом… Моим морякам это понравилось бы…

— Значит, возьмите бутылку, — я взяла одну из тех, что стояли в корзине. — Настойка из лимона, вываренного спирта и меда. Это решит проблемы с сонливостью и болезнями. Еще это можно добавлять в чай или кофе для бодрости — спасет от простуды. Полезно, поэтому дешево не отдам.

Он прищурился и распрямил плечи. Софи, молодец — теперь ты будешь торговаться с профессионалом. Сулейман изменился в лице, из простодушного здоровяка став подозрительным дельцом.

— Сколько просите?

— Тридцать элов, — наобум ляпнула я.

— Тридцать? За бутылку лимонов, что вы выжали на собственной кухне? — Сулейман рассмеялся, но не со злостью. — Вы бы еще попросили сразу один из моих кораблей, Софи ханым… Покупателя надо завлечь, а потом уже обдирать его до нитки. Постарайтесь лучше, — подмигнул он.

— Зато это напиток будущего, — парировала я. — Хранится месяцами, укрепляет силы, а на море заменит фрукты. Считаете — дорого? Когда пойдет в продажу, я запрошу все пятьдесят!

Он задумался, барабаня пальцами по горлышку бутылки.

— Пятнадцать, — предложил наконец. — И я не торгуюсь.

— Договорились, — улыбнулась я. — Для первого покупателя — скидка.

Мы обменялись монетами. Он поднес бутылку к свету, посмотрел, как жидкость играет янтарем.

— Я рад, что пришел сегодня именно сюда, — сказал он мягко. — Но скажите, Софи ханым, — и глаза его лукаво блеснули, — поделитесь секретом?

— Ни за какие деньги, — ответила я с притворной строгостью. — Секрет останется в семье. Но если к вашему следующему приезду вы захотите купить партию — я буду готова.

— Договорились, — он рассмеялся. — Я вернусь к вам месяца через два, и если мои люди действительно начнут грести лучше — куплю у вас сотню. И мой вам совет — ставьте цену, которую могут позволить потратить себе местные жители, а то покупателей не найдете. А мою покупку считайте инвестицией в хорошее дело. Эх, в этом месяце во всем Эле появились такие интересные и умные дамы, я даже не ожидал… Одна на севере такое устроила, не поверите!

Я пропустила его слова мимо ушей, прикидывая, где я найду столько лимонов и алкоголя. Как там делали самогонные аппараты?.. Он уже собрался уходить, но, пройдя несколько шагов, внезапно остановился, хлопнул себя по лбу и вернулся.

— Совсем забыл, — сказал он и вытащил из-за пояса небольшой мешочек. — Вы интересовались в прошлую нашу встречу, и я отложил для вас немного, уж больно ваши глаза сверкали, когда мы общались…

Он развязал шнурок — и на ладонь скатились темные блестящие зерна. Я буквально застыла на месте, не зная, что делать.

— Кофе, — прошептала я.

Сулейман кивнул, довольный моей реакцией.

— Знал, что вы поймете. В Эл он редкость, но я подумал — вам стоит попробовать. Может, из этого вы тоже сотворите чудо.

Я смотрела на зерна, и во мне, как всегда в такие моменты, шевелилось чувство — странное, между ностальгией и азартом. Может, и правда сотворю.

Впервые за долгое время у меня было все: день, солнце, шум, и работа, что приносила радость.

А еще — зерна, пахнущие домом, где кофе варили по утрам. От чувства, что жизнь вдруг пошла в гору, будто колесо, которое столько времени стояло в грязи, наконец сорвалось и закрутилось.

Я вернулась за прилавок, подняла голову — и солнце ударило в глаза, золотом заливая улицу. Толпа густела. Люди ели, пили, смеялись, переговаривались. Кто-то кричал, что мой лимонный напиток «лучше любого эля», кто-то спрашивал рецепт, кто-то просто поднимал кружку в мою сторону.

Штормфорд гудел, и впервые я не чувствовала себя в нем чужой.

— Эй, хозяйка! — крикнул кто-то из толпы. — Еще один стакан этого… как там… «ЛимонЭла»!

— Сейчас! — засмеялась я.

Монеты звенели, близнецы шутили, а чайка орала так, что я непроизвольно хихикала без остановки. Жизнь определенно налаживалась…

Пока я не ощутила на себе пристальный взгляд. Из толпы ко мне приближалась девушка. Безупречная, как фарфоровая статуэтка: узкое лицо, гладкие волосы, платок цвета слоновой кости, тонкие перчатки. Она выделялась на фоне пирующих горожан выражением лица. Волны ненависти, что исходили от нее, буквально захлестывали меня.

— Госпожа Люси, — сказала я спокойно, стоило ей приблизиться. — Какая неожиданная честь.

— Честь? — она поджала губы. — Скорее, любопытство. Мне захотелось взглянуть на ту, кто очаровал нашего лорда настолько, что тот готов пожертвовать своей репутацией…

Толпа разом стихла. Люди переглядывались. Я подобралась, понимая, что ее ревность вышла из-под контроля.

— Лорд очень добр. Всем известно, что он недавно защитил ваш… дом? Да, именно дом, ведь трактиром теперь управляет женщина. Какая редкость для нашего города… Что же вы такое сделали, чтобы лорд Арчибальд пошел против законов и старых порядков?..

— Лорд Арчибальд — мой лорд и покровитель, — сказала я ровно. — Он помог мне сохранить дом моего деда. Только и всего.

— Только и всего? — переспросила Люси, и в ее голосе дрогнула фальшивая жалость. — Простите, я, должно быть, ослышалась. А то уж люди судачат, будто лорд Орникс под чарами. Что якобы вы… — она сделала театральную паузу, — очаровали его, использовав черную магию…

Шепот прошелся по толпе, как порыв ветра. Я услышала слова: ведьма… колдовство… лорд… Я подняла глаза на Люси. Она стояла передо мной, а ее глаза сияли от победы. И впервые я поняла, что она не просто ревнива. Она — опасна.

— Если вы пришли за пирогом, — сказала я тихо, — берите и уходите. Не думала, что простые воспитательницы так пекутся о благополучие лорда Штормфорда...

— Ах, нет, — ее улыбка стала тонкой, как лезвие. — Мне не до пирогов. Просто хотела предупредить: людям стоит знать, с кем они имеют дело. Чтобы потом не было поздно. Ваши напитки могут навлечь проклятие на весь город, если не на все королевство!

— Поздно для чего? — голос Энзо прорезал воздух, резкий, как удар ножа. — Для ярмарки? Или для того, чтобы из зависти болтать глупости?

Толпа зашумела. Люси вскинула подбородок.

— Зависть — удел простолюдинов, — процедила она. — А я — служу лорду. И защищаю его от… нечистых влияний.

Она нарочно сделала ударение на слове «нечистых».

И тогда случилось то, чего я сама не ожидала.

Руперт, что все это время сидел у дверей, вдруг поднялся. И впервые за эти дни его глаза казались ясными.

— Она — моя внучка, — сказал он хрипло, но твердо. — Моя кровь. И те, кто хочет уличить ее в злом умысле, — тогда пусть начинают с меня!

Толпа снова замерла. Люси побледнела, но не отступила.

— Простите, господин, — произнесла она, холодно кланяясь, — я не хотела вас тревожить. Я лишь предупредила. Эл не терпит ведьм. И если слухи подтвердятся…

— То вы первая их разносите, — перебила я. — Вы ведь в этом хороши.

Ее глаза полыхнули. Она резко развернулась и ушла, оставляя за собой перешептывания и холод. Люди косились на меня, переговариваясь, пока тяжелая рука Руперта не опустилась на мое плечо. Он смотрел на меня, словно видел впервые. Я накрыла его ладонь своей и тепло улыбнулась.

— Спасибо, дедушка…

— Поздравляю, девочка. Теперь ты официально ведьма. Все женщины в нашей семьи рано или поздно удостаивались такого звания, ведь проклятие…

Я почувствовала, как его рука соскользнула, а через секунду Руперт повалился на бок, опускаясь на землю.

Я отдаленно услышала чей-то крик, справа донесся звук разбитого стекла, через мгновение близнецы пытались привести его в чувства, но…

И только тихий плач одинокой чайки разносился в небе.