"Фантастика 2026-83". Компиляция. Книги 1-29

Глава 1

Деревня Козловка. Казанская губерния, 19 век

— Ку-ка-реку! — раздался звонкий крик петуха, который прыгнул мне на голову.

Непроизвольно смахнув птицу со своих волос, я резко открыла глаза, вмиг проснувшись.

Непонимающе огляделась по сторонам. Окружающая обстановка имела затрапезный вид. Я находилась внутри какого-то деревянного сарая, сбоку навалено сено, а на высокой жерди сидели три белые курицы. Я лежала на чем-то мягком и колючем, пахнущем пряными травами.

На сене?

Нет, не может быть! Что за бред? Какое сено в двадцать первом веке, да ещё в дорогущем отеле?

Наглый петух уже начал клевать моё плечо, и я быстро спихнула его со своей груди. Он громко недовольно крикнул и, взмахнув крыльями, взобрался к курам на жердь. Я довольно кивнула и снова прикрыла глаза.

— Какой дурацкий сон, — пробормотала я сама себе, зевая, и переворачиваясь на бок. — Да, Полина, не надо было на ночь жрать тот вкусный тортик. Теперь какая-то фигня снится…

.

Погрузившись в полудрёму, я чувствовала, что моя голова какая-то мутная, словно пьяная, но крепче кофе я не употребляла напитков. Я уже почти заснула, как вдруг едва не подскочила от громкого крика, раздавшегося совсем рядом.

— Глашка! — послышался рёв какого-то мужика. — Где эта баба гулящая?

Я открыла один глаз, увидела крупного верзилу — мужика.

Он стоял в дверях этого облезлого сарая, и его широкие плечи закрывали дневной свет, который озарял его голову, словно нимб. Лица против света не разглядеть. В простой рубашке-косоворотке и штанах, почему-то в чёрном фартуке. Крепкий, пречистый и русоволосый, с железным очельем на лбу, с короткой густой бородой. Истинно русского такого типажа.

Я даже поежилась от испуга. Не повезло этой Глашке. Если её искал этот разъяренный бугай. Не хотела бы оказаться на её месте.

Я суетливо завозилась, пытаясь сильнее зарыться в стог сена и спрятаться от бешеного мужика. Но моя возня наоборот привлекла его внимание. Он бросил цепкий взор в мою сторону, и через миг уже оказался рядом. Грозный взгляд мужика и косая сажень в плечах, заставили меня занервничать, и я окончательно проснулась.

— Вот ты где, жёнка! — пророкотал он над моим ухом, хватая меня за плечо, и неучтиво вытаскивая из-под сена. — А ну поднимайся. Солнце во всю жарит, а ты до сих пор дрыхнешь!

Глава 1.2

— Уберите руку, уважаемый, — возмутилась я и шлепнула его ладошкой по руке. — Что вы себе позволяете?

Мужик непонимающе уставился на меня, но руку убрал. Но скорее не оттого, что я ударила, а от моих слов, которые явно показались ему странными. Как-то недовольно зыркнул на меня.

— И почему мне досталась такая ленивая, полоумная баба? За какие грехи? — выдал он удрученно, тяжко вздохнув.

— Я не ваша баба и…

— Кончай пререкаться, жена! Вставай сказал!

Жена? Мои глаза округлились, и я окончательно пришла в себя.

Где я? Что происходит?

Почему я нахожусь в этом хлеву и почему жена? Может в этом эко-отеле такое оригинальное приветствие вновь прибывших? Наверняка.

Но такое себе приветствие. Нет чтоб, хлеб с солью. Да царевич какой красивый на белом коне, например. А не этот громила — мужик со злым взглядом.

Вчера я ехала сюда глубокой ночью. Помню только, что перекусила тортиком в кафе по дороге, а потом… не помню. Задремала на заднем сидении такси. А теперь вот это всё! Не понять ничего.

Из моих суматошных мыслей вывел меня снова этот мужик.

— Глашка, вставай! Никогда мне лясы с тобой точить, у меня дел в кузне невпроворот.

Он что кузнец? Я снова прошлась по нему взглядом. А что очень даже похож. Такой колоритный крепкий мужик, славянин, лет сорока. Вот почему у него кожаный фартук на груди, чтоб искры на тело не попали.

— Надо оглобли сегодня закончить, иначе барин меня прибьёт! — продолжал рычать он на меня.

Барин? Какой ещё барин?

Тут что в отеле делили постояльцев на барей и... кого ещё? Надеюсь, я всё же не крестьянка? Хотя по хлеву, в котором мы находились, стрёмной одежде на мне и по этому мужику, все могло быть.

Он снова попытался поднять меня, неучтиво ухватив за талию. Но я завизжала.

— Не трожь меня!

— Чего вопишь как резанная? — возмутился мужик, нахмурившись. — Домой ступай, там дети некормленые. А ты тут бока пролеживаешь.

Он быстро поднял меня на ноги, да так легко, словно я ничего не весила, чем очень удивил меня. А весила я... короче не пушинка — балерина.

— Откуда фингал-то под глазом? Опять с Анфиской подралась? — спросил мужик, осматривая мое лицо.

— А не ты поставил? — подозрительно спросила я.

Такой точно мог, взгляд уж больно лютый и грозный.

— Я? Ты че белены объелась, Глафира? Я тебя в жизнь пальцем не трогал. А надо бы проучить уже давно, дурная ты баба!

— Хватит меня называть бабой. Мне это не нравится.

— Не нравится ей? Вот ещё! Где ты шаталась всю ночь?

— Не ваше дело. И прекратите орать. Я прекрасно вас слышу.

— А раз слышишь, то исполняй, что муж тебе велит! Домой немедля ступай. Огород не полот, дома не метено, а Васька с голубятни упал, орёт как резанный!

— Какой Васька?

— Дура! Че последние мозги пропила? Сына родного забыла?

— Прекратите меня оскорблять, милейший! — возмутилась я, скидывая его сильную руку со своей талии. — И вообще я вам не жена, что за предъявы про огород какой-то?

— Ну все, Глашка, терпению моему конец. Иди сюда, поганка!

Он грубо схватил меня за талию и поволок меня из этого деревянного амбара наружу, по-свойски прижимая к себе.

— Пустите! Что здесь творится? Я вообще-то на отдых приехала. Где тут администратор?

— Хто? — вспылил мужик. — И какой ещё отдых? Вечером отдохнёшь, когда с делами управишься.

Глава 2

Наше время, 21 век

А ведь так всё хорошо начиналось: отпуск, юбилей, необычное место!

Два шикарных новых платья за три тысячи баксов из модного салона, три сексуальных купальника и удобные босоножки на небольшом каблучке.

Свой сорокалетний юбилей я собиралась отметить с размахом. И ведь говорила мне Машка: «Не справляют сорок лет — плохая примета». Но я-то знала, что я по жизни победительница, и со мной ничего плохого случиться не может.

Но была одна проблема: я не знала, куда махнуть на свой день рождения. Где отметить его так, чтобы запомнилось. Родилась я в июле, в разгар лета и поспевшей клубники, а ещё в самый сезон отпусков. Конечно, я могла поехать куда угодно. Любимый папочка баловал меня с детства и «упаковал» по полной. Денег у меня было вдоволь, и я могла не работать, но это было слишком скучно и примитивно.

А я слыла среди подруг креативщицей! Да и как ею не быть, если имеешь фигуру — бодипозитив, пятьдесят четвертого размера. Пухленькой я была с детства. В шесть лет меня напугала собака, и я начала заикаться, мне прописали лечение какими-то сильными гормональными препаратами, которые и повлияли на мою фигуру. После этих чудо-таблеток моя речь восстановилась, но моя фигура навсегда стала «плюс сайз».

В юности я очень комплексовала по этому поводу, переживала, что у меня нет мальчиков и о том, что не могу надеть, например, мини-юбку, которая смотрелась на мне как на корове седло.

Поклонники у меня появлялись редко, и в основном из богемной московской тусовки, где я проводила свои выходные. Но обычно на долго около меня никто не задерживался. Всем не нравились мои пышные формы, да и как же иначе, когда вокруг мелькали кучи стройных девушек, а я вся такая пышнотелая и прекрасная, как деревенская баба. И я отчетливо понимала, что эти немногочисленные поклонники клевали на денежки моего папочки, а не на меня.

Я же хотела любви и обязательно взаимной.

Сколько я ни пробовала диет, диетологов и постов, ничего не помогало мне сбросить вес. Врачи констатировали у меня какое-то редкое заболевание, при котором невозможно похудеть.

Это стало для меня трагедией.

Я понимала, что ни семьи, ни любимого мужа у меня никогда не будет, а детей и подавно.

Позже длительные курсы у психотерапевтов, а также медитации по йоге убедили меня в том, что я прекрасна и так.

Наконец я смирилась и решила жить для себя. Развиваться, работать для удовольствия, отдыхать и получать от жизни всё.

Я работала в цветочном магазине, составляла букеты, разговаривала с клиентами и вообще тратила на работу всего пять часов в день. Магазин был мой, папочка купил мне его и продолжал содержать, хотя он был убыточным. Однако я упорно старалась вывести его на прибыльный лад, но никак не получалось. Я могла не работать, деньги у меня итак были, но мне хотелось чем-то заниматься, реализовывать свой творческий потенциал.

На свой сорокалетний юбилей я решила отправиться в отпуск, и не абы куда, а в какое-то необычное место, где я ещё ни разу не бывала.

А вот с этим возникла самая жёсткая проблема.

На Канарах, Гавайях и в Ницце, куда можно было полететь в июле, я отдыхала уже сто раз. С детства меня возили родители по заграницам по шесть раз в год, да и сама я всю свою сознательную жизнь любила путешествовать и объездила все закоулки и дальние страны на земном шаре, даже в кругосветном круизе через Антарктиду побывала. Папочка не жалел никаких денег на мой отдых, любил безмерно.

Потому, куда поехать теперь, я не знала.

Сидела перед девицей с яркими красными ногтями в крутой турфирме и не могла решить, что я хочу. Менеджер предлагала мне то одну экзотику, то другую: то Бора-Бора, то путешествие по Амазонке с зубастыми кайманами, но я только морщила свой носик. Всё это уже было, и всё это я уже видела.

И тут вдруг мой взгляд упал на жидкокристаллический телевизор за спиной девицы. Там шла очень странная реклама. На экране мелькали коровы, утки, куры, какой-то комбайнер и деревянные избы. И закончилось всё это деревенское представление словами:

— Хочешь незабываемый отдых? Выбирай эко-отель! «Деревенька 2020» — это рай под открытым небом. Окунись в деревенскую жизнь 19 века и поймёшь, что такое настоящая нирвана.

Я даже зависла, уставившись на экран с открытым ртом.

Вот такого я точно ещё не видела.

Настоящая деревня! И ещё и отель там!

А ведь я видела русскую деревню только на картинках и в телевизоре. Даже ни разу не выезжала за МКАД. Раньше мне это было неинтересно, да и что там смотреть?

Но сейчас я даже воодушевилась.

— А что это за эко-отель? — тут же спросила я девушку.

— О! Весьма милое место, — подхватила мою идею менеджер. — Но это не дешёвый отдых, как вы могли бы подумать, Полина Михайловна.

— Да причём тут деньги?! — возмутилась я. — Рассказывайте, что туда входит?! Я хочу поехать именно туда!

Глава 3

Деревня Козловка, 19 век

Мужик выволок меня наружу, и я едва не ослепла от яркого солнечного света. Было тепло и солнечно.

Я недоуменно и испуганно огляделась.

Увидела деревянные избы, какой-то покосившийся забор, за ним шумел лес. Мы действительно вышли из какого-то амбара, стоящего рядом с большой избой, на которой висела вывеска: «трактиръ». А у входа стояло несколько мужиков.

Они как-то весело на нас поглядывали, пока этот ненормальный мужик, приподняв меня за талию, перешагивал через большую лужу. Поставив на землю, мужик по-свойски схватил меня за руку и потащил за собой.

Вообще, его силища меня поражала. Как он так легко поднимал меня и даже ни разу не крякнул от натуги. А во мне все же было килограмм восемьдесят не меньше.

Я невольно осматривала себя. Вроде это была я, только одета в какой-то жуткий русский сарафан бордового цвета, и рябую рубашку под ним, сбоку на груди болталась светлая коса. Похоже моя. Ничего такая коса, густая, только отчего-то грязная.

Нам по дороге попадались какие-то люди, похожие на крестьян: кто с вилами, кто с железной косой, видимо шли с поля. Две бабы с коромыслом и ведрами на плечах. Все такие колоритные, реальные, прямо как настоящие, а не актеры.

Что вообще здесь происходило? Я никак не могла понять.

Хотя надо признать костюмы, и стилизация под старину в этом эко-отеле была прекрасная.

Мужик продолжал тащить меня по улице, между стоящими по бокам избами, а все любопытные глазели на нас. Некоторые отпускали сальные шуточки о том, что кузнец бедный мужик, работящий, а баба у него совсем пропащая. Я понимала, что говорили обо мне. Но не понимала отчего.

Почему я всё же баба и жена этого кузнеца?

Когда уже кто-нибудь внятно объяснит правила этого странного эко-отеля?

— Чего, Степан Ильич, сыскал наконец, бабу-то свою? — прокряхтела громко какая-то бабка, сидящая на завалинке. Мы как раз проходили мимо ее покосившейся избы. И дала совет: — Проучить её надо, как следует. Выпори её, Степан, а то постоянно беснуется у тебя.

Это меня выпороть?

Что-то от слов бабки мне совсем поплохело, и в голове стали рождаться странные мысли. А я точно приехала в эко-отель? Не в какую-нибудь секту? Или ещё куда? Всё же за свои триста тысяч хотела интересно отдохнуть, расслабиться. А тут этот мужик, чего-то требующий от меня, и ещё и советчики с порками.

— Перед людьми меня позоришь, Глашка, — бубнил недовольно мужик. — Как мне потом им в лицо-то смотреть?

— А ты не смотри, — едко выдала я, быстрее перебирая ногами, чтобы успеть за его широким шагом.

Послушно шла за мужчиной. Всё равно не знала, куда идти. А он вроде знал.

Я снова и снова осматривала себя. Похоже, со мной все было в порядке. Ничего не болело, кроме гудящей головы. Волосы мои, светлые. Только отчего-то заплетены в толстую косу.

В зеркало бы посмотреть, как выгляжу. Наверняка на голове чёрт-те что, после того сена, где я спала, и ещё сарафан этот. Постоянно об его длинный подол запиналась, едва не падала. Но мужик даже иногда придерживал меня и как-то косо смотрел. Наконец до меня дошло, что сарафан надо приподнимать рукой. Сразу стало идти легче.

— Ох, давно мне батя говорит: бросить тебя надо, Глашка. А я столько лет зачем-то терплю твои выходки. Какого лешего тебя вчера в трактир понесло на ночь глядя?

— Не знаю. Может, забыться хотела? — выдала я первую пришедшую в голову версию.

— Забыла ты совесть и долг свой, баба неразумная. Четверо детей у нас, а ты всё гульванишь, как молодуха.

— Так я и не старая.

— Тридцать семь лет тебе, и не старая? Скоро уж детки у Егорки народятся, бабкой станешь. Кончай чушь пороть! Надоела!

И только тут меня осенила одна шальная мысль.

Я не в эко-отеле, а где-то в другом месте!

В настоящей деревне. Только в не придуманной или костюмированной, а в реальной. И, похоже, время не то, старое какое-то, дореволюционное.

Я что, попаданка?

Папочка родный! Нет, этого просто не может быть!

Глава 4

То, что я реально попала не туда, куда планировала, я поняла уже через пару минут. Может, у меня галлюцинации или еще какой дурман? Я пару раз ущипнула себя, но картина изб, полей и леса за ними не менялась. Собаки и курицы бегали по дороге, совершенно живые и настоящие, поселяне выглядели живописно, но тоже реальными.

Я попала в прошлое или иной мир? Непонятно.

Я занервничала. Все вокруг было такое новое, незнакомое – как люди, так и обстановка. Один этот агрессивный, бугай-мужик, называвший меня своей женой, чего стоил!

Жутковато, конечно. Но поддаваться панике и эмоциям тоже не следовало, так учили все мои психологи. Надо успокоиться и решить, что делать дальше. Разложить все плюсы и минусы ситуации, проанализировать и сделать выводы. Но одно уже утешало: окружающий пейзаж и местность походило на русскую деревню, и все вроде говорили на моем родном языке – это уже хоть что-то.

Косясь на своего «мужа», я невольно отмечала все его изъяны и привлекательные черты. Вторых было больше. Изъяны тоже были. Например, громкий голос и буйный нрав. Но также в нем чувствовалась какая-то потаенная сила, внешняя и внутренняя, а ещё надежность и степенность.

А вообще, мужик ничего такой. Красивый, видный. Плечи широкие, на лицо симпатичный, руки крепкие. Поступь широкая, кулак мощный. Такой, если ударит, точно по пояс в землю загонит. Так и не скажешь, что крестьянин, больше на богатыря смахивал. Хотя много ли я в своей жизни в реале видела крестьян? Ни одного до этого дня.

Но больше всего нравился взгляд Степана. Прямой, открытый и добрый какой-то, хотя ещё четверть часа назад был злющий. Похоже он был из тех мужчин, что пошумят и успокоятся. Вспыльчивый, но быстро отходящий.

Так, сканируя глазами мужика, я вдруг действительно представила, что я его жена.

А что? Даже интересно стало. Как это там, замужем? Мне-то раньше этого и не светило в моём мире. Тут же вот уже готовый муж. Правда, знала я его всего полчаса, не больше, но, отчего-то хотелось узнать получше. И возрастом Степан был ничего. Не старый, не юнец, лет сорока или около того.

Пришла спасительная мысль.

Раз уж я попала сюда, и пока живу здесь, надо попытаться выжить в этих условиях. Ведь ничего другого мне не оставалось. Что ж будем пробовать.

.

Эти мысли крутились у меня в голове, когда мы наконец подошли к высокому частоколу и вошли в ворота. Во дворе стояла добротная изба в шесть окон, а на ступеньках около входа сидел мальчик лет шести и горько плакал.

Увидев нас, он вскочил на ноги и завопил:

— Мамка, я руку разбил! Больно!

Это он ко мне? Что там Степан, который мой муж, говорил про детей? Что вроде Васька мой сын и откуда-то упал.

— Всё, Глаша, управляйся сама. Я в кузню! — заявил мужик и, быстро подойдя к колодцу, зачерпнул воды деревянным ковшом из стоящего рядом полного ведра и начал жадно пить.

Я обвела глазами широкий двор, с деревянными постройками и снова остановила взор на светлой голове мальчика, который дёргал меня за юбку и продолжал голосить.

Я совсем потерялась.

Да и как тут не растеряешься? Детей у меня никогда не было, да и вокруг обстановка была явно незнакомая: бегающие по двору куры, деревянная изба и колодец с поленницей. А я-то в городе выросла, всё для меня сейчас в диковинку. Решила спросить новоявленного мужа.

— А что мне делать, Степан? — тихо пискнула я.

Мужик едва не поперхнулся водой. Обернулся и опять грозно зыркнул на меня. Видимо, решил, что я придуриваюсь или ещё чего.

— Ох, непутёвая, — он со звоном поставил ковш на колодец. — К знахарке Ваську веди. И обед готовь. Егорка с Танькой с сенокоса вернутся, жрать захотят. Я только к вечерней зорьке буду.

Он быстро ушёл, а я обратила взгляд на мальчика, который продолжал горько плакать.

Надо было что-то делать. Мотнула головой.

Что я в самом деле! Ребёнку больно, а я, как дурында, торможу.

Быстро присев на корточки перед ним, участливо спросила:

— Где больно, малой?

Мальчик указал на запястье, продолжая реветь.

— Так, надо зафиксировать руку, — произнесла я. — Вот так, придержи пока её другой рукой и не шевели, постарайся. Есть у вас тут тряпки или полотенца какие?

— В доме… — прогнусавил мальчик, послушно держа ушибленную руку другой рукой.

Мои же мысли наконец стали более разумными и сосредоточенными.

Снова огляделась: изба из нового сруба с широким крыльцом, курицы бегают по двору, а ещё свинья почему-то рыла землю около сарая напротив. Почему она не в стойле? Или как там это называется, где жили свиньи? Хлев? Не важно. Снова обратила взор на мальчика.

Если уж занесло меня сюда, и нужна моя помощь, отчего не помочь? Отец занят, мальчонку жалко. Что, я не помогу, что ли?

Я посадила Васю обратно на крылечко, сама проворно зашла в дом. Там было темно, прошла что-то типа сеней, пытаясь разглядеть во мраке хоть что-то. И в следующую минуту свалилась, запнувшись о железное ведро, полное какой-то грязной субстанции и воняющее.

Поднялась с колен, нахмурившись и тут отворилась дверь впереди, и детский голос выпалил:

— Мамка, прости! Я ведро с помоями для свиней выставила, не успела снести им.

Около меня оказалась русая девочка лет семи, и помогла мне подняться.

— Ты кто?

— Аленка я… Ты больна, мамка, ослепла? — спросила испуганно девочка. — Меня не видишь?

— Просто не разглядела тебя в потемках, — ответила я, одернув сарафан, и понимая, что это очередной ребенок этого Степана. Ну а раз он мой муж, значит, и мой. — Аленушка, мне нужна длинная тряпка, или простыня, руку Васе перевязать. Ты же знаешь, где ее найти?

Я как будто играла какую-то странную роль матери, крестьянки, живущей в этом доме, и в этом времени. Вообще, как бы не тронуться умом от всего этого.

Но решила все более детально обдумать попозже, а сейчас нужно было помочь мальчику.

Глава 5

Аленка оказалась умненькой и смышленой девочкой. Она быстро нашла то, что надо, и мы с ней перевязали руку Василию и закрепили перевязку через плечо. Потом я спросила, где живет эта знахарка, и Аленка, как-то странно поглядывая на меня, сказала, что отведет нас.

Я взяла детей, и мы пошли по улице в сторону реки, там жила нужная нам старушка. Вася уже почти не плакал, и я осторожно придерживала его за плечики, и постоянно спрашивала, как рука. Он отвечал, что болит, но уже не сильно. Все-таки верно, что мы зафиксировали его руку. Мои старые навыки оказания первой помощи и участие в санитарной дружине в институте не прошли даром и теперь пригодились.

На удивление, сейчас местные люди не косились на меня, как с утра, когда мы шли со Степаном по деревне. Только здоровались и проходили мимо. А я решила все выведать у девочки, пока было время.

— Аленушка, дочка, скажи, а отец ваш кузнец?

— Кузнец, мамка, — кивнула она. — Ты все же заболела?

— Головой нечаянно ударилась, оттого многое позабыла. Ты должна помочь мне. Хорошо? Я поспрашиваю тебя, а ты отвечай, что знаешь. Ты же поможешь своей маме?

— Хорошо, — согласилась Аленка.

В общем, пока мы шли к знахарке, я выяснила некоторые моменты своей новой жизни.

Звали меня Глафира, и я была замужем за Степаном Осиповым, кузнецом. У нас было четверо детей, и всю жизнь жили мы здесь в деревне.

Точный год, какой шёл теперь, Алёнка не знала, но сказала, что царь Александр Николаевич прошлым летом «на трон сел». Я так поняла — царствовать начал. Историю Российской империи я знала плохо, но смутно помнила, что было три царя Александра. Первый был сыном Павла, второй Николая. И второй вроде правил приблизительно в середине девятнадцатого века. Но время похоже было еще до отмены крепостного права. Алёнка сказала, что мы все, как и вся деревня, крепостные местного помещика Кузякина. И деревня Козловка, в которой мы жили, принадлежит ему.

Наконец мы пришли к знахарке. Нам повезло, и бабка Нюра, как называла её девочка, оказалась дома, хотя обычно по утрам ходила по лесу в поисках трав и кореньев. Мы с детьми вошли в низенькую избу, я предварительно постучалась.

— А Глашка! — заговорила хрипло седая старушка, отходя от печи, где варила что-то. — Приключилось чего?

— Здравствуйте, Нюра, — начала я.

— Чего это ты на «вы» ко мне? Я чай не барыня. Ты заболела что ли, Глашка? — подозрительно спросила старуха, поковыляв к нам.

— Матушка сегодня головой болеет, бабушка, — ответила за меня Алёнка. — Не серчай на неё. Мы Ваську привели. Он с голубятни упал, и руку расшиб.

— Ааа, — протянула старуха. — Садись сюда, постреленок. Давай посмотрю.

— Мы зафиксировали руку, он на кисть жалуется, — объяснила я, подходя.

Старуха как-то странно взглянула на меня, и я поняла, что сказала что-то не так. Может, слово «зафиксировала» её смутило? Оно, наверное, было слишком современное, из моего времени.

— Так, Васька, понятно всё, — закивала старушка после быстрого ощупывания и осмотра. — Кость выпала, надо на место поставить. Будет больно, но надо сделать.

Я поняла, что она говорит о вывихе и что будет вправлять кость на место. Я быстро обняла мальчика и сказала:

— Вася, это быстро будет. Потерпеть надо немного.

— Да, верно мамка говорит, — поддакнула знахарка. — Ты, Глаша, плечи его держи, чтобы не дёрнулся от боли, пока я кость поставлю.

На удивление, старушка сделала всё так быстро и чётко, что не прошло и пары мгновений. Дёрнула с размаху руку и всё. Вася только один раз вскрикнул и сжал губы, чтобы не заверещать.

— Всё, малец.

— Ты молодец, Васенька, — похвалила я мальчика. — Такой храбрый, как отец твой.

Мои слова явно понравилась мальчику, и он даже заулыбался мне.

— Теперь надо обратно перевязать руку, — командовала бабка. — Снова перетяни руку тряпицей, как и было. — Теперь, Глаша, смотри, чтобы дня три-четыре не двигал он рукой. Всё и пройдёт.

.

— Спасибо, бабушка. А может, мазь какую надо? Вон у него как опухло всё.

— Мази нет, а вот настойку дам. Будешь ему примочки по три раза на дню делать на руку, всё и пройдёт. Скажу, как надо.

Мы взяли у старушки настойку и поблагодарили её. Перед уходом я спросила, сколько ей надо заплатить за услуги.

— Ты чего, Глашка, белены объелась? Какие ещё деньги? Пусть как-нибудь Степан с Егором придут, крышу мне починят. Она что-то протекать стала.

Я кивнула, не понимая, что не так с деньгами. Надо было узнать про это подробнее, и, наверное, не у Аленки, а у Степана.

Мы направились домой, и я снова начала расспрашивать милую Аленку о жизни Глаши Осиповой.

Кроме Василия и Аленки, у Глафиры, а теперь, видимо, у меня, было еще двое старших детей: Таня и Егор. Татьяне было семнадцать лет, а Егору — восемнадцать. Сейчас они отрабатывали барщину на поле, что находилось неподалеку, косили рожь. Каждая семья должна была пять раз в неделю отрабатывать барскую повинность, и так как Степан работал постоянно в кузне, а я была почему-то немощна, то в поле работали Таня и Егорка.

— Отчего же я так немощна, что на поле не работаю? — спросила я Аленку.

— Тятя говорит, что у тебя ноги больные и голова, ты все время спишь. И что толку от тебя никакого.

Я вспомнила, что раньше в деревне папу называли «тятя».

— Неужели? — удивилась я, осматривая себя.

Вроде сейчас у меня ничего не болело. И даже отдышки не было, хотя шли мы довольно быстро по деревенской улочке. Мне даже отчего-то казалась что тело мое будто худее было, чем прежнее.

— Да, — вздохнула Аленка. — А все оттого, что ты в трактир любишь захаживать. Это очень не нравится батюшке. Он тебя всё время бранит за это.

Так. В трактир, значит. А что я в трактире забыла? В трактире же пьют и едят, и зачем это мне? Муж у меня, детей четверо.

И тут меня снова осенило...

Я пьяница, что ли? Оттого у меня голова болит все время, и я сплю?

Ужас какой! В жизни не любила спиртного, да и последние лет десять не употребляла его. А тут такое. Теперь понятно, отчего я спала в сарае рядом с трактиром. Похоже, напилась вчера в трактире и захрапела там.

Чем больше я размышляла над всем этим, тем мрачнее становились мои мысли.

Степан, который мой муж, вроде работящий, вон как в кузню рвался. Дети тоже. Одни на поле, а Аленка уже отчиталась, что с утра картошки целый котелок начистила и свиньям помои поесть приготовила.

А я значит, в хлеву валялась с утра, непонятно где. Видимо спала там ночью. Вот я, конечно, «образцовая» мать семейства.

Глава 6

Осознав все это, я вдруг разозлилась. Не на себя, а на эту Глашку, на место которой я попала. Все у нее было: и дом, и семья, и муж, и дети, а она шлялась по трактирам. У меня в моем времени даже призрачной надежды не было на всё это. Да, конечно, Глаша была крестьянкой. Ну и что? Жили же как-то люди и в то время, и в деревне. Ведь почти восемьдесят процентов населения так жило при царях.

Именно в тот миг мне отчего-то захотелось все исправить. Точнее, исправить жизнь этой дурной Глашки, стать другой. Вон Аленка какая чудесная девочка, да и Вася ничего, уже совсем не плакал, и, поджимая губы, терпел и придерживал свою ушибленную руку. Да и в избе знахарки, когда вправляли его руку, вел себя как маленький герой.

А еще было поразительно, что я попала сюда в своем собственном теле, это я точно видела. Но почему все не замечали подмены, что я никакая не Глаша Осипова? А может, она была похожа на меня как две капли воды? И того же возраста? Судя по детям, и словам Аленки, Егору, старшему сыну кузнеца, недавно исполнилось восемнадцать, он вполне мог быть моим сыном. Раньше в деревнях девушек выдавали замуж рано, лет в шестнадцать.

Получается я попала сюда не только в своем теле, но и почти в том же возрасте. Глаше было тридцать семь лет, а мне сорок.

Очень хотелось посмотреть на себя в зеркало, на лицо и фигуру. Но в избе кузнеца не было ни одного.

— Алёнушка, а есть ли у вас зеркало где? Дома или у соседей? — спросила я её, пока мы шли по улице в сторону нашего дома.

— Зеркало? Это в которое как в водице лицо видно? Нет, нету.

Я нахмурилась. Понятно. Глухая русская деревня, девятнадцатый век, одним словом.

— А давай спустимся к реке, — предложила я, отмечая за ближайшими кустарниками и дворами голубую ленту реки. — Ты же знаешь, где тут можно подойти, Алёна?

— Вон там, за той избой причал для лодок есть. А тебе зачем, мамка?

— Отражение своё хочу увидеть. А Вася пока нас здесь подождёт, посидит на пенечке в теньке. Мы быстро.

Итак, мы с Алёной спустились к реке. Там я, встав на четвереньки на деревянном помосте, минут десять разглядывала своё лицо и плечи в неподвижной водной глади заводи. Вроде лицо было моё, но видно плохо. Всё же надо было как-то раздобыть зеркало.

Алёнка стояла около меня и тихо спросила:

— Мамка, а что у тебя с лицом? Вроде не грязное.

— Главное что моё, Алёна.

— Че это ты, Глашка, решила окуней зубами поймать? — вдруг раздался женский голос рядом.

Я невольно обернулась. Две бабы с полными корзинами белья стояли рядом и весело глядели на меня. Пришли стирать белье на реку. А я распласталась на помосте и выглядела, наверное, глупо.

— Ленту в воду уронила, её и поднимала, — ответила я, быстро поднимаясь на ноги. — А вообще не ваше дело. Пошли, Алёна.

Мне не понравились их ехидные замечания и наглые взгляды. Мы с Алёной быстро прошли мимо баб, но одна из них нам вслед желчно выдала:

— Чего это не наше-то? Пока ты тут, Глашка, ленты ловишь, Ульяна твоего мужика пирожками кормит.

Я резко остановилась. Какая ещё Ульяна? И какого ещё мужика?

Степана, что ли, моего мужа? Или кого?

Вряд ли они говорили про Степана. Он мужик верный, степенный, правильный. Сразу видно, что на каких-то там Ульян не будет зарится. Да и когда ему? Он же в кузне целыми днями работает.

Решив, что бабы говорят какую-то ерунду, я взяла Алёнку за руку, и мы поспешили к Василию.

Вернулись мы домой с детьми уже когда солнце стояло в зените.

Осмотрелась по сторонам. Только сейчас заметила, как в избе грязно. Повсюду какие-то струганные опилки на полу, шкурки от лука, на столе пыль и крошки, да и окна грязные, мутные. Ведро с помоями для свиней так и стояло посреди прохода.

— Так, Вася, ты пока здесь садись на лавку, посиди, — обратилась я к мальчику. — Лучше рукой не двигай А мне Алёна покажет, как свиньям еду дать.

Девочка закивала, и я пошла за ней, потащила ведро с помоями. Когда мы вошли в небольшой хлев, где на насесте сидели куры, то в загоне стояла одна упитанная свинья. Она деловито рыла пятачком землю и грязные яблоки, лежащие возле широкого корыта.

— Мамка, Лежебока убежала! Нет её! — завопила испуганно девочка.

— Это кто? Свинья? — спросила я, вспомнив, как видела одну из свиней во дворе.

Ещё удивилась, почему она не в хлеву.

— Да!

— Ну, дальше двора не убежит, там же забор. Где-то здесь бродит.

— Она же умная! Ты и это позабыла, мамка? Она знает, где дырка в заборе! Её же теперь не поймать будет, если она на улицу убегла.

Мы с Аленкой бросились наружу, чтобы немедленно поймать свинью, пока она далеко не сбежала.

Нам повезло, и Лежебока к дыре не побежала, а улеглась на солнышке в лужу с задней стороны дома, там, где стояла баня. Свинья довольно лежала и загорала. Я даже обрадовалась. Что-то совсем не прельщало бегать за свиньёй по деревне. Итак, с утра все поселяне потешались, когда Степан тащит меня домой, словно блудливую корову. А если свинью сейчас начну ловить, так вообще подумают, что я безумная баба.

.

Потому я похвалила Лежебоку за её сознательность, и мы с Алёнкой поволокли животное в хлев. Свинья упиралась, взвизгивала и упиралась копытцами. Явно хотела дальше принимать солнечные ванны в грязи. Но нас с Алёнкой было не переубедить. В общем определив вторую свинью в загон, мы вылили в корыто помои из ведра и закрыли сарай на деревянный засов. Как сказала моя новая дочка: «для надежности».

Уже хотелось есть, потому едва мы вернулись обратно в избу, я спросила у девочки:

— Алёна, помоги мне обед приготовить. Где у нас тут крупа или ещё что?

— Мамка, так я же котелок картошки начистила, давай её сварим.

— Хорошо, а с чем? Мясо у вас есть? Или курица?

— Нет, курицу нельзя, тятя ругаться будет. Ее только по праздникам едим.

— А как же тогда, пустую картошку есть? — спросила я у девочки.

Я правда не знала, как они тут готовят без мяса.

— Мать, ты чего? Грибы же за печкой сушеные, их добавь, — раздался вдруг приятный девичий голос от дверей. — Жарко, мочи нет.

В большую горницу вошла девушка лет семнадцати, с длинной русой косой, в светлой рубахе и тёмной юбке. Быстро подошла к ведру с водой и, зачерпнув ковшом, стала жадно пить.

— Я так понимаю, жрать опять нечего, — заявил молодой человек, входя за девушкой. — Печка даже не топлена.

Парень был высокий, светловолосый, похож на Степана, только худее, но роста того же. Молодой, в светлой рубахе-косоворотке и штанах, подпоясанный синим кушаком. В лаптях, как и девушка.

Я поняла, что это Таня и Егор. Девушка устало плюхнулась на лавку, облокотилась спиной о стену, вытянула уставшие ноги.

— Нам через полчаса обратно на поле идти, мать! Хоть бы хлеба испекла, — проворчал парень, также зачерпнув ковшом холодной воды.

Глава 7

— Мы не успеем сготовить, братец! — затараторила Алёнка. — Давай я вам хлеба отрежу и сметаны достану из-под пола.

— Доставай, — махнул он рукой и уселся рядом с девушкой, облокотившись о деревянную стену.

Прикрыл глаза, видимо, пытался отдохнуть.

Я стояла, поджав губы, и держала в руках котелок с чищеной картошкой. Не знала, что делать. Сейчас точно сварить её было нельзя, да и как варить? Я даже не знала как разжигать печку.

Мне отчего-то стало не по себе.

Что я за мать такая, когда дети пришли с поля уставшие, а в доме даже поесть нечего. Верно Степан говорил, что я непутевая.

Вообще, я была плохая мать, точнее, Глашка эта. А я такая же неумеха: ни печь растопить, ни картошку сварить.

— Алёнушка, достань хлеб, будь добра, — попросила я девочку. — А ты, Егор, не переживай. Я картошку сварю и могу вам в поле принести, чтобы вы поели.

— В поле пойдешь, мать? — парень даже открыл глаза. — Туда почти полверсты топать.

— И что? Алёнка мне покажет. Мы принесём, не проблема.

В этот момент Алёнка достала хлеб и пошла за сметаной, я помогала ей открыть тяжелый люк погреба. Пока лазили с ней внутрь, я тихонько спросила:

— А у нас что и корова есть?

Все же если была сметана, то делалась она из молока.

— Есть, — кивнула Алёнка. — Её Танька с утра доит, а я на ночь.

— Ясно, — кивнула я.

Опять дети доят. А я что делаю? Похоже, только болею после похмелья и бездельничаю.

Даже противно от себя стало нынешней. Конечно я понимала, что раньше на моем месте была Глаша, но это не успокаивало отчего-то. Надо было хоть как-то помочь окружающим людям. Все трудятся, при деле, одна я какая-то бестолковая, не зря меня Степан так называл.

После того как старшие дети ушли на сенокос, мы Аленкой затопили печь и поставили вариться картошку. Грибы, указанные Таней я нашла, чуть замочила, чтобы добавить потом. Девочка указала мне, где у нас всякие травки для готовки, и я по нюху распознала, сушеный чеснок и тмин. Моя новая дочка все мне показывала и рассказывала. Мне даже показалось, что Аленка рада, что я все у нее спрашиваю и мы все делаем вместе.

Пока готовилась картошка, я решила осмотреть дом и остальное хозяйство. Мне было все интересно, ведь я ни разу не была в настоящей деревне. А человеком я была по жизни любопытным и легким на подъем.

Хозяйство кузнеца оказалось небольшим. Добротная изба имела пять комнат, большую горницу, высокую крышу и широкое крыльцо, более походившее на веранду. Во дворе стояли баня, хлев для скотины, и даже небольшая конюшня в два стойла для коней. Жеребец тоже имелся, гнедой, красивый и звали его «Бурый». В большом сарае справа от колодца находилась телега и сельскохозяйственные инструменты, такие как плуг, оглобли, колёса и другие.

Появилась и ещё одна хорошая новость. Мне удалось наконец разглядеть себя как следует. Грязные окна в избе прекрасно отражали дневной свет. Оттого, пододвинув лавку во дворе, я, наверное, четверть часа разглядывала своё отражение. И осталась очень довольна.

Это была точно я: моё лицо, глаза, мимика и тело. Но самое классное было то, что я была, наверное, на два размера меньше, чем прежде. Пятидесятый точно. Наверное, жизнь этой Глашки была не так спокойна и беззаботна, как моя прежняя, поэтому она и была чуть похудее меня. Но всё равно я была пышечкой.

Довольная, я слезла с лавки и решила прибраться в доме, пока готовилась картошка. Моя маленькая дочка Алёнка помогала мне во всём. Васька сидел во дворе и здоровой рукой пытался кидать ножик в бревно, тренируясь. Он больше не плакал, а Алёнка сказала, что его обязанность - носить поросятам и курицам еду, а ещё корове и нашему жеребцу.

Спустя полчаса картошка с грибами приготовилась. Мы с Алёной добавили для вкуса укроп и петрушку, которые я нашла в огороде. Накормив младших детей и поев сама, я хотела отнесли картошку и в кузню Степану, но Аленка сказала, что тятя не обедает, и не доволен, когда его отвлекают от работы.

Завернув горячий котелок в два рушника, я поставила его в корзинку, достала из погреба крынку молока и нарезала оставшийся хлеб. Мы с Алёнкой поспешили в поле. Васю оставили дома за главного.

— Ну, мать, ты даешь! — пробубнил Егор, уминая за обе щеки теплую картошку, и как-то подозрительно поглядывая на меня. — Думал брешешь, что собралась идти сюда.

— Зачем мне врать, Егор? Сегодня я себя хорошо чувствую, потому все и успела.

— А раньше тебе все равно было. Голодные мы или сытые. Посчитай бабка Дуня нас выкормила и вынянчила, пока ты по трактирам гульванила.

Егор явно недолюбливал меня, это было сразу видно. Наверное, осуждал гулящую мать, которая шлялась по кабакам. Но это было неудивительно. Однако заслуживать его любовь я не собиралась. Зачем мне? Он уже взрослый. Как сказал Степан скоро у него появится свои дети и своя семья. Жить с нами не будет.

И тут я задумалась. А надолго ли я здесь? Вдруг завтра я снова вернусь в свое время?

— Спасибо, матушка, накормила нас, — вмешалась Таня, решив сгладить злые слова брата. — Вот если бы ты еще пирогов вечером испекла, то мы бы так обрадовались.

Это новое задание, как прохождение очередного уровня в компьютерной игре, меня немного напрягло. Я умела печь пироги и пирожки, но делала это только из готового теста. Сама ставить опару не умела. Потому на слова девушки я только напряженно кивнула, размышляя где достать в этой деревне тесто?

.

Глава 8

Насытив наших работников, мы с Аленкой поспешили домой. Надо было до конца прибрать в доме, а ещё накормить скотину и куриц.

Провозились мы с делами до вечера. Вымыли лавки, полы и три окна в большой горнице, примыкавшей к кухне, почистили от сажи печку. Остальные комнаты я решила убрать в ближайшие дни. А самое главное я научилась управляться с ухватом и топить печку. Почти полчаса Аленка учила меня, как ставить ухватом в печь чугунок и как его доставать, чтобы не вывалить еду. Освоив это непростое, как оказалось, дело, я как дуреха обрадовалась.

В общем я начала постигать все премудрости деревенского быта.

Я уже умела топить печь, управляться с ухватом, готовить тюрю для свиней и собирать яйца из-под куриц, чтобы они не клюнули. Я все нахваливала свою маленькую помощницу, Аленку, без которой я бы точно не управилась со всем.

.

В сундуке у Глаши оказалось всего три летних сарафана, пять рубах, какие-то тряпки и теплые вещи. Сегодня я решила доносить одежду в которой была, а на завтра надеть чистое.

На ужин мы с Аленкой сварили пшённую кашу на молоке и сделали зелёный салат из редиса, огурцов, которые росли на небольшом огороде у дома. Добавили сметаны и вареных яиц.

Пирог я конечно не испекла, потому что Аленка не знала, как замешивать тесто. Я так поняла, что Глашка это делала редко и давно. Можно было попросить помощи у соседей, но как сказала дочка, я с ними была не в ладу. И обе соседки со мной не разговаривали и даже делали пакости, такие как: подкидывали навозные кучи к воротам, или ломали ветки наших яблонь.

Понимая, что у Глафиры, а теперь значит и у меня были недруги, я решила разобраться с этим завтра или в ближайшие дни. Не любила, чтобы у меня были с кем-то терки или конфликты.

На удивление, все деревенские дела я осваивала с большой охотой. Хотя никогда ничего подобного не делала, но мне было так интересно, что я с энтузиазмом мыла и окна, и складывала развалившуюся поленницу. В прошлой жизни у меня была домработница. Готовила правда, я сама, но часто заказывала еду. А сейчас всё мыла и прибирала своими руками, и это было так необычно и увлекательно, как некая игра, или совершенно другая жизнь, которая пока для меня была в диковинку.

Около девяти вечера, мы всей семьей сидели за большим столом. Наложив всем в деревянные миски каши и зеленого салата, я ждала реакции детей и мужа. Все начали жадно есть, уминая за обе щеки, и я поняла, что ужин удался. Я сидела рядом с Васей и помогала ему: то подавала хлеб, то подливала молока. Он единственный мне на ухо шепнул, что каша вкусная, и чтобы я еще положила ему салата.

Я тоже с удовольствием поела немного каши, из русской печи она имела необычный и прекрасный вкус, но больше налегала на салат со сметаной. За столом Таня и Егор обсуждали, что, им еще две недели придется трудиться в поле. В этом году уродилось много ржи и пшеницы. Алена перед всеми похвалилась, что уже подоила корову, и получила ласковое слово от отца.

Вообще, Степан был немногословен. Говорил кратко и по делу. Мне это нравилось. Никогда не любила болтливых мужчин. Все с аппетитом ели, а я отчего-то чувствовала себя настоящей хозяйкой дома, точнее, хозяйкой в этой большой семье, и мне это нравилось.

В очередной раз я засмотрелась на Степана. Все же красивый мужчина, взгляд спокойный, уверенный. Короткая русая борода подчеркивала его мужественность, а густые волосы, собранные в низкий хвост, открывали волевое лицо.

В моей голове появились странные мысли о том, что супружеский долг с таким мужчиной — не такая уж ужасная участь, а даже наоборот. Но, скорее всего, интимной близости между Глашей и мужем, наверное, уже не было: всё же двадцать лет женаты, уже точно устали друг от друга. А жаль, я бы, наверное, не отказалась от такого удовольствия. Ведь в своей жизни я всего несколько раз была близка с мужчинами, и то это было несерьезно.

Опять окинув статную фигуру Степана глазами, я невольно вздохнула. Он тут же посмотрел на меня и прищурился, явно размышляя о чём-то. Да и весь ужин он смотрел на меня как-то очень по-свойски, пронзительно, изучающе. Может, я что-то сделала не так? Или ещё отчего-то? Я терялась в догадках и за всё время он обронил в мою сторону только одну фразу:

— Знатная каша вышла, Глаша.

И как тут понять, всё верно я делала или нет? Но, в общем, все домочадцы уплетали кашу и салат за обе щеки, запивали молоком.

Уже когда стало смеркаться, я убирала со стола, чувствуя, что совершенно нет сил. Но усталость была приятная, душевная, словно сегодня я выполнила всё на отлично.

Вымыв посуду вместе с Алёнкой, я решила проверить кровати и постели. Почему-то спала я одна, в отдельной комнате, самой дальней от большой горницы. Простыни и наволочки на подушках были несвежие, и я решила завтра с утра затеять стирку.

Егор с Танюшей долго сидели на завалинке на улице, щёлкали семечки, младшие ребята залезли спать на печку. Степан до поздней ночи колол дрова во дворе. Я же отправилась спать.

Уснула я быстро, едва бухнулась головой на мягкую перьевую подушку. Снилось мне что-то странное и приятное. Как будто я бегу по цветущему лугу за руку со Степаном. Мы молодые, красивые, лёгкие.

Проснулась неожиданно от шороха рядом. Ощутила, как чьи-то губы жадно целуют мою шею, а к моей спине прижималось горячее, сильное тело. От мужчины пахло свежестью утренних трав и чем-то терпким. Ощущая, как крепкие мужские руки гладят мои плечи и грудь, я тут же проснулась окончательно.

Было темно и тихо. Глубокая ночь. Окно распахнуто, но прохладой совсем не тянуло.

Как Степан оказался рядом со мной на постели, еще и обнаженный, меня мало волновало. Именно об этом я думала и мечтала за ужином, и вот оно уже сбылось.

Отчего-то в этот миг я хотела одного — близости с ним. Он уже нравился мне довольно сильно, так отчего же не воспользоваться такой возможностью, которую предоставила мне судьба? В кои-то веки мужчина изъявил горячее желание быть со мной, оттого что хотел именно меня, а не денежки моего папочки.

Потому отказываться от предложенного я не собиралась.

Глава 9

Не теряясь, я обняла Степана. Поцеловала его в ответ, наслаждаясь его мускулистым сильным телом, чуть прикрыла глаза. Ощущала, что он действует очень умело, не торопясь. Мне нравилось, как его теплые, мозолистые пальцы, даже немного жесткие, гладят, ласкают меня, вызывая горячее желание в моем теле.

Мужчина был настойчив, покрывая поцелуями мою грудь, живот. Быстро стянул с меня рубашку, раздвигая ноги. Далее я оказалась в урагане ласк и жадных поцелуев, и прочих интимных радостей…

Степан оказался ласковым и умелым любовником, как мне показалось. Хотя я мало разбиралась в этом деле, но мне все очень и очень понравилось.

После мы лежали, обнявшись. Я чувствовала, что мне приятна близость кузнеца, а еще что я по уши влюбилась в него. И это было поразительно, ведь легкомысленной я никогда не была. Но сейчас хотелось забыть обо всём и просто наслаждаться близостью этого мужчины и надёжностью.

— Ты такая умница сегодня, Глаша. И ужин сготовила, и дом прибрала, — произнёс вдруг Степан гортанным голосом, целуя меня в макушку. — Даже непривычно как-то.

— Я старалась, — ответила я ласково.

Мужчина провёл ладонью по моей обнаженной ключице, лаская. Заглянул в глаза.

— И даже не скандалила, что поздно пришел.

— Зачем скандалить? Ты же домой пришел, а не куда-то еще, — пошутила я.

— Тоже верно, голуба моя.

Уснула я у Степана на плече, довольная и умиротворенная. А в моей голове вертелась одна мысль: как же было бы замечательно остаться здесь, в этом месте и времени, подольше, хотя бы на месяц или два…

— Мамка, вставай, — раздался над моим ухом девичий голосок.

Я открыла глаза и уставилась на милое лицо девочки, пытаясь сообразить, кто это. Тут же вспомнила, что я теперь Глаша Осипова, жена кузнеца и живу в другом времени.

— Алёнка? — улыбнулась я, осматриваясь и видя, что на кровати я одна.

В распахнутое окно тянуло утренней прохладой, и первые лучи солнца едва озаряли мою небольшую горницу.

— Тятя велел тебя разбудить. Сказал, чтобы ты не забыла сегодня к бабушке Дуне сходить за грибами.

— А, хорошо.

Оказалось, что Степан и Таня с Егором уже ушли на работу: в кузню и в поле, хотя на улице едва светало, было часов семь утра. Я спросила девочку про завтрак, и она ответила, что они поели только сухого хлеба с салом.

Я расстроилась. Вчера вечером я планировала встать пораньше и напечь хотя бы блинов на завтрак, а теперь я опять выставила себя бездельницей и лежебокой, как та свинья, что валялась в луже на солнышке.

Но Аленка на мои огорчения ответила, что раньше я в жизни завтраки не готовила, а спала обычно до обеда. Потому отчаиваться я не собиралась. Я все равно освою эти деревенские премудрости и образ жизни. Цель я себе уже поставила.

— Сейчас я умоюсь, дочка, и мы что-нибудь приготовим на завтрак вам с Васей. Вы же еще не ели? — спросила я, вставая с кровати, и быстро заправляя ее.

— Нет. Только, мамка, надо корову подоить сначала. Она уже час страшно ревет, вымя у нее болит. Ты сказала вчера без тебя не доить, сама будешь.

Я вспомнила, что действительно попросила Аленку об этом. Я хотела научиться доить корову и доказать всем и себе, что не такая я уж бестолковая.

— А хорошо. Сначала корову, потом завтрак, — согласилась я, уже надевая рубашку и сарафан.

Опять вспомнила объятия Степана, и меня бросило в жар. Да за такого мужика точно надо было побороться, точнее я хотела, чтобы он перестал считать меня дурной женой.

Итак, моё утро началось с нового опыта, а точнее, с очень сложного задания.

Дойки коровы Зорьки.

Когда мы с Аленкой подошли к чёрной в белых пятнах корове, она даже перестала жевать и хмуро уставилась на меня. Или не ожидала меня увидеть в хлеву или ещё что.

Корову я раньше видела только на картинках в интернете. Но однажды мне довелось в Таиланде отбиваться от диких обезьян на одной из экскурсий. Эти хвостатые прыгуны решили спереть у меня телефон, висевший на груди на цепочке. И я победила, отобрала у наглых мартышек мой айфон, хотя пришлось даже лезть по скользким камням в водопад, но я справилась.

Поэтому какая-то корова меня точно не пугала.

Алёнка услужливо подвинула мне небольшую скамеечку прямо к вымени коровы и поставила ведро. Я осторожно присела и вымытыми чистыми руками, как велела мне Алёнка, взялась за мягкие соски животного. Чуть дёрнула вниз, но молоко отчего-то не полилось. Я дёрнула сильнее уже другой рукой и второй сосок.

Вдруг корова дико замычала и резко дернулась. Копытом отшвырнула ведро, которое больно прилетело мне в ногу. Я от испуга вскочила со скамейки и отбежала в сторону. Корова тоже, недовольно косясь на меня, чуть отошла. Недовольно замычала.

Так... похоже, я ей не нравилась.

— Мамка, не так! — вскрикнула Аленка, подойдя к корове и начала гладить ее морду. — Спокойно, Зоренька, это матушка. Она тебя сегодня доить будет.

Я снова попыталась подойти, но корова попятилась от меня и опять недовольно мычала. Мотала головой и била задними ногами, явно хотела проехаться копытом уже по мне, а не по ведру.

— Видимо, не забыла она, как ты ее палкой огрела, — вздохнула Аленка, косясь на меня, — когда она все листья у огурцов сожрала.

Понятно. Я ударила корову зачем-то палкой, а теперь животное, естественно, не подпускает к себе. Вдруг я опять начну драться? Это понятно. Ох дурная эта Глашка, зачем надо было животное обижать? Теперь вот и Зорька на меня зуб точит.

Надо было как-то исправлять ситуацию с коровой. И я вдруг вспомнила, как учили действовать в трудных ситуациях с людьми мои психологи из другой жизни. Книг по деревенским животным я не читала, потому решила воспользоваться их советами.

Я начала говорить с Зорькой ласково, дружелюбно и чуть подходила к ней помаленьку. Объясняла, что не хотела её бить и что я была не в себе. На удивление, корова внимательно слушала, и мне даже показалось, что она всё понимает. В общем, мне удалось подойти к корове и даже погладить ее по морде, и Зорька даже не возмутилась.

Но доить всё же я попросила Алёнку. Понимала, что животному надо привыкнуть к мысли, что я больше бить её не буду. Я решила ещё вечером поговорить с коровой ласково, а уже завтра поутру попытаться всё же самой подоить.

Пока Алёнка доила корову, я натаскала воды в умывальники в доме и на улице, умыла и помогала одеться Васе, которому не позволяла двигать больной рукой. Потом затопила печь, нашла муку, сходила за парой яиц в хлев и на молоке и колодезной воде замесила жидкое тесто. Испекла первые свои блины в русской печи на чугунной сковороде. Правда, сначала три блина у меня сгорели, пока я не поняла, когда и как переворачивать и вообще управлять жаром, но следующие вышли на славу.

Глава 10

Дети с удовольствием съели блины с малиновым вареньем, которые, как сказала Алёнка, дала нам бабушка Дуня, и нахваливали меня.

После мы определили Зорьку в стадо к деревенскому пастушку Ваньке, который гонял всех коров деревни на пастбище, кормиться травой, а вечером возвращал их. Потому я вчера и не видела эту корову, когда мы загоняли Лежебоку в хлев.

Далее я собрала корзинку с блинами и сметаной и отправила Васю в поле, отнести еду старшим детям, а заодно навестить отца в кузне, накормить и его. Мы же с Алёнкой отправились в соседнюю деревню, через речку, к родителям Степана. За готовыми грибами, которые обещала нам дать бабушка Дуня.

День, как и накануне, выдался теплый и солнечный, и было очень жарко. По дороге я спросила Алёнку, не хочет ли она купаться на реке. Она закивала и обещала после обеда, когда мы управимся с делами, показать мне место, где есть бережок и можно подойти к воде.

— А, это ты, бездельница! — с порога услышала я приветствие свекрови, которая неприязненно окинула меня взглядом. — Полдень уж скоро, а ты только явилась.

Я даже не нашлась, что ответить на эти злые слова. Вообще-то было часов восемь всего, и я пришла сразу же, едва накормила детей. И с коровой ещё этой... почти час я её уговаривала и убеждала, что я её друг.

Пройдя в избу, я оглядела осанистую полную бабку в рубахе и синей поневе, с платком на голове.

— Здравствуйте, Авдотья Егоровна. Мы за грибами к вам.

— Нам тятя велел, бабушка, — подхватила Алёнка.

— Поняла уж, — отмахнулась от меня бабка и пошаркала к печке. — Я ещё вечером всё сготовила, чтоб грибы-то не пропали, — она начала рыться за печкой, гремя чугунками, что-то искала. — И как вы будете без меня-то? Даже в лес некому сходить по грибы-то и ягоды.

— Я, бабушка, умею грибы искать, — ответила девочка.

— Ты-то да. Но одной не дело, Алёна, — заявила строго бабка. — Заблудишься ещё. Со старшим кем ходить надобно.

— Так не с кем, бабушка. Тятя занят, а Егору с Таней тоже недосуг.

— Вот с мамкой и сходила бы, хотя нет, — буркнула свекровь. — Она ж не знает какие грибы съедобные. Тогда чуть вас не отравила поганками, ладно я в гости к вам зашла, увидала.

— Я научусь, и тоже буду в лес ходить за грибами, — зачем-то заявила я.

Очень хотелось показать свекрови, что я не безнадежная и глупая. Хотя я совершенно не разбиралась в этих самых грибах, знала только, как отличить мухомор и опята.

— Этому с детства учатся, бестолковая. А тебя уж и учить не впрок, — проворчала бабка Дуня. — И как тебя Стёпка мой столько лет терпит? Говорила я ему: зачем тебе эта краля барская, так нет — люблю и всё!

Я нахмурилась. Почему я «краля барская»? Оттого, что не умею ничего делать, или отчего? Но, похоже, как я и думала, Степан женился на мне по любви, раз ослушался мать, которой я явно не нравилась.

В этот момент наверху, на печке, кто-то заворочался. Лоскутное одеяло чуть съехало и высунулась седая голова деда.

— Дуняша, кто там? — обратился он к бабке. — Чай Григорий за брусом пришел?

— Нет, дед, — ответила бабка, обращаясь к мужу, — Глашка это с малой пришли за грибами.

— А… эта, дурная, — пробурчал дед, оглядывая меня с ног до головы, а потом остановил взор на девочке. — Ты как, Аленушка, не хвораешь?

— Нет, дедушка, здорова.

— Ну и молодец. Ты это, бабка, разбуди меня, когда щи поспеют.

— Хорошо, милок, разбужу, спи.

Дед опять прикрылся лоскутным одеялом, закашлялся и отвернулся от нас.

— Дед уж вторую неделю хворает, — проворчала бабка, — а вам никому и дела нет. Хоть бы проведать пришли, ироды.

— Бабушка, я могу с Васькой каждый день ходить к вам. Хочешь? — тут же предложила Алёнка.

— Приходи, сладенькая, я завтра тебе плюшек со сметанкой напеку. И брата бери. А то эта, — свекровь зыркнула на меня недобрым взглядом. — Наверняка как обычно вас голодом морит.

Я же стояла как оплёванная. Бабка Дуня говорила обо мне так, словно меня тут не было, и совершенно не стеснялась в выражениях. Я видела, что свекры не переносят меня на дух и считают дурной. Похоже, терпели меня все эти годы оттого, что Степан — мой муж. Я не знала, как вести себя, чтобы еще больше не вызвать негатива, поэтому тихо стояла у лавки, пока свекровь рылась за печкой.

Старушка достала большую миску, закрытую тряпицей, и протянула мне:

— Вот, Глаша, жареха грибная на укропном отваре. Можно и в картошку, или в кашу, или так есть. Только в холодник убери до еды-то, а то скиснет.

— Я поняла, Авдотья Егоровна. Спасибо вам.

Мы распрощались с матерью Степана и вышли с Алёнкой из избы. Правда уже у дверей старуха сунула девочке баранки на веревочке, сказала, чтобы и Ваську угостила. Когда мы вышли во двор, бабка Дуня появилась на крыльце и вдогонку мне прокричала:

— Глашка! Не забудь убрать-то в погреб как я велела! — и уже тише пробубнила себе под нос. — Точно забудет, пока идет. До чего ж непутевая девка!

Я сделала вид, что последние слова свекрови я не расслышала. Не хотелось ей грубить в ответ. Все же видимо Глаша сильно допекала свекруху раньше.

Когда мы с Аленкой вернулись, Вася уже был дома. Сказал, что Таня и Егор поели с аппетитом блинов, а вот отца он в кузне не застал. Оказывается, Степан уехал к барину на двор, повез выкованные ограды для усадебного забора.

Поблагодарив Васю, я занялась снова уборкой дома. Решила после сама отнести Степану обед, когда приготовлю. Провозилась с мытьем полов и окон почти до полудня.

На обед я хотела сделать окрошку. Самое то, в жаркий день, но кваса не было. Я примерно знала, как ставить квас, но нужна была закваска, а дрожжей тоже не было в доме кузнеца. Потому решила сварить щавельный суп, быстрый и есть можно холодным. Благо щавеля в небольшом огородике за домом росло много.

Накормив Васю и Алёнку обедом, я оставила их отдыхать в тенечке. А сама налила в небольшой деревянный горшок супа, добавила сметаны для вкуса и поспешила в кузню. Вася хорошо описал как туда идти. По центральной улице деревни, а потом за пустырем направо.

Таща корзину с едой, я думала о кузнице. Вспоминала нашу близость, и представляла, что сейчас приду, и Степан прижмет меня к себе и крепко поцелует как ночью.

Вся в предвкушении встречи с мужем, я приблизилась к открытым дверям большой кузни и невольно замера.

На моём Степане висела какая-то темноволосая бабёнка. Встав на цыпочки, она целовала его прямо в губы. Мой муж даже не сопротивлялся, а, приобняв её одной рукой и склонив голову, так же целовал её.

Я даже зависла на мгновение, явно не ожидая увидеть подобное.

Глава 11

Увидев эту неприглядную, даже гадкую по своей моральной подоплеке картину, я прищурилась. Крайнее возмущение овладело мной, ибо подобного я явно не ожидала. Ведь сегодня ночью Степан был со мной так ласков, горяч, и ничто не предвещало вот этого самого, что я сейчас увидела.

Захотелось тут же устроить скандал, оттаскать темноволосую лахудру за волосы, а муженьку надеть на голову тот самый обед, что я принесла.

Я даже пару выдохнула, чтобы чуть успокоиться. Я знала, что в любой сложной патовой ситуации надо: первое — успокоиться, второе — постараться действовать разумно, чтобы не наломать дров, о которых я потом могу сожалеть.

Потому тут же я придумала, как себя вести. Не как ревнивая истеричка — жена, а мудро и спокойно.

Я прокашлялась, и наглая парочка тут же отпрянула друг от друга, опасливо обернувшись.

Явно не ожидали, что их застукают, и прекрасно понимали, что творят гнусные вещи. Это уже давало надежду, что совесть у них все же присутствует.

— Глаша, ты чего здесь? — первым выдал Степан, окатив меня горящим взглядом.

— Обед тебе принесла, дорогой муж, — заявила я, проходя в кузню и выделяя слово «муж».

— А, не надо было. Я не голоден.

Он быстро развернулся к наковальне и схватил молот, продолжая работу — стуча молотом по железу, делая вид, что ничего пикантного не было, или мне просто показалось. Я же деловито прошла дальше, поставила корзину на лавку и внимательно посмотрела на темноволосую молодуху. Наверняка это была та самая Ульяна, про которую говорили бабы на реке. По идее, ей следовало уйти, если она не хотела скандала.

— Я, Степан, попозже зайду, — заявила темноволосая, поправляя платок на плечах и недовольно зыркая в мою сторону.

— Хорошо, Ульяна. К вечеру, думаю, закончу твой замок, — кинул Степан ей через плечо, даже не обернувшись.

Вот хитрец, вёл себя так, словно я ничего не видела, и эта Ульянка зашла только за своим заказом.

.

Прошествовав мимо меня и виляя бедрами, Ульяна окинула меня прищуренным, злым взором, а я ответила ей прямым взглядом.

Она была очень красива лицом и стройна телом: в вышитой голубой блузке и тёмной юбке, волосы заплетены вокруг головы в корону, на плечах красный платок. Явно прихорашивалась, чтобы прийти сюда.

Коза блудливая!

Прямо среди бела дня сосется с чужим мужиком!

Интересно, был ли законный муж у этой Ульяны? Если нет, то всё было гораздо хуже. Ведь свободная баба, да ещё такая красивая и молодая, могла вполне отбить мужа или, по крайней мере, попытаться завлечь его.

Я помнила, что раньше разводов не было. Значит, эта деревенская краля хотела залезть третьей в нашу постель. Но этого никогда не будет! Степана я не отдам!

А ещё в голове засвербела одна мысль. Насколько далеко всё зашло у него с этой вертихвосткой? Спали они уже вместе или пока только пирожками и поцелуями обменивались? Меня так и подмывало это спросить.

Я лихорадочно думала, как себя вести. Надо было поступить так, чтобы ещё больше не навредить. Я знала, что любой ревнивый скандал только усугубит ситуацию: мужик может взбрыкнуть и уйти к сопернице.

Но призвать его к сознательности и совести надо было. Поговорить. Хотя бы понять мотивы его поведения.

Когда наглая Ульяна наконец отчалила из кузни, я обернулась на Степана. Он невозмутимо продолжал свою работу. В этот момент засунул длинными клещами железный обруч в печь и прокаливал его. Потом быстро вытащил и начал со всей мощи долбить молотом, придавая обручу для бочки закруглённую форму.

.

Я смотрела на его широкую мускулистую спину и глухо произнесла:

— То есть, пока я дома делами занята, за детьми смотрю, скотину кормлю, ты значит, других женщин обхаживаешь? — я замялась, все же я была в деревне. — Точнее, баб обхаживаешь. Вот, значит, какая у тебя работа до вечерней зорьки! Вижу.

— Так Ульяна нечета тебе! — вдруг вспылил Степан, обернувшись ко мне. — У нее в избе и чисто, и половицы вязаные, да и пироги она вкусные стряпает.

Опешив от слов мужа, я даже зависла.

Он что же, на полном серьезе, при мне, его жене, нахваливал свою полюбовницу? Впервые в жизни мне захотелось ударить мужчину, и чем-нибудь тяжелым. Но я сдержалась. Показывать свой гнев, который явно выдал бы мое бессилие и слабость, я не собиралась.

— Я тоже стряпать умею!

— Да неужели? — хмыкнул Степан, опять отворачиваясь и снова начиная яростно стучать по наковальне молотом.

Я смотрела на его обнажённую спину, крепкую, сильную, натруженную, на упругие ягодицы и бедра в простых штанах. И вспомнила сегодняшнюю ночь, что мы провели вместе. И от этого стало еще противнее на душе.

— Умею. Завтра прямо с утра и настряпаю, — твердо сказала я.

— Да ты уже поди забыла, как тесто ставить. У Таньки спроси, чтоб ничего не перепутать.

Я поджала губы, тесто я и правда не умела ставить. Покупала готовое в магазине в своем времени и далее дома готовая пироги или булочки. Нравилось мне это дело, хотя всегда могла заказать и готовые пироги. Ну ладно, он подсказал, у кого можно спросить. Танечка наверняка выручит. Она вроде ко мне нормально относится, не то что Егорка.

— Какой тебе пирог завтра приготовить, Степан? — спросила я.

— Да всё равно, — пожал он плечами. — Главное, не горелый. А то в прошлый раз ты сожгла всё.

— Издеваешься?

— Нет, Глаша, — вздохнул он. — Готовка — это не твоё, ты отродясь не умела пироги печь. Картохи навари да похлёбки, и будет с тебя. А сейчас не мешай. Мне надо ограду еще сегодня доковать.

— Значит, как Ульяна тут ходит ты её не выгоняешь, а я так, отвлекаю, да?

— Да.

Тут же меня взяла такая злость, что я опять несколько раз выдохнула, чтобы успокоиться. Эта вертихвостка хочет отбить моего мужа. А он мне самой нужен! Ведь я его уже почти полюбила.

— И как тебе не стыдно? Такое жене говорить! — возмущенно выдала я.

— Работа у меня, жена. Принесла еду и ступай. Некогда мне.

Я нахмурилась и всё же не удержалась от вопроса:

— Ты спал с ней?

Он замер, опустив молоток, напрягся, не оборачиваясь.

— Нет.

— А мне так не кажется, — заявила обвинительно я.

Он резко обернулся и гневно выдал:

— Ты чего начала-то? Тебе ж раньше всё равно было.

— А сейчас не всё равно!

— Глаша, уйди Христа ради, мне некогда. Вечером поговорим, дома.

Глава 12

Из кузни я ушла сразу же, даже не стала дожидаться, пока Степан поест. Было слишком противно находиться рядом с ним. Решила позже послать Васю за корзинкой с пустым горшком и крынкой.

Медленно следуя по деревенской улочке домой, я напряженно думала, прокручивала в голове слова Степана. Никак не могла прийти в себя от всего увиденного в кузне.

Значит, у моего мужа была любовница или возлюбленная. Эта Ульяна. И бабы на реке не зря говорили про то. Предупреждали, а я, наивная дурёха, решила, раз муж, то не может на других женщин смотреть. Век-то другой, устои патриархальные тогда были. Ан нет, всё оказалось так примитивно и грязно, как в нашем двадцать первом веке. Где измена была обыденным делом.

«Клубнички» захотелось мужу после двадцати лет брака, это понятно. Да и Глаша была дурной женой, одни походы в трактир чего стоили. Есть с чего Степану загулять с другой. Может желал забыться в объятьях этой темноволосой крали.

На душе было гадко и мрачно. Первым порывом было выгнать этого кобеля из дому. Это я перед ним пыталась оправдать себя, поговорить с ним по душам, понять, насколько важна для него Ульяна. Похоже, важна, раз он мне ее в пример ставил. Потому желание порвать с ним немедленно владело мной какое-то время, пока шла домой.

Но более всего удручало, что целовался он с другой после вчерашней ночи, которую мы провели вместе.

И я чувствовала, что уже почти влюбилась в моего нового мужа. А как не влюбиться? Работящий, красивый, сильный мужик и в постели ого-го, да еще и дети у нас, и хозяйство общее. И меня вроде не тиранит, даже не требует пироги печь. Хороший мужик, но вот эта Ульянка!

Уже подходя к своему двору, решила: Степана этой темноволосой шалаве не отдам! Не для того я сюда приехала, точнее, попала, получила в дар мужа, чтобы отдавать таким, как эта Ульянка.

Однако самолюбие постоянно нашептывало: не стоит добиваться мужика, который считает нормальным блудить с другой бабой. Я себя не на помойке нашла.

В общем я совсем растерялась, не понимая, как поступить в этой непростой ситуации.

Купаться на речку мы не пошли. У меня совсем не было настроения.

Вернувшись домой, я с ожесточением занялась домашними делами: драила окна, мыла полы, даже убирала с Аленкой в хлеву у куриц и свиней. Надо было занять себя физическим трудом, чтобы хоть немного успокоиться и решить, как поступить дальше: или варить мужу борщи и пытаться вернуть в семью, или послать на все четыре стороны.

Однако Степан вроде не собирался уходить, ведь он не сказал об этом ни слова. Может он хотел одаривать своим вниманием и жену, и любовницу сразу? А что удобно.

Ближе к вечеру я поставила готовится в печь гречневую кашу с грибами, а еще немного прополола огород с Аленкой.

Все думала, как вести себя со Степаном. А еще безумно хотелось пойти к Ульяне и поговорить с ней жестко. Потребовать, чтобы она оставила моего мужа в покое.

Около шести с поля пришли Таня и Егор. Уставшие и потные. Я помогла им умыться, подала чистые полотенца. Их я нашла в шкафчике за печкой. Старший сын быстро поглотил миску гречи с салатом и ушел гулять с другими молодыми парнями, а вот Таня осталась дома. Степана еще не вернулся, потому я подсела к старшей дочке, пока она ела и спросила:

— Танюша, скажи, а если мы с твоим отцом жить вместе больше не будем?

Девушка тут же отложила ложку и напряженно спросила:

— Как так? Это из-за Ульяны?

— Ты тоже знаешь? — выпалила я. — В деревне что, все об этом знают, только я ничего?

— Да, — вздохнула удрученно Таня. — Все жалеют тебя, оттого и не говорят.

— Понятно. Я вот думаю, может, отдать отца твоего этой Ульяне. Как говорится, насильно мил не будешь.

— Что ты говоришь, мать? Мы без тяти по миру пойдём. Оброк, три рубля серебром каждый месяц, как отдавать будем? Ты разве забыла, что в поле-то не вся барщина, а только часть её. А барин живыми деньгами за работу тяте платит. Если бы не он у нас ни коровы, ни лошади бы не было. Да и дом у нас лучший в деревне, пол деревянный и печь не по-чёрному. Сам управляющий барина живёт-то хуже.

Я поняла, что Степан зарабатывал хорошо, потому, возможно думал, что жена не будет предъявлять ему за любовницу.

— И что же? Терпеть пока он эту Ульянку обхаживает?

— Так многие бабы терпят, — вздохнула Таня. — Жизнь у нас такая, доля бабья. А тятя, мне кажется, одумается. Я знаю, мамка, он тебя любит.

Дочка говорила так, словно ей было не семнадцать, а все девяносто лет.

.

Я задумалась. Все же всех тонкостей этого мира я еще не знала, а Танюша говорила очень разумно. Это в моем мире я могла спокойно уйти от изменника мужа, открыть свое дело, заработать на жизнь сама. Но здесь? Женщины в этом времени не просто были бесправны, но и считались приложением к сильному полу. И от этого мое теперешнее положение было другим.

За ужином и после со Степаном я не разговаривала. Даже когда он похвалил меня за вкусный ужин и чистую избу, я не ответила. Игнорировала его и видела, что он удивлен. Похоже не ожидал такой реакции от меня.

— Злишься на меня, Глаша? — спросил он, когда я мыла посуду.

Подошел сзади, тихо сказал на ухо.

— Нет.

— Ты не заболела часом? Думал, скандал мне дома устроишь.

Скандал? Нет, не дождешься. Прекрасно понимала, что любой скандал только усугубит ситуацию, и муж еще раз утвердиться в том, что я «дурная баба». Потому я прищурилась и тихо сказала:

— Там поленница покосилась, у нас с Васей сил не хватает нижние бревна сдвинуть. Ты бы поднял ее, Степан.

Муж как-то странно посмотрел на меня. Понял, что говорить на тему Ульяны я не желаю. Быстро кивнул и пошел на двор.

— И зачем я так глупо влюбилась в него? — прошептала я сама себе под нос, заканчивая мыть посуду, и горько вздохнула. — Нет, Полина, бегать за ним мы не будем. Пусть сам поймет, какое я «золото» стала. А не поймет, то и скатертью дорога.

Именно с таким настроением я легла спать.

Утром предстояло много дел.

Глава 13

На утро я проснулась бодрая и полная сил.

Решила показать, что я изменилась, стала хозяйственной, ответственной и красивой. Перво-наперво приготовила вкусный завтрак: наваристую кашу с тертой малиной. Благо, вчера Васятка, так я теперь ласково называла своего младшенького сына, насобирал ягод в лесу. Я очень хвалила его за это, ведь у него все еще болела рука, но не так сильно. Примочки, что я делала ему три раза на дню, точно помогали. Опухоль у мальчика спала, а сын теперь почтительно спрашивал:

— Что тебе помочь, мамка?

Как впрочем, и Аленка.

Мне казалось, что младшие дети явно не видели теплоты от матери, и мое доброе и ласковое отношение им было в диковинку. Когда я гладила их по голове или хвалила, они растерянно улыбались и искренне радовались, явно непривыкшие к такому.

Ещё с утра, как и решила накануне, я начала стряпать пирожки. Как ставить тесто, я не знала, но Танюша подсказала мне рецепт быстрого теста на простокваше. Благо сегодня был выходной от работ в поле, и старшие дети остались дома. Егор отсыпался сначала, а потом пошёл чинить покосившийся сарай.

Я же, под руководством старшей дочери, замесила тесто из простокваши, которая оказалась в погребе. Добавила муки, молока, масла, сахара, яичных белков и соли. Муку положила какую-то специальную из синего холщового мешочка. Как сказала Танюша: «Мука, что поднимает пирожки». Замесила тесто и оставила его всего на полчаса подниматься, пока мы с дочкой готовили начинку.

Решили испечь пироги с яблоком и малиной, другие — с луком и яйцом, а третьи с грибами, которые дала мне свекровь. Чуть позже к нам прибежала Алёнка, которая накормила куриц и помогла нам слепить пироги. Вышло у нас два больших противня, или, как говорили девочки, два «листика». Танюша аккуратно засунула их в печку, и потом я караулила, чтобы пироги не сгорели. Ведь в русской печке пироги я пекла впервые.

К обеду поспел грибной постный суп, который я приготовила на скорую руку. А пирожки с парным молоком были на второе. Мы пообедали, а пока я мыла посуду, Вася сбегал к отцу, отнёс еду.

После полудня мы с детьми отправились на ярмарку.

Один раз в неделю, в выходной, когда крестьяне нашей и соседних деревень были свободны от барщины, устраивалась большая ярмарка на окраине нашего села. Сюда съезжались крестьяне с соседних деревень. Кто-то покупал товары, кто-то продавал.

Деньги на ярмарку я потребовала у Степана поутру. Он дал три рубля, не сказал ни слова. Похоже, чувствовал свою вину, а может пытался заслужить моё прощение. Ведь ночью я заперла дверь в свою спальню на засов. А когда он пришёл около полуночи и тихо постучал, я сделала вид, что сплю и не слышу.

И вообще, я решила мужа больше к своему телу не подпускать. Пусть немного задумается над тем, что он творил.

На ярмарке я прикупила три зеркала: одно в дом, размером с небольшой поднос, и два маленьких — себе и Танюше. Всё же у женщин должно быть карманное зеркальце. Зеркала мне обошлись почти в полтора рубля. Танюша очень обрадовалась подарку, но сказала, что я веду себя как-то странно. Я промолчала в ответ, думая, что и вторая дочка уже на моей стороне. Теперь оставалось заслужить, если уж не любовь, то хотя бы доверие Егора, а это было трудно. Старший сын со мной почти не разговаривал и старался меньше попадаться на глаза. Я чувствовала, что он меня недолюбливал.

Далее мы ходили по ярмарке и выбирали обновки из одежды и обуви. Я купила себе новую блузку и юбку. Тане и Алёнке — по новому сарафану, а парням — по тёплым штанам и валенкам. Что лучше купить советовала мне Танюша. Говорила она со знанием дела и объясняла, почему надо покупать валенки летом, ведь зимой они будут дороже. Когда уже уходили с ярмарки, то на оставшиеся копеечки я купила малышам по сладкому петушку, а старшим — по печатному прянику.

Оказалось, что три рубля в те времена — это довольно хорошие деньги. Мы истратили всё, и я не жалела. Подумала о том, что если эта Ульянка пользуется телом моего мужа, отчего я не могу воспользоваться его кошельком? Накосячил — пусть платит.

Вечером мы даже умудрились посмотреть представление Петрушки за небольшой ширмой. Конечно, примитивное и деревенское развлечение для меня, но Алёнка и Вася с удовольствием хлопали и от души смеялись, когда Петрушка — кукла убегал от кукольного медведя.

Егор с нами не ходил, зато остальные дети радовались и говорили, что никогда так весело они не ходили на ярмарку.

Возвращаясь домой, мы повстречали невысокого коренастого мужика в добротной одежде. Он окликнул нас и сразу же спросил:

— Глашка, чего твой Егор не приходит ко мне? Я же ему сказал, что место это для него придержу. Он парень работящий и толковый, как раз самая ему работа.

— Какое место? — спросила я. — Егор ничего не говорил мне.

— Вы не серчайте, Прохор Лукич, — тут же вмешалась Танюша. — Но братец не сказывал о том мамке.

— Почему?

— Дак не хочет он идти на этот птичник на барский двор.

— Ну и дурак, — ответил Прохор. — Работа не пыльная, за курами смотри, да трёх работников подгоняй, чтобы не зевали. Замечательная служба, и барин по три рубля в месяц платит.

Я тут же смекнула, что работа на этом птичнике точно была лучше и легче, чем в поле. Или за курами смотреть: кормить и убирать, или косой весь день махать. И почему Егор отказался, я не понимала. Но решила, что пока надо застолбить эту работу, пока её не предложили кому другому.

— Прохор Лукич, миленький! — взмолилась я. — Ты погоди. Не предлагай никому другому. Я поговорю с Егором, он согласится.

— Мамка, он не захочет, не будет он слушать тебя, — повторила Таня. — Ты же знаешь, если он упрется, то, как и тятя, не изменит своего решения.

Я нахмурилась. Похоже, Таня очень хорошо знала брата, а так как Егор не жаловал меня как мать, то вполне возможно, мои уговоры не подействуют, но такое место терять не хотелось. Ведь я уже не раз думала, как облегчить жизнь Тани и Егора. Не желала я, чтобы они с зари до вечера батрачили в поле. Тяжелейшая работа, а они так молоды. А тут на тебе предлагают работу полегче, а этот вредный Егор не хочет. Но все же надо было сначала поговорить с ним.

— А если на эту службу кто другой пойдет, вот Таня, например? — спросила я у мужика.

— Как это Танька? — опешил он. — Она же девка. Нет, Глафира, Иван Иванович не разрешит бабу брать. Только мужик нужен.

— Жаль… — заметила я. — Но ты все равно, дорогой Прохор Лукич, подожди, я поговорю с Егором.

— Я-то погожу, Глаша, не вопрос, — заявил Прохор и как-то странно подмигнул мне. — Из всегдашнего расположения к тебе. Но недолго. Дня три погожу, а потом Аникию Петрову предложу.

— За три дня я всё решу, спасибо!

Мужик плотоядно оглядел меня ещё раз и пошёл далее по своим делам. Я же задумалась: такое впечатление, что я была по нраву этому Прохору. А что, мужик он не старый, чуть за сорок, крепкий, только лысый немного, но зато вон как о моём Егоре печётся.

— Танюша, не пойму, отчего Прохор Лукич службы в барской усадьбе раздает? — задала я вопрос, который бы позволил мне узнать больше об этом Прохоре.

— А как же, мамка, — удивилась Таня. — Он же помощник управляющего и староста нашей деревни. Кто же, если не он?

— А-а-а, да, ты правда.

Глава 14

За ужином, когда вся семья сидела за столом, я не удержалась от вопроса:

— Егор, почему ты не хочешь служить на птичнике на барском дворе?

Старший сын недовольно зыркнул на меня и агрессивно ответил:

— Не лезь в это дело, мать.

— Это и моё дело, сын. Прохор Лукич печётся о тебе, как и я, — возразила я, нахмурившись.

Мне не нравилось, как говорил со мной Егор, в его тоне слышалась плохо скрываемая злоба.

— А я просил вас о том? — снова огрызнулся Егор в мою сторону.

Я взглянула на Степана. Он невозмутимо ел свою картошку с печёной рыбой и делал вид, что это его не касается. Мне показалось, что он знает нечто большее про Егора и причину его нежелания служить на птичнике, но молчит. Это мне не понравилось.

— Но пойми, работа на птичке легче и лучше, и барин живые рубли платит, — пыталась убедить я.

— Сказал нет! Мать, меня купец Ермолаев к себе в гильдию берёт, буду рыбой торговать, а не за курями твоими смотреть.

— А если не возьмёт? — спросила я.

— Возьмёт! Он обещал, — ответил Егор. — А ты не учи меня как жить. Большой я уже, мать.

— А ну, цыц! — вдруг вмешался Степан, грохнув кулаком по столу. И грозно посмотрел на старшего сына: — Как с матерью говоришь, пострел?!

— Она спросила, я ответил, — пробубнил недовольно Егор уже совсем другим тоном, более почтительным и неуверенным.

— Ещё одно бранное слово скажешь матери, не посмотрю, что ты большой, вмиг половником огрею!

Егор тут же как-то скис и опустил глаза, нервно затеребил деревянную ложку.

— Прости, тятя, и ты, мамка, прости, — произнес он тихо.

— То-то же! — выдал в его сторону Степан и, обернув взор ко мне, сказал: — Ты, Глашенька, не волнуйся. Ежели не возьмут его в гильдию Еромолаева, так снова ко мне в кузню учиться пойдёт. Дело хоть и грязное, и тяжёлое, зато деньга и почёт всегда будет. Так, Егор?

На слова отца Егор промолчал, а только медленно кивнул. Я же невольно поджала губы. Всё же было жаль терять такую хорошую службу.

На следующий день я впервые сама подоила корову. Правда, недолго и под чутким руководством Аленки, но у меня все же это получилось. Я была очень горда собой. Надоила почти треть небольшого ведра, остальное попросила сделать Аленку.

Сама же поспешила домой, готовить завтрак.

Решила напечь блины. Пока возилась с ними, Аленка, моя верная помощница, уже подоив корову, накрыла на стол. Поставила сметану, парное молоко и протертую смородину. Вчера вечером мы с Танюшей собрали целую большую миску черной смородины с двух кустов, росших у нас в огороде. Ягоды потолкли, добавили сахар. Затем чуть подогрели в печке, чтобы растворились крупицы сахара. Получилась вкусная протертая смородина, свежая и полезная. Убрали на ночь в погреб.

Сели мы завтракать, когда совсем рассвело. Все с аппетитом ели блины, обмакивая в сметану, мед и смородину. Степан даже не удержался от восхищенного замечания:

— Глаша, я уж и позабыл, когда ты такой вкусный завтрак готовила. Благодарствую, получилось на славу.

Я прищурилась на похвалу мужа. Он явно пытался подмазаться ко мне. Но я не собиралась его прощать так быстро.

— Ты ешь, Степан, а то блины остынут, — ответила я холодно.

После, когда я мыла посуду в небольшом тазу, и мы были в горнице одни, муж подошел ко мне и тихо спросил:

— Так и будешь запирать комнату, Глаша?

Я прекрасно поняла, про что он. Сегодня ночью я снова его не пустила. Пусть немного «попостится». Конечно, я понимала, что долго отталкивать мужа было опасно. Он мог найти утешение у Ульяны, но я рассчитывала, что он все же поймет, что я не собираюсь безропотно терпеть его похождения.

— Да, — ответила я, не смотря ему в лицо, — пока не поймешь, чего хочешь.

— Что я должен понять?

— Кто для тебя важнее: мы с детьми или эта…

— Вы, Глаша. Неужели непонятно?

— Мне не понятно.

Действительно, я не могла понять, как можно «жить» на два лагеря? И я хотела, чтобы Степан прочувствовал, как мне неприятна вся эта ситуация.

— Ладно, жена. До вечера, — сказал он и, наклонившись, быстро поцеловал меня в щеку.

У меня возникло желание шлепнуть его мыльной ладонью за эти его лицемерные поцелуи. Но я сдержалась. Помнила, что надо держать себя в руках. Это было залогом удачного решения «дела» в мою пользу.

Когда дверь за мужем захлопнулась, я выдохнула с облегчением. Вытерла влажной рукой лоб. Сегодня предстояло много дел.

Солнце жарило с самого утра, потому я решила затеять стирку. Собиралась уже три дня, а в жару полоскать белье в теплой воде все же приятнее. К тому же я уже второй день обещала детям сходить на речку.

Сенокос уже подходил к концу, потому в поле ушел только Егор, Таня осталась дома и пошла с нами на реку. Она обещала показать, забывчивой мамке, где лучше стирать белье.

Спустя полчаса мы с детьми подошли к небольшому причалу. На берегу у больших камней уже стирали белье две бабы. Завидев нас, они приветливо поздоровались со мной, я ответила тем же.

Танюша помогла мне намылить белье и полотенца щёлоком, специальной настойкой на золе, которую мы прихватили с собой. Именно ей стирали в то время. Это стало для меня очередным открытием. Мы намылили все белье, оставив на камнях замачиваться. Потом начали тереть простыни камнями, чтобы «выгнать» из них грязь, как сказала Алена. Затем принялись все полоскать.

— Мамка, можно я пойду искупаюсь? — спросила Танюша. — Жарко мочи нет. А вон там девки, мои подружки пришли.

— Конечно, ступай, мы тут с Алёнкой сами управимся.

— Сестрица, я с тобой! — воскликнул Вася.

Таня и Вася ушли в сторону камышей, что росли неподалеку, а мы с Алёнкой продолжили полоскать оставшееся белье. Через какое-то время я заметила, как неподалеку, ниже по реке, плавают несколько молодых девушек. Среди них была и Таня. Они заливисто смеялись и плескались. Я видела, что это заметила и младшая дочка. Ее глазки завистливо загорелись, и я поняла ее тайные мысли.

— Ты, Аленка, не переживай. Мы сейчас дополощем всё и тоже искупаемся.

— Хорошо, мамка, — довольно закивала она.

С бельём мы управились спустя час. Солнце стояло в зените и сильно палило. Мы сложили бельё в две корзины: одну я несла сама, вторую мы с Аленкой вместе. Подошли к тому месту, где раньше я видела, как купались девушки. Там сейчас никого не было, кроме Тани. Она сидела в длинной мокрой рубашке на камушке у воды и следила за братом с берега. Вася ещё плавал в реке, иногда махал сестре.

Когда мы приблизились ближе, я увидела, что Таня на берегу не одна. Около неё находился какой-то мужик, до того его скрывала раскидистая ива у самой реки. Темноволосый, широкоплечий, высокий. Он стоял к нам спиной, одет в белую рубашку на выпуск, темные штаны и сапоги.

— Я же сказала, что не хочу! — заявила в этот момент Таня, обращаясь к мужчине. — И решения своего не изменю.

— Зря ты так категорична, Татьяна, — недовольно произнёс мужчина.

В следующее мгновение он склонился к девушке и, схватив её в объятья, поднял с камня и попытался поцеловать. Таня непокорно вскрикнула, пытаясь его оттолкнуть.

Глава 15

Мы с Алёнкой остановились в десяти шагах от них, и я тихо спросила:

— Кто это? Жених Танин?

— Нет у неё жениха, мамка. Я не знаю, кто это.

Видя, что мужик так и пытается навязать свой поцелуй, а Таня бьется в его руках я тут же грохнула корзину с бельём на траву. Схватила первое, что лежало сверху, и ринулась к реке.

— Кончай кобениться, Татьяна! Я же озолочу тебя! — раздался следующий невольный рык мужика.

Он хотел сказать что-то ещё, но не успел. Со всего размаху я хлестнула его мокрым полотенцем по лицу, потом ещё раз по плечам и снова по лицу.

— А ну пусти мою дочь, наглец! — приказала я грозно.

Опешив от моего неожиданного нападения с мокрым полотенцем, мужик отпустил Таню и, чуть попятившись от меня, прикрылся рукой.

— Глафира, ты что, ополоумела? — взъярился он.

— Сейчас еще получишь! — пригрозила я. — Не смей трогать мою дочь!

Я снова замахнулась, собираясь еще пару раз врезать мокрым полотенцем по его наглой, красивой физиономии. Чтобы наверняка понял — так обращаться с моей дочерью не позволю.

— Мамка, не надо! — воскликнула громко Таня, вскакивая на ноги и удерживая мою руку с мокрым полотенцем. — Это же барин наш! Ты что, не признала его?

Оторопев от слов дочери, я замерла. Медленно опустила руку.

Как барин? Какой барин? Вот этот мужик в рубахе на выпуск?

Я невольно снова оглядела мужчину с ног до головы.

Ему было лет за тридцать. Красивый, гладко выбритый, холёный, в чуть расстёгнутой рубахе, не простой, а явно шелковой. Да и сапоги короткие добротные из мягкой кожи. Он явно не походил на обычного мужика. И как не поняла этого сразу?

Но всё равно я не могла спокойно реагировать на эту ситуацию.

— И что? — возмутилась я, сверкая на мужчину глазами. — Если барин, значит всё можно? Не смей Татьяну мою обижать и позорить!

Я прекрасно поняла, зачем этот самый барин пришёл сюда.

Поразвлечься.

Наверняка жаждал навешать лапши на уши невинной девушке и соблазнить. Вряд ли бы он желал жениться на простой крестьянке, оттого мотивы этого барина были более чем ясны. А Танюша была слишком юна и наивна и вполне могла соблазниться на его барское положение и внешность.

— Бешеная! — процедил мужчина мне в лицо. — Больно нужна мне твоя девка!

— А если не нужна, чего руки распускаешь?

Барин зыркнул на меня исподлобья, и я поняла, что врет он отменно. Нужна была ему моя Танюша, иначе бы не стал так вести себя сейчас.

— Дерзишь мне, Глафира? Смотри я и осерчать могу и забуду прошлое то. Велю всыпать тебе плетей за дерзость такую! Тряпкой мокрой по лицу бить меня вздумала!

— Не боюсь я, — огрызнулась я.

— Смотри-ка, какая храбрая!

Стремительно подняв хлыст с песка, мужчина быстро развернулся и широким шагом направился к коню, который жевал траву неподалеку у берез. Умело вскочил в седло. Ударив каурого жеребца по крупу, словно вихрь поскакал прочь, лишь на миг обернувшись и смерив нас злым взором.

Я же внимательно посмотрела на старшую дочь, которая уже надевала на влажную рубашку зеленый сарафан, и спросила:

— Что ему надо было, Таня?

Хотя я знала ответ, но хотела, чтобы девушка озвучила его сама. Вдруг я чего-то не понимаю?

— Хочет, чтобы я его полюбовницей была, и в Париж сейчас звал с ним ехать. Сказал что люба я ему уже давно.

— Нифига себе…, — выдохнула я тихо.

Похоже, этот барин решил взять быка за рога, и методы соблазнения у него были огого! И люблю, и Париж... Какая простая девка устоит? Но только я отчетливо понимала, чем всё это закончится.

— Таня, это ведь только на время. Он никогда не женится на тебе. И Париж этот... Бросит тебя там одну и другую девушку найдёт. Вон какие красивые слова говорит тебе! И что будешь делать в этом Париже потом? На панель пойдёшь?

— На панель?

— Ну... — замялась я, понимая, что слово «панель» для девушки было незнакомо. — Хотела сказать, по рукам пойдёшь. По мужикам, значит.

— Мамка, неужели ты подумала, что я поеду с ним? — удивленно спросила Таня. — Я и не собиралась. Я прекрасно знаю, что женится на мне он и не думает. Я ему для баловства нужна. Побалует со мной и бросит. Все понимаю. Я же не дура. О том ему сейчас и сказала. Он и разозлился.

Услышав разумные слова дочери, я даже облегчённо выдохнула.

— Уфф… Танюша, ты у меня такая умница-разумница.

Моя дочка, как и обычно, поражала своей житейской мудростью.

— Вы купаться пришли? — спросила Таня.

— Да. Аленка давно просится.

— Купайтесь. Я домой пойду, мамка. Хотела до завтра еще старый сарафан зашить.

— Ступай, дочка.

Танюша ушла, а мы с Васей и Аленкой остались у реки.

Искупались. Вода была теплая, хорошая. Я, как и Таня, купалась в нижней рубашке, а Аленка и Вася — голышом. В камышах, где надо было заходить, не видно было, а в реке и подавно.

Солнце уже стало клониться к вечеру, а младшие дети никак не хотели уходить с реки. Они то грелись на солнышке, то бегали и играли в салки с другими детьми, что тоже пришли на бережок, то снова купались. Я терпеливо ждала их, понимала, что дома опять их ждут обязанности и дела, так пусть хоть немного развеяться. Мало у них было радостей в жизни.

Рука Васи уже окончательно прошла и он резвился и бегал, как чумовой.

От нечего делать я решила собрать небольшой букет ромашек, которые росли у берега. Ходила по траве и зашла чуть дальше, вверх по течению реки. Едва вышла из-за раскидистой ивы и тут же замерла.

Увидела своего мужа. В этом месте в реке мой Степан мыл коня. Животное по колено стояло в воде, а муж обтирал его бока сложенным пучком травы. Рядом с ним была Ульяна. Та самая темноволосая вдова, которая клеила моего мужа.

Я быстро дернулась обратно за иву, спряталась в её раскидистых ветвях и зелени. Решила немедленно уйти, но невольно услышала их разговор.

— Любый мой, отчего ты сегодня в обед не пришёл ко мне? — услышала, как ласково проворковала Ульяна.

— Дел было много, Уля. Завтра, может быть, зайду.

Слова мужа показались мне странными, и я осталась стоять, спрятавшись за ивой.

— Когда же завтра, скажи? Я ждать буду.

— Пока не знаю. Может, и не смогу. Ступай. Нечего на людях ко мне липнуть, — отрезал он почти грубо.

— Пойду я, только и так уж все знают про нас, — хитро заявила она.

— Ты что ли языком мелешь, Ульяна? — недовольно спросил он.

— Нет.., — неуверенно ответила вдова. — Но шила в мешке не утаишь, Степушка.

— Ой, врешь, Ульяна. Вижу по глазам, — уже недовольно сказал Степан. Она что-то начала блеять в ответ, но он строго велел: — Иди уже. Мне коня домыть надо, к барину на двор ехать, не с грязным же отправляться.

Ульяна побледнела и отошла от Степана. Быстро подхватила свою котомку и поспешила на другой берег через небольшой мостик. Я же облегченно выдохнула.

Глава 16

Поведение мужа мне показалось странным. Если он так хотел эту Ульяну, почему игнорировал ее призывы и кормил завтраками? Непонятно. Да еще и почти прогнал ее от себя, боялся, что увидят люди. Может, моя тактика «отчуждения» подействовала, и Степан понял, что мое расположение для него важнее, чем соблазнительные речи этой красивой гадюки?

Похоже, эта Ульяна из кожи вон лезла, чтобы соблазнить моего мужа. А он, как бы нехотя принимал ее ласки.

Я задумалась. Со Степаном говорить бесполезно.

А что, если пытаться урезонить эту темноволосую нахалку? Может, поговорить с ней? Немного урезонить. Призвать к совести. Вдруг получится и она решит оставить моего мужа в покое?

А еще надо бы пустить слух по деревне, что это Ульяна блудливая. И что уводит женатых мужчин. Пусть ее каждый встречный — поперечный ругает и стыдит. В деревне слухи быстро распространяются. Вот будет ей наука, как чужих мужиков отбивать!

Опять до вечера я провозилась с делами: готовила ужин, кормила скотину, прополола немного в огороде, собрала ягоды. Дети помогали мне по хозяйству, и я была очень благодарна им.

Все же в те времена было другое воспитание: если мать занималась делами, то и дети не бездельничали, а в меру своих сил помогали. Даже переложить развалившуюся поленницу или натаскать воды в умывальник было таким хорошим подспорьем, что я не умоталась за день до потери сил, хотя и устала к вечеру.

На завтра я решила испечь настоящий хлеб, так сказать, стать совсем образцовой женой. Чтобы Степан наконец до конца прочувствовал, что я клад, а не какая-то гулящая. Чувствовала, что муж уже колеблется в своих желаниях — нужна ли ему Ульянка или нет.

После его раскаяния, что был не прав, я добавлю немного интима со своей стороны, и тогда Степан точно будет мой. А про эту темноволосую заразу мы забудем как про страшный сон.

Таков был мой новый скорректированный план.

Однако с опарой на хлеб возникла засада. Танюша утром сказала, что для теста нужна специальная закваска, как я поняла, типа дрожжей, которые использовали в моём мире. Но как её верно сделать она не знала. Нужно было поговорить с умной бабой. Я очень нуждалась в союзниках и советчиках в этой деревне, ведь я много чего не знала.

Свекровь моя естественно умела печь хлеб, но меня недолюбливала. И к ней идти я ох как не хотела.

Но хлеб сам себя не замесит. Оттого я все же решилась и после завтрака отправилась в гости к свекрам на другую сторону реки. Захватила с собой целую миску вишни, которая едва поспела в нашем огороде. Так сказать для небольшого подарочка, чтобы сразу же расположить мать Степана к себе.

Пока шла вдоль берега, всю дорогу вспоминала, как вчера у камышей отхлестала барина мокрым полотенцем. Поморщилась. Надеялась только на то, что он все же забудет мое непотребное действо и не станет мне мстить. Танюша заверила меня, что Дмитрий Петрович, так звали барина, имеет характер добрый, хотя довольно настырный. На это и надеялась.

.

Когда я пришла к свекрови она вешала постиранное белье во дворе.

— Здравствуйте, матушка, я вот вишни вам принесла, — обратилась я к Авдотье Егоровне приветливо. Аленка научила меня, что к бабе Дуне раньше Глашка обращалась именно так. — Давайте помогу с бельем вам.

Свекровь как-то недобро взглянула на меня, но тяжелую простынь всё же отдала. Я быстро поставила свою поклажу с вишней на завалинку у дома и начала развешивать мокрое белье.

— Чего это ты, Глашка, зачастила к нам? Опять чего нужно? — подозрительно и неприязненно спросила бабка Дуня.

Я уже закончила с простыней и взяла из большой корзины рушник, также развешивая. Мне было не трудно помочь ей, а вот свекровь надо было умаслить. Свекровь стояла руки в боки, и как-то недовольно следила за моими действиями.

— Рушники-то на другую верёвку повесь, дура! Разве не видишь сейчас верёвка натянется и поедет всё в один бок!

Её фраза сразу же насторожила меня. Неприветливая и злая какая-то. Ну, не умела я вешать это белье на улице. Так что сразу надо обзывать дурой, да еще так грубо? Но я всё же проглотила ее словесный выпад. Мне нужна была её помощь, да и матерью Степана она была. Разозли её, и она ещё сильнее мужа моего против меня настроит.

— Аленка с Васей к вам после обеда сегодня придут, матушка, — решила я сказать что-то хорошее, чтобы успокоить её злость.

— Это хорошо.

— Всё, с бельём закончила, — улыбнулась я Авдотье Егоровне. — Может, вам ещё что-нибудь помочь надо? Полы помыть или ещё что? Я же понимаю, силы-то у вас уже не те.

— Ты чего это, Глашка, хочешь сказать, что я старая?

— Нет! Что вы! Просто дома-то всегда дел много. Вот я и пришла помочь.

— Не нужна мне твоя помощь, бестолковая. У меня всё прополото в огороде и чисто в доме, не чета тебе, лентяйке. Не пойму, как тебя мой Степан терпит!

— Дак он любит меня, матушка.

— Одной любовью-то сыт не будешь. А у тебя, Глашка, отродясь в доме ни супа, ни каши не было. Всё шатаешься где-то.

— Сейчас всё по-другому, — заявила я терпеливо.

— Хватит мне зубы заговаривать. Зачем пожаловала? — уже недовольно заявила бабка Дуня. — По глазам твоим хитрым вижу, что надо чего-то. Грибов опять?

— Нет, Авдотья Егоровна. Я вот хотела хлеб испечь, а у меня закваски нет. Вы бы не могли мне дать немного? И объяснить, как дальше опару на хлеб поставить. Танечка сказала, что вы очень умело хлеб печёте.

— Поздно, Глашка.

— Что поздно? — не поняла я.

— Учить тебя поздно, дурынду. Если ты до тридцати с лишним годков даже опару на хлеб ставить не умеешь, пропащая ты. Надеюсь, мой Стёпка прозреет наконец и бросит тебя, глупую!

С этими словами свекровь схватила пустую корзину и поспешила обратно в избу.

Я же стояла как оплёванная и только тихо спросила ей в спину:

— Так вы не дадите мне закваску на хлеб, Авдотья Егоровна?

В общем, свекровь послала меня лесом, как говорится. Сказала, что некогда ей меня учить, дурынду, и вообще она устала и спать пошла.

Уходила я со двора свекров с тяжёлым сердцем. Ну да, прожив сорок лет, я не знала, как делать закваску на хлеб, и что? Раньше мне этого и не надо было. Но я же хотела учиться.

Жизнь моя теперешняя, хоть и была нелёгкой, но мне нравилась. Такая интересная, непростая и даже не скучная. А скука была самым большим бичом и проблемой в моей прежней жизни.

Теперь же мне скучать было некогда. Оттого даже непростая жизненная ситуация, в которой я теперь оказалась, была мне по душе. Я хотела попробовать себя, увидеть и проверить, на что способна. Это была как некая интересная трудная игра, в совершенно другую жизнь. В которой хотелось победить и доказать всем, да и себе самой, что я не никчёмная опустившаяся Глашка, а Глафира Осипова — достойная жена кузнеца и мать четырёх прекрасных детей.

Глава 17

В общем, как ставить опару на хлеб, я так и не узнала.

Нужно было искать кого-то другого в помощь. Но кто будет меня учить? Я итак пошла к самым близким, к свекрови, и ничего путного из этого не вышло. Свекровь ненавидела меня, с соседками я и так и не помирилась.

Прямо засада какая-то!

И тут меня осенила идея. Я поняла, кто в это селе возможно не откажет мне.

Я быстро пересекла мост, спустившись обратно на наш берег и поспешила в другой конец деревни. Уже через четверть часа была у небольшой избушки бабы Нюры, той самой, которая на прошлой неделе вправляла руку Васе.

Она, на мое счастье, оказалась дома. Старушка приветливо встретила меня, напоив холодным квасом, и я озвучила ей свою просьбу. Про закваску к хлебу, да еще сразу же попросила научить, как делать такой вкусный квас, не сильно сладкий, но терпкий.

На мои слова глаза бабы Нюры округлились, и она спросила удивленно:

— Ты это чего, Глашка, решила хозяйством заняться?

— Да, бабушка. Я уже много чего умею, точнее делаю. И пироги, и варенье научилась. Даже корова наша меня подпускает к себе, чтобы подоить. Теперь вот хлеб решила постряпать, а закваски нет.

— Это ты молодец, девка, что за ум взялась, — закивала старушка. — Только поздно это.

— Почему ты так говоришь, баба Нюра?

— Сама знаешь почему. Степан твой уже на другую смотрит. А та охальница уж больно бойкая да наглая, во что вцепится, не отпустит.

Я прекрасно поняла, что баба Нюра говорила про Ульяну, и видимо прекрасно знала про похождения моего мужа.

— А я его просто так не отдам! Это мой мужик и муж! — заявила я категорично.

— И то верно, девка. Если он уйдет, то тебя же позором и заклеймят люди, что дурная ты жена. Мужику-то больше прощается, а вот баба всегда должна правильно жить. Одной-то тебе с детками ох как несладко будет. Если хочешь, чтобы Степан снова к тебе прикипел, Глаша, научу я тебя, как вести себя с ним. Ну, чтобы дурой не выглядеть, да и чтоб снова только на тебя смотрел.

.

Ушла я от бабы Нюры довольная и чуть успокоенная. Все же было приятно, что хоть кто-то поддерживал тебя и помогал, даже словом или той самой закваской для хлеба.

Вернувшись домой, я быстро замесила тесто с закваской бабы Нюры и приготовила квас. Он должен был настояться пару дней, чтобы стать готовым к употреблению. Тесто же должно было подняться через пару часов. Все это мне объяснила баба Нюра.

После полудня, я испекла хлеб и, накормив детей щами, отправилась к Ульяне. Она жила на другом конце села, около проселочной дороги.

Баба Нюра посоветовала мне быть со Степаном сдержанной и вежливой, как, впрочем, я себя и вела. А с Ульяной серьезно поговорить. Вразумить ее, так сказать. Но очень спокойно и без истерик, призвать ее к совести. Я с бабой Нюрой согласилась. А вдруг Ульяна по-хорошему отступится от Степана?

Когда я пришла в избу к сопернице, она что-то варила на плите, по горнице разливался вкусный грибной аромат Ее единственный сынок, мальчонка лет семи, играл во дворе и не мог помешать нам.

— Зачем пожаловала? — с вызовом осведомилась Ульяна, едва завидев меня на пороге и окатив недобрым взглядом.

— Поговорить пришла, — ответила я, вспомнив, как учила меня баба Нюра.

Спокойно и с достоинством царицы.

— Недосуг мне с тобой лясы точить, лахудра белобрысая! — огрызнулась Ульяна, помешивая варево в котелке.

«Лахудра белобрысая»? Вот как?

Значит, со Степаном она медом речь лила, такая вся правильная, сдержанная, добрая. А наедине со мной и обозвать не грех? Ясно. Мягко стелет, жестко спать, как говорится.

— Не думала, что в нашей деревне такие шалавы живут, что мужей чужих обхаживают.

— Это я шалава? — тут же окрысилась вдова. — На себя посмотри, голь полупьяная. Давно ли ты в кабаке с мужиками не бухала, да песни не горанила? А что потом на сене делала? Кто знает, может, тоже блудила?

— Не было этого!

— Ага, да все деревенские знают, как ты до утра в кабаке сидишь.

— Может, я и пила, но теперь это в прошлом. А мужиков других у меня никогда не было! — заявила я.

Именно в этот момент меня отчего-то озарили прошлые воспоминания Глаши по этому поводу, оттого я знала это наверняка.

— Да-да, это еще проверить надо.

— Не твое дело моя жизнь, Ульяна. Поняла? Я не ругаться пришла к тебе, а поговорить. Сказать тебе: Степан — мой муж. Я его жена. Потому прекрати клинья к нему подбивать!

— Чего это ты так развоевалась-то? Он же тебе никогда не нужен был. Все про то знают.

— А сейчас нужен. Он мой муж, — решительно и твердо заявила я. — И ты, если не дура, должна понимать, что за чужими мужьями грех бегать!

— Ничего у тебя не выйдет, Глашка. Твой котелок давно пуст, да и сама ты уже не сочная ягодка.

— А ты значит сочная?

— Да уж помоложе тебя буду! — оскалилась злобно Ульяна.

Сейчас в ней было не признать ту ласковую мягкую «кошечку», которая заискивающе говорила со всеми и мило улыбалась. С нее как будто спала маска, и передо мной стояла злобная, наглая фурия, которая, дай палец — руку откусит.

— Он мой муж, а ты всего лишь разлучница! У нас четверо детей! Совесть у тебя есть? — решила я выдать последний свой довод.

— Свою иди поищи! Степан меня любит, а ты, Глашка, ему опостылела. Он сам мне про то на днях сказывал!

Опостылела, значит? А чего ж он ко мне позавчера в кровать пожаловал, и каждую ночь под дверью стоял? По привычке или потому что эта Ульянка ему не дала? Тогда почему к ней в гости не спешил идти, на ее «сладкие пирожки»? Что-то не сходилось. К опостылевшей жене, точно под ночнушку не лезут.

Эти мысли меня окончательно раздраконили.

— Врешь ты, Ульяна. Последний раз заявляю. Степан — мой муж. И не смей липнуть к нему.

— А если не послушаю? То что?

Я поджала губы, понимая, что зря пришла. Эта наглая хищница точно не отступит, видела по ее глазам. Но, по крайней мере, я попыталась. Что ж, отрицательный опыт тоже опыт.

— Ничего.

Как там сказала баба Нюра? Спокойно и с лаской с мужем, а с соперницей безразлично и сдержанно? Но как с ней сдерживаться, когда она такое говорила!

Так и хотелось ей вцепиться в волосы или ударить чем-нибудь, но я была всё же воспитанная девушка.

— Мне, Глашка, с тобой некогда болтать, дел много. Ступай вон! — заявила грубо Ульяна.

Она деловито полезла на полку, делая вид, что меня уже нет в её избе. Я же стояла вся в возмущении. Я шла сюда, чтобы остановить соперницу, пригрозить ей и взять с неё обещание, что она оставит моего мужа в покое. А всё вышло наоборот. Ульянка эта оказалась тертый калач и, как я видела, совершенно не собиралась отлипать от моего мужа. А еще показывала своё превосходство оттого, что якобы теперь Степан любил её, а не меня.

Глава 18

Поняв, что больше Ульяна не желает говорить, я поджала губы и направилась к выходу. Словно в забытьи вышла на улицу. Внутри меня все кипело от возмущения. Неожиданно меня осенила идея, как можно было приструнить эту шалаву. Придумала слова, которые точно бы её проняли.

Я проворно вернулась в избу и войдя в горницу увидела, что Ульяна, подняв деревянную крышку в полу у плиты, спустилась в погреб.

Неожиданно меня накрыло неистовое, дикое желание. Слова, что я сейчас придумала, вмиг вылетели у меня из головы. Когда-то давно я смотрела старый советский фильм, не помню, как называется, но там главный герой закрыл вредную бабку в погребе, чтобы проучить её. Мной овладела такая злость, что захотелось устроить той Ульянке нечто подобное за её бессовестное поведение и наглые речи.

Мысль, что это нехорошо, тут же вытеснилась из моей головы яростным возмущением.

Колебалась я недолго. Сорвалась с места и ринулась к погребу. Дернула деревянный запор, удерживающий тяжелую крышку погреба, и с грохотом захлопнула его. Тут же раздался визг и крики Ульяны, которая начала долбиться в закрытую крышку. Я же проворно пододвинула лавку на крышку и еще сундук, чтобы она точно не выбралась.

Спустя минуту я уселась на сундук сверху и вытерла пот со лба.

— Уфф, посиди маленько в темноте, коза наглая. Остынь. Не видеть тебе Степана.

Я понимала, что оставлять надолго Ульяну там нельзя, еще задохнется или замерзнет, все же там было прохладно. Решила до вечера подержать ее там, а потом открыть. Всего часа три-четыре. Я где-то читала, что погреба делали обязательно с притоком воздуха, чтобы было проветривание, поэтому это время эта нахалка спокойно выдержит. Только попугаю ее немного.

Слыша, как недовольно Ульяна кричит из погреба и колотит кулаками в деревянную крышку, я нахмурилась и отправилась домой.

Шла по улице, не замечая ничего вокруг, а сердце было не на месте.

Гнусный жуткий поступок терзал мое существо. Не могла я спокойно воспринимать всю эту ситуацию.

Чувствовала, что совершила ошибку. Зря я, наверное, заперла соперницу в погребе. А если что с ней случится? Но чутье подсказывало, что с такими, как эта Ульянка, ничего не случается.

Такие наглые стервы и вертихвостки и в моё время вели себя с мужчинами по-хищнически, как захватчики. В моём окружении была одна такая, которая увела у моей подруги мужа, упакованного бизнесмена, владеющего своими гостиницами в Европе. Так эта шалава нагло смеялась в лицо его жене и говорила, что моложе и умелее ее в постели. Моя подруга после двадцати лет брака очень переживала по этому поводу и даже загремела в больницу с нервами. А теперь я оказалась в подобной ситуации и на собственной шкуре испытала, как это, когда такие вот Ульянки охотятся за твоим мужем.

Именно эта несправедливость и побудила меня совершить этот дурной поступок.

Однако долго я не выдержала. Спустя час по возвращению домой я послала Васю к этой змее. Попросила открыть погреб и выпустить Ульяну.

Сын вернулся спустя полчаса, шабутной и мрачный.

— Ну что, Васенька? С ней все хорошо? — озабоченно спросила я, выжимая тряпку, которой мыла пол.

— Что с ней станется-то? — присвистнул мальчик. — Она еще за мной по двору со скалкой гонялась, кричала, что я поганец.

— Боже! Она не ударила тебя? — испугалась я.

Не надо было посылать сына открывать ее. Но я же не думала, что эта неадекватная баба накинется на мальчика со скалкой.

— Нет, мамка, — рассмеялся он. — Ей в жизнь меня не поймать. Она же неуклюжая.

— Прости, Вася, не надо было посылать тебя туда.

— Да не боись, мамка, со мной все хорошо. А эту Ульяну я бы не только в погребе зарыл, а сам в речке утопил. Чтобы она на тятю зенки свои не лупила! Змеюка она подколодная, вот она кто. Про нее Танька так говорит. Такая она и есть. Змеище!

Степан работал в тот день допоздна. Мы с детьми ждали его до сумерек, потом сели ужинать. После мы с Аленкой мыли посуду, а Танюша доила корову. Вася бегал где-то во дворе, а Егор, едва поев, упал на кровать и захрапел. Все же весь день в поле.

Когда мы с младшей дочкой уже собирались спать, вернулся наконец кузнец.

— Глафира, ты где?! — прогрохотал Степан с порога.

Я даже удивленно обернулась: он был зол. Никогда не видела мужа в таком сильном гневе, даже в тот день, когда попала сюда. Тогда он был раздражен, а сейчас на его скулах ходили желваки, а в глазах горел бешеный огонь.

— Не ори. Егор спит, — тут же осадила я его.

Он исподлобья агрессивно зыркнул на меня. Бесцеремонно ухватил меня за плечо и поволок в мою спальню.

— Пусти руку! — возмутилась я. — Мне же больно.

Он тут же разжал пальцы и чуть отошел. Прикрыл дверь, испепеляя меня взором. Несколько раз громко выдохнул, явно пытался успокоиться, но видимо не мог. Бешеный гнев так и полыхал в его взоре.

— Ты что, полоумная совсем? — наконец озвучил он свое недовольство. — Ты зачем Ульяну в погребе заперла? А если бы она там окачурилась?

Так, похоже, от шалавы пришёл. Представляю, что она ему там напела. Наверняка, прикинулась несчастной овцой, а меня выставила злобной мегерой. Вот говорила мне бабка Нюра, что не надо к этой Ульянке ходить, а я не послушала. Теперь вот Степана эта злыдня раздраконила.

Глава 19

Присев на кровать, я скрестила руки на груди и грубо ответила:

— Ничего бы с ней не случилось. Да и выпустили мы ее спустя час.

— Зачем заперла её, я спрашиваю?! — недовольно спросил Степан.

— Проучить хотела. Чтобы знала, как чужих мужиков соблазнять.

— Ну, ты и дура. Ульяна-то тут причём?!

— А что, ты сам за ней бегаешь, что ли?

— Ты же сама велела мне другую бабу искать. Сказала, что не любила меня никогда!

От слов Степана я оторопела, недоуменно захлопала глазами.

Что правда? Глашка говорила такое мужу? Она что не в себе была? Может по пьяни ляпнула?

— Не было этого! — тут же возразила я, чувствуя, что надо немедля исправлять ситуацию.

— Было, Глаша, вспомни, — выдохнул Степан как-то обреченно и глухо.

Он уже немного успокоился. Видимо, гневный запал уже сошел на нет, и его голос стал тише.

Степан отошел к распахнутому окну, провел рукой по волосам, чуть взъерошив. Снова зыркнул на меня, опять тяжко вздохнул. Я видела, что его что-то гнетет. Он о чем-то напряженно думал и, словно, не решался сказать.

— Думаешь, не знаю, что до сих пор его любишь? — вдруг сказал муж.

— Что? Кого это я люблю?

— Сама знаешь. Ульяна мне сейчас рассказала, как ты опять на барский двор ходила и говорила с ним. Понимаю, сердцу не прикажешь. Потому отпускаю я тебя.

Я промолчала. Похоже, во всей этой истории был еще кто-то. Опешив от всего услышанного, я пролепетала:

— Куда отпускаешь?

— Не делай вид, что не поняла, о ком я!

Нет, я действительно не понимала, о ком он. Неужели у Глашки был какой-то тайный возлюбленный? Ну, это вообще ни в какие ворота не лезло. Оказывается, я вообще ничего не знала про отношения Степана и Глаши. Каждое новое заявление мужа вызвало у меня неподдельную оторопь. Я была явно не готова к таким откровениям.

— И вообще, давно хотел сказать тебе: ухожу я от тебя, Глаша. Замучила ты меня своими гулянками и ленью. А сейчас еще и творишь непонятно что. Перед людьми совестно.

— А тебе блудить с другой бабой не совестно?

— Ты что, не слышишь меня? Ухожу от тебя, говорю, — мрачно произнес Степан. — Не любишь меня, не надо. Хватит. Довольно терпел, всё надеялся на что-то, дурак. Устал я от тебя, Глаша…

— Степан, послушай, я… — я не знала, что сказать, потому не обладала всей информацией.

Кого это любила Глаша? Неужели не мужа? Отчего Степан так говорил?

— Дом этот тебе оставляю. С детьми здесь живи. Таня и Егор большие уже, всё понимают. А от малых не отказываюсь. Помогать буду деньгами, как и раньше. Вот, вроде всё сказал.

Я трагично смотрела на него, и мне стало отчего-то очень обидно и больно. Неужели он уходил к Ульяне? Оказывается, эта подлая вдова уже отбыла его, и бороться было бесполезно.

— К Ульяне пойдешь? Любишь ее? — спросила я тихо.

Степан молчал и как-то странно смотрел на меня.

— С ней удобно, Глаша, понимаешь? Она приветливая, добрая и кормит вкусно, любит меня. Ведет себя прилично. Да и баба красивая.

Ну, на счет приветливой и доброй я бы поспорила, конечно. Взгляд у нее был не добрый, а заискивающий скорее, а внутри темный огонь. Про таких говорят: мягко стелет, жестко спать.

— Удобно, значит?

— Да.

— А как же я?

— Живи, как и жила. Почти двадцать лет твои выходки терпел, больше не хочу. Тебе гулять и балагурить веселее, чем дома пироги печь.

— Ясно. А если я всё исправлю, Степан? Снова домашней стану. Сегодня я даже корову подоила сама, и хлеб испекла.

— Это ты молодец, Глаша, — перебил он меня, поежившись. — Только устал я и уже ничего не исправить. Завтра соберу пожитки и к Ульяне уйду, она давно уже зовёт. А я всё чего-то медлю.

И тут меня осенило. Не любил он Ульяну! А любил меня. Ведь только любя женщину можно двадцать лет терпеть её выходки, пьянки, лень и грязь в доме. Да еще каких-то тайных возлюбленных. Оттого, он столько медлил и сейчас говорил, как будто нерешительно. Словно не хотел уходить, а кто-то надоумил его сделать это. Наверняка, Ульяна или свекровь моя.

Я вдруг осознала, что у меня, возможно, есть шанс. И решила пойти ва-банк.

— Степан, ты ведь меня любишь. И с Ульяной счастлив не будешь.

Я видела, как он замер и поражённо уставился на меня. Похоже, я была права, и не на сто процентов, а все триста. Потому через миг его взгляд стал трагичным, и он нервно выпалил:

— Не люблю я тебя, Глаша! — взъярился он, мои слова явно задели его за живое. — И всё меж нами кончено. Я ухожу, это моё последнее слово.

Быстро развернувшись, он направился к двери. Но я окликнула его:

— Степан!

Он остановился, но не повернулся.

— Если уйдешь к ней, обратно тебя не приму, — поставила я ультиматум.

Глвва 20

Промолчав, Степан дернул плечом, а потом ринулся прочь из моей спальни.

А у меня из глаз брызнули слезы. Отчего было очень обидно от всего этого.

Оставшись одна, я долго не могла прийти в себя после разговора с мужем. Ощущала себя обманутой и словно меня облили чужим дерьмом. Ладно бы я сама была во всем виновата, но тут моя предшественница, видимо, всё сделала, чтобы разрушить свою жизнь. Гуляла по кабакам, ночевала непонятно где, дралась с местными бабами, мужа не любила и «благословляла» его искать другую женщину, дом в грязи. Старшие дети вкалывали в поле, младшие — без присмотра.

Ещё какой-то непонятный мужик всплыл, которого якобы любила Глафира.

И как Глашка могла до такого докатиться? Или всегда так жила? Хотя, Степан еще долго терпел такую жену. А теперь не удивительно, что он уходил к другой. Все закономерно. Что посеешь, то и пожнешь, как говорится.

Конечно, сейчас я наломала дров уже сама. Ведь говорила мне баба Нюра: «не ходи к ней, а если пойдешь, то держи себя в руках и будь спокойной с этой Ульяной».

А я не сдержалась. Вот и обыграла меня соперница. Наверняка, когда Степан наведался к ней сейчас, она в красках описала, мой жуткий дурной поступок. И похоже поставила вопрос ребром: «Или она, или я». Потому-то муж и решился на это.

Короче, Глашка косячила всю жизнь, а я сегодня добавила масла в огонь. Вот и «полыхнуло».

Ну не было у меня опыта общения с соперницами. Никто и никогда в прошлой жизни не отбивал у меня мужчин, да и кого было отбивать? У меня и отношений с мужчиной-то постоянных никогда не было. Возможно, оттого я не сдержалась с этой Ульянкой и устроила ей темную, а зря.

И теперь муж ушел.

А самое поганой была новость о том, что Глаша любила кого-то другого. Неужели это правда? Или же эта Ульяна — злыдня напраслину на меня возвела, чтобы очернить меня в глазах мужа? Что я ходила на барский двор и говорила с кем-то.

Но Степана я тоже понимала. Если Глашка действительно любила кого-то другого, то представляю, как ему было больно осознавать это. Похоже надо было снова где-то искать информацию. Понять, что на самом деле происходило в жизни Глафиры раньше.

Всё оказалось так запутано, что я уже не знала, что и думать, и как поступать дальше. Я упорно копалась в своих воспоминаниях, но ничего не помнила из Глашиного прошлого. Вспоминались только видения про Степана и детей.

Я долго сидела в темной комнате, смотрела на небо, где зажигались звезды, и думала, как жить дальше.

В этом мире я немного уже освоилась, да и дом мне Степан вроде оставлял, даже какие-то деньги, которые раньше давал, обещал. Не так уж все плохо. Конечно, с таким надежным и работящим мужем было бы лучше, но что уж теперь поделать? Не бегать же за ним, не уговаривать вернуться, если он все решил.

Мной завладело тягостное чувство несправедливости. Только у меня появился шанс стать женой, обрести семью, мужа, и все кончилось. Даже не успела я понять, что к чему. Ну да ладно, хоть неделю побыла замужем. Уж лучше так, чем ничего.

Решила ложиться спать. Утро вечера мудренее.

Мне снилась та уютная кафешка, где я ела тот вкусный кусок вишневого торта. Запила чаем и вышла на улицу. Такси подъехало почти сразу, и я проверила, что адрес верный, уселась на заднее сиденье. Ехала с наушниками в ушах, слушала своего любимого Бетховена и предвкушала, как приеду в этот необычный эко-отель и наконец-то узнаю, как это — жить в деревне.

В какой-то момент у меня начали слипаться глаза, и я задремала.

Вдруг машина сильно дернулась, а в следующий миг меня ослепил яркий свет фар. Сильный удар сотряс меня и автомобиль. В следующий миг машина накренилась и перевернулась. Всё произошло так молниеносно, что я даже не вскрикнула.

Только вдруг оказалась уже рядом с машиной. И как будто со стороны увидела страшную аварию: перевернутое такси в кювете и огромную фуру, которая, видимо, выехала на встречку, и мы влетели в нее на всей скорости. Через пару мгновений моя душа взмыла вверх, и все видения пропали.

Резко сев на постели, я едва могла отдышаться, приходя в себя спросонья. Холодный пот струился по вискам.

За окном стояла глубокая ночь. Я находилась в своей спальне в доме кузнеца, как и раньше.

И тут меня пронзила одна страшная мысль: возвращаться мне некуда.

В том прежнем мире я умерла. Жуткая авария решила всё.

И именно этот мир принял мою душу. И отныне я должна была как-то выживать здесь. Если до того вся моя новая жизнь в теле и роли холопки Глаши казалась мне забавной игрой и некой проверкой на прочность. То сейчас я поняла, что моя теперешняя жизнь — это реальность, а не игра. Ибо другой у меня не будет, и вернуться не получится.

С этими мрачными мыслями я закрыла глаза и снова провалилась в беспокойный сон.

Глава 21

Итак, моя ошибка разрушила всё.

Хотя, если мой единственный поход к сопернице смог убедить Степана бросить вот так просто семью, значит, давно отношения кузнеца с женой прогнили и разрушились.

Степан ушёл поутру, собрав небольшой тюк со своими вещами. Из своей комнаты я слышала, как плакала Алёнка, и как Таня ласково сказала отцу, что мы его любим и ждем обратно.

Я не услышала ответ Степан. Но знала одно.

Обратно я его не приму. Хоть он и был мне по душе и нравился, но себя я всё же ценила и уважала. И терпеть подобные унижения не собиралась. Хочет жить с Ульяной — пусть. Насильно не привяжешь к себе мужика, и бегать я за ним никогда не буду, чтобы вернуть. Я сделала всё от меня зависящее, чтобы показать, что я изменилась. Но это не помогло. И доводы, и молодое тело Ульяны перевесили, даже любовь Степана ко мне и детям.

Так что ж. Значит, такова судьба.

Я была расстроена и раздавлена. Почти два дня ничего не ела и ничего не хотела, лежала в своей спальне, и на всё было наплевать. Впрочем, это была не моя жизнь, а Глашки. Это она до такой степени всё запустила за столько лет, что теперь быстро не разгрести. Я попыталась, но путного ничего не вышло.

На третий день ко мне в комнату пришла Татьяна и сказала:

— Мамка, вставай! Хватит себя жалеть. Слезами горю не поможешь. А отца так не вернуть.

— Не буду я его возвращать, Танюша, — ответила я. — Потому и грустно мне, что всё кончилось, не успев начаться.

— Что начаться? — не поняла она.

Я промолчала. Не стала говорить ей, что я едва попав сюда, я обрадовалась, что у меня есть муж, дети, семья. И не прошло и недели, как муж свалил к любовнице.

— Не важно, — ответила я.

— Не надо показывать, как нам без него плохо, мамка, — проговорила Таня, присев на кровати. — Покажем, что мы и без него хорошо живем.

Старшая дочь, как всегда, говорила очень мудро.

— Ты права, дочка. И без него справимся, — сказала я, вставая. — Пусть потом локти кусает.

Помечтала о хорошем мужике, и будет.

Хотя Степан оказался совсем не тем, каким я его представляла вначале. Блудил, ушел к другой, но в остальном все было в нем ладно. Однако я понимала: не бывает идеальных людей.

После разговора с Таней я поднялась, умылась, помыла полы в доме, а на ужин мы с девочками налепили вкусные вареники с вишней.

В моей голове уже крутились дерзкие, немного шальные мысли.

Я уже знала, что делать. Как устраивать свою жизнь дальше.

Вечером затопили баню. Мы с девочками пошли парится первыми. Тане и Аленке я сказала, что мы будем наводить красоту лица и тела. Они с интересом глядели на меня, не понимая, когда я захватила в баню пару горшочков с масками, что приготовила заранее.

Я же собиралась устроить настоящие косметические процедуры. Я прекрасно разбиралась в разных масках и как они действуют на кожу. Любила натуральную косметику, потому часто для себя в прошлой жизни готовила маски сама.

Сначала мы с девочками, посидели в бане, распарили кожу, похлестали друг друга вениками. Затем облились прохладной водой, смыли грязь, и уже в предбаннике открыли наш «косметический салон». На распаренную кожу я наложила Танюше и Алёне угольную маску. Готовилась она очень просто: уголь растворялся в воде и накладывался на кожу на четверть часа. Танюша потом наложила угольную кашицу и мне на лицо и шею. Эта маска хорошо убирала черные точки и все загрязнения кожи.

Далее мы смыли уголь и опять попарились в бане. В завершение мы сделали питательную маску из земляники, нежирной сметаны и меда. Ее нанесли на лицо и область декольте. Маска питала кожу витаминами и давала ей сияние и мягкое увлажнение. Волосы себе и девочкам я промыла отваром из ромашки с медом.

После бани мы с дочками отправилась пить чай с вкусными ватрушками с творогом, которые мы с Аленкой испекли чуть раньше. Позже к нам присоединились Егор и Вася, которые ходили в баню после нас.

Тему Степана я не поднимала, а старалась быть приветливой и позитивной, какой и была по жизни. Тихо улыбалась своим мыслям, зная, что уже завтра попытаюсь начать новую жизнь.

На утро встала с петухами, подоила Зорьку, приготовила завтрак. Отправила Танюшу и Егора в поле, и принялась за себя.

От вчерашних банных процедур моя кожа стала гладкой и чистой, исчезла краснота и даже темные круги под глазами стали менее заметнее. Появился румянец, а густые чистые волосы блестели и были очень послушными.

Забрав светлые волосы вверх, я туго завязала их лентами на макушке, далее концы убрала вбок, заколола несколькими шпильками, которые прикупила на рынке. Получилась простая, но изысканная прическа. Головной убор, который полагался носить замужним бабам надевать не стала. Облачилась в новую темную юбку и голубую блузку, которую купила на рынке на той неделе, помыла и смазала маслом старые ботиночки, что были у Глаши.

Привела себя в подобающий и красивый вид, даже чуть подкрасила губы земляникой.

На двор старосты я пришла едва рассвело.

— Ух ты, Глаша! Раненько ты! — удивилась староста, едва увидев меня с крыльца, когда я вошла в ворота. — Ну что, Егора своего уговорила?

— Уговорила. Только он занят сегодня в поле, потому я за него пришла.

— Дак надо с ним на барский двор идти, чтобы договориться.

— Я и пойду, — уверенно заявила я. — Договорюсь.

— Даже не знаю, Глаша, а вдруг Иван Иванович осерчает, что ты пришла?

— Я сама с ним поговорю. Ты же поможешь мне, Прохор Лукич. Не дашь в обиду? — заявила я и улыбнулась ему.

Верно угадала, что нравлюсь старосте. После моей улыбки он тут же растаял и уже согласно закивал.

— Ох, Глаша, ну так и быть, пойдем. Помогу чем смогу. Все ж Егорка твой хороший парень.

Глава 22

На барский двор я пришла с четким намерением добиться своего. Мне нужна была эта работа во что бы то ни стало. Я хотела доказать не только Степану, но и себе, что прекрасно справлюсь без него, и не просто справлюсь, а добьюсь большего.

Главного приказчика, Ивана Ивановича, по совместительству управляющего имением, мы нашли у барского дома. Там он распекал садовника, который не так подстриг клумбу у парадного въезда.

Староста угодливо поздоровался с ним, и заявил, что нашел наконец нужного служащего на птичий двор.

— Ну и где твой работник, Прохор? — спросил приказчик строго, покуривая трубку.

— Я тот работник, Иван Иванович, — ответила я твёрдо за старосту. — К сожалению, мой сын отказался. А я готова пойти на службу управляющей птичьим двором.

— Ты чего это мелешь, баба? Умом тронулась, никак? — вспылил приказчик.

— Вам же нужен управляющий над птицами, я готова. Я справлюсь. Только объясните мои обязанности.

— Чего? — гаркнул грозно Иван Иванович. — Шутки шутить вздумала, негодница! А ну, прочь пошла!

Видя, как взбесился приказчик, я поняла, что дело плохо. Ведь не зря предупреждал меня Прохор, что не возьмёт приказчик женщину на работу.

— Так ты не Егора пришла устраивать на службу-то? — недоуменно выпалил мне староста на ухо. — Обманула меня, что ли?

— Сказала неправду, — тихо ответила я Прохору. — Иначе ты бы меня не повёл сюда.

— Ну ты даёшь, Глаша!

Я же обратилась вновь к приказчику. Он недовольно смотрел на меня, явно разгневался. Лет ему было около пятидесяти. Осанистый мужик, сухой, с неприятным лицом. На лысой голове картуз, одет в добротный тёмный сюртук и сапоги.

— Вы испытайте меня, Иван Иванович, — настаивала я. — Поверьте, я не хуже любого мужика могу за птицами барскими смотреть. Если уж в поле могу батрачить, то и тут справлюсь.

— Ушлая ты баба, как я посмотрю. Хитро говоришь. И что хочешь на эту службу? — прищурился приказчик, покуривая трубку и как-то хмуро смотря на меня.

— Хочу. Чем я хуже мужика?

— Да меня во всех деревнях на смех поднимут, Глаша. Какая баба управляющая-то? — не сдавался Иван Иванович.

Надо же! Оказывается, он знал мое имя. И, похоже, еще пять минут назад он считал недостойным называть меня по имени, а после моих настойчивых требований в его взгляде появилась даже заинтересованность.

— А вы всем говорите, что моего мужа или сына наняли, а я им в помощь буду.

— Как это? Не понял.

— Работать буду я, а числиться по бумагам Егор мой. Вот и всё.

— Не положено так! Вот еще выдумала.

— Но, Иван Иванович, войдите в мое положение, мне деньги очень нужны, и, поверьте, я справлюсь.

Я попыталась говорить с ним мягко, давяще, как и со старостой, но приказчика это не проняло. Он раздраженно зыркнул на меня и как отрезал:

— Нет, сказал. И довольно глупости пороть, ступай отседова, Глаша. Пока не осерчал на тебя!

Поджав губы, я поняла, что моя идея оказалась утопической. Не готово было ещё общество девятнадцатого века к женщинам-управленцам. Что уж поделать. Опустив голову и утешая себя мыслью, что по крайней мере попробовала, я уже хотела уходить. Но вдруг раздался звучный голос:

— Иван, возьми ее на службу!

Я обернулась и увидела на широком крыльце барского дома старушку. Древнюю и морщинистую, на вид лет под сто, не меньше. Одетую в темные кружева и шелк, на голове черный чепец. Она опиралась на клюку и смотрела на меня в упор. Ее цепкий взор прошелся по мне пару раз, и она добавила:

— Здравствуй, Глафира.

Она очень походила на барыню. Возможно, мать или бабушка моего хозяина. Точнее барина, владельца имения и нас крепостных, живших в моей деревне.

В первый миг, растерявшись, я сразу же вспомнила книги, написанные Пушкиным и Лермонтовым, и вспомнила, как надо обращаться к ней.

— Доброго здравия вам, барыня, — тут же громко выплатила я.

— Как так, Евлампия Романовна? — непонимающе отозвался в сторону старушки в шелках приказчик. — Взять Глашку на службу? Но она ведь баба...

— Еще будешь пререкаться со мной, Иван? — пророкотала кратко в сторону приказчика барыня, властно зыркнув на него. — Сказала, пусть попробует. Вон как у нее глаза горят.

— Благодарю, барыня, — быстро сказала я, чуть кланяясь, даже не ожидая от нее такой милости.

— Но если увижу, что опять свои шашни затеяла, то выгоню. Поняла меня, Глафира? — тут же добавила старушка.

Какие шашни?

Блин, и отчего я не узнала про мое прошлое? Причем эта старая барыня явно намекала на что-то нехорошее. И как вспомнить всё? Но я тут же решила успокоить старушку, чтобы она не передумала.

— Что вы, барыня, я только на службу. Мне деньги нужны, буду вести себя скромно. Не пожалеете, что взяли меня.

— Ну, добро, Глафира. Служи тогда, — согласилась старушка и направилась внутрь дома.

Приказчик же как-то недовольно проводил старую барыню взглядом, посмотрел на меня и заявил:

— Ладно, Глаша. Возьму тебя, раз хозяйка приказала. Но точно знаю, не справишься ты. Все вы бабы дурные и глупые. И как опрофанишься где, сразу и выгоню тебя вон.

Я нахмурилась.

И почему в эти времена считали, что женщина будет управлять хуже мужика? Я понимала, что тогда общество жило по патриархальным понятиям: что мужчины умнее и женщину бог обделил нужными знаниями. Но я-то знала, что это не так. А ум и организаторские способности зависят не от пола человека. Поэтому я и хотела доказать упертому Ивану Ивановичу, что смогу управлять птичьим двором.

Мне эта работа была нужна позарез. Я не хотела больше зависеть от Степана и его подачек. Даст денег — хорошо, на детей потрачу. Нет — просить не буду. Ведь надо было и налог этот барский платить, оброк, который назывался, и вообще на той же ярмарке что купить.

Глава 23

Утром я встала с петухами. Быстро сделала домашние дела, привела себя в порядок и отправилась на барский двор.

Он находился примерно в двух верстах от нашей деревни, так мне сказал староста.

А ещё когда мы вчера возвращались Прохор недовольство заявил мне, что я его опозорила и обманула. И потому он на меня в обиде и помогать мне больше не будет. Я конечно попыталась смягчить негатив, но староста даже слушать не стал. Махнул на меня рукой и поспешил поскорее уйти.

Потому сейчас я осталась одна. Сама себе на уме.

Было даже забавно. Почти все окружающие мужчины отвернулись от меня и смотрели предвзято. Что Степан, что мой старший сын, что староста. Да и управляющий не верил в мои силы. И теперь на моей стороне была только старая хозяйка имения и две моих дочери. Да ещё знахарка баба Нюра. И именно женщины верили в меня и поддерживали, и я не хотела подвести их.

Расстояние до барской усадьбы я преодолела за полчаса. Боялась опоздать. Иван Иванович велел мне прийти в семи утра и не опаздывать. За то время что я жила в деревне я уже научилась по солнцу и петухам определять примерное время. Ведь часов у меня не было.

Едва завидев меня, управляющий подозрительно оглядел меня и заявил:

— Вижу не передумала. А зря, спуску тебе не дам, Глафира, — на его реплику я промолчала. И он, хмыкнув, проворчал: — Не пугливая. Ну тогда пошли. Покажу тебе твоё хозяйство.

Я последовала за мужчиной, стараясь не отставать, а Иван Иванович уже начал чеканить мои обязанности:

— Значит так. Птичник у нас большой. Куры, утки, гуси. Даже индюки имеются. Правда дохнет каждый второй ещё малым. Барыня любит куриный суп на обед и яйца всмятку по утрам. Так что ты должна следить чтоб каждое утро у кухарки были нужные продукты. Поняла?

— Поняла, — кивнула я.

Я уже немного разбиралась в поведении кур и гусей, у нас они тоже были. Потому внимательно слушала Ивана Ивановича, чтобы ничего не пропустить.

— Барыня ещё очень куропаток хочет завести, но сколько ни покупали цыплят, они все дохнут.

— Ясно.

— По кормежке птиц тебе дед Игнат поможет. Расскажет, что к чему. Он знаток в птичьем деле.

— Дед Игнат?

— Ага, — кивнул управляющий. Мы уже дошли почти до конца усадьбы. — В помощь у тебе будут трое. Дед Игнат. Да Маня с Юркой. Молодые ребята. Так что справитесь. А вот и птичник.

С этими словами мужчина указал рукой на неприглядное небольшие строение у самой ограды. Птичник был невысоким, из дерева, потемневшего от старости. Около него по двору были натянуты дырявые сети. В этом загоне бегали пять куриц которых понял гусь. Сбоку стоял индюк важно мотая головой, а на крыше птичника сидел рыжий петух. Чуть подальше я разглядела небольшую заводь, точнее озерцо. Там плавало несколько уток.

Когда мы подошли, гусь яростно набросился на одну из куриц, пытаясь её укусить. А та била крыльями и пыталась убежать. Но гусь не отступал и постоянно настигал свою жертву.

— Вроде всё сказал, — заявил Иван Иванович. — Дальше сама разбирайся. И смотри чтобы ни одна птица не померла. За каждую будешь отвечать если окочурится.

— Понятно.

— Ты читать то умеешь?

— Да, — кивнула я.

— Тогда после обеда придёшь ко мне во флигель, я тебе список всех птиц дам. По количеству голов.

Управляющий ушёл, а с приблизилась к птичнику. Зашла за «вольер» из дырявой сетки и осмотрелась. Грязные лужи, земля, немного травы сбоку и две поилки, в которых плескались два гуся.

Неожиданно петух, сидящий на крыше подлетел ко мне с оглушающим кукареканьем и хотел сесть мне на плечо. Я вовремя отскочила в сторону. Но птица оказалась агрессивной и бросилась на меня снова, клюнула в ногу. Я попыталась схватить разъяренного петуха, но он не дался — хлопал крыльями и воинственно кричал.

— Хворостиной его прогони! — вдруг раздался сбоку от меня шепелявый голос. — Чтоб знал своё место.

Я быстро обернулась. На небольшой лавке лежал дед. Дряхлый, седой и какой-то странный. Заторможенный, его голос заплетался. Он смотрел, прищурившись в мою сторону и как-то ехидно усмехался в седую бороду.

— Это ты дед Игнат? — догадалась я.

— Ну я… тебе че за дело? — огрызнулся он в ответ.

Дед был сильно пьян, одет в какие-то грязные лохмотья, волосы торчком.

Наглый петух уже отскочил от меня, снова взлетел на крышу курятника.

— Здравствуй, дед. Иван Иванович сказал, что ты объяснишь мне что к чему. Как кормить птиц и другое.

— Зачем это?

— Я новая управляющая птичника.

— Чего? — прохрипел дед.

С его лица слезла ехидная пьяная улыбочка и он пару раз моргнул.

— Ты же баба!

— И что?

— Прочь пошла, дура. — ответил мне злобно дед и повернувшись на другой бок, пробубнил: — Совсем Ивашка головой поехал. Баб в управляющие берёт.

Я поняла, что пьяный дед Игнат не только не хочет мне рассказывать, как обращаться с птицей, но и вообще не собирается признавать меня главной на птичнике.

У меня возникло желание врезать той самой хворостиной именно деду. Но я понимала, что это слабость — гневаться на старого, да еще и пьяного.

Я решила всё же обойти весь птичник и найти двух других работников, может они хоть адекватные и трезвые.

Я прошла по грязному двору, где важно разгуливали уже два индюка, зашла в покосившийся сарай. Мне тут же в нос ударил сильный запах аммиака. Поняла, что это от птичьей мочи. В углу на насесте жались друг к другу четыре облезлые курицы, а под ними важно ходили утки и гуси и громко гоготали.

Вонь стояла несусветная. Затхлость, под ногами мокрое сено, чавкающее водой, сбоку на стене виднелась дыра, через которую туда-сюда пролазили утки. Несколько желтеньких цыплят жалостливо жались в углу, прячась за ведром и несчастно пищали. Рядом с ними ходил важно гусь и пытался их ткнуть носом.

Грязь и сырость в птичьем домике, безумные запахи, сводящие с ума, жухлая трава и какое-то пшено, раскиданное около кормушек, — всё это весьма впечатлило меня. Я быстро вышла наружу и осмотрелась вокруг. Двор тоже был грязный, заваленный всякими мешками и досками. В этот момент один из индюков жевал какую-то верёвку. Я тут же подошла к нему и выдернула её изо рта птицы. Еще подавится и сдохнет. Мне же отвечай!

Чуть далее стоял ещё один небольшой сарай, прямо у небольшого прудика.

— Манька, иди скорее! Вода тёплая! — раздался вдруг молодой голос.

— Сейчас, Юрашка, только сарафан скину.

Я быстро направилась туда и увидела прелестную картину.

В небольшом пруду плавали утки — целый выводок, штук двадцать. А между ними разгребал руками воду паренёк лет пятнадцати. Девушка его ровесница уже в рубашке стояла на берегу, видимо, тоже собираясь войти в воду, а рядом с ней топтались и гоготали гуси.

Ясно. Вот и все работнички. Один, дряхлый дед, храпел в пьяном угаре на лавке, а двое остальных забавлялись водными процедурами.

Неудивительно, что в птичнике был такой беспорядок и хаос.

Глава 24

Оглядев парочку молодых людей укоризненным взглядом, я подошла ближе к прудику, чтобы меня заметили и громко произнесла:

— Хороши работники нечего сказать! Лодыри и бездельники, как я посмотрю.

Юра и Маня тут же обернулись ко мне, и парень крикнул:

— А ты кто такая, чтобы стыдить нас?

На дерзкую фразу парня я кратко заявила, что теперь я над ними главная и зовут меня Глафира Сергеевна. И грозно добавила:

— В курятнике вонь и грязь, а вы прохлаждаетесь. Немедленно за мной ступайте, пока я Ивану Ивановичу не пожаловалась на вас.

После этого Юра испуганно затараторил, проворно вылезая из воды, и натягивая портки:

— Мы только на минуточку залезли, охладиться. Жарко. Вы не серчайте на нас, Глафира Сергеевна.

Девчушка тоже торопливо натянула обратно сарафан и подошла ко мне. И заглядывая с мольбой в глаза, попросила:

— Вы скажите, что надобно делать, Глафира Сергеевна, мы всё исполним. Только не говорите ничего управляющему, а то он прикажет нас выпороть. Или выгонит отсюда.

— И верно сделает. Мои вот дети в поле пашут теперь, а вы.. Смотрю родители вас совсем не приучили к труду.

— Нет у нас родителей. Сироты мы с Маней. Ещё в младенчестве мамка с тятей померли от холеры, так мы сестрой уже двенадцать лет мыкаемся по чужим людям, — заявил Юра, уже облачаясь в свободные штаны и рубаху, подпоясался кушаком. — Барыня пожалела нас, службу тут нам дала, чтобы при деле мы были.

Вот как. Сироты значит.

Я поджала губы, не ожидая такого ответа. Мне стало даже совестно, что я «наехала» на них, наверняка жизнь у них была несладкой. И конечно же я не хотела, чтобы кто-то их порол, просто возмутилась в сердцах.

Снова оглядев парня и девушку, я поняла, что они совсем юные. Лет четырнадцати-пятнадцати, но вроде дурными не выглядели.

— Ладно, ничего говорить про вас не буду. Но с этого дня вы должны помогать мне во всём и слушаться.

— Всё будем делать как скажете, Глафира Сергеевна, — кивнул с готовностью Юра.

Я уже последовала к небольшому сараю у реки, распахнула его. Внутри был свален какой-то хлам: мешки, доски, поленья, даже старая дырявая лодка. Хотя сам сарай был просторным и вроде добротным.

— А чьи это вещи, знаете? — спросила я молодых людей.

— Дак раньше здесь сторож жил. Вон в том домике у леса, сюда всякие доски и вещички бесхозные и складывал. Потом помер.

— Понятно, — кивнула я, закрывая сарай и возвращаясь к курятнику.

В этот момент по двору крупный белый селезень гонял одну из рябых куриц, которая пыталась убежать от него. Дед Игнат так и дрых на скамейке.

Мы снова вошли в курятник, и я поняла, что надо сделать в первую очередь.

— Маня, найди большую корзинку, — велела я девушке. — Посади в неё пока цыплят, а то жирный гусь уже затюкал их, так и лезет к малышам. И поставь корзинку с цыплятами повыше, вон на ту скамью.

— Сейчас сделаю, — закивала Маня и унеслась выполнять моё поручение.

— А ты, Юра, помоги мне заложить вон ту дыру мешками, чтобы гуси и утки не лазали сюда.

— И где ж им быть? Они же здесь тоже живут, — не понял парень.

— Надо птиц разделить, это точно. А то гуси и утки последних кур доканают. Вон цыплята едва живы, а куры даже слезать с насеста бояться.

— Это вы правы, Глафира Сергеевна.

— Здесь с курами пока оставим только индюков, они вроде мирные. А тот сарай, что у прудика надо нам освободить от хлама. И туда пока уток и гусями разместим. И озерцо там рядом, самое то им, водоплавающим, там жить.

— Но в сарае том нет ничего. Ни поилок, ни опила на полу, да и продувается сарай.

— Согласна, Юра. Это пока временно. Чтобы птицы не дрались. Видишь же гуси наглые какие, куриц похоже не переносят и третируют их. Хотя я бы вообще построила новые курятники. Но пока это вряд ли получиться.

Последнюю фразу я сказала сама себе, раздумывая. А что если и правда поговорить с управляющим? Вдруг он поможет построить новые домики для птиц. Ведь что птичник, что сарай у прудика были жуткими и старыми. Как вообще тут птицы еще все не передохли?

— А пока, Юра, помоги мне заделать дыру в стене. Во дворе я видела мешки. С чем они?

— Дак с опилками, Глафира Сергеевна. Это чтобы внизу сыпать. Чтобы курам теплее было, пол то земляной.

— А я думала, чтобы опилки мочу птичью впитывали.

— И для этого тоже, — закивал парень.

— Тогда отчего вы не меняете это опил? Вонь стоит здесь несусветная. Да и вредно это птицам дышать этим всём.

— Опять правы вы. Но там всего пять мешков с опилом осталось. А Иван Иванович сказал, что другого опила до следующего месяца не даст.

— Понятно, — кивнула я. Я понимала, что Иван Иванович слишком крут, чтобы подросткам спорить с ним. — Значит так. Управляющего я беру на себя. А сейчас давай притащим пару мешков, чтобы дыру закрыть.

— А мне пока что делать? — спросила Маня, уже определив цыплят в корзинку. — Покормить птиц?

— Нет. Найди ведро с водой и тряпку. Будем сейчас мыть все насесты и кормушки и поилки. Приберем сначала немного здесь. Нечего птиц из грязных корыт кормить. Ещё заразятся чем.

Мы с молодыми людьми принялись за уборку. С Юрой завалили мешками дыру в стене. Это был временный выход, но пока действенный.

Потом Маня мыла курятник и кормила птиц. А мы с Юрой пошли разгребать сарай у пруда. До ночи надо было устроить уток и гусей там на ночлег.

Уже вечером мы Юрой и Маней вытащили последние поленья из сарайки и поставили две поилки, налили воду для гусей и уток. На землю в сарае у пруда Маня накидала пока свежей травы, потому что опилок было мало. Мы их берегли для куриц.

Когда уже солнце спряталось за лес я уставшая присела на лавку у прудика. Собиралась передохнуть четверть часа и идти домой.

Дел ещё было очень много. Маню и Юру я отпустила отдыхать полчаса назад, в общую большую избу, где они жили в усадьбе. Дед Игнат так и продрых на лавке весь день. Даже не встал ни разу.

И за сегодня я сильно намаялась. Но надежда на то, что, когда мы наведем порядок на птичнике, станет легче — успокаивала меня.

Но ещё одна проблема не давала покоя.

По списку, который выдал мне сегодня управляющий числилось пятьдесят три птицы. А мы, с Юрой и Маней пересчитав всех на три раза нашли только сорок восемь. Не хватало тех куриц и двух гусей. И если цыплят я могла записать как куриц, то где брать недостающих гусей было неведомо.

Я понимала, если недостача откроется, то Иван Иванович осерчает на меня и может даже выгонит с моей новой должности. Потому я напряжённо думала, как решить эту проблему.

Глава 25

Итак, в моем ведении оказалось десяток кур, более два десятка гусей, два петуха, дюжина уток, селезень и пять индюков.

С утра я со своими работниками продолжила наводить порядок в птичнике и сарае у пруда.

Первым делом проверив, что цыплята и курицы чувствуют себя хорошо, а индюки важно выхаживают по двору, я направилась в сарай у пруда. Утки и гуси Слава Богу тоже были в порядке.

Вернулась к птичнику. Решила сегодня разобраться с дырявыми сетями, опоясывающими двор. Даже я, ничего не сведущая в разведении домашней птицы, понимала, что необходим нормальный вольер из досок или какой-то нормальной сетки, а не из дырявых сетей.

Потому решила чуть позже непременно поговорить с управляющим.

В какой-то момент дерзкий петух, который, как и вчера сидел на своём любимом месте на крыше курятника, слетел вниз. Опять накинулся на меня с громким кукареканьем, пытаясь клюнуть.

В этот раз мне удалось схватить петуха, зажав ему крылья. Притиснув к себе воинственного пернатого, я начала ласково говорить с ним, объясняя ему, что я не причиню ему зла. На удивление моя тактика сработала и спустя четверть часа петух успокоился и перестал вести себя агрессивно и недовольно кукарекать.

Я отпустила его. Петух, дважды обойдя меня, важно кукарекнул и отправился в курятник, явно признав меня.

— Верно сделала, дочка! — вдруг раздался скрипучий голос сбоку.

Я повернула голову. Дед Игнат сидел на лавке, за моей спиной. На удивление он был трезв и выглядел сегодня вполне пристойно.

— Петуха только так и можно усмирить, — объяснил дед. — Лаской да словом верным. А если не успокоился бы, то тогда только в суп его.

— В суп, дедушка?

— А то как же. Если птица нападёт постоянно, то она и покалечить может. Клюнет в глаз, и всё. Таких только в расход. А если понимает слово ласковое, то тогда всё в порядке.

— Вы многое знаете о птицах, да? — спросила я, отставляя пока метлу и подходя к делу.

Уже то что дед Игнат решил заговорить со мной показалось мне хорошим знаком.

— Еще бы не знать! Посчитай я сызмальства тута на птичьем дворе служу. Раньше здесь большое хозяйство было при старом барине. Даже лебедей и соколов держали! Барин прежний охотиться с ними любил. Тепереча все не то.

— Отчего же теперь всё в запустении, дедушка?

— Дак новым барям не сильно нужна птица-то. Только яйца на завтрак да гусятина жареная. Потому и не хотят ничего делать здесь. А птице и корм, и условия для жизни хорошие для нужны. Иначе плодиться они не будут.

— Согласна с вами, дедушка.

— А ты я смотрю смекалистая девка. Верно придумала гусей от кур убрать. Я уж о том сто раз Ивану Ивановичу сказывал, а он и слушать не хочет. А из тебя толк выйдет. Если хочешь, Глафира, помогу тебя с птицами. Всё расскажу и покажу как надо с ними управляться.

— Спасибо, — поблагодарила я, даже не ожидая такой милости от вредного деда.

А он оказывается все подмечал, что мы делали.

— До тебя управляющие здесь на птичнике дурные были, не хотели ничего улучшать. А тебе, девка, так и быть помогу советами.

В тот день управляющего я не застала в имении, он уехал в соседний уезд, потому до вечера мы продолжили наведение порядка. Все доски и поленья аккуратно сложили позади сарая, где теперь жили гуси и утки, накрыли их плотной холстиной, чтобы не намокали.

На третий день курицы наконец осмелели и стали свободно гулять по двору у птичника, не боясь. Индюки на них не обращали внимания. В птичнике мы всё отмыли, насыпали новый опил, в кормушки немного пшена. Я велела Мане следить, чтобы все курицы и индюки ели равномерно, и никто ни у кого не отнимал еду.

Мы же с Юрой под руководством деда Игната начали поднимать ограду из сетей. С утра из старой сторожки лесника принесли добротные рыболовные сети. Конечно, как сказал дед Игнат, это было не дело — городить двор сетями, но другого ничего не было. А требовался тонкий деревянный заборчик с небольшими дырками, так сказал дед. Вообще, дед Игнат оказался вполне мирным стариком, правда, постоянно поучал нас с молодыми людьми. Но мы относились к этому с пониманием, зная, что больше него никто не знал о разведении домашней птицы.

В тот день погода была жаркая с самого утра, поэтому мы с Маней постоянно наполняли поилки у гусей. Они залезали в них с лапами и плескались, разбрызгивая воду.

В какой-то момент, когда я вышла с очередным ведром воды, за моей спиной раздался знакомый голос:

— Глаша, ты как здесь?!

Я быстро обернулась, поставила ведро на землю. У покосившейся ограды из сетей стоял Степан. Прищурившись, смерила его взглядом. Вроде выглядел он обычно. Большой, загорелый, осанистый.

— На службе я, непонятно, что ли? — ответила неучтиво.

За все пять дней, что муж ушел из дома, я не видела его. Только знала, что вчера он заходил к нам домой, пока меня не было. Алёнка сказала, что тятя принес новый топор и ухват, которые якобы уже надо было поменять. Я сделала вид, что меня это не интересует, и больше младшую дочку расспрашивать не стала.

— Вместо Егора тебя Иван Иванович что ли взял?

— Да, а что?

— Да, ничего, — пожал он плечами. — Мне Аленка ничего и не говорила про то.

— Я ей велела не говорить. Ты же ушел. Наши проблемы и дела теперь тебя не касаются, — ответила я, отмечая, что никого из моих работников поблизости нет.

Маня с Юрой ушли к гусям и уткам к прудику, а дед Игнат на полчаса прилег на скамейке отдохнуть.

— Ну зачем ты так, Глаша, — нахмурился Степан. — Не чужой я чай ни тебе, ни детям.

— Раньше был. А сейчас чужой стал, — ответила я, не понимая, отчего он завел все эти разговоры. Словно я не знала, что ему на нас все равно. И уже холодно добавила: — Мне некогда, работы много.

Развернувшись, я поспешила обратно в курятник, не желая даже видеть этого изменника. Когда спустя полчаса вышла, накормив всех птиц и проверив цыплят, которые с каждым днем все больше росли и набирались сил, Степана уже не было.

Быстро оправив светлый передник и юбку, я поспешила к барскому дому. К часу должен был вернуться управляющий, с которым я уже второй день хотела поговорить.

Глава 26

— Ты чего это удумала, Глафира? — возмутился Иван Иванович едва я озвучила свою просьбу о постройке новых домиков для птиц. — Какие такие птичники?! Нет у меня ни материалов, ни средств, чтобы строить что-то!

— Но мы нашли доски в сарае, их даже хватит на летний птичник, потом можно утеплить. Доски хорошие: целые и сухие. Надо только пару мужиков плотников. Юра и дед Игнат будут им в помощь.

— Ты, как я понимаю, уже всё распланировала? И дома тебе новые, и опилки для кур, ещё и мужиков тебе! У меня все мужики в поле и других работах заняты. Нет у меня свободных, поняла?

— Значит, птицы и дальше будут дохнуть, и никакого приплода от них не будет. Это разве хорошо?

— Это уже твоя забота, Глафира, а на меня свои дела нечего перекладывать!

Я нахмурилась. Похоже управляющему совсем не было дела до птичника, как впрочем и говорил дед Игнат. Не желая до конца сдаваться, я спросила:

— Хорошо. Но опилок-то новых мне дашь, Иван Иванович?

— Опилок дам, так и быть. Мешков десять, хватит на неделю?

— Хватит. Спасибо.

— А то ведь ты ночью сама придешь на лесопилку и всё равно сопрешь! По глазам вижу.

По итогу разговор с управляющим оказался совсем непродуктивным. Кроме опилок, которые мы должны были сами привезти на тележке, он не захотел ничего строить для птиц.

Вечером, когда уже солнце клонилось к земле, я вышла из птичника. Хмурая и уставшая. Первый «марафет» в птичьем хозяйстве мы, наконец-то, навели. Но разговор с управляющим совсем не обнадеживал. Я понимала, что надо рассчитывать только на себя.

Быстро пройдя барский двор, я направилась к выездным воротам.

— Глаша! — окликнули меня вдруг.

Я обернулась. Чуть сбоку стояла телега с лошадью, около нее стоял Степан.

— Садись, довезу. Ты же домой? — предложил муж.

Окатив его холодным взглядом, я ответила:

— Благодарю, сама дойду.

Поспешив дальше, я уже вышла на проселочную дорогу, когда муж догнал меня на телеге. Он чуть придержал лошадь, чтобы та шла медленнее, наравне со мной.

— Садись, Глаша, — настаивал он, пытаясь поймать мой взгляд. — В ногах правды нет. Ты ж устала.

— Сказала нет!

Степан зло зыркнул на меня и со всей силы хлестнул лошадь. Телега быстро пронеслась мимо меня по ухабистой дороге, а я облегченно выдохнула.

Навязчивая мысль о том, что Степан специально дожидался меня на барском дворе завладела мной. Но только зачем? Он уже неделю жил с Ульяной и в наш дом носу не показывал, кроме того раза, когда принес ухват.

Но что-то в его взгляде сейчас меня насторожило. Смотрел он как-то жадно на меня и печально что ли. Или мне только это показалось?

С утра возникла новая проблема. Все три дня, что я служила на птичнике, на барский стол забрали только одного гуся и несколько яиц. Но едва я вошла в кухню с тремя свежими яйцами, как и в предыдущие дни, кухарка с порога невольно заявила:

— Глафира, я же сказала Маньке, что мне десяток яиц надо! Она что, дурында, не передала?

Я виновато взглянула на полную бабу лет пятидесяти в цветастой юбке и светлой блузке.

— Сказала. Только нет у нас столько, Фёкла. Несушки по одному яйцу несутся, и то через день бывает.

— Барыня велела пирог с яйцом и луком печь. Если не испеку его, дюже осерчает она.

— Да, понимаю. Я что-нибудь придумаю.

— Думай, только побыстрее, Глаша! — велела кухарка. — Иначе нам с тобой несдобровать будет.

Я вернулась в курятник. Юра уже вымыл все поилки у птиц и убирал двор от помета, а Маня кормила цыплят. Я же не знала где взять эти яйца. Однако понимала одно — надо срочно растить новых кур. И пять малышей цыплят были моей гарантией спокойствия только на будущее. А сейчас где брать ещё сечь яиц было неведомо.

И тут меня осенила идея.

— Юрка! — окликнула я парня. — Быстро иди в деревню. Знаешь где мой дом? Попроси у моей дочери Алёны семь яиц. И бегом обратно.

Да, ради работы я решилась отнять яйца у семьи.

Когда спустя час я принесла яйца, кухарка обрадованно выпалила:

— Ох, Глафира, хвалю. Сейчас прямо пирог и замешу.

— На завтра что надо?

— Петуха. Буду щи варить, да холодец делать. Барыня сказала, что послезавтра гости понаедут.

— Ясно, — мрачно ответила я, думая, что осталось всего два петуха. Если второго завтра забьют, то первый на всех кур будет.

Для яиц он конечно был не нужен, как объяснил мне дед Игнат, а вот для рождения новых цыплят очень даже.

— Яиц не надо пока, — успокоила Фёкла.

Из пяти цыплят был один петушок. Потому вернувшись в птичник, я велела Юре и Маше следить за ним в оба. Чтобы ничего с ним не случилось. А вдруг заберут и второго петуха? Тогда цыплят нам не видать.

На утро я принесла петуха. Дед Игнат твердой рукой забил его, чтобы не было крови. В этот момент Фёкла крутилась по кухне как белка в колесе.

— Положи сюда, Глаша. Ничего не успеваю. Говорила я барыне что ещё одна девка мне в помощь нужна, а она и слышать не хочет.

— Почему же?

— Говорит все бестолковые. Или продукты портить будут или печь спалят. Видишь у нас какая печь-то. Новая, хорошая. Из самой столицы барыня выписала. Дорогущая, куда к ней девку деревенскую подпускать.

— Понятно.

— Ступай Глаша. Некогда мне, мы с Олькой ничего не успеваем.

И тут меня осенила одна идея.

— Фёкла, хочешь я тебе в помощь дочку свою старшую приведу? На сегодня. Чтобы вы успели всё приготовить, что барыня велела. Моя Танюша очень толковая и проворная.

— И что придёт она? Разве она не в поле сегодня?

— Нет, — соврала я, не моргнув глазом. — Она точно поможет со всем управиться.

— Хорошо, зови. Только благодарна тебе буду, Глаша.

Я хитро улыбнулась своим мыслям. Надо немедля послать Маню в поле, чтобы привела Таню. Сегодня дочка поможет. Кухарка поймёт, какая она у меня умница, а я завтра к барыне схожу, попрошу. А вдруг оставит она мою Танюшу здесь работать на кухне! Это работа всё же лучше, чем надрываться в поле, да и сытая всегда будет.

А ещё я узнала, что внук старой барыни, который клеится к моей Тане, теперь уехал в Петербург и в ближайшее время возвращаться не собирается. Поэтому старшая дочка могла спокойно послужить пока на кухне. Дмитрия Петровича всё равно здесь нет.

Месяц, два, может полгода пройдет, а там, глядишь, и барчук охладеет к ней, если вообще вернётся в усадьбу. Как я поняла со слов деда Игната, который, оказывается знал все и про всех, внук барыни не очень-то жаловал это деревенское имение, и ему по вкусу был Петербург.

Глава 27

Как я и предполагала Танюша кухарке понравилась. Фёкла оставила её в качестве своей второй помощницы на кухне. Мне даже не пришлось идти к старой барыне, чтобы просить за дочь. Я была довольна.

А ещё на следующий день после моего неприятного разговора с управляющим, к нам на птичник пришли два мужика, плотники. Оказалось, что Иван Иванович прислал их помочь нам сколотить новые постройки для птиц. Все же внял суровый и несговорчивый приказчик моим словам. Сначала поворчал, высказал свое недовольство, а потом сделал так как я и просила.

Я обрадовалась. Тут же показала мужикам, где взять доски, чтобы они начали работать. И подробно объяснила, какие нужны домики и где заделать дыру в старом курятнике. Мы с дедом Игнатом все это уже обсудили раньше. Плотники принялись за работу, а я стояла рядом и контролировала, чтобы всё сделали как надо.

Однако понимала, что придется снова говорить с управляющим чуть позже, просить, чтобы домики утеплили к зиме, иначе птицы замерзнут. Так сказал дед Игнат.

Дела на вверенном мне птичнике налаживались, а Танюша вполне прижилась на барской кухне.

Теперь мы со старшей дочерью ходили в барскую усадьбу вместе поутру, и вместе возвращались после службы. Алёнка и Вася управлялись с оставшимися делами дома, и я была рада, что все мои новые детки такие трудолюбивые и хорошие. Один Егор так и продолжал недобро зыркать на меня, но больше не высказывался ехидно в мою сторону. Он всё ждал, когда купец Ермолаев позовет его в свою гильдию, но тот совсем не спешил это делать.

Неделя пролетела как один день, в хлопотах и делах.

В тот день я возвращалась домой одна. Таня чуть задержалась на барской кухне, помогала Фёкле готовить студень и заливное на завтрашний ужин. У старой барыни ожидались завтра гости — соседи по усадьбе. Оттого Таня еще осталась ненадолго в кухне, а я поспешила домой. Надо было проверить младших детей, всех накормить и подоить корову.

Едва я вошла во двор, как меня встретила Аленка.

— Мамка, я каши гречневой наварила, а бабушка Агафья нам кабачков печеных и малосольных огурцов дала. Мы с Васей к ней ходили.

— Умница ты моя! Чтобы я без тебя делала, — похвалила я её, потрепав по голове. Девочка радостно заулыбалась в ответ. Я протянула Алёнке небольшую корзинку с горшочком. — Держи. Это Танюша масло передала. Она чуть попозже придёт, на кухне барской работы полно. Ты в погреб масло убери, дочка, чтобы не прокисло.

Работа Тани оказалась ещё и выгодной тем, что добрая кухарка постоянно передавала нам что-нибудь съестное: то масла, то мясных костей для супа, то ореховой пастилы. То что оставалось от барского стола. Фёкла жалела нас. Говорила, что без мужика в доме трудно нам, вот и помогала.

— Сейчас уберу, мамка, — закивала Алёнка, забирая у меня корзинку. — Ты руки мой и вечерять будем. Мы с Васькой уже стол накрыли. Вас только с Таней ждали.

— Золотые вы мои, помощники, — снова похвалила я дочку, подходя к умывальнику.

Алёнка убежала с маслом в избу, а я быстро вымыла руки и последовала за ней в дом. Прошла сени, на ходу поправив сухие веники для бани, и зашла в просторную светлицу. И тут же остановилась, как вкопанная.

За накрытым столом, кроме Васи и Егора сидел Степан. На своём прежнем месте, во главе стола.

Опешив, я даже на миг потеряла дар речи.

Глава 28

Едва отойдя от первого шока, я прищурилась, оглядела всех. Что Егор, что младшие дети вполне мирно сидели за столом рядом с отцом, словно мы снова все были одна семья.

Но я-то знала, что Степан ушел по своей воле, оттого не собиралась спокойно воспринимать его появление в доме.

— Степан? Зачем ты здесь? — спросила я неучтиво, проходя в горницу, на ходу снимая платок с плеч, положила его на лавку.

— Пришел узнать, как вы тут без меня, — ответил муж. — Может помочь чего надо?

— Вроде управляемся сами. Жаловаться не на что, — холодно ответила я, не глядя на Степана, чувствуя, как горят мои щеки.

Ох, не к добру он пришел. И зачем только?

Я решила сделать вид, что мне все равно на него. Деловито подойдя к печи, я открыла котелок с печеной картошкой. Пахло вкусно. Аленка положила туда и травки, и маслица, и немного ядреного чесночка.

— Я еще денег принес, — добавил Степан. Достал из кармана и положил на стол пять рублей. — Оброк заплати, Глаша, да детям обновки купи.

— За деньги спасибо, — ответила я, поднимая глаза от котелка. Посмотрела на мужа в упор и сложила руки на груди в замок. — А вот картошки на тебя не хватит. Не ждали мы тебя, Степан. Аленка мало наварила.

Услышав это, кузнец поменялся в лице. Стал мрачным, а глаза недобро загорелись.

Тут же отодвинул от себя деревянную тарелку и поджал губы. Верно понял мое мысленное послание, что здесь ему не рады и ужинать я с ним не намерена.

А чего он ожидал? Радушного приема? Нет уж, дорогой. Я себя не на помойке нашла.

Или все же он рассчитывал на совместную трапезу? После того как «вытер об меня ноги» и наплевав на детей, ушел к полюбовнице, он думал, что можно вот так просто прийти и сесть с нами за один стол? Ну уж нет. Я себя слишком уважала, чтобы стерпеть подобное унижение. Когда он после своей Ульянки заходил к нам в дом, как ни в чем не бывало. А может даже хотел жить на две семьи?

— Мамка, я могу не есть картоху, — тут же предложила Алёна. — Мне и кабачков с хлебом хватит.

Я знала, что больше всех ждет возвращения отца младшая дочка. Аленка была у Степана любимицей, и отвечала отцу той же любовью.

— Тебе, дочка, силы нужны, — ответила я девочке. — Ты растешь, потому кушай. А у тяти твоего и другой дом есть, где кормят лучше нашего. Там и щи гуще, и пироги слаще. Заждались его там поди уже, а он у нас тут рассиживается.

Говорила я резко, подбирая побольнее слова, чтобы показать этому блудливому коту, что здесь ему не рады. Я вообще не понимала, зачем он явился? Деньги мог и Аленке оставить, она бы передала. Так нет, надо было усаживаться во главе стола, словно ничего не произошло, и вести себя как примерный семьянин.

Короче, разозлил меня по полной. Хотелось так и двинуть ему половником.

Степан тут же взвился с места, словно ужаленный, и процедил:

— Ладно, пойду я. Не буду мешать вам вечерять.

Быстро схватил свой картуз и устремился к двери. В этот момент в светлицу вошла Таня. Едва не столкнулась с отцом носом.

— Тятя? Ты в гости пришел? — опешив, спросила девушка, тоже не ожидая увидеть Степана у нас в доме.

— Он уже уходит, Танюша, — ответила я за него, прищурившись.

Недовольно зыркнув в мою сторону, кузнец буркнул Тане:

— Бывай, дочка.

Глава 29

Степан стремительно вышел, громко хлопнув дверью. Я же облегченно выдохнула и, подхватив рушником котелок, поставила его на стол. Младшие дети притихли. А Танюша, поставив в угол корзину с которой пришла, достала небольшой кусок вяленого гуся. Видимо кухарка опять «пожаловала» нам съестное.

— Да, мать. Ты бы раньше суетилась: полы мыла, да щи варила. Тогда батя не ушел бы, — вдруг выдал Егор, с грохотом положив ложку на стол.

— Не смей, мать, осуждать, — тут же вступилась за меня Таня. — Не тебе родителей судить.

— Я и не сужу. Только это она во всем виновата!

— Егор, ты всего не знаешь, да и не твое это дело. Ешь, пожалуйста, — заявила я примирительно.

Ссориться еще и со старшим сыном совсем не хотелось. И так настроение испортилось, после неожиданного прихода блудного мужа.

— Спасибо, сыт по горло, — прорычал старший сын, прямо с той же недовольной интонацией, что и до того его отец, уходя сейчас.

Редко встал и вышел из горницы, направляясь в свою комнату на втором этаже.

— Ты верно тятю прогнала, мамка, — шепнула мне на ухо Танюша, когда я села рядом с ней за стол. — Пусть сначала как следует раскается, да прощения попросит. А потом мы еще подумаем, прощать его или нет.

Услышав слова дочери, я даже обомлела. Всё-таки мы с Таней были словно на одной волне, и думали одинаково. Я улыбнулась ей, поцеловала её в щёку и сказала:

— Давай кушать, дочка. Вон Алёнка с Васяткой какие молодцы, столько наготовили, а мы всё никак начнем есть.

Прошло несколько дней. За это время мужики, посланные управляющим, починили птичник: укрепили его, сделали новые насесты, перекрыли протекавшую крышу. После еще одного разговора с Иван Ивановичем я добилась того, чтобы он дал материалы для этого.

А еще мне удалось убедить управляющего, что нужен добротный новый дом для водоплавающих птиц. В том сарае, который мы освободили, им было тесно и неуютно, да и не предназначен он был для птиц. Иван Иванович после долгих моих уговоров и споров со мной, все же разрешил строить новый птичник для уток и гусей. Даже выделил под это дело новые носки, паклю и дранку — деревянную черепицу на крышу.

Я радовалась, как дитя своей маленькой победе. Однако управляющий взял с меня слово, что по осени я обязательно начну разводить лебедей, которых уж очень жаждала возродить на озерце старая барыня. Я согласилась. А Иван Иванович обещал купить полдюжины лебедят через пару месяцев. Дед Игнат успокаивал меня, говорил, что мы со всем справимся.

Цыплят мы берегли как зеницу ока. За это время вылупилось ещё двое цыплят. Как велел дед Игнат, мы отобрали одну курицу, самую жирную и упитанную, и только к ней подпускали петуха, именно она потом и высиживала яйца, остальные курицы только несли яйца для потребления. А ещё у нас появилось почти дюжина утят и гусят. Шумные и беспокойные, они постоянно пытались залезть в пруд, и один даже чуть не потонул, потому что ещё плохо плавал.

В тот вечер мы с дедом Игнатом сидели на завалинке у птичника, уставшие и довольные. Смеркалось. Сирот я давно отпустила отдыхать. Дед Игнат курил трубку, а я ждала Таню, чтобы вместе пойти домой. Она должна была вот-вот освободиться с кухни.

Смотря на новый, сколоченный, добротный домик для водоплавающих птиц, я не могла сдержать своей радости. Решила поделиться ею с дедом Игнатом, моим верным помощником и умным советчиком.

— Вот, дедушка, а ты говорил, что никому не нужен наш птичник. А посмотри, Иван Иванович какую помощь послал!

— Да это всё благодаря тебе, Глафира. Если бы ты управляющего не донимала, он бы ничего и делать не стал.

— Может быть.

— Не может, а точно. Нашла ты, видимо, подход к нему, убедила, как лучше. Вот он и решил заняться нашими птичками.

— Наверное, вы правы, дедушка. Я ведь из тех, кто не нытьём, так катаньем. Меня просто так не задвинешь и не пошлёшь.

Сказала в шутку, но деду явно пришлись по вкусу мои слова. Он усмехнулся в густую бороду и сказал:

— Ох, бедовая ты девка. С тобой точно не пропадёшь.

Он замолчал, а я взглянула на небо. Уже смеркалось, на темно-синем небосводе ползли облака, как барашки, прикольные и милые. И я задумалась о своей теперешней жизни. Вроде все у меня налаживалось. Я при деле, правда, с небольшими, но с деньгами, да и Танюша теперь работает в чистоте и сытая. Младшие дети тоже вроде были здоровы.

— Смотрю я на тебя, девка, и диву даюсь. И как тебе так удаётся везде приспособиться? Ведь не каждая сможет из барыни крестьянкой стать, а потом и не гнушаться трудом тяжёлым.

— Ты про что это, дедушка, не пойму.

— Дак чего ж не понять-то, горлица. Говорю, всё детство ты в барском доме жила, как барышня какая, сладко ела, спала на перинах. А потом-то пришлось тебе нелегко. Но вижу не сломалась ты. Это ты молодец.

Я удивлённо взглянула на деда Игната. Он, оказывается, знал о моём прошлом.

— Разве, дедушка, ты знал меня в молодости?

— Ещё бы. Видел тебя не раз, малой лет с пяти. Когда ты, как барышня, жила здесь, в усадьбе. Ты любила к этому прудику приходить, играть. В те времена у нас здесь лебеди плавали и жили. Да и потом, когда в девицу выросла, ты тоже приходила иногда сюда. Ты, наверное, меня и не помнишь.

— Не помню. Вы знаете, дедушка, я головой как-то ударилась. Почти всё и позабыла о прошлом. Вы можете рассказать, как я так в барском доме жила? А то я совсем не помню про то.

— Да немного я знаю, дочка. Так, по слухам. Да и видел тебя тут, у пруда, в платьях красивых.

— А вы расскажите, что знаете, мне и это интересно. Я родственница, разве, барыне старой? Отчего я жила в ее доме?

— Да нет, Глаша. Не родня ты ей. Просто у Ольги Алексеевны блажь такая была. Взяла она тебя из простых девок, да и воспитывала тебя, как дочь. Своих-то деток у неё тогда не было. Вот и баловала тебя. Наряжала в красивые платья и гувернеров всяких к тебе приглашала. Ты даже на пианино играла. Как-то раз слышал я в окно.

Опешив от слов деда, я даже на миг замерла, пытаясь переварить сказанное им. Значит, Глаша жила в барском доме в детстве? Как интересно, даже удивительно!

— Надо же! — опешила я. — То есть, я жила в барском доме, здесь в усадьбе. А кто такая Ольга Алексеевна? Дочка старой барыни? Она, вроде, в Петербурге живёт сейчас?

— Нет, не дочка. Невестка Евлампии Романовны. Жена ее единственного сынка, который давным-давно Богу душу отдал.

— Понятно. А что же потом случилось? Почему я в деревне оказалась?

Глава 30

Дед Игнат снова выдохнул дым из трубки и тихо произнес:

— Дак, Ольга Алексеевна своих деток рожать начала. Десять лет не рожала, а потом как пошла! Вот ты-то ей и мешать стала. Не дочка же ты ее. Она и выгнала тебя из дому. Велела жить в деревне и на глаза ей не показываться.

— Люто она со мной. Поигралась со мной как с живой куклой, а потом и выгнала.

От осознания того что пережила в юности Глаша, меня даже передернуло. Тяжело ей, наверное, было из барского дома обратно в крестьянки идти.

— Верно говоришь, дочка. Но знаю, что старая барыня велела ей сделать это.

— А Евлампии Романовне я чем помешала? Денег на меня много тратили?

— Да нет. Не в деньгах дело. Денег-то у них немерено. Если б не было — не стали бы тебя, крестьянку, как барыньку растить и воспитывать. В любовях всё дело было.

— Каких любовях?

— Полюбила ты не того, — объяснил дед Игнат. — Да и он тебя не должен был любить. Оттого старая барыня и невестка ейная так и взбесились.

— И кто ж он был?

— Николаем его звали. Николай Александрович, племянник Евлампии Романовны. Наследник главный, после смерти сынка её стал. Ведь что у барыни, что у Ольги Алексеевны только девки рождались. А он, возьми, в тебя и влюбись.

— Ясно.

— А они-то хотели Николая на купчихе богатой женить, чтобы деньга к деньге была. Совместные предприятия с отцом купчики той у Евлампии Романовны были. А Николай Александрович как заявил, что тебя любит и женится, они-то дюже разозлились.

— Вот в чем дело. Ещё бы барыня не осерчала на меня. Родного племянника крепостная девка женить на себе хочет. Я бы тоже возмутилась, — понимающе произнесла я.

Хотя, как сказал дед Игнат меня и рядили в дорогие одежды и всяких гувернеров приглашали, а как я была крепостной, так и осталась ею.

— Племянник-то он Евлампии Романовне не по крови был, — заявил дед.

— Это как так? Не родной, что ли?

— Да. Родной брат Евлампии Романовны женился на вдове уже с ребёночком. И потом усыновил его. Тот малец и был Николаем.

— А, теперь поняла. То есть он как бы родня барыне, но не кровная?

— Ага, — закивал Игнат. — Оттого вы с ним и надеялись, что вам позволят обвенчаться. Даже убежали вместе на пару дней. Поймали вас быстро. Тебя в деревню сослали, а его в столицу, подальше от позора и от тебя отправили.

— Да уж, страсти какие!

— И не говори, девка. Тебя ещё Ольга Алексеевна выпороть хотела, чтобы проучить за дерзость, да Евлампия Романовна не позволила. Пожалела тебя. Так все печально и закончилось. Николай спустя год женился на этой купчихе, а ты тоже замуж вышла. За кузнеца же, вроде?

Я кивнула.

Так вот отчего старуха — барыня намекала на моё непотребное поведение. Видимо, думала, что я всё ещё мечтаю её племянника соблазнить, как в молодости. Но я-то знала, что никого я соблазнять не собираюсь. Потому спросила деда:

— А этот барин Николай Александрович, часто приезжает сюда в имение?

— Не часто. Летом обычно на пару месяцев с женой и детками. Он же главный наследник здесь всего. Последний раз вот недавно уехал, почти два месяца здесь жил с семьей.

Недавно уехал и здесь жил?

Внезапно меня осенила еще одна мысль.

Наверняка это был тот самый тайный Глашин возлюбленный! Который жил здесь в усадьбе, и к которому много лет ревновал Степан! Точно! Все сходилось. Глаша похоже до сего времени так и любила этого Николая, и надеялась на то, что они будут вместе. Потому то она и не дорожила Степаном и пила с горя.

Да уж… печальная жизнь была у Глафиры. Из барыни в крепостные обратно отправили, а вместо любимого барчука еще и за кузнеца выдали замуж.

А Николай этот, интересно, какие чувства теперь испытывал к Глафире? После стольких лет? Наверняка никаких. Тем более у него жена была. Потому ревность моего мужа была беспочвенной. И похоже, эта Ульянка воспользовалась тем, что Николай Александрович приехал в усадьбу, и наплела гадостей Степану про меня и племянника барыни.

Чувствовала я, что так и было. А мой муженек ей и поверил.

И тут я снова задумалась. Вспомнила как молодой барин приставал к моей Танюше на реке.

— А Дмитрий Петрович, он кто Евлампии Романовне? Тоже родственник?

— А как же. Родня. Правда, седьмая вода на киселе. Внучатый племянник ей, по материнской линии. Он второй после Николая Александровича наследник здесь будет. Говорят, что ему третья часть здесь всего положена будет после смерти старой барыни.

Я даже с облегчением выдохнула. Теперь стало все более-менее понятно. Два наследника старой барыни. Один влюбленный в молодости в меня, второй теперь подбивающий клинья к моей старшей дочери. И оба наследники. Хотя лучше бы эти родственнички барыни не смотрели в сторону нашего семейства, так было бы куда спокойнее.

В этот момент пришла Таня. Я поблагодарила деда Игната за ценную информацию, и мы с дочкой отправились домой.

Тот день был выходной.

Два-три раза в месяц обычно по большим церковным праздникам старая барыня устраивала свободные от барщины и службы дни. Утром следовало ходить в местную церковь, а потом её крепостным крестьянам дозволялось отдыхать и даже устраивать праздники.

В церковь я идти не очень хотела, лучше бы дела какие дома поделала. Но Танюша сказала, что староста лично всех считает по головам в церкви, а потом докладывает Ивану Ивановичу, а тот уже сообщает барыне. А она очень бывает недовольна если кто пропускает церковную службу, и может даже наказать семью лишним оброком.

Чтобы не гневить хозяйку пришлось идти в церковь с детьми. Неприятное конечно занятие, но Васятка поднял мне настроение, когда мы стояли в церкви.

— Мамка, мы с Егоркой таких жирных карасей наловили, что ты довольна будешь.

Сыновья на утренней зорьке ходили на реку ловить рыбу. Чуть запозднились, потому мы с девочками, покормив живность и подоив корову, ушли в церковь чуть раньше.

— Ах вы, мои молодцы, — похвалила я младшего сына. — Можно карасей в сметанке запечь или просто пожарить. Вкусно будет.

— Тише ты, Глафира! — цыкнула на меня полная баба, стоящая в церкви впереди нас. — Попа не слышно!

Местный поп, сухонький старик как раз вещал что-то с амвона. Вроде проповедь про грехи. Служба уже была в самом разгаре, и хотелось уже уйти поскорее. Дома была куча дел, да и погода хорошая. Может быть последние тёплые деньки в этом году. Оттого я хотела сходить с детьми на реку искупаться. В деревне развлечений было мало. Или в кабаке пить или к реке идти купаться. Сегодня был яблоневый спас, потому на берегу реки даже планировалось гулянье.

Глава 31

Мы стояли все вместе с детьми в одном пределе. Егор как уже взрослый парень находился в правом пределе, с другими мужчинами. Вася был ещё мал, потому ему дозволялось стоять в церкви рядом с матерью, в женском пределе.

Ещё при входе в церковь я заметила Степана. Он стоял с самого края иконы Божьей матери. С ним встал и Егор. Блудной крали Ульянки я не увидела с церкви, так же, как и свекров.

Дозволялось по причине болезни, но ходить на службу, но для этого местный знахарь должен был зафиксировать этот факт. Короче всё было строго и всё докладывалось старой барыне. Мы с детьми чуть опоздали на службу, потому Степана я видела только издалека.

Наконец служба кончилась, и мы направилась к алтарю целовать крест. Подошли к попу почти последними. Я же быстро поцеловала большой серебряный крест в руке попа и сказала нужную фразу:

— Благословите, батюшка.

За месяц пребывания в этом мире, я уже выучила, что следует говорить.

Поп осенил меня крестным знамением, важно ответил:

— Бог благословит! — и видя, что за мной никого больше нет из деревенских, добавил: — Погодь! И как тебе, Глафира, не стыдно к службе богоугодной опаздывать? Еще и детей тому учишь.

— Дома дел было много поутру. Выходных то мало. А мы со старшими детьми до ночи на работе.

Это была правда. Мы работали почти по двенадцать часов в день. И уже после ужина валились с ног. Егор вчера в одиннадцать вечера колол дрова, а мы в это время с Танюшей варили вишнёвое варенье чтобы ягоды не пропали.

— Ты, Глафира, думай, что болтаешь, — возмутился поп. — Божьи дела важнее мирских.

Ну я думала конечно по-другому. Точнее считала, что на развитие души и душевных качеств человека никак не влияет буду я стоять на церковной службе с самого начала или с середины. Главное было по жизни быть доброй и не делать людям зла. Тогда и Богу это понравится. Но деревенскому попу я об этом говорить не собиралась.

Однако его придирчивые слова задели меня, и я дерзко ответила:

— Ты бы, батюшка, лучше бы за другими следил. А то сам про грехи проповеди читаешь, а в приходе твоём грешники себя вольготно чувствуют.

— Это какие это такие грешники?

— Да вот мужа моего Степана возьми. Почти две недели назад ушёл к Ульяне Рогозиной жить. И семью бросил. А ведь они там точно блудом занимаются. Вот бы и приструнил их обоих.

Поп видимо опешив от моих дерзких слов на миг замолчал, хлопая глазами. А потом недовольно поморщился и заявил:

— Так ты первая, Глафира, и виновата в том. От хорошей бабы мужик не уйдёт. Грешница ты — и жить с тобой наказание ещё то!

— Вот как? То есть Ульяна живёт с чужим мужем и это не грех?

— Ульяна на церковь сегодня три рубля серебром пожертвовала, на оклад Пресвятой Деве. Потому греха за ней я не вижу.

Три рубля? У бедной вдовы откуда такие деньги? Хотя я уже поняла. Степан за интимные услуги поди расплатился.

Да и вообще слова попа вызвали у меня негодование. То есть жертвуй на церковь и тебе всё можно? И даже блудить с чужим мужем открыто. А я опоздала на службу и грешница, а да ещё и виновата в том, что муж от меня сбежал.

Железная логика у попа, нечего сказать. Больше говорить с этим «пастырем» — волком в овечьей шкуре было не о чем. У нас были явно разные представления о грехах, добре и совести.

— Поняла я, — ответила я неучтиво попу и повернулась к детям. — Пойдёмте, милые.

Настроение мое исполнилось после разговора с попом. Однако я пыталась поднять его думая о том, что дома нас ждёт вкусный обед с карасями, а потом поход на речку.

Когда мы спустились с высокого крыльца церкви, я увидела Егора. Он стоял с молодыми парнями и девками и смеялся. Одна из девушек в светлом сарафане по-свойски положила ему руку на плечо и о чем-то говорила с ним. Заметив нас, он крикнул:

— Мать, идите без меня. Я позже приду.

Позже, это значило за полночь. Егора я уже выучила.

Я кивнула, и мы пошли дальше. Парень работал в поле как проклятый, и я понимала, что ему надо и отдохнуть. Уже у ограды мы наткнулись на Степана. Похоже он дожидался нас.

— Здравствуй, Глаша, — сказал он, подхватив на руки Васю.

Чмокнул сына в щеку, потом тоже проделал с Алёнкой. Та радостно засмеялась, сказав, что «тятя щекочет её бородой». Таня сухо поздоровалась с отцом. Я же промолчала, окинула его невольным взором.

И что ему надо? Ишь нарисовался снова.

— Некогда, нам, — буркнула я, взяв за руку Васю и поспешила по улице в сторону дома.

Слова попа о том, что я сама виновата, что муж ушёл к другой, жгли меня, словно калёным железом. И видеть этого изменника не хотелось от слова совсем.

Аленка и Таня поспешили за мной. Но я краем уха услышала, как Степан спросил у младшей дочки, собираемся ли мы на гулянье к реке. Она крикнула отцу, что не знает, и быстро догнала меня, схватив меня за другую руку.

— Мамка, ты сердишься на меня? — выпалила она, виновато заглядывая мне в глаза.

— На что мне сердиться то, Алёнка?

— Что я тятю поцеловала.

— Он ваш отец. Целуй на здоровье, — ответила я.

А про себя добавила: «главное, чтобы он ко мне больше не лез со своими поцелуями». Но надеялась, что этого не будет.

После обеда мы пошли с девочками и Васей на реку. Накупались вдоволь. Вода была теплючая. Потом переодевшись в сухое, отправились на большую поляну, неподалёку от моста. Там начиналось деревенское гулянье.

Именно там к нам подошла какая-то баба и важно заявила:

— И как ты, Глафира, такого ладного мужика этой Ульянке отдала? Не пойму.

— А что надо было его на цепь, как пса посадить чтобы не сбежал? — пошутила я недобро.

— А хоть бы и на цепь, раз кабелить надумал, — рассмеялась баба, ей похоже понравилась моё сравнение. — Но я бы этой козе все лохмы бы точно повыдергала или коромыслом бы отходила ее, как следует.

Спасибо! Проходили уже с погребом. И ничего из этого не вышло. Только хуже сделала.

— Не много ли чести ей? Ещё не дралась я из-за блудливого кобеля, — ответила я бабе её же словцом. — Бегать и воевать я за него не буду.

— Ну и глупая ты, Глашка! Такого видного мужика сама отдаешь.

— Вот заведи себе такого, да стереги, если охота. Мне он точно не нужен больше.

Два дня спустя, поздно вечером, я снимала постиранное белье во дворе. Вспоминала тот погожий денек на реке. Как мы с детьми гуляли почти до ночи, и было очень весело, когда деревенские начали петь песни у костров.

Зевая, пыталась поскорее уложить сухое белье в корзинку и отправиться уже спать. Завтра надо было вставать на заре.

Уже стемнело, но небосвод был ясный.

Быстро сняв очередную простыню с веревки, я едва не вскрикнула от испуга. Передо мной возвышалась широкоплечая фигура Степана, которую до того скрывала висевшая простыня. Он, видимо, все это время стоял здесь и отчего-то не давал о себе знать.

— Это ты, Степан! Напугал меня, леший, — возмутилась я, складывая чистую простыню в большую корзину.

— Прости, не хотел, — глухо ответил муж, не двинувшись с места.

— Ты чего здесь бродишь? Ночь на дворе.

— Поджидал тебя. Хотел поговорить с тобой, чтобы дети не слышали.

— Говори быстрее, я устала очень, — произнесла я, желая поскорее закончить с бельем.

Валилась с ног от усталости. Целый день на птичнике, да еще вечером ужин готовила да полы мыла. Хотела уже завалиться в постель, а тут этот юбочник говорить пожаловал.

Степан долго, пронзительно смотрел на меня и вдруг тихо сказал:

— Тошно мне, Глаша.

Глава 32

Услышав слова мужа, я на миг растерялась. Отчего же ему было тошно? Он же жаждал уйти от никчемной жены, которая «неудобная», еще и любит не его?

Так отчего же теперь ему тошно?

— Что? — переспросила я, подумав, что ослышалась или не так поняла его.

— Плохо мне, — продолжал глухо Степан. Его глаза в темноте лихорадочно сверкали. — Всё там не так: и подушка жесткая, и щи кислые. Она даже пахнет не по родному.

— Степан, ты это что…

— Глаша, ты прости меня, дурака... Сделал — не подумавши. Нарубил дров сгоряча. Она завела меня, а я, как глупый тетерев, так и взбеленился.

— К чему все эти слова? Не понимаю. Зачем пришел?

Он медленно приблизился ко мне, остановился всего в шаге.

— Виноват я перед тобой, Глаша… очень виноват… Может, вернусь я, а?

— Что?

Я на миг опешила. Вот умел этот мужик меня огорошить, как обухом по голове. Чего-то я не понимала. Все две недели прошло, а он уже нагулялся? Или что это было?

Видя мое недоумение, Степан подошел вплотную, чуть склонился и ласково провел рукой по моему плечу, погладил прядь волос, выпавшую из моей чуть растрепавшейся прически.

— Прости меня. Давай забудем всё, что было, и снова начнем? Я вернусь, и всё будет по-прежнему.

И только тут я опомнилась.

— Ах, вернуться?! — вспылила я в сердцах, немедля пятясь от него. — Ты помнишь, что я сказала тебе на прощание, Степан? Уйдешь — не приму обратно.

— Глаша, послушай.

— Что слушать? Думаешь, будешь туда-сюда шастать? То ко мне, то к Ульяне? Нет уж!

— Я насовсем домой вернусь. Без тебя и детей невмоготу мне. Пойми ты, Глаша! — уже с каким-то надрывом в голосе выпалил он.

Мне на миг стало даже жаль его. Похоже, и правда мужик оступился, натворил всего этого, а сейчас все осознал. Но себя мне было жальче. И я знала, что прощать такое нельзя. Завтра будет какая-нибудь другая баба, и он к ней метнется, когда на меня осерчает.

А мне опять страдать?

Нет уж.

— Довольно! — почти грубо отрезала я. — Мне чужие обноски не нужны. Была у тебя жена, Степан Осипов. А теперь нет. Свободен ты. Живи с кем хочешь, хочешь с Ульянкой, хочешь с другой какой бабой. Мне все равно.

— Да не нужна мне Ульяна! Ты права была. Не могу я с ней. Только на днях понял... Я потому и пришел теперь.

— Не хочу даже слушать, Степан. У тебя был выбор, ты его сделал. Обратно тебя я не приму.

С этими словами я торопливо схватила корзину с бельем и поспешила обратно в избу. Не хотела даже видеть этого кающегося изменника.

Разговор с мужем выбил меня из колеи, я даже расхотела спать.

Пришлось выпить успокаивающего чаю с ромашкой и прямо заставить себя лечь в постель. Дети давно уже спали.

Я же лежала в темноте и смотрела в потолок.

Думала о Степане. О том, что предполагала, что так и будет. Потому еще, когда он уходил, предупреждала его, что обратно не приму. Из курсов психологии, которые я так любила изучать в прошлой жизни, я знала, что, если мужчина действительно любит женщину, уйти легко от нее не получится и забыть ее тоже.

Похоже, так все и вышло со Степаном. Но мне его было не жалко. Жалко было себя и детей, что сейчас вся деревня обсуждает мою ситуацию, и многие винят в уходе мужа к любовнице именно меня. И это было самое противное. И я хотела, чтобы Степан хорошенько прочувствовал свой жуткий поступок и раскаялся как следует, а не по первому «тошно» прибежал обратно. А пока этого не будет, пусть мается с Ульянкой.

Как говориться: «без любви и сладкие пироги горькими будут».

Однако беда, или, «проблема» как я любила говорить в прежнем мире не приходит одна.

Через два дня после разговора со Степаном в барскую усадьбу неожиданно вернулся Дмитрий Петрович, внучатый племянник Евлампии Романовны. Приехал из столицы с другом и его женой Надеждой, кокетливой молодой особой. Она оказалась довольно своевольной и активной барыней, и в один из дней я даже говорила с ней.

Надежда, гуляя по усадьбе, со скуки забрела к нам на птичник, и мы мило беседовали с ней. Я охотно отвечала на ее вопросы, касающиеся птиц, и она с интересом слушала. И она все нахваливала, что и яйца были свежими на завтрак, и курятина, тушеная с овощами на обед очень сочная. Мне было приятно, что гостям старой барыни нравятся и яйца, и курица, и я попросила, чтобы Надежда Алексеевна обязательно рассказала об этом Евлампии Романовне. Естественно я преследовала одну цель — хотела, чтобы старая барыня еще раз утвердилась в правильности своего решения, что верно взяла меня на службу.

Кстати, за последние две недели мне удалось все недостачи по птицам устранить. Новых выросших цыплят я выдала за потерянных куриц. Один гусь вернулся сам, а второго мы списали как больного. Иван Иванович, проверяя птиц, как делал это каждую неделю, ничего не заподозрил и даже похвалил меня.

Меня же больше всего беспокоил приезд именно Дмитрия Петровича. Я отчетливо помнила, что он тогда на реке предлагал моей старшей дочери. И оказалась права, когда на следующий день после приезда внука Евлампии Романовны с друзьями в имение, я застала в кухне молодого барина и Танюшу. Наедине. Кухарки и второй помощницы отчего-то не было в этот час на кухне, а пикантность сцены говорила сама за себя.

Я стояла, незамеченная в мрачном коридоре и прекрасно видела и слышала, что в этот момент творилось в кухне.

— Здравствуй, Танюша, — услышала я бархатный голос Дмитрия Петровича, едва подошла к приоткрытой двери.

Молодой барин стоял совсем рядом с моей дочерью, только что не касался своими начищенными сапогами ее простой юбки.

— И вам здравия, барин, — ответила холодно Таня, чуть отодвигаясь от него и продолжая месить тесто на столе, показывая, что сильно занята.

— Ну что ты, барин, да барин, у меня имя есть. Дмитрий. Ты хоть немного скучала по мне?

— Если скажу «нет», выпороть прикажешь? — с вызовом спросила Таня, дерзко и прямо взглянув на него.

Я даже замерла. Дочка явно дразнила Дмитрия и даже язвила. И ведь не боялась его гнева, словно знала, что ничего плохого он ей не сделает.

Глава 33

Услышав дерзкие слова Танюши, Дмитрий вмиг схватил её за локоть и дёрнул к себе, склонился над ней.

— Опять издеваешься? Думаешь, я бесконечно твою холодность терпеть буду? — угрожающе прошипел он.

— Я и не заставляю вас терпеть. Вы пришли на кухню, не я!

— Ты права, я сам. Нравишься ты мне, мочи нет.

— А вы мне нет. Говорила сто раз. Что вам ещё от меня надо?

— Сама знаешь что! — уже прорычал он. — Прекращай кобениться, Татьяна. Смотри… Вот бабка помрёт, мне всё здесь достанется, тогда ты у меня запоёшь по-другому.

Выплюнув эту угрозу, Дмитрий легко оттолкнул девушку от себя и стремительно направился вон. Я едва успела отшатнуться в сторону, в тёмный угол, чтобы он не зашиб меня дверью. Не увидев меня, барин прошествовал стремительно прочь, в сторону гостиной.

Я выдохнула с облегчением. На этот раз вроде пронесло, но что будет дальше с моей старшей дочерью, даже боялась предположить.

Таня опять начала месить тесто, так и не видя меня. А я заметила, что она утирает пыльным от муки кулачком слезы. Видимо, до нельзя достал ее этот потаскун. Я ее понимала. И ведь деться некуда, он внук хозяйки, и все тут его.

Я начала лихорадочно размышлять, как помочь Танюше. Понимала одно: надо убрать на время дочку из барского дома, пока этот неугомонный внук старой барыни не уехал. Но надо было спросить разрешение у Евлампии Романовны на это, чтобы она не рассердилась. Ведь Танино «сытое местечко» на кухне так не хотелось терять.

Мне повезло, и барыня согласилась принять меня уже на следующий день после полудня. Я тщательно вымыла руки и обувь и прошла в сиреневую гостиную, где Евдокия Романовна любила сидеть по вечерам и смотреть за чашечкой чая на заходящее солнце. Эта гостиная как раз была расположена широкими окнами на запад.

— Молодец, что порядок на птичнике навела, — похвалила меня с порога барыня.

— Спасибо, я стараюсь.

— И дальше старайся, Глафира, я и довольна буду. Но главное, Иван даже ругать тебя перестал. Так что давай дальше всё там делай. Про лебедей тебе же он сказал?

— Да, думаю, по осени сможем и лебедей начать разводить, как вы того и желаете, барыня.

— Добро. Сразу чувствуется у тебя хватка, да характер. Вся ты в отца своего.

— Правда? Вы так думаете, барыня? — удивилась я.

Мне хотелось расспросить поподробнее о моих родителях, но я не решилась. Ещё Евлампия Романовна подумает, что я не в себе или ненормальная раз ни отца, ни мать своих не помню, прогонит еще со службы. А мне эта работа была очень нужна, тем более теперь, когда пребывание моей дочери в усадьбе было под большим вопросом.

— Что ты хотела, Глафира, говори? Я слушаю.

— За дочку просить хотела. За Таню.

— Что же с ней? На кухне ей не нравится?

— Нет, не в этом дело. Ей очень всё нравится, и Фёкла её хвалит.

— Тогда в чём дело? — не понимая спросила старая барыня.

— Можно моей Татьяне пока в поле поработать, несколько недель или месяц? А то мой сын старший не справится один с посевной на зиму.

Этот предлог я придумала, чтобы звучало более убедительно, потому что и без помощи Тани на поле прекрасно справлялись.

— Но как же? — приподняла удивленно бровь Евлампия Романовна. — Ты ж сейчас сказала, что Фёкла ее хвалит. Кухарка то без дочки твоей целый месяц разве управится?

— Я уже уговорила Феклу, и Ивана Ивановича уговорила, они все согласны. Только ваше разрешение надо, Евлампия Романовна.

Старая барыня как-то странно посмотрела на меня и сказала:

— Ох, чую, что-то ты недоговариваешь, Глафира. Или врёшь мне прямо в глаза. А я ложь за версту чую. Говори правду, что твоей дочке не по душе в кухне нашей? Вроде Фёкла не крутого нрава, поди ведь не бьёт девку-то твою?

— Нет, что ты, барыня, не бьёт. Но вот… — я замялась, подбирая слова.

Уж очень хотелось сказать старухе правду, но я боялась, как бы Татьяне это не вышло боком, да и мне тоже.

— Говори, Глафира, правду говори. Я ругать не буду, обещаю.

Только после этих слов Евдокии Романовны я и решилась.

— В Дмитрии Петровиче всё дело.

— В Митьке? — нахмурилась старушка. — А он тут причём?

— Он Таню мою склоняет ко всяким непристойностям и…

— Не продолжай, Глафира! — тут же перебила меня Евлампия Романовна. — Поняла я. Хотя, может, это вы с дочкой твоей не поняли чего? Может, показалось вам?

— Да как показалось, барыня миленькая. Он её в Париж с собой зовёт уехать.

— Даже так? — удивлённо выдала старушка, и тут же поменялась в лице. — Ах, он охальник! В моём доме ещё решил бордель устроить? Мало я от его деда терпела, мужа моего, его шашни с крепостными девками всю жизнь, так теперь еще и Митька мне тут бесчинства устроить хочет?!

От откровений старой барыни я даже замерла, захлопала удивлённо глазами. Такое подробности точно были не для моих ушей.

— Так я и потому и пришла к вам, барыня, благодетельница, — придумала я красивое выражение, чтобы умаслить старушку. — Потому что только вы и можете урезонить внука-то вашего.

— Да какой он мне внук?! Внук он сестре моей! Своего бы я ещё в детстве розгами уму-разуму научила! А этот беспутный только позорит меня постоянно. То в карты проигрывается, то вишь девок моих крепостных на потеху ему подавай! Поганец какой!

— Простите, барыня, что разгневала вас.

— Ты всё верно сделала, Глафира! Понимаю — на такой грех великий и смотреть страшно! Все же родня!

Я закивала, немного озадаченная последней фразой, но поняла, что барыня имеет в виду. Что Дмитрий ей родня, и так позорит её, хотя старая барыня его одним из наследников сделала.

— Правы вы, Евлампия Романовна.

— Уразумела я всё, Глафира, ступай. Таню твою в обиду не дам. Скажи ей, что пусть работает на кухне и ничего не боится. По совести всё в моём доме будет. Урезоню я этого окаянного сластолюбца.

— Благодарю, барыня, всегда знала, добрая вы и справедливая.

— Ну ступай, ступай, Глафира. Мне подумать ещё обо всём надобно.

Глава 34

Не знаю, о чем говорила барыня со своим внучатым племянником, но уже на следующий день Дмитрий Петрович со своими столичными друзьями уехал в их имение, находящееся в соседнем уезде. И должен был вернуться не скоро, как я поняла.

Я вздохнула с облегчением. Все же поползновения барина к моей Танюше казались мне гадкими и недостойными. Да, я понимала, что в те времена богатые дворяне считали крепостных девок своей собственностью. Могли и девственность потребовать отдать до того, как девка в постель с мужем ложилась, а могли и забить до смерти за непослушание.

Но все же я хотела оградить от этих варварских обычаев хотя бы свою дочь. Танюша точно не заслуживала быть «грелкой» в постели зарвавшегося барчука.

Когда Дмитрий Петрович с друзьями уезжали, я оказалась около их коляски. Передала корзину со свежими яичками Надежде Алексеевне. Она об этом очень просила. Чтобы не разбились, я переложила яйца плотным слоем сена и травы.

— Спасибо тебе, Глафира, — поблагодарила меня молодая женщина, принимая у меня увесистую корзину с тремя десятками яиц и ставя ее рядом с собой на бархатное сиденье коляски. — Обожаю свежие яички по утрам, и омлет французский тоже. А таких свежих и вкусных, как у вас, не сыскать, даже в столице.

— Неужели? — удивилась я.

— Да. Всё время какую-то тухлятину привозят, я уже изругала свою столичную кухарку за это.

— Ну, тогда приезжайте к нам почаще, яички есть, — пошутила я, понимая, что Петербург более чем в тысяче верстах от нашего имения, и вряд ли молодая барынька будет так заморачиваться.

— Всего хорошего, Глафира, — заявила мне на прощание Надежда, когда коляска уже тронулась.

Я же напряженным взором провожала жилистую, широкоплечую фигуру Дмитрия Петровича в той же коляске и думала о том, что, наконец, у Тани будет передышка от его домогательств.

Прошла неделя.

В тот день барыня, по случаю своих именин, отпустила всех служащих пораньше. Мы с Танюшей решили пройти через суконную лавку, купить отрезы на новые юбки. Дочка, оказывается, умела шить сама, в отличие от меня. Что я, что Глафира этим мастерством не обладали.

А Таню выучила кроить и шить моя свекровь, бабка Дуня. Потому мы и решили немного сэкономить денег, и сшить юбки сами. Ведь готовые вещи стоили в несколько раз дороже, чем простой отрез ткани. Я собиралась помогать старшей дочке шить, она обещала научить меня.

Суконная лавка располагалась неподалёку от крутого берега реки Свияги. В этом месте была небольшая возвышенность. После того как мы купили сукно на юбки и немного хлопковой ткани на кофточку для Алёнки, мы с Танюшей направились домой.

Однако, когда шли по улочке, ближайшей к реке, я невольно залюбовалась небольшим пароходом, который в этот момент плыл по Свияге. В этом месте река сильно расширялась и была судоходной.

— Танюша, подойдём к речке. Я хочу посмотреть на пароход поближе, — попросила я.

Мы приблизились почти к краю обрыва над бурной рекой, и я завороженно смотрела, как белое небольшое судно плыло, словно величавый лебедь, плавно и грациозно.

Отчего-то этот вид мне напомнил картины из фильма «Жестокий романс»: на похожем пароходе там плавала главная героиня.

— Как красиво, — выдохнула я. — Вот живут же люди, могут прокатиться на таком кораблике.

Отчего-то мне вспомнилось, как в прошлой жизни, когда я была Полиночкой, я могла себе позволить прокатиться не только на таком вот пароходе, но и на океанском лайнере до Америки и обратно. И сейчас отчего-то эта ностальгия по тому времени, а точнее, по папочкиным деньгам из того времени, завладела мной.

Нет, я не хотела вернуться назад. В том времени и жизни Полину никто не ждал. А здесь я была очень даже нужна. Моим детям. Моим птичкам. Даже деду Игнату, который любил беседовать со мной по душам, хотя с другими и пары слов не говорил. Но вот деньги бы мне и в этом времени и мире не помешали.

— И правда красивый, — согласилась Таня со мной и мечтательно добавила: — Вот бы поплавать на таком хоть разок.

— Так он, наверняка, только богатых господ возит.

— Наверное. Но, скорее всего, только владельца и его семейство.

— Неужели?

— Мамка, это поди Немировых пароход. Они позволить себе такое могут. Тут почти все суда ихние.

— Немировы, это кто такие? — спросила я.

— Ты запамятовала? Городские купцы из Буинска. У них и баржи, пароходы да другие суда. Все по нашей реке плавают. То лес возят, то пшеницу в Казань да Москву.

— А, понятно. Они типа транспортной водной компании.

— Кого? — не поняла Таня.

— Ну, кто перевозками занимается только по реке.

— Да.

Мы снова замолчали, провожая завистливыми взглядами пароход, который уже уплыл довольно далеко.

— Мать, Танюха, вы чего здесь? — раздался сзади мужской голос.

Мы обернулись. Перед нами стоял мой старший сын, одетый в новую светлую рубаху, что я купила ему вчера на ярмарке, штаны и сапоги. С утра он ушел на поле, и когда вернулся неизвестно, но видимо его тоже отпустили раньше.

— Егорка! Вот хорошо, что мы тебя встретили, — обрадовалась я сыну. — Поможешь нам корзинку донести до дома? А ещё мы самовар хотели купить с Танюшей, да побоялись, что не дотащим.

— Самовар? И деньги есть? — удивился Егор.

— Есть. Сегодня барыня мне первое жалование выплатила. Вот и пошли за покупками.

— Тебя, мать, как подменили, — заявил старший сын, прищурившись. — Если бы мне сказали, что ты работать пойдешь, в жизнь бы не поверил.

— А сейчас веришь?

— Верю. Пойдёмте, помогу вам с самоваром этим.

Мы пошли все вместе, и я не удержалась от замечания.

— А если бы меня послушал, Егор, то сейчас бы ты у барыни служил на птичнике и жалованье получал.

— Мать, не начинай снова. Не буду я твоих куриц разводить. Не мужское это дело.

— С чего это? Твой купец Ермолаев не больно зовет тебя в свою артель мужским делом заниматься, — съязвила я.

— Позовет.

— Егор, если бы он хотел, давно бы уж взял тебя. А так только обещаниями кормит.

— Мать, прекращай. Или за самоваром сама пойдешь, — пригрозил Егор, недовольно зыркнув на меня.

— Хорошо. Помолчу. Но я тебе добра желаю, Егор.

— А если добра желаешь, мать, то благослови меня жениться.

— Как?

Не ожидая такого поворота, я даже растерялась на миг, остановилась.

— На Настасье Ереминой. Благословишь?

Глава 35

— А ты отца спросил? — осторожно спросила я сына.

Я ведь не знала кто такая эта Настасья. Хорошая она девушка? А Степан наверняка мог сказать подходит она нашему Егору или нет.

— С тобой сначала хотел поговорить, мать. Тятя без твоего позволения свое согласие не даст.

— Ну тогда, так, сынок. Если Степан одобрит твою невесту, я противиться не буду.

— И даже несмотря на то, что она дочка тетки Анфисы? — недоуменно спросил Егор.

— Нет.

Что еще за тетка Анфиса? Где-то я уже слышала ее имя.

— Ты же всю жизнь с Анфисой Ереминой на ножах была. И всегда говорила, чтобы я держался подальше от её дочки. А сейчас благословляешь?

Егор пораженно смотрел на меня, и явно не мог поверить, что я говорю искренне. Это искренне удивление читалось на его лице и во взгляде.

И тут я вспомнила. В первый день, когда я попала сюда, Степан подозревал, что я с кем-то подралась, и упоминал как раз эту Анфису. Похоже и правда мы с это бабой не переносили друг друга. Точнее Глафира не переносила. Но мне то делить с ней было нечего. Так что препятствовать Егору взять ее дочку в жены тоже не видела смысла.

— Ты любишь её? Настю эту? — спросила я пытливо сына.

— Люблю.

— Тогда это главное. А с Анфисой мы как-нибудь разберёмся.

Невольно прижимая к себе тяжёлую корзинку с тканями, мой старший сын глухо облегченно выдохнул:

— Мамка, не ожидал я от тебя, — и вдруг улыбнулся мне так радостно и счастливо, что я впервые это увидела. Мальчишеская улыбка вмиг преобразила его лицо, сделав красивым, а не хмурым как обычно. — Благодарствую всем сердцем. Ну пойдёмте скорее за вашим самоваром. А то мне еще к тяте в кузню надо, пилу наточить.

Егор быстро зашагал по улочке, а мы с Танюшей поспешили за ним. Старались успеть за его широким шагом.

Я шла и думала о том, что впервые с того дня, как я попала сюда, старший сын назвал меня ласково «мамка», а не холодно «мать». И это говорило о том, что я смогла расположить его теперь к себе. Возможно вскоре я смогу наладить с ним контакт. И это очень воодушевляло меня.

В тот вечер я долго возилась в бане, почти до ночи. Надо было помыть скамейки, да и с грязным бельем разобраться. Что-то замочила до утра, что-то быстро простирнула, пока вода была теплой. Вечером чуть раньше мы с детьми попарились в бане.

Вышла я, когда уже совсем стемнело. Едва направилась к дому, как неожиданно рядом появился Степан. Ухватил меня за руку. Я тут же выдернула свою ладонь и невольно спросила:

— Ох, Степан, опять ты! Напугал.

— Ты подумала? — спросил он напряженно.

— О чем?

— Могу я вернуться?

— Нет. Ты что, думаешь, пожалею тебя? И прошу все? Нет уж.

— Хреново мне, Глаша, пойми. Тоска гложет.

— Неужели? — вымолвила я недовольно, обойдя его, отвернувшись.

— Не веришь? — он подошёл сзади, положил свои руки мне на плечи и тихо промолвил над моими волосами: — Постоянно глаза твои вижу. Вся душа изнылась по тебе и по детям.

Вот как? Значит, не ошибалась я. Всё же любил меня до сих пор. Но измену я его прощать не собиралась. Не выйдет так. Пожил с другой, понял, что не то, и домой захотел. Нифига! Пусть отвечает за свои поступки.

— Не надо, Степан. Ты свою жизнь выбрал. Вот и живи.

— Ну зачем ты так жестко?

— Я тебе уже сказала и снова повторю: обратно тебя не приму. Всё. И не ходи за мной больше. Разговор окончен.

Я хотела пойти дальше, но вмиг схватил меня за локоть, и дернул к себе, выпалил с лицо:

— Погоди, Глаша! Хочешь, я сегодня же к родителям перееду, докажу тебе, что она ничего не значит для меня?

— Мне всё равно, Степан, — сказала я. — Делай что хочешь и с кем хочешь. Мне пора. Ночь на дворе.

— Вот значит как, Глаша? Когда я тебя, брюхатую Егором, принял после твоего барчука, ни словом ни разу не упрекнул. Сына твоего как своего воспитал и вырастил. Ты довольна была.

— Что? — опешила я.

— А то, что позабыла ты, видать, как я ото всех твой позор скрыл и что не девкой тебя взял, а с приплодом, оттого что любил тебя без ума. И потом столько терпел твои воздыхания по барчуку этому. Ты это как должное принимала. А теперь, как ошибся я, ты и пожалеть не хочешь? Правильной хочешь быть?

— Я не… — не нашлась я что ответить.

От откровений мужа меня охватила нервная дрожь. Егор — не сын Степана? А чей? Тут же меня накрыла мысль о том, кто мог быть его отец. Николай.

Вряд ли Степан стал бы врать в таком. И похоже, это была горькая правда. И получается, мой Егор был незаконнорожденным сыном наследника хозяйки, с которым когда-то давно мы хотели сбежать.

В яростном порыве муж сжал мне так сильно руку, что я воскликнула:

— Степан, пусти! Руку мне больно!

— Прости, — выдохнул он и тут же отпустил мою руку.

В следующий миг Степан вдруг рухнул на колени передо мной и глухо произнес:

— На коленях прошу, Глаша. Прости. Не могу я без тебя. Ради детей прости. Пожалей меня. Бес попутал.

Не ожидая подобного от мужа, я замерла, испуганно поджав губы. Было невыносимо видеть этого сильного человека в таком уничижении. Наверняка такому властному, гордому мужчине было морально непросто сделать это.

Я тут же ухватила мужа за плечо.

— Встань, Степан, встань. Не надо так.

— Встану, Глашенька. Только прости.

Он всё же поднялся, ожидая от меня важных слов: что прощаю его и разрешаю вернуться. Но пока я не могла ответить ему ничего. Была ошарашена тем, что сейчас узнала, не могла решить, что делать дальше. Открывшийся новый, нелицеприятный факт из прошлого Глафиры заставил меня впервые поколебаться. Похоже и она была не без греха.

В голову полезли противоречивые мысли: «Может, всё же простить мужа?». Было и невооружённым глазом видно, что он явно не в себе, похоже, действительно страдал.

Но сейчас я не могла решить эту дилемму. Мне надо было всё хорошенько обдумать, потому лишь смогла тихо ответить:

— Уходи, Степан. Я устала, мне надо подумать.

Услышав это, он поменялся в лице и процедил:

— И думать нечего. Ясно всё. Не любила ты меня никогда, Глафира, да и сейчас не любишь. Потому и простить не можешь.

Кинув на меня последний диковатый взор, он стремительно пошёл прочь со двора. По дороге схватил плётку и уже через миг вскочил на коня, что ждал его у распахнутых ворот. Яростно саданул жеребца, поскакал прочь и уже через миг исчез из виду.

Я же присела на завалинку и невидящим взором смотрела перед собой.

— И сколько ещё того, чего я не знаю о жизни Глафиры? — прошептала я сама себе. — Каждый день — всё новые откровения.

Глава 36

Эту ночь я плохо спала.

Мне все снился Степан. В моем сне он снова и снова повторял свои слова, сказанные накануне вечером, а потом уходил. Я почему-то окликала его, но он не оборачивался, а уходил все дальше, растворяясь в предрассветном тумане. И так несколько раз подряд.

Дождь барабанил за окном до утра, и на заре я едва продрала глаза. Встала совершенно не выспавшаяся. Прошлась до отхожего места, умылась.

На улице было промозгло и прохладно. Осень вступила в свои права.

Подоила корову. Теперь это дело у меня выходило ладно и быстро. Буренка стояла смирно и, похоже, тоже признала во мне хозяйку, даже приветливо мычала мне, когда я появлялась в хлеву. После затопила печку, замесила тесто на оладушки.

Все утро думала о том, что Егор не сын Степана, и что Глаша нагуляла его будучи не замужем. И это было страшно. Я знала, как в те времена относились к девицам, что до свадьбы спали с мужчинами. Но, конечно, осуждать Глафиру я не спешила, я же не знала всех подробностей ее прошлой жизни. Вспомнила, что они с Николаем Александровичем, племянником старой барыни, убегали вдвоем. Может быть, даже хотели обвенчаться тайно. И, возможно, им помешали.

Поэтому все эти вновь открывшиеся обстоятельства немного смягчили мое отношение к Степану. Все же много вытерпел он от жены. И взял ее замуж беременную от другого, и не любила она его, а он воспитывал Егора как своего. Не скажи он мне вчера про это, в жизнь бы не догадалась, что старший сын ему не родной. Мне, наоборот, казалось, что Степан более из всех детей выделяет именно Егора. Он постоянно говорил, что Егор его опора и продолжатель рода.

Но всё же измена Степана перекрывало всё хорошее, что он сделал для Глаши за эти годы. Да, возможно, он изменил от безысходности или от ревности. Неважно. Но факт оставался фактом. Сейчас он жил с этой блудливой вдовой, и все соседки последние две недели делали мне ехидные замечания по этому поводу. И мне было неприятно это слушать.

Удивительно, но почти вся деревня обвиняла именно меня в том, что от меня ушёл муж. Что я была плохой хозяйкой, дурной матерью и гуляла по кабакам. И я понимала, что образ добропорядочной и хорошей матери и приличной бабы мне придётся зарабатывать не один месяц или же даже год. Но я работала в этом направлении. И у меня даже неплохо получалось.

Вскоре встала Танюша, пошла на двор накормить куриц и гусей.

Пока я пекла оладушки и накрывала стол к завтраку, невольно увидела в окно, как через какое-то время к нам во двор прибежал мальчонка. Вроде сынок наших соседей напротив. Таня сорвалась с места и куда-то побежала с ним.

У меня это вызвало недоумение. Что в такую рань приключилось, что Танюша умчалась за мальчиком как угорелая? Может, ему помощь какая нужна была?

Уже встал Егор, отправился на двор. Я же быстро заталкивала и вынимала из печи оладушки. Младших детей, что спали на полатях, я будила уже когда мы с Танюшей уходили на работу в барскую усадьбу.

Накрыла на стол, высматривая в окно, не вернулась ли Таня. Егор уже уминал первые оладьи с вареньем и сметаной.

— Вкусно, мамка, спасибо, — пробубнил он с набитым ртом.

Слово «мамка», которым старший сын называл меня со вчерашнего дня, прямо грело мне душу. Я улыбнулась ему в ответ и сказала:

— На здоровье, кушай. Ты сегодня в поле?

— Нет. Староста велел часть пшеницы, что собрали с северного поля на мельницу везти. Я туда поеду, мешки таскать.

— Хорошо, поняла.

В этот момент дверь в горницу отворилась, и влетела Танюша.

— Мамка, тятя насмерть разбился! — выпалила она с порога.

Ее голос дрожал, а лицо было смертельно бледным.

— Как это? — выдохнула я испуганно, воззрившись на дочь.

— Телега с моста в реку упала, и с лошадью, и он! Ночью еще!

— Ужас… — пролепетала я, присев на лавку.

От этой новости я вся похолодела, а мозг отказывался принимать эту чудовищную информацию.

— Может, ты не так поняла, Танюха? — всполошился Егор, вскочив с места.

— Как не так-то?! — уже всхлипнула Таня. — Его мужики только что выловили из реки. Тело к берегу прибило. Так он там с ночи в камышах лежал. И помер! Он весь в крови! Говорят, он несколько раз о мост ударился, пока падал.

— Где он сейчас? На берегу? — спросил Егор, быстро натягивая на поджарое тело тёмную рубаху и кушак.

— Нет, мужики его к этой ведьме Ульянке в дом понесли. А я сюда к вам побежала, сказать! И тятя совсем не двигался. А мужики сказали, что и не дышит он, и помер!

Дикое чувство вины овладело мной. Я ощутила, что именно я виновата в том, что Степан разбился. Может, он даже намеренно сорвался с лошадью в реку. Мост-то там очень высокий. Я наговорила ему всяких холодных слов вчера, а он, видимо, итак был на грани. А я даже слушать его не стала. И ведь видела, что взгляд у него ненормальный был, дикий. С таким взглядом можно всё что угодно совершить. Вот он и совершил.

Егор уже был у двери, вылетел в сени, Таня побежала за ним. На миг она оглянулась:

— Ты идешь, мамка?

— Я? — недоуменно спросила я, совершенно потерявшись и не зная, что делать.

Жуткое известие о Степане заполонило моё сознание, не давая думать осознанно.

— Мамка, что случилось? Что так кричите? — раздался заспанный голос Васи с полатей.

Алёнка тоже выглянула из-за занавеси.

— Спите пока, из дома не выходите! — велела я детям и поспешила вслед за Таней.

Всё же Степан был моим мужем до сих пор. И мой долг был проводить его в последний путь. Хотя бы искренне простить, перед тем как он уйдёт на небо.

У дома Ульянки мы были все втроем через пять минут. Как мне ни претило идти к сопернице, но все же я переступила через себя. Сейчас было не до разборок и ревностей.

Смерть, она такая. Перед ее лицом все остальное становится неважным, глупым, мелочным. Так и сейчас, едва я увидела на пороге избы Ульяну, я ощутила только брезгливость и безразличие к ней. Теперь нам делить было нечего.

— И чего приперлись? Чего надо? — выкрикнула недовольно Ульяна, уперев руки в бока.

— К отцу пусти, — мрачно сказал Егор, подходя к ней. — Что застыла как столб на дороге?

— Нет его у меня! Понял, молокосос? — огрызнулась Ульяна.

— А где он? — спросила Таня.

— А мне почем знать? Эти дуралеи хотели ко мне этого окаянного принести, так я их послала лесом. У меня тут не постоялый двор!

Похоже, Ульяна говорила о мужиках, которые выловили Степана и понесли в ее дом. Но почему Степан вдруг стал «окаянным»? Я ничего не поняла.

Глава 37

Обстановка у крыльца стала накалённой. Старшего сына точно бесила Ульяна, как, впрочем, и меня.

И что за вредная баба?! Человек при смерти, а она только знает, как злобствовать.

— Улька, не доводи до греха, — огрызнулся Егор, сжав кулак. — Где отец?

— Ты как разговариваешь, сопляк? — возмутилась Ульяна.

— Как того заслуживаешь, подстилка гулящая, — прорычал Егор, уже надвигаясь на молодую бабу.

— Егор! — осекла я сына, предостерегающе зыркнула на него, боялась, что он сейчас кинется на Ульянку.

Я понимала, что эта жуткая ситуация всех нас выбила из колеи и надломила, но говорить подобные гадкие слова всё равно не стоило.

— Вот как ты, Глаша, своего сына воспитала! Дерзит, да зубы скалит!

— Сама ты начала, — оборвала я её. — Степан разбился. А ты как бессердечная грызню устроила? Скажи толком, куда Степана отнесли?

— Надо же, неужто нужен стал? Так поди и забери его с того света!

Ульяна как-то мерзко рассмеялась, что я даже похолодела.

Она что, совсем что ли? Даже Бога не боится такое говорить. Дура какая-то.

— Тётка, Ульяна, скажите, Христа ради, где тятя ваш, знаете? — взмолилась Таня.

— Не знаю, ответила уж! Мне этот неблагодарный потаскун не нужен. Он как вчера свои вещи забрал, так я его видеть больше не хочу.

— Забрал вещи? — удивилась я.

— Ушёл и скатертью дорога! — продолжала злобно вопить Ульяна. — Так ему вечером и сказала, что кобель он мерзкий и видеть его больше не желаю! И вас теперь тоже не хочу. Пошли вон с моего двора!

Это была, конечно, новость ещё хлеще. Степан ушёл вчера от Ульяны? Это после вчерашнего разговора со мной? Или когда?

— Мамка, мужики, наверное, его к бабке Дуне отнесли! Туда пошли! — вдруг заявил Егор, уже направляясь прочь со двора. — Куда тятя ещё мог уйти, больше некуда.

Я поняла, что сын говорил о том, что вчера Степан ушел от Ульяны к родителям жить.

— Наверное, ты прав, сынок, — согласилась я, и мы с Танюшей поспешили за ним.

— Бегите, бегите! Всё равно не успеете, уж помер, поди! — вдогонку крикнула нам Ульяна. — Так ему и надо кобелю!

Я даже поморщилась. И как такой отмороженной быть? Радоваться чужому горю и обзывать человека, что при смерти. Прямо злая мегера воплоти.

Дорога до дома свёкров заняла немного дольше времени. Уже когда совсем рассвело, мы вошли во двор. Я едва поспевала за детьми. Они были молоды, а я всё же не дюймовочка. Влетела в калитку последняя, едва переводя дух.

У крыльца стояла бабка Дуня, вся в слезах, а рядом с ней уездный доктор Слепнеяев. Он, видимо, уже прощался, потому что свекровь вытирала глаза грязным фартуком и неразборчиво причитала:

— Благодарствую, Роман Фомич… что заехали к нам… но теперь уж все равно помрет…

— Бабушка, тятя здесь? — спросил Егор, быстро подходя к крыльцу. — Мужики к тебе его принесли?

— А где ж ему быть, милочку, — всхлипнула бабка Дуня. — В горнице лежит. Едва дышит. Помрет скоро. Ступайте обнимите отца хоть, пострелята.

— Не плач, бабуся, — глухо ответил Егор, входя в избу, а за ним Татьяна.

Я же прошла двор и едва подошла к крыльцу, как свекровь накинулась на меня чуть ли не с кулаками.

— Из-за тебя всё, курица гулящая! Погубила моего сыночка, дура бесноватая! — процедила она мне в лицо.

— Я тут причём? — опешила я. — Не я же его с моста столкнула.

— Так он из-за тебя, окаянной, в город на ночь глядя поехал. Да не доехал. Говорила ему: «Одумайся! Дождь на дворе льет как чумной». А он нет. Втемяшил в башку и всё. Ничего не слушал. Это ты виновата, змея гадкая.

Я все равно не понимала, зачем Степан ночью поехал в город, и причем здесь я? Но сейчас это выяснять было не к чему.

— Авдотья Егоровна, вам бы успокоиться. Не дело это, такими словами ругаться. Степан вот-вот на тот свет отойдёт, — попытался её урезонить доктор.

— Так я правду говорю, Роман Фомич. От её лени и бесстыдства сбежал Степан к другой бабе! Опозорил себя с этой Улькой-негодницей.

— Зачем об этом сейчас вспоминать? Сейчас уж что? — вздохнул доктор.

— А то, что одумался, сынок-то мой! Вчера вроде к нам уже пришёл. Решил с нами жить. Так нет, нечистая его попутала. Эта непутевая ему глаза застит, — указала на меня пальцем свекровь.

Я уже ничего не понимала из слов свекрови. Было видно, что она в истерике и на взводе. А как иначе — единственный сын умирал. Потому решила не отвечать ей в той же манере.

— Авдотья Егоровна, я только попрощаюсь с ним и уйду, — тихо попросила я.

— Пошла прочь отсюда! Не пущу тебя! — прорычала, словно тигрица, бабка Дуня.

Она даже замахнулась на меня кулаком. Видя невменяемость бабки, доктор быстро спустился ко мне, отводя чуть в сторону от крыльца.

— Крепись, Глафира.

— Роман Фомич, неужели ничего нельзя сделать? — спросила я доктора.

— Нет. Он пока жив, но без сознания. Состояние очень тяжелое. Переломался весь и покалечился. Сильно поврежден позвоночник. Вряд ли он выживет.

Хотя слез у меня не было, но всё равно на душе было гадко от всего происходящего. Оказывается, Степан был мне не чужим.

— Сколько ему осталось?

— Час, может, два. Он в полуобморочном состоянии, едва дышит. Позвоночник — дело такое. Лечению не поддаётся.

— Пошла прочь, я тебе сказала, Глашка! — не унималась с крыльца агрессивная старуха. — Нечего мой двор топтать, поганка! Ты даже мизинца моего Степушки не заслуживаешь!

Доктор недовольно поморщился, видимо, ему было неприятно слышать визги бабки Дуни. Быстро распрощался со мной и поспешил к своей двуколке, что стояла у крыльца.

Я же не могла заставить себя уйти. Но свекровь стояла у входа в избу, как огнедышащий дракон, охраняя своего сына от меня.

В этот момент на крыльцо выбежала Таня, вся в слезах, и крикнула мне:

— Мамка, ну ты где? Он тебя зовёт!

Эта фраза огорошила не только меня, но и бабку Дуню.

— Иди скорее! — крикнула Таня мне, поманив рукой.

Я же перевела глаза на свекровь, ожидая её реакции на это. Та смертельно побледнела и сквозь зубы процедила:

— Ладно уж, непутёвая, иди, раз зовёт.

Я торопливо прошмыгнула мимо свекрови.

Прошла в горницу. Степан лежал на деревянной широкой лавке, застеленной только цветастым покрывалом. Егор стоял у изголовья и хмурился. Чуть сдвинулся, уступая мне место.

Я подошла ближе, наклонилась над мужем. Степан был еще жив, хрипло дышал, а его взгляд был мутным. Лицо и руки окровавлены и в глубоких ссадинах и синяках.

Он тут же узнал меня. Даже как-то встрепенулся, двинулся и тут же хрипло застонал.

Я присела на табурет рядом с ним, ближе к нему.

— Глаша... ты пришла... голубка моя..., — прошептал он тихо, почти не размыкая губ.

— Тише, не говори, Степан.

Он очень тяжело дышал, каждое слово давалось ему с большим трудом.

— Прости меня...

— И ты прости меня, — тихо ответила я.

Теперь уж нам нечего было выяснять и спорить не о чем перед лицом смерти.

Глава 38

Степан чуть сглотнул и хрипло произнес:

— Я и не гневался на тебя, Глаша. Ты права была. Нет мне прощения.

— Прощаю тебя, Степан. Иди с миром.

Он попытался улыбнуться в ответ, но у него вышла только болезненная гримаса. Он чуть прикрыл глаза, ему было совсем плохо. Я же нервно окидывала его взглядом.

Но самое непонятное то, что он не выглядел умирающим. Точнее, корчился и стонал от боли, даже задыхался, но лицо его имело румянец, и даже губы не были белыми.

В мою голову отчего-то полезли мысли о том, что, будь я в прежнем мире, я бы вызвала еще врача к Степану или отвезла бы в какую-нибудь дорогую специализированную клинику для обследования.

В какой-то момент в горнице появилась бабка Дуня, встала у печи, тихо утирая слезы.

Мысль, которая пришла мне в голову, не оставляла меня, а становилась все навязчивей.

— Авдотья Егоровна, а если бабку Нюру приведу? — обернулась я к свекрови. — Пусть она посмотрит Степана. Вдруг сможет помочь ему?

— С того света вернёт, что ли? — недоверчиво буркнула бабка.

— Он ещё на этом… жив. Даже вон мыслит разумно.

— И что за глупость балакаешь? Неужто знахарка какая-то тёмная умнее доктора с дипломами? — недовольно воскликнула свекровь.

— Ну а почему бы не попробовать? Вдруг она сможет помочь? Хуже ведь не будет. — не унималась я.

Конечно, я могла настоять на своём решении — позвать к Степану знахарку, как законная жена, имела право. Но всё же хотела, чтобы и мать его одобрила это.

— Мамка права, бабушка, — вмешался неожиданно Егор. — Бабка Нюра кости умеючи вправляет и зубы рвёт без боли. Пусть посмотрит тятю.

— Внучек, так я и не против. Только это не поможет. Пусть хоть помрет спокойно, — всхлипнула свекровь, говоря уже более миролюбивым тоном. Видимо, слова Егора имели больший вес для неё, чем мои. Хотя это и понятно: я была дурная, блудливая невестка, а Егор — любимый внучок.

— Он ещё жив, Авдотья Егоровна, и если поторопиться, то..., — продолжала гнуть свое я.

— Мамка, я побежал! За бабкой Нюрой! — уже заявил Егор и устремился к двери.

Я же снова наклонилась над Степаном. Он затих, снова потеряв сознание.

Свекровь же, что-то причитая про свою горькую долю, подошла к ведру с водой, намочила полотенце и вернулась к нам.

— Отойди, Глашка. Дай хоть оботру его от крови. Вон весь бок грязный.

— Э, не надо его пока трогать, — заявила я, не подпуская её к Степану.

Вспомнила сборы по гражданской обороне в институте. Знала, что травмированного человека, особенно у которого были повреждены спина и конечности, лучше было не трогать. Можно было навредить. Сильных кровоточащих ран у Степана не было, поэтому перевязывать и мыть его пока не стоило.

— Чего это не надо? Помрёт и грязный.

— Что вы заладили: помрет и помрет! Он жив пока. Мысли материализуются. Так и говорите, что будет жить.

— Чаво? — не поняла бабка.

— Говорю, подождите до знахарки, пока она не осмотрит его. Лучше его не трогать теперь, Авдотья Егоровна.

Знахарка пришла быстро. Спустя полчаса она уже осматривала Степана, а мы с детьми и свекровью стояли рядом.

По её повелению мы перевернули Степана на бок, оставили его в одних штанах. Кровоподтёки от ударов о мост и телегу красовались по всем его рёбрам и плечам.

Как на удачу, Степан снова пришёл в себя и даже смог ответить на вопросы бабки Нюры.

— Вот здесь давлю, милок, чувствуешь что? — спросила знахарка, ощупывая сухими пальцами поясницу мужчины. Степан глухо простонал, сцепив зубы. Даже покраснел от натуги. Зная, что муж мой был достаточно терпелив к боли, я поняла, что боль сейчас была адская.

— Жуть как и больно, — прохрипел сквозь зубы он. — Как будто кол горящий в спину вставили.

— Ясно, ясно, — кивала бабка и дальше шла пальцами вверх по позвоночнику и ребрам.

Она всё спрашивала и надавливала осторожно пальцами. Дошла до шеи и начала мять там. Степан опять глухо простонал и тут же потерял сознание.

— Ох, вот опять помер, — проворчала трагично свекровь.

— Не помер пока, Дунька, — ответила знахарка. — Если кое-что сделаю, то может и выживет.

— Что же надо сделать? — встрепенулась я.

— Позвонки у него на шее выпали. Они щемят ниточки живительные, что там. Надо на место поставить. Оттого он сознание теряет постоянно. Позвонки на шее вроде целые, не сломались.

Я поняла, что бабка Нюра так необычно описывает шейные нервные окончания, что в позвоночнике на шее.

— И вы сможете поставить их на место, бабушка? — спросила Таня.

— Смогу. Только не знаю, поморет он после этого или нет.

— И зачем тогда приперлась? Если не знаешь, как делать? — возмутилась свекровь.

— Да там чудно устроено в шее-то, — ответила знахарка, — чуть на крупинку смещу, и не так дерну — защемится там намертво. И помрет тогда сразу. Потому и спрашиваю у вас — делать или нет. Но если помрет — греха на мне не будет, вы велели.

— Ужас какой, — всхлипнула Таня.

Я поняла, о чем говорит знахарка. Эти позвонки было рискованно вправлять на место, и исход был непонятен. Это как в сложнейшей операции: неясно, выживет больной или нет.

— Тогда делайте, пожалуйста, баба Нюра, — ответила я. — Хуже всё равно не будет, а так хоть шанс..., — и тут же поправилась: — надежда есть...

Я обвела всех взглядом. Больше возражать никто не стал.

— Хорошо, — кивнула бабка Нюра. — Если выживет, то потом скажу, что с его поясницей делать. Там всё сломано.

— То есть, там не поставить? — спросила я. — На поясе, имею в виду.

— Нет. Там другое надо, но оно на жизнь не влияет. Только немощным будет, похоже, навсегда. Ходить точно не сможет ближайшее время, если вообще встанет на ноги.

После этих слов свекровь взвыла белугой. Я же вздохнула и тихо велела:

— Делайте, бабушка, что нужно.

Знахарка кивнула, перекрестилась на икону, что-то пробормотала и выдохнула.

— С Богом.

Глава 39

Знахарка склонилась над Степаном. Он так и был без сознания. Начала снова прощупывать пальцами его шею. Потом ее руки замерли, как я поняла, на нужных местах, и в следующий момент бабка Нюра с силой надавила на позвонки мужчины, потом ещё и ещё. Мне даже послышался скрежет костей, а может, это только показалось. Свекровь и Таня зажмурились, а мы с Егором напряжённо следили за действиями знахарки.

Спустя пять минут знахарка тяжело выдохнула:

— Всё вроде... Теперь помогите мне перевернуть его на спину.

Мы осторожно, вчетвером с Таней и Егором, перевернули Степана. Он был очень тяжёл.

— А теперь что? — спросила нервно свекровь.

— Ждём. Если сейчас придёт в себя, то жив будет... а если нет... это уж как Богу угодно…

Мы напряжённо смотрели на мужчину, но он не двигался и не подавал признаков жизни. Свекровь опять всхлипнула, утирая платком слезы.

— Бедный мой сыночка, точно помрёт. А всё ты виновата, Глашка! Ты! — начала причитать снова бабка Дуня. — В город ему приспичило. Подарок тебе, поганке, купить задумал. Так и поехал в ночь. Говорила ему: «Не езди, дождь стеной», а он: «Нет». А всё ты виновата, Глашка.

— Какой ещё подарок? — невольно спросила я, поднимая глаза на свекровь. — Я вроде ничего у него не простила.

— А мне почем знать? — огрызнулась она. — Только...

Она не договорила, как Степан вдруг открыл глаза и прохрипел:

— Глаша... ушла?

Он обвёл нас всех недоуменным взором, словно не понимал, что происходит. Но было видно, что его дыхание нормализовалось, и он почти не хрипел.

В следующий миг Таня с радостным криком бросилась к нему на грудь и расплакалась.

— Тятя, ты жив!

— Тише, тише, девка! — тут же отстранила её от Степана бабка Нюра. — Не обнимай пока его. Повредишь ещё чего.

Знахарка снова наклонилась над мужчиной, начала рассматривать его глаза, дыхание.

— Как ты, милок? — спросила она. — Дышишь вроде справно?

— Дышу, баба Нюра, даже голова гудеть перестала, — ответил ей Степан.

— Вот и славно, — закивала знахарка в ответ довольно и обернулась ко мне. — А теперь слушай, Глаша, да и ты, Егорка. Надо ему короб справить из доски тонкой или жести твёрдой какой, на поясницу, чтобы позвонки его на спине не двигались.

— А он жить будет, Нюра? Ты мне как на духу скажи! — нервно выдала свекровь, гладя Степана по голове.

— Будет. Сейчас уж точно на этом свете остался, — закивала знахарка и, встав, подошла ко мне и Егору, объясняя, что надо сделать. — Нельзя ему теперь двигаться. А короб — это чтобы он неподвижно лежал. Значит, сделаешь так, Егорка…

Я тоже внимательно слушала и поняла, что говорит она про что-то, напоминающее гипсовый корсет на спину. Который будет изобретен только в двадцатом веке.

— Нюра, помер он что ли снова? — окликнула ее свекровь.

Бабка Нюра тут же склонилась над мужчиной и проверила его, обернулась.

— Да не бреши ты, Дуня. Спит он. Это ему сейчас самое то. Ты ему ромашки и сон-травы завари, чтобы спал лучше сейчас. А я позже других травок еще дам, что боль снимают.

— А мыть-то его можно теперь? — спросила бабка Дуня.

— Мой. Только осторожно. Здесь прямо оботри. С лавки его пока двигать нельзя. И сейчас мой, пока он спит, чтобы ему не больно было.

В тот день мы с Танюшей пришли на работу только к полудню. Оставили Степана на попечение бабки Дуни. Благо, что добрая кухарка и дед Игнат прикрыли наше опоздание, а то бы от управляющего нам влетело.

Весь день я думала о Степане и обо всем, что произошло. Не могла избавиться от мрачных мыслей. Уже после работы мы снова с Танюшей зашли к свекрам.

Как сказала бабка Дуня, которая хлопотала над Степаном, ему стало лучше. Он больше не терял сознание и рвать его тоже перестало. Егор после работы на мельнице пришел пораньше к бабке Дуне и уже мастерил нужный короб.

Когда мы вошли, Степан лежал на той же лавке, что и утром, только в чистой одежде, в штанах и рубахе. Бабка Дуня готовила ужин, а свекор — дед Илья так и не слезал с печи, только кряхтел. Здесь же были и Вася с Аленкой, помогали бабке Дуне.

Едва Таня заикнулась, чтобы забрать отца к нам домой, как бабка Дуня яростно заявила:

— Не отдам! Хватит, нажился он с вами, бабами бестолковыми! — она злобно зыркнула в мою сторону и я поняла, что имеет в виду меня и Ульянку. — Едва не угробили моего сыночка!

— Мать, прекращай, — хмуро ответил Степан, который хоть и лежал неподвижно, но следил за всем происходящим в горнице. — Жив я. Дай с женкой поговорить.

— Да говори, мне-то что, — буркнула свекровь, надувшись. Отвернулась и попросила Таню: — Внученька, сходи к соседке моей, возьми у неё перцу взаймы…

Дальше я не слушала, а присела на табурет к Степану. Он попытался взять меня за руку, но у него не получилось, рука даже не поднялась, а он от боли простонал сквозь сжатые зубы. Я же сделала вид, что не понимаю, чего он хочет и сама руку ему не дала.

— Ты это, Глаша…, — глухо произнес муж. — Я пока здесь поживу. Оклемаюсь немного.

— Хорошо, — я кивнула, потому что была согласна с ним.

Другого варианта точно не было. У нас дома за ним всё равно некому было смотреть. Мы на работе, а младшие дети не смогли бы. Да и не готова я была ещё его обратно домой пустить.

— Я вот что хотел, Глаша. Там за печкой дома у нес горшок небольшой спрятан. Спроси у Тани, она знает. Там деньги есть. За оброк заплати, уж завтра срок. А то осерчает барин и из дому нас погонит.

— Да, поняла, заплачу, — кивнула я, улыбнувшись. Всё же какой ответственный мужик. Ещё с утра едва не погиб, а все равно переживает, чтобы у нас всё хорошо было. Но меня мучил другой вопрос. — Степан, что за подарок мне ещё? Мать твоя сказала, что за ним ты вчера поехал. Я же не просила ничего.

— Как же, Глаша, вспомни. Просила ты. Не сейчас, давно уж и не раз. Трюмо с зеркалом большим.

— Чего?

— Ну, трюмо. Сама говорила. Хотел порадовать тебя. А добротное трюмо с зеркалом только в городе есть. Прости, что раньше не купил, но ведь дорогое оно больно.

— Ясно.

— Жалко только, что когда с моста то я упал, тряпицу с деньгами, что за пазухой была, выронил. Все деньги то в реке теперь, сейчас уже не найти.

Я поджала губы. Похоже, действительно я была немного виновата в том, что Степан упал в реку. Трюмо какое-то этой Глафире надо было. Блин… А он, видимо, так хотел заслужить мое прощение, что потащился по мокрой, скользкой дороге в ливень и свалился с моста.

— И много денег там было?

— Много. Почти сотня рублей.

— Ужас.

— Не переживай, там в горшочке еще есть. А потом видно будет.

Дома я нашла тот самый горшочек, про который говорил Степан. Там было всего одиннадцать рублей. Присев на кровать, я смотрела на деньги и понимала, что дела плохи. Денег этих едва хватит заплатить два оброка. Мое скудное жалование да Танино уходило на покупку одежды и продуктов, которых мы не выращивали сами: муки и гречи, да мяса.

Степан теперь выпал из полноценной жизни на несколько месяцев, если не на полгода. Я прекрасно знала, что восстановить его позвоночник не быстро. А если он вообще не сможет ходить и даже сидеть? Работа кузнеца была тяжелой и требовала большой физической силы, и, возможно, уже никогда Степан не сможет заниматься ей или останется калекой навсегда.

И я отчетливо понимала, что надо что-то делать. Ведь даже если нашего с Таней жалования будет хватать на уплату оброка, то больше мы купить ничего не сможем. Егор один отрабатывал барщину и служить в другом месте не хотел, да и не брали его никуда. Я понимала, что отныне наша жизнь станет более нищей и убогой.

Это терзало меня все следующие дни.

Глава 40

— Мамка, ты спишь? — тихо спросила Танюша, заглядывая в приоткрытую дверь.

Я открыла глаза. За окном уже давно стемнело, и на улице было очень тихо. Только соседские собаки то и дело лаяли вдалеке. Сегодня был выходной день для крепостных. И Танюша с Егоркой почти допоздна гуляли со своими деревенскими друзьями. Стояли последние погожие деньки, хоть и прохладные, но солнечные. В свои права вступала осень.

— Уснешь тут, входи уж, — поморщилась я, повернувшись на кровати. — А ты чего не спишь? Завтра вставать раным-рано на службу.

Танюша юркнула в мою небольшую спаленку и присела ко мне на кровать.

— Об оброке думаешь? — спросила дочка.

— О нем, злополучном. Да еще кое о чем.

— Дак тятя же дал денег, те, что за печкой.

— Танюша, тех денег только на оброк, а скоро зима. А у Васи и Аленки ни валенок, ни сапожек нет. Нога выросла. Да и тебе новая душегрея нужна. Ходишь в старой, поношенной, как нищенка какая. Стыдно.

— Чего стыдно-то, мамка? Не голые чай, и ладно.

— Нет, не ладно, — помотала головой я, приподнимаясь на постели и оперла голову о локоть. — Есть у меня одна задумка. Завтра в Буинск поеду со старостой, ты не теряй меня. Прохор Лукич на телеге меня отвезет.

— Зачем тебе в город?

— Потом всё расскажу, дочка, если всё получится, — похлопала я Таню по руке.

Танюша недовольно поморщила красивый носик и сказала:

— Мамка, я вот чего пришла-то. Сейчас мне Аринка Кобылина сказала такую вещь, что жуть просто.

— Какую такую жуть?

— Да про тятю нашего.

— А что с ним? — всполошилась я.

Степана за эту неделю я навещала всего два раза. В основном ходили к свекрови помогать с больным мои дети. Бабка Дуня так и не пускала меня на порог. И все два раза приходилось почти с боем пробивать себе дорогу к мужу через свекровушку. Когда же я сидела рядом со Степаном, бабка Дуня крутилась возле и нервировала меня, не умолкая говорила о моей бестолковости и лени. Поэтому находиться долго в ее доме я не могла. Даже ничего сделать для мужа бабка Дуня не давала, говорила, что сама все «справит».

Оттого все новости о здоровье Степана я узнавала от Тани, с Егора и слова было не вытянуть на эту тему.

— Да, вроде хорошо, не волнуйся, — успокоила меня Танюша. — Сегодня первый раз тятя суп поел, как следует. И вроде боли у него уже не такие сильные.

— Это очень хорошо. А что за жуть-то ты хотела рассказать?

.

— Так про Ульяну — бестию, — тихо ответила дочка, оглядываясь на дверь. Боялась похоже, что кто-то услышит. — Так вот… Аринка сказала, а той Ольга, что в ту ночь, когда тятя наш упал с моста, Ульянка к Белине — колдунье ходила.

— К какой еще колдунье? — опешила я, недоуменно уставившись на дочку. Жила в этом времени уже второй месяц, а про какую-то колдунью впервые слышала.

— Мамка, ну Белина, что в лесной чаще живет, и всяких пауков и змей сушит в своем домике. Еще травки горькие бабам продает, чтобы деток не было.

— Да, я вспомнила, — соврала я. — И что эта колдунья…

— Так Ульянка в ту ночь у колдуньи была. Ольга как раз к Белине пришла и с лесу в окошко слышала, как Ульянка, злыдня, велела колдунье на тятю нашего порчу страшную навести, чтобы «сгинул он на веки вечные и живым не был». Так дословно Ольга то и слышала.

— Ужас. А дальше что?

— А потом ливень хлынул, и Ольга то домой побежала, не стала к колдунье заходить. Ей от этих черных заговоров страшно стало.

— Ясно, Танюша.

— Что ясно, мамка?! Это Ульяна с колдуньей на нашего тятю порчу навели, вот он с моста в реку и грохнулся. И ведь конь то жив остался, только бока чуть ободрал, даже оглоблей его не задело, вода смягчила удар. А тятя наш весь переломался. Не иначе как колдовство это темное эти злодейки устроили.

Я нахмурилась. Конечно, ни в какие проклятия и порчи я не верила. Но все же больно складно все выходило. И вполне возможно, что в этом мире порчи имели довольно сильное воздействие, если еще умеючи их устроить. Хотя и в моем прежнем мире было много чего необъяснимого.

Но я знала одно: любому злу можно противостоять любовью и добром, и тогда его сила нивелируется, потому и сказала дочке:

— Танюша, даже если и так, обещай мне, что не будешь вредить Ульянке. Недостойна она этого. А за свои козни ее Бог все равно накажет. Пожалуйста.

— Хорошо, мамка, — кивнула Таня. — Егору-то ты про это не сказывай. Он же бешеный. Точно пойдет и зашибет насмерть эту злыдню Ульянку. А его потом в тюрьму посадят.

— Не буду говорить, дочка, и ты молчи. Мы знаем, и ладно.

На том мы и договорились.

Уездный город Буинск

Контора купца Немирова располагалась в речном порту уездного городка.

Сегодня мы с Прохором Лукичом отправились сюда еще на рассвете. Почти три часа тряслись на телеге по ухабистой проселочной дороге, а я всё вспоминала, как в прежнем мире у меня был новенький ланд крузер, который я даже не особо ценила, но который точно бы пригодился в поездке по этому жуткому бездорожью.

Отпросилась я у управляющего на пол дня. Надеялась, что успею решить свой вопрос.

Вычурная вывеска на фронтоне добротного одноэтажного дома гласила: «Немировы и Ко». Кто подразумевался под этим «Ко» я не знала, но обычно это звучало как компания, а имелись в виду партнёры по бизнесу, как бы это сказали в нашем XXI веке.

Я тоже очень хотела войти число этой «Ко», но понимала, что это будет совсем непросто. Немировы богатые купцы. Только на этой пристани принадлежало им почти половина судов.

Однако теперь в моей голове сидело одно дельное предложение, от которого возможно не откажется Михаил Александрович. Так звали младшего брата купцов Немировых, который заведовал перевозкой грузов по рекам Карле и Свияге в этой части губернии.

Купцы Немировы, три родных брата пробивались сами. Почти двадцать лет, как основали свою судоходную компанию. Сначала начинали с аренды небольших кормовых лодок для перевозки рыбы, потом приобрели пару своих парусных рыболовецких судов, а теперь спустя два десятка лет имели самый большой речной флот в этой части Волжского бассейна.

Всё это я узнала заранее от нашего старосты и от управляющего имением. Выспрашивала мужиков исподволь, по-хитрому, чтобы пока никто не догадался, что я задумала. А я уже неделю вынашивала дерзкий план. Как прокормить нашу семью, пока Степан был прикован к постели.

План был простой, но трудно реализуемый и согласие на него требовалось получить сразу у нескольких лиц.

С первого я решила начать именно с купца Немирова. Если он согласится сотрудничать со мной, то тогда я пойду дальше. Всё же торговля жилка, а точнее желание преуспеть в том или ином деле, была у меня ещё с прошлой жизни под именем Полины.

На мою удачу, а может всё же Высшие силы услышали мои просьбы о помощи, купец Немиров в этот час был в своей конторе. Отчитывал какого-то мужика за то, что он привел пароход спустя три часа положенного срока.

— Учти, Никон Фомич, неточностей и вранья я не люблю, — послышался грозный голос Немирова, из-за чуть приоткрытых дверей. Я как раз вошла в просторную контору, состоящую из нескольких комнат. — Ещё раз такое повторится выгоню вон со службы, не посмотрю, что ты наша родня.

Мужчина что-то тихо ответил, но я не расслышала.

Немного занервничала, все же придется и мне говорить с этим строгим придирчивым Немировым.

Глава 41

— Чего тебе, баба? — спросил меня строго неприятный секретарь в пенсне, с залысинами и колючим взглядом.

Я выпрямилась и поняла, что сразу надо поставить на место этого зарвавшегося служаку. Всё же я была одета, хоть и бедно, но прилично: в длинную темно-синюю юбку, светлую кофточку и короткий женский зипун, который напоминал пиджак. Волосы собраны в узел на затылке, и никаких платков. Только небольшая простая сумка через руку. Выглядела я, конечно, не как барыня, но по-деловому, и уж точно не как «баба».

— Я Осипова Глафира Сергеевна, пришла к господину Немирову по деловому предложению. И будьте так любезны, пойдите и доложите ему об этом.

— Михаил Александрович заняты, — сухо ответил секретарь, прищурившись. — Вы к нему записаны?

Обращение на «вы» уже было лучше.

— Нет. Но разговор у меня важный и не требует отлагательств.

— Всё равно без записи пустить вас не могу.

— А я настаиваю. Я ехала издалека. Поэтому прошу доложить обо мне. Если надо, я подожду.

Я знала, что в следующий раз, возможно, мне не удастся отпроситься со службы. Управляющего итак пришлось упрашивать вчера почти полчаса. Поэтому этот вопрос надо было решить сегодня.

— Вы глухая? — уже возмутился секретарь недовольно. — Я же вам сказал Михаил Александрович принять вас не может.

— Захарий! Пусти сударыню ко мне, — вдруг раздался голос позади нас.

Я невольно обернулась. На пороге своего кабинета стоял сам Немиров. От него только что вышел его собеседник. А я даже встрепенулась.

— Я и не держу ее. Прошу, сударыня, — колко ответил секретарь, указывая мне рукой, как будто я и сама не знала куда идти.

Прошла за Михаилом Александровичем в его кабинет и прикрыла поплотнее дверь, чтобы нас не услышали.

— Напористая вы дама, как погляжу, — заявил Немиров, усаживаясь в своё кожаное кресло у стола и указывая мне на стул напротив.

Я быстро присела, окинув изучающим взглядом купца. Михаил Александрович был довольно молод, лет тридцати, темноволос и приятен на лицо. Имел крепкую жилистую фигуру, большие живые глаза, высокий лоб и густые коротко подстриженные волосы. Скуластое лицо гладко выбрито, что было редкостью среди купцов. Одет в простую одежду, но из хорошего сукна, и на галстуке какая-то вычурная чёрная брошь.

Мне почему-то подумалось, что он или учился за границей, или же интересовался модой. Уж больно он выглядел холёным и утонченным. Более походил на аристократа, чем на купца второй гильдии.

— По-другому и нельзя в нашем деле, сударь, — ответила я на его слова о моем напоре.

— В нашем деле? Это каком же?

Я быстро представилась, сказала, что служу управляющей небольшого птичника у местных дворян, и закончила свою речь своим деловым предложением, с которым и пришла к купцу.

Михаил Александрович слушал меня внимательно, не перебивал. Сидел, поставив локти на стол и сложив ладони в замок. После того как я замолчала, он внимательно оглядел меня и заявил:

— Во-первых, дел с женщинами я не веду. Во-вторых, чтобы понять, выгодно ли нашей компании ваше предложение, мне нужны расчёты. Подробные, с исчисленной прибылью и затратами. А в-третьих, вы крепостная, Глафира Сергеевна. Вы уж не обессудьте, но без разрешения вашего барина не имеете права вести какие-то переговоры и заключать сделки.

Я даже облегчённо выдохнула, потому что была готова ко всем этим трём каверзным пунктам, что озвучил Немиров.

— Мой муж болен. Он инвалид. Поэтому вести дела не может. Оттого я от его имени пришла. По поводу всех расчётов, вот я подготовила для вас бумаги, — я достала из сумочки три исписанных листа и положила на стол перед купцом.

Немиров явно удивился. Недоуменно уставился на мои расчеты, которые я вчера до ночи писала чернилами в небольшой конторке управляющего. Только там была приличная бумага и чернила. И Иван Иванович, хоть и смотрел на мое действо неодобрительно, но все же позволил поработать за его столом. Даже заявил, присвистнув, когда я сегодня на телеге уезжала со старостой:

— Бойкая ты баба, Глафира. Так и неймется тебе.

Эту фразу управляющего я восприняла как комплимент и напутствие.

И сейчас видела, как Немиров невольно взял листы и начал их изучать. Через пару минут поднял на меня глаза и удивительно спросил:

— Вы обучены грамоте? Вы сами это всё придумали и посчитали?

— Да, всё сама, Михаил Александрович. Барыня моя, Евлампия Романовна, добра была ко мне. Обучала меня в детстве и читать, и писать.

О том, что я вообще жила как барышня в усадьбе до восемнадцати лет, я решила умолчать.

— А расценки где взяли?

— Средние по стране, из «Торгово-промышленной» газеты. Наш управляющий в имении ее выписывает.

Немиров хмыкнул и снова уставился в мою писанину. Там, конечно, были кляксы, но расчётов они не портили. Всё же пером я вчера писала первый раз в жизни. Даже два ценных листа бумаги запорола поначалу.

Через десять минут купец отложил в сторону мои расчёты и чуть откинулся в кресле.

— Довольно интересное предложение, Глафира Сергеевна. И написано всё доходчиво.

— Спасибо.

— Предположим, я соглашусь на эту сделку. Какая мне выгода в этом будет?

— Двадцать процентов от выручки. Согласитесь, Михаил Александрович, довольно выгодное предложение, чем плата за простую аренду.

— Сорок и не меньше.

В общем, через четверть часа мы сторговались на тридцати. Я уже потирала довольно лапки, как купец заявил:

— Всё это хорошо и, может быть, даже будет выгодно. Но всё же я должен иметь дело с вашим барином, Глафира Сергеевна.

— Я справлю доверенность от него, что имею право вести дела от его имени.

— Да, можно, — согласился Немиров. — Но вы же понимаете, что эта доверенность — дело временное и больше чем на месяц не даётся.

— Понимаю, — нахмурилась я. — Но если мы с вами заключим договор, то в ближайшее время я постараюсь решить этот вопрос, с моим социальным статусом. Итак, вы согласны?

— Мне надо всё обдумать, пару дней. Всё же с крепостными я ещё ни разу дел не вел. Надо посоветоваться с моим поверенным и стряпчим.

— Хорошо. Когда мне прийти снова?

— Оставьте ваш адрес, — велел Михаил Александрович. — Когда я приму решение, я вам отпишу. И отпишу в любом случае, даже если не посчитаю нужным принять ваше предложение, Глафира Сергеевна.

Вот что значит деловой человек. В любом случае напишет. Это радовало. И Немиров казался вполне адекватным молодым человеком.

Я написала свой адрес на другом листе, конечно, не обошлось без кляксы, и распрощалась с купцом.

Немиров проводил меня до дверей конторы, и я видела, что он смотрит на меня как на какую-то диковинку.

Похоже, в это время деловых женщин было мало, может, по пальцам пересчитать. А уж крепостных крестьянок и подавно.

Глава 42

Вернувшись из города, также вместе со старостой, я принялась ждать. День, два, три.

Нервничала, переживала. Мне всё казалось, что Немиров не согласится и пошлёт записку о том, что никаких дел с крепостной Глашей иметь не хочет. Конечно, я бы поняла его. Что ему от моих тридцати процентов прибыли? Он богатый, братья его миллионщики, одной торговкой в деле больше, одной меньше. Ему точно от этого ни горячо, ни холодно. А вот для меня это было очень важно. И он, и я это прекрасно понимали.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей загрузила себя работой по самое не хочу.

Сейчас у нас на птичнике было уже около сотни кур. Две недели назад я выпросила у управляющего ещё купить месячных цыплят — будущих курочек и несколько петушков, на последней ярмарке, что проходила в округе. Теперь у нас было три вида кур: хохлатые, белобородые и чёрные. Купленные цыплята оперились, выросли и через два месяца уже должны были давать яички. Благо, что курицы быстро размножались и могли нестись спустя несколько месяцев.

Гуси, утки и индюки тоже не подводили. Каждый день барыню и её приближённых кухарка потчевала мясными разнообразными блюдами. Однако основную ставку я сделала все же на кур, а точнее на яйца. В моих ушах до сих пор стояли слова столичной модницы Надежды, что свежие и качественные яйца днём с огнём не сыщешь.

Ко всему прочему я договорилась с управляющим построить ещё один птичник рядом с прежним, но уже тёплый и просторный. Готовилась к зиме, да и новым курицам было уже тесно.

Ответ от купца я получила только спустя пять дней. Почту в имение из города доставляли только три раза в неделю, потому, видимо, письмо, датированное тремя днями ранее, так запоздало.

Прямо у домика управляющего, где Иван Иванович вручил мне письмо, я распечатала конверт, подписанный аккуратным мужским почерком, и прочла:

«Уважаемая Глафира Сергеевна, наше судоходное товарищество готово вступить с вами в партнёрское соглашение на тех условиях, о которых мы с вами договорились ранее».

Прочитав эти первые строки, я даже вожделенно прикрыла глаза, прижала драгоценную бумагу к своей груди и пару раз облегчённо выдохнула.

Нет, Боженька точно любил меня и помогал мне.

Снова раскрыв письмо, продолжила читать послание от Михаила Александровича. Далее он кратко излагал те условия, что мы уже обговорили, и заканчивал письмо датой, когда в Москву пойдёт первое торговое судно — менее чем через неделю. И если я хочу успеть к этому времени, то должна за эту неделю справить доверенность и приехать в Буинск заключить договор. А главное, к назначенному сроку привести товар на главную пристань города.

Дочитав до конца, я ощутила, что счастлива. Как же мне повезло с этим Немировым! Какой воспитанный и добрый молодой человек! Обращался ко мне: «уважаемая», и в письме излагал свои мысли, и так обращался ко мне, словно мы были на равных, а не то что он — богатый миллионер-купец, а я — какая-то крестьянка. Благородство, видимо, было у него в крови. И с таким человеком точно можно и нужно было иметь дело.

Но тут же меня накрыла мысль о том, что времени совсем мало.

— Неделя! — всполошилась я и тут же бросилась к конторе Ивана Ивановича.

Вбежала по ступенькам и ворвалась в его крохотный кабинет. И прямо с порога заявила о том, что мне надо увидеть барыню и немедленно, и также кратко изложила, что я от нее хочу. Сунула ему в нос письмо от Михаила Александровича.

Явно огорошив управляющего, я видела, как он недоуменно уставился на меня.

— Ты это чего, Глафира, удумала то? — выдал Иван Иванович. — Ты за этим и ездила в Буинск на той неделе, что ли?

— Да. И если барыня всё одобрит, то все мы будем в выгоде, Иван Иванович. И я, и ты, и барыня наша! Позволь мне немедленно поговорить с Евлапмией Романовной.

— Ох, ты бешеная баба! Никак тебе неймется. И зачем ты всё это удумала? Ох, чую, не к добру.

— Долго будешь охать, Иван Иванович? — возмутилась я. — Время идёт. Или ты думаешь, такой богатый и деловой человек, как купец Немиров будет дожидаться меня неделями? Время упустим. Пошли к барыне немедля! А ещё нужен поверенный, если она одобрит, надо быстро доверенность на меня выправить!

— Ох, ты неугомонная! Ладно, пошли, — кивнул управляющий, быстро поднимаясь на ноги и, захватив свой картуз, поспешил со мной на улицу. Уже подходя к барскому дому, заявил мне: — Только говорить всё сама будешь барыне. Я только рядом постою.

— Не переживай, скажу. Не в первый раз уж. Мне бояться нечего. Дело это точно прибыльное. И барыня, если не глупа, сразу поймёт это.

Разговора с Евлампией Романовной нам пришлось ждать почти час. Барыня в это время обедала и никого за трапезой не принимала. Потому мы с управляющим ждали в парадной. Управляющий стоял в углу, покуривая трубку, я же мерила ногами паркетный пол. Уже в голове обдумывала, как и что лучше сказать барыне, чтобы точно убедить ее.

Наконец слуга дозволил нам войти в столовую, где Евлампия Романовна уже пила чай. Управляющий остался стоять у дверей, а я же приблизилась к старой барыне.

— Опять ты, Глафира? Чего тебе?

Я немного поморщилась от такого приема. Что значит «опять»? Я с ней месяц почти не говорила, в последний раз, когда просила за Таню. Но решила не обижаться и сразу заявила:

— Евлампия Романовна, у меня есть деловое предложение для вас. Выгодное и прибыльное.

— Предложение? Какое еще предложение, девка? Что ты городишь? — непонимающе заявила барыня, в этот момент сунула своей собачонке кусок печенья в пасть. — Говори толком.

— Да, хорошо, — кивнула я. — У нас есть яйца, и уже в избытке. Точнее, ваши курицы несутся почти по пятьдесят яиц в день, и с каждым днём всё больше. Ещё и новых птиц мы с Иваном Ивановичем для разведения прикупили.

— Всё так, — закивала барыня довольно. — За то я благодарна тебе, Глафира. Ты молодец.

— Но столько яиц нам в усадьбе не надо. Поэтому я предлагаю продавать их излишки и получать с этого прибыль.

— Куда продавать? — удивилась Евлампия Романовна. — Кому нужны эти яйца? У всех деревенских свои куры, а соседи — помещики свои птичники неплохие имеют.

— Всё верно вы говорите, барыня.

— Ну не дура же я, Глафира, — заявила барыня недовольно, но как-то беззлобно. — Кому нужны твои яйца, когда они на соседней ярмарке две копейки за дюжину? Иногда их и даром раздают, чтобы домой не везти и не побить.

Глава 43

Недовольно взглянув на меня, старая барыня снова засунула кусок печеньки в пасть своей собачонке, что лежала у неё на руках. Но я не собиралась так быстро сдаваться и продолжала:

— Всё знаю о том, Евлампия Романовна, и вы правы. Но есть места, где яйца продают по две копейки за штуку.

— Неужто? И где ж?

— В столицах. В Москве и Санкт-Петербурге, барыня. Если их там продавать, наши яйца, мы сможем получить неплохую прибыль.

— Ты что, ополоумела, Глафира? Как ты в Москву яйца доставишь? Их на телеге почти месяц везти, и то все побьются по дороге.

— На торговом судне. Водный путь по Волге и другим по рекам до Москвы чуть больше недели. И если яйца верно упаковать в солому и опилки, не побьётся ничего. Всё в сохранности приедет. Тем более корабль не трясёт так, как телегу по ухабам.

— Это да, по воде быстрее, согласна, — закивала старушка. — Но кто ж наши яйца брать будет в Москве? У них в пригороде свои деревни с курями и яйцами имеются, все ближе, чем мы. В тыщи верст от Москвы.

— У нас будут брать, Евлампия Романовна! В том-то и дело. Поставщики яиц в столицах дорого дерут за свой товар. Почти рубль за пятьдесят яиц, а торговцы еще столько же накидывают. В итоге жители покупают яйца по два рубля за сорок штук на рынках. А если мы продавать будем напрямую, и меньше рубля за полсотни яичек, торговые дома у нас будут брать яйца.

— Погоди, Глафира, — остановила меня жестом барыня. — Ты это чего, собралась в купчихи податься, что ли?

— Если получится и если вы все одобрите, барыня.

— Но как-то не бабье это дело.

— Неужели же нет других женщин, кто занимается торговлей? Наверняка и вы знаете таких, Евлампия Романовна. Тем более я же для вас стараюсь. Если у меня всё получится, то и вам прибыль будет. Неужели не хотите этого?

— Кто ж не хочет-то. Деньги лишними никогда не бывают.

Я довольно закивала, даже не сомневалась в том, что барыня поймёт меня. Она уже даже смотрела на меня как-то по-другому, как-то пораженно и словно видела в первый раз. И для убедительности я привела ещё один довод:

— А ещё я знаю, что в столицу возят некачественный товар, несвежие яйца. А у нас прямо из-под куриц, не более двух недель яичкам будет. Торговые дома в столице только довольны нашим качеством останутся.

— Ну ты и выдумала, Глафира. Неужто сама до всего додумалась?

— Сама, барыня, — ответила я твердо, видя, что барыня уже почти согласилась. Продолжала дальше гнуть свое: — Я уже и с купцом Немировым договорилась. Он согласен предоставить нам судно для перевозки яиц. Тридцать процентов ему обещала я. Он согласился.

— Ну ты и быстра, Глафира. И когда это ты успела?

— Успела, барыня. Только от вас мне нужна доверенность на торговлю и заключение сделок. Я же крепостная, сама не имею права договоры подписывать.

— Это всё хорошо ты придумала, но кто в столицу поедет, да переговоры с этими торговыми домами вести будет? Иван Иванович мне здесь нужен.

— Так и есть, барыня. Недосуг мне ехать куда-то. Да и не силён я в торговом деле, — подал голос управляющий.

— Я сама поеду, с первой поставкой яиц, и буду договариваться в Москве с торговцами.

— Ты Глафира, сама? — подозрительно спросила Евлампия Романовна.

Она, похоже думала, что я не смогу этого. Видимо, оттого, что я женщина, и еще оттого, что я была Глафира. Но прежней Глафиры уже не было, а у меня Полины прямо все горело внутри, как я хотела добиться того, что наметила.

— Да. Я смогу, Евлампия Романовна, не сомневайтесь во мне. Только мне еще торговое свидетельство надо купить, чтобы могла яйца продавать. Оно почти пять рублей стоит. На него я и хотела денег у вас попросить, в счет будущей прибыли.

Старушка долго молчала, сверлила меня взглядом и похоже серьезно обдумывала мои слова, даже свою собачонку согнала с колен.

— И что, Глафира, разумеешь, точно дело это будет прибыльным?

— Барыня, здесь все расчеты. Если мы еще купим курей и птичник новый постоим, быстрее новых кур выведем, то сможем до тысячи яиц в Москву возить в неделю. Вот, почитайте мои расчеты.

Евлампия Романовна взяла от меня исписанные листы и начала изучать их.

— И правда, выгодно. Только если у тебя все выйдет, Глафира. А если яйца не довезешь в целости до Москвы, и торговые дома у тебя их не возьмут?

— Возьмут, Евлампия Романовна. Не беспокойтесь. Ведь купца Немирова я убедила, да и вас уже почти. Так что и других сумею уговорить. Так вы даете свое согласие?

— Хорошо, даю.

— Тогда у меня будет просьба, точнее, условие. Вся прибыль ваша будет. А вот мне...

— Ну, жалование тебе, подниму, Глафира, скажем раза в два? Или в три хочешь?

— Да. Хочу. А еще хочу, чтобы вся моя семья получила вольную.

— Как это?

— Так. Я вам прибыль от яиц, барыня. А вся моя семья, и муж, и дети, и я должны быть свободны.

— Но, если ты станешь свободна, ты больше на меня работать не будешь. Кто этими яйцами торговать-то у меня будет?

— Я и буду. Просто жалованье мне положите, как Ивану Ивановичу и всё.

Барыня опять долгое время молчала и постукивала пальцами по подлокотнику кресла. Смотрела на меня взором инквизитора, словно хотела проникнуть в мои мысли.

— Ладно, Глафира, может, и соглашусь я. Но сначала докажи мне, что сможешь всё это дельце непростое провернуть. Вот съездишь первый раз в столицу, сделки заключишь, с прибылью хорошей приедешь. Тогда и посмотрим, может и подумаю о том, чтобы вольные грамоты твоему семейству выправить.

Слова барыни стали для меня неким стимулом, потому к предстоящей поездке я готовилась тщательно и ответственно.

Уже на следующий день в имение приехал поверенный, который привез готовую доверенность на мое имя, и Евлампия Романовна только подписала ее и вручила мне. Я же на следующий день отправилась снова в Буинск к купцу Немирову.

Михаил Александрович был рад видеть меня, ну или, по крайней мере, сделал вид, что рад. Мы еще раз обговорили с ним детали нашего соглашения, и спустя три часа, после того как его поверенный составил нужные бумаги, я подписала договор с компанией «Немиров и Ко». Тот же Немиров указал мне, где в местной торговой управе можно приобрести торговое свидетельство. Благо что Евлампия Романовна под роспись выделила мне пять рублей для этого.

Вернулась я в тот день в свое село уже ближе к вечеру, довольная и счастливая. Чувствовала, что впереди меня ждет новая чудесная жизнь. И если все получится, то я не только смогу вызволить свое семейство из крепостного ярма, но возможно, я и мои дети «выйдем в люди», так здесь говорили. А еще может быть в ближайшем будущем у меня получится открыть собственное дело, и я даже стану этой самой купчихой, как назвала меня старая барыня.

Глава 44

Накануне отплытия судна в Москву, мы почти до ночи упаковывали яйца, в большие корзины. Я, дед Игнат и мои два юных помощника, Маня и Юра.

Перед этим предварительно протирали яйца влажной тряпкой от грязи и насухо вытирали другой.

Дед Игнат посоветовал прокладывать яйца не только соломой, но и овсом. Овес забирал в себя лишнюю влагу, ведь она была губительна для яиц. Тем более предстоял длинный путь по воде.

Сначала на дно и стенки корзины мы клади опилки, потом сено и овёс, затем аккуратно самые свежие яички. Далее корзины ставили в большую телегу, обязательно привязали их друг к другу и к телеге. Впереди еще предстоял неблизкий путь в Буинск.

Для поездки все нужные бумаги были готовы. Евлампия Романовна дала мне в дорогу с собой целых десять рублей. На съем жилья в Москве, если понадобится и на еду.

С собой я решила взять Танюшу. Присматривать за птичником я оставила молодёжь, под надзором деда Игната.

Звала с собой Егора, но сын заявил, что всякими глупостями заниматься не будет. Что дел у него невпроворот и дома. Потому пришлось взять в Москву старшую дочку. Всё же вдвоём с помощницей было спокойнее и удобнее. Барыня отпустила девушку со мной, выдав ей документ о том, что «крепостная девка Татьяна может свободно перемещаться за пределы губернии».

Алёнку и Васю я оставила под присмотром свекрови.

Во вторник, на рассвете, мы на телеге отправились в Буинск, с сорока большими корзинами.

Всего в Москву мы везли почти восемьсот яиц. Забрали с птичника все подчистую, и собирали их почти две недели. Треть из всех яиц были от куриц деревенских жителей. Я пообещала им за это неплохие деньги. Согласились продать свои яйца только пятеро из нашего села.

Мне же надо было набрать как можно больше яиц. Наверняка, если мне удастся заключить договора, торговые лавки в бывшей столице возьмут не один десяток. Да и Немиров сказал, что меньше чем под семьсот яиц места на судне не даст. Иначе невыгодно. Ведь, чем больше я продам, тем больше и его доля будет за одну ходку до Москвы. Потому мне и пришлось договариваться ещё и с деревенскими.

Всё же я набрала нужное количество. А в будущем рассчитывала на новых куриц, которых одобрила купить старая барыня. Также Евлампия Романовна велела управляющему построить ещё один курятник, теплый и просторный. Я была довольна. По моим подсчетам в скором времени с нашего птичника мы могли бы получать до тысячи яиц каждые две недели.

Когда мы уезжали с барского двора, сама старая барыня вышла на крыльцо провожать нас. Перекрестила и охнула, когда телега уже тронулись. Видимо Евлампия Романовна не до конца верила в успех моей затеи.

В город наше «добро» повез помощник управляющего, вредный мужичок, с неприятным лицом. Всю дорогу он бубнил о том, что ничего у нас не выйдет с этими яйцами. И хоть бы не на торговали в убыток.

Я его не слушала и молчала в ответ. Радуясь тому, что хоть старшая дочка поддерживает меня. Ведь похоже все, начиная от моей свекрови и до Евлампии Романовы сомневались в успехе моего дела.

Даже Степан, когда я вчера зашла в кузню, навестить его, как-то недоверчиво посмотрел на меня и буркнул:

— И чего ты выдумала, Глаша, с этими яйцами-то? Не бабье это дело — торговлю вести.

Я же, уперев руки в бока, недовольно оглядела мужа.

Степану два дня назад стало лучше. Верхняя часть его тела стала подвижной. Он мог сидеть и двигать руками и головой почти безболезненно. Однако все равно носил фиксирующий «корсет» на поясе, как и велела бабка Нюра.

Вчера Егор привез Степана на телеге к кузнице и перенес в небольшой домик кузни, посадил на лавку. Для того чтобы отец показал ему как поправить сломанную подкову, и немного поучить его кузнечному делу.

Когда вчера я вошла в кузню Степан сидел на высокой лавке. Он расположился рядом с наковальней, по которой в это момент Егор мощно «жахал» молотом, пытаясь придать нужную форму подкове. Степан направлял его движения. Но было видно, что мужу еще трудно даже сидеть, он морщился и поджимал губы, похоже от боли. Но явно не хотел казаться больным.

— А какое бабье? — осведомилась я недовольно. — В поле пахать и горшки на кухне мыть?

— Именно.

— Знаешь что, дорогой муж, — произнесла я, выделив слово «дорогой», ехидно. — Я лучшей жизни хочу.

— Снова барыней стать мечтаешь? — усмехнулся Степан в короткую бороду.

Барыней? Да. Почему бы и нет?

Слова Степана больно задели меня. Явно намекал на то, что в детстве я жила в доме Евлампии Романовны, а потом собиралась замуж за её племянника Николая, да все вышло худо. И никакой барыней я не стала. Именно на это он намекал.

— Только глупые это мечты, Глаша. Ты родилась крестьянкой, так и живи согласно своему положению.

— Сам живи. Я вижу тебя всё устраивает? А меня нет, Степан, — возмутилась я.

Он окинул меня глазами, оставил долгий взгляд на моем лице, словно хотел проникнуть в мои мысли. Но даже если бы и проник, то ошалел бы. Потому что мои дерзкие мечты о будущем, точно не смогли бы родиться в голове прежней Глафиры. Жизнь «била» ее, и она опускалась всё «ниже». Я же не собиралась опускать руки, только оттого, что родилась крестьянкой, и оттого, что когда-то мне не удалось выйти замуж за барского племянника.

— Глаша, ты просто устала, — вздохнув, добавил Степан, видимо пытался успокоить меня. — Погоди немного. Я вот окрепну и на ноги поднимусь, всё по-прежнему будет. Деньгу снова заработаю, а пока Егор в помощь здесь в кузне будет.

— И что мне твои деньги? — возмутилась я. Намекая на то, что сама хотела быть независимой и зарабатывать деньги. — Может я с тобой и жить не буду.

— Вот как? — глухо выдал муж, окатив меня тёмным горящим взором. — Ясно. Хотя понимаю. Здоровый не нужен был тебе. А калека и подавно.

— Я не это имела в виду! — выпалила я.

Действительно я ведь думала о другом. И конечно же бросать сейчас больного мужа я бы не стала, даже не думала о том. Я хотела выбраться из холопок, и стать хотя бы свободной мещанкой, в лучшем случае купчихой. Но Степан все понял по-другому.

— Можешь не объяснять, Глаша, итак все понятно, — выдал он глухо с такой горечью в голосе, что мне даже стало жаль его. — Впрочем, делай как знаешь.

Степан отвернулся от меня и тут же указал сыну:

— Егор, по правому краю бей! Там много железа. Я ж тебе говорил ужо как. И рукоятку молота чуть выше возьми, так сильнее удар будет и сподручнее.

Видя, что муж явно обиделся на меня, и более не расположен к разговорам, я быстро вышла из кузни.

Глава 45

Пароход, который должен был доставить нас с Таней в Москву с нашим грузом, отплывал в два часа пополудни.

Всю дорогу мы ехали очень осторожно, чтобы не побить яйца. Дорогу после дождя, который лил почти трое суток, развезло. Ухабы, ямы и лужи мешали передвижению и наша телега постоянно вязла в грязи. Нам с Танюшей то и дело приходилось слезать с телеги и толкать её.

Двигались мы медленнее, чем я рассчитывала. Потому хоть и выехали мы с запасом времени и засветло, но приблизились к Буинску только ближе к полудню.

Оставалось всего полверсты до города и еще столько же до пристани. Я начала поторапливать помощника приказчика, чтобы он ехал быстрее. Все же надо было ещё найти Немирова или его управляющего Егорова, чтобы согласовать куда нести наш товар, а ещё все яйца перенести и привязать на судне.

Федот стал стегать лошадь сильнее, понукая её. Я же довольно заулыбалась, понимая, что мы обязательно успеем. Лошадь побежала гораздо быстрее.

Впереди уже показались верстовые столбы, обозначающие окраину города, но вдруг нас сильно тряхнуло на ухабе. Телега сильно накренилась, а потом вдруг начала заваливаться назад.

Федот что-то закричал, натягивая вожжи и проворно пытаясь остановить лошадь. Я же испуганно вскрикнула видя, как с задней оси слетело колесо, прокатилось через грязную лужу и упало у дороги. Танюша резво соскочила с телеги, прыгнув прямо в грязь и попыталась удержать от падения корзины с яйцами, которые были позади.

Телега с грохотом покачнулась и остановилась, пропоров по земле голой осью еще несколько метров.

Я тоже быстро слезла с телеги и бросилась удерживать корзины. Благо Федот хорошо привязал их к телеге и к друг другу и сильно накренились только корзины, стоявшие позади.

Мы с Танюшей пытались как можно быстрее приподнять корзины, чтобы не выпали все яйца. Но некоторые из них уже покатились по телеге вместе с овсом и опилками. Бились и падали с телеги. Хотя корзины были закрыты, но при падении телеги, открылись крышки у нескольких.

— Ну всё, приехали, — проворчал помощник управляющего, слезая с телеги и осматривая лежащее на дороге колесо.

— Что значит приехали? — вспылила я нервно. — Федот, ты сможешь починить колесо? Это долго?

— Ну если вы бабы телегу поднимете, да подержите, может и надену на ось колесо-то. Так быстрее всего будет, — пробурчал мужик, приподнимая колесо и подкатывая его к телеге.

— Ты что совсем, Федот? У нас сил то откуда столько? — возмутилась я.

— Мамка, шутит он, — ответила за мужика Танюша. — Ох, сколько в этой крайней корзине побилось то яичек.

Я уже тоже перебирала другую корзину, где выпало и разбилось только пара яиц.

— Вот напасть то. И как так колесо это слетело? — сокрушалась я.

— Так ты же, бешеная баба… быстрей тебе да быстрей надо было, — ворчал Федот, положив колесо и осматривая ось. — Вот и заехали в яму то. Теперь точно быстро докатим.

Я поняла, что он опять шутит, а точнее, стебётся, как сказали бы в XXI веке. Но мне было не до шуток.

Я едва не плакала. Посмотрела на небосвод. Уже было больше полудня. Оставалось меньше двух часов до отплытия парохода. А мы тут на дороге с яйцами и сломанной телегой.

Снова обернулась к мужику.

— Федот, так что? Сможешь колесо то починить? Долго это? — уже нервно спросила я.

— Ось вроде целая, не погнулась. Теперича в лес схожу, наломаю пару бревнышек. Телегу подпереть, подниму и попробую колесо надеть.

— В лес? Это же долго.

— На да, не пять минут.

— Это долго будет. Мы точно на пароход опоздаем.

— А ты че другое предложить можешь, Глафира? — нахмурился Федот, доставая топор и проверяя пальцами острый он или нет.

— Нет, — вздохнула я, продолжая нервно перебирать яички и не зная, что делать.

— Телега сама не поднимется, — проворчал мужик.

В следующий миг из моих глаз хлынули слезы.

Вот и всё. Вся моя торговля закончилась, не успев начаться. Пароход отплывает через час, а мы тут на дороге с этими яйцами. И я знала, что никто нас ждать не будет. Суда по Волге ходили с большой точностью и на нашем пароходе и другой товар везут, и пассажиры есть. И он отчалит ровно в два часа с четвертью.

Михаил Александрович на встречу мне пошёл, и яйца мои решил взять на пароход. А я такая вся умная и деловая с виду сейчас возьму и не приеду, не привезу яйца.

Что обо мне подумает Немиров? Верно. Что я пустозвонка и доверять мне нельзя. И дел со мной водить не стоит.

— Ну и чего разревелась, как белуга? — спросил Федот. — Я быстро постараюсь, Глафира. Авось успеем. Если Господу угодно будет.

Он проворно зашагал в лес с топором. Я же смотрела в спину мужика и чувствовала, как меня плющит от негодования, несправедливости и бессилия. Надеяться на «авось» меня совсем не устраивало, но что делать, я не знала.

И Федот был прав, только я была виновна во всем. И зачем я велела ему ехать быстрее? Видела же какая жуткая дорога. А еще я не додумалась взять с собой вторую, пустую телегу. На случай как сейчас, если одна вдруг сломается. Сейчас бы так и сделала. Но задним умом все крепки.

— Мамка, не плачь, — произнесла Танюша, поправляя яйца в очередной корзине и закрывая ее крышкой. — Мы что-нибудь придумаем. Надо ангелов попросить, чтобы помогли, управили.

— Проси, дочка, — всхлипнула я, утирая кулаком слезы, понимая, что всё конечно.

Никто больше не поверит мне и ничего не доверит. Ни купец Немиров, ни Евлампия Романовна, ни Иван Иванович. С первого раза всё комом пошло значит не судьба.

Решила обойти телегу, посмотреть, как там яйца в других корзинах. Но едва сделала шаг, как ощутила боль в лодыжке. Адскую, не встать. Видимо, когда я прыгала с телеги, подвернула ногу, да неудачно и теперь она заболела.

— Блин… что-то с ногой у меня, — простонала я, облокотившись на телегу. — Прямо одно к одному.

Танюша была уже около меня.

— И не говори, мамка. Че-то совсем не везёт нам сегодня. Дай посмотрю ногу твою.

Мы наклонились, осматривая и трогая мою лодыжку. Низ ноги прямо на глазах начал опухать.

— Тебе бы не двигать ногой, мамка, — сказала дочка. — Присядь на телегу.

— Только это и осталось, — мрачно ответила я, присаживаясь на краешек телеги и высматривая Федота. — Да сейчас уж что. Пароход без нас уйдёт, дочка, это обидно очень.

— Мамка, может телега какая поедет мимо, и мы попросим нас подвезти.

— У нас пятьдесят корзин яиц, вряд ли на телеге столько места будет, если только повезёт, и телега пустая будет ехать.

— Да уж, — согласились Таня. — Если пустая будет, да если вообще поедет кто в ближайшее время.

— Ладно, дочка, что уж теперь. Будем Федота ждать, — обречённо сказала я.

Глава 46

— Мамка, а может, я с корзинами на пристань пойду? — предложила Танюша. — Две за раз утащу точно. Городские верстовые столбы вон рядом. Значит, полверсты всего идти. Я быстро смогу дойти.

Я снова напряженно смотрела то на дорогу, то в лес, но как назло ни телег, ни Федота было не видно. Даже экипажи и двуколки никакие не проезжали.

— Танюша, две унесешь корзины, а дальше что? Их пятьдесят. Это тебе двадцать пять раз ходить. Да и я со своей ногой тебе не в помощь.

— Ты права, мамка.

— Слушай, а что, если... — у меня вдруг возникла одна мысль.

— Что, мамка?

— Если только ты не пойдёшь сейчас в речной порт и не попросишь задержать пароход. Хотя бы на полчаса-час, пока Федот с этим колесом возится. Хотя, вряд ли выйдет. Немиров сказал, что если опоздаем, то это на нашей совести Ждать нас не будут.

— Мамка, а если я попрошу телегу в порту? Ну чтобы сюда приехала?

— А что, дочка? Ты права, там же постоянно грузы возят. Наверняка там и порожняком которые есть. Это идея. Вот возьми денежку, — я проворно полезла в «кошелёк», спрятанный на груди. — Беги в порт, найди телегу, а ещё, если увидишь управляющего пароходом, попроси, может, задержит? А лучше бы сыскать самого Немирова.

— Да, мамка, я немедля побегу. Как пароход зовётся?

— Надежда.

— Какое красивое название! Прям такое, как нам сейчас и нужно, мамка.

Всю дорогу до пристани Танюша почти бежала. Спрашивала прохожих куда идти. В порту мамка велела ей найти контору купца Немирова, поговорить или с ним, или с его приказчиком Егоровым.

В местном речном порту в этот час было многолюдно. Какие-то груженые телеги, экипажи, снующие горожане с котомками и тюками, крепкие мужики, похожие на грузчиков, с недовольными и пыльными лицами.

Девушка огляделась. Справа у пристани стояли два теплохода, какая-то баржа и небольшие рыбные судёнышки. С другой стороны, на горке, несколько белёных домиков.

Таня побежала через толпу проходящих на эту самую горку, почти сразу нашла контору купца и рядом кабинет его приказчика. Но как назло, ни того, ни другого на месте не оказалось.

Секретарь, неприятный тощий мужчина в пенсне, недовольно заявил, что ничего не знает: ни где Немиров и Егоров, ни когда вернутся.

— А может, знаете, сударь, где можно найти телегу с лошадью в порту? — спросила Танюша. — Я бы наняла её, у меня и деньги есть. Нам очень надо.

— Мне почём знать? — буркнул секретарь, оглядывая симпатичную на лицо девушку, в синей длинной юбке, простеньком рединготе и темном платке. Она походила на мещанку. — Я телегами не заведую, у меня бумажная работа.

— Да, я понимаю. Но, может знаете, у кого можно нанять телегу?

— Не знаю. И ступайте уже, барышня, мне работать надо.

В общем, вредный мужик просто выставил Танюшу за дверь. Она же быстро побежала вниз, снова к пристани. Оглядывалась по сторонам и искала глазами хоть какую-то телегу или бричку. Но как назло ни одной не было видно.

По дороге ей попался важный господин в летах, похожий на дворянина. Она спросила у него, сколько времени, и тот, достав часы на цепочке, ответил:

— Час пополудни, девица.

Поблагодарив мужчину, Таня, понимая, что остался только час времени до отплытия теплохода, поджала губы. Она понимала: сегодня всё как назло было против них с мамкой.

Вдруг её взгляд зацепился за большую телегу на пристани. С неё выгружали какие-то мешки. Мужики таскали их на ближайшую баржу.

Танюша бросилась к ним и спросила мужика, стоявшего у лошади, который наблюдал за грузчиками:

— Чья это телега?

— Ну моя, а тебе чаво, девка?

— Хочу нанять её.

— Нанять телегу? Ты же видишь, груз разгружаем.

— Вижу, так его совсем немного осталось. Скоро закончите, а мне очень телега ваша нужна.

— Так лошади потом роздых нужен, а у меня обед, девка.

Танюша начала объяснять, что это ненадолго, только корзины с яйцами привезти с окраины города.

— Я денег дам. Сколько надо?

— А сколько есть? — хитро спросил мужик.

Танюша поняла, что он хочет воспользоваться тем, что ей позарез нужна была эта телега, и содрать с неё побольше.

— Полтинник дам.

— Нет, меньше чем за пять рублёв не поеду, — замотал головой мужик.

Девушка напряглась, но всё же уже было хорошо: мужик, по крайней мере, был уже согласен ехать, когда изначально талдычил про обед.

— Рубль и не больше. Мамка мне строго велела, деньги не разбазаривать.

— Тогда пусть твоя мамка сама и тащит свои яйца.

— Ну что же, — хмуро ответила Таня. — Тогда другую телегу придётся искать.

Она развернулась, показывая, что якобы хочет уйти, наперёд зная, что даже рубль за перевозку яиц — огромная сумма.

— Эй, девка, погодь! — окликнул её мужик. — Согласен я. Не ищи другого.

— Вот и хорошо. Только ты мужикам скажи, чтобы побыстрее выгружали. А то мне срочно надо. На пароход опаздываем.

— Ишь ты, быстрая какая, уже и командовать начала за рубль тот!

— Попросила только. И да, за рубль думаю, ещё желающие найдутся, если медлить будешь.

— Ой ты, девка, — проворчал мужик и гаркнул в сторону грузчиков: — Парни, шевелитесь быстрее! Мне уже ехать надобно.

— Я отойду на пять минут, — крикнула Танюша мужику, осматриваясь.

Остановила какого-то мальчонку, спросила, не видел ли он Немирова или Егорова. Тот отрицательно замотал головой.

— Боевая ты девка, как я погляжу, — раздался позади Танюши мужской голос. — Такой точно палец в рот не клади.

Танюша обернулась. На небольшой бочке, у наваленных на пристани мешков с зерном, сидел молодой мужик в простой одежде, картузе на голове и крутил соломинку во рту. Поза его была вальяжная, словно он кого-то ждал. Пыльный с заплатками на локтях сюртук тёмного цвета, простые штаны и сапоги навели Таню на мысль, что это один из грузчиков или местных кучеров.

..

Похоже, он сидел тут и слышал их разговор с мужиком о телеге.

— Чего тебе, мужик? — спросила Таня колко.

— Да так, просто смотрю.

— Дело у меня важное, телега нужна.

— Я ужо понял это, — усмехнулся мужик, говоря с деревенским говором. — На «Надежду» успеть хочешь? Только вряд ли она дожидаться тебя станет, коли опоздаешь.

— Я и без тебя о том знаю. Лучше бы сказал, где мне найти купца Немирова или приказчика его Егорова, знаешь их?

— Может и знаю. Но сегодня не видел их в порту. Так что зря ищешь, девка.

— Вот напасть, — всплеснула руками Танюша, опять обернувшись к телеге и видя, что осталось всего пара мешков на ней. — Мамка сильно расстроится только.

— Мамка?

— Да, мы должны яйца на «Надежду» загрузить, да в Москву плыть. Товар продавать. А у нас телега по дороге сломалась.

— Ааа, — протянул мужик.

— Скажи, будь добр. А капитана парохода ты знаешь? Как его зовут?

— Дак вон он, у трапа стоит, с мужиком каким-то. Никон Фомич звать-то его.

— Вот, спасибочки!

— Только он говорить с тобой не будет, девка, — бросил девушке вслед мужик, когда она уже устремилась к пароходу, стоявшему рядом.

— А я всё равно попробую, — бросила Танюша мужику через плечо. — Хуже все равно не будет.

Глава 47

Быстро приблизившись к указанному мужчине в добротной чёрной сибирке и фетровой шляпе, Танюша поздоровалась. Представилась и быстро объяснила зачем она здесь и озвучила свою просьбу.

Капитан «Надежды» Никон Фомич придирчиво оглядел девушку и заявил:

— Всё бывает, сударыня, понимаю. Но задержать пароход никак не могу.

— Даже на полчаса? Вон телега уже почти свободна. Нам только яйца привезти, и всё. Тут недалеко.

— Нет. Моя «Надежда» отчалит ровно в четверть третьего. Ни минутой позже. У вас есть ещё три четверти часа, успевайте.

— Но поймите…

— И понимать не хочу. У нас тут порядки строгие. Меня Немиров со службы снимет, если я не вовремя из порта выйду. А службу я потерять не могу. У меня деток куча, чем кормить-то буду, если службу такую хлебную потеряю.

— Я поняла, — ответила Танюша, вздохнув. — Но тогда, будьте добры, до последнего не убирайте трап. Мы постараемся успеть.

— Это можно, — согласился капитан. — Олёшке скажу, чтобы покараулил вас у трапа. Поможет вам, если что, яйца побыстрее перетащить.

— Ох, вот спасибо вам большое! — воскликнула Танюша и, увидев, что мужик с телеги машет ей, стремительно побежала туда.

Не увидев, вдруг налетела на того самого молодого мужика с соломинкой. Он шёл в направлении причала.

— Ох, прости, — выпалила девушка, когда с разбегу врезалась в его твёрдую грудь.

— Ну как, удачно? — спросил её мужик.

— Нет. Капитан сказал, ждать не будет, — ответила она и побежала дальше.

— Никто и не сомневался в том, — усмехнулся мужчина в короткую, темную бороду, провожая тонкую фигурку Танюши долгим взглядом.

Едва силуэт боевой девушки исчез из виду, мужчина быстро направился к «Надежде». У трапа окликнул одного из боцманов, который уже распорядился матросам убирать первые канаты, что-то громко сказал ему.

Спустя десять минут к капитану «Надежды», что стоял на верхней палубе подошел его помощник и заявил:

— Никон Фомич, приказано пока не отплывать.

— Кем это приказано? — мрачно выдал капитан.

— Первый боцман только прибежал, сказал, что пароход задержать, пока приказа на отплытие не будет.

— Чего? Как это задержать? Мне Немиров голову снимет, если пароход задержу хоть на четверть часа, — возмутился Никон Фомич. — А ну пойдем.

Мужчины спустились на первую палубу судна, и капитан недовольно гаркнул в сторону боцмана:

— Эй, Гришка! Ты чего белены объелся? Чего это тут команды раздаешь — не отплывать! Приказывать мне вздумал? — процедил капитан, приближаясь к деревянному мостику-трапу.

— Так не я это, Никон Фомич, — испуганно ответил боцман.

— А кто же это тогда тут приказы раздает, окромя меня? — грозно осведомился капитан.

— Я приказал! — рявкнул молодой человек в картузе, стоявший у трапа на пристани, в пяти шагах от капитана.

Никон Фомич перевел на него взгляд и прищурился, рассмотрел наконец, кто это говорил. Тут же лицо капитана удивленно вытянулось, а потом он согласно кивнул и произнес:

— Слушаюсь, Михаил Александрович. Я и не узнал вас совсем в этом тряпье-то.

— Так глаза разуй, Угрюмов, — нахмурился Немиров и спокойно добавил: — Приказчика пришлю к тебе, когда тебе плыть. Пока стой и жди груз.

Федота я так и не дождалась из леса, когда приехала Танюша на новой телеге. Мы быстро загрузили яйца, даже не стали привязывать их. Было некогда. Мужик сказал, что осторожно довезет, хоть и быстро. Когда отъехали, увидели, что Федот только идет из леса. Я крикнула ему, чтобы нас не ждал и ехал обратно в усадьбу.

Когда мы на новой телеге «примчались» в речной порт, прошло довольно много времени.

— Все точно опоздали, — бубнила я, оглядываясь по сторонам. Увидела, как часы на башенке у причала показывали «печальное» время. — Уже почти три доходит. Можешь больше не гнать.

— А рубль-то я свой получу, сударыня?

— Получишь, вот держи. Теперь уже все пропало. И яйца, и имя мое новое, как торговки.

— Не расстраивайся так, красавица, — попытался утешить меня мужик. — Может, тебя до ярмарки довезти? Она еще сегодня работает, хоть что-то продашь.

Я задумалась, пока мужик разворачивал телегу.

— Мамка, так она не уплыла! — воскликнула вдруг Танюша.

— Кто?

— «Надежда» наша. Вон смотри: голубой низ и белый верх парохода. Стоит у пристани!

— И правда, дочка! А почему она не уплыла? Ты же сказала, капитан ждать не хотел.

— Не хотел.

— Давай правь к тому причалу, скорее! — выпалила я мужику.

На удивление, «Надежда» действительно так и стояла на причале, и мало того, дождалась именно нас.

Я даже удивлённо взглянула на Татьяну: неужели дочке всё же удалось убедить капитана, ведь, как я поняла, Немирова и его приказчика она не нашла. Но дочка помотала головой, сказав, что она тут вообще не причём.

Более не вдаваясь в подробности, что всё-таки произошло, мы начали быстро перегружать яйца на корабль. Никон Фомич распорядился дать нам в помощь трёх матросов. Потому перегрузка корзин с яйцами пошла довольно быстро.

Когда погрузка была закончена, сам капитан Никон Фомич пришёл проверить, что весь товар спустили в трюм. Одобрил и сказал, что скоро будем отплывать.

Мы же с Танюшей, хоть и усталые, но невероятно счастливые, вышли на палубу, собираясь посмотреть, как будет отчаливать «Надежда». Стояли у перил и смотрели на оставшихся на причале людей. Неожиданно Танюша сказала:

— Опять этот молодой мужик. Похоже, на нас смотрит. Вон на причале.

— Какой?

— Ну тот, который мне на капитана указал, ещё сказал, что я боевая, — ответила Танюша, указывая на молодого человека в неприметной одежде.

Заметив, что мы на него смотрим, мужчина чуть приподнял левую руку вверх и как бы махнул нам, улыбнувшись.

Я же оторопела. Это был сам Немиров. Но отчего он был одет как простой работяга из порта, я не могла понять. Даже картуз на его голове был потёртый и не первой свежести. Я не понимала, как такой модный и импозантный мужчина, как Михаил Александрович, которым он представал передо мной столько раз, вдруг нарядился в полурваное тряпьё.

Но зато в моей голове тут же нарисовался ответ, почему «Надежда» дожидалась именно нас.

— Это Михаил Александрович, Танюша.

— Кто, мамка?

— Купец Немиров собственной персоной. Теперь ты понимаешь, отчего мы успели на пароход.

— Ты думаешь, это он приказал нас ждать?

— Не сомневаюсь даже, ибо таких совпадений не бывает.

— Ой, мамка, а я так с ним говорила…, — пробормотала Таня, приложив ладони к вмиг загоревшимся щекам. — И зачем он в эту дурную одежду оделся?

— А кто ж знает? У богатых свои причуды.

— И не говори. Теперь как мне ему в глаза смотреть? Совестно.

— А что ты такого ему сказала? Грубое что-то?

— Да, нет вроде. Я даже и не припомню, что говорила-то ему, я в такой горячке бегала по порту, что… вроде ничего обидного не сказала.

— Ну и славно, дочка, — улыбнулась я, обнимая ее за плечи.

Еще раз оглядев отплывшую «Надежду» Немиров довольно усмехнулся в короткую, красиво подстриженную бороду. Развернулся и медленно направился в сторону горки. Вся эта катавасия с бойкой девкой на пристани и спор с капитаном взбодрили его основательно и вызвали волчий аппетит. Он решил отправиться в ресторацию пообедать.

Была у Михаила такая блажь: любил одеться в простое и пройтись по порту своему. Посмотреть, как и что творится. О многом приказчики ему не докладывали, а так, он мог пройтись, своими глазами посмотреть, что и как. Даже прокатиться на каком из судов в каюте для бедняков, проверить, как исполняются его повеления, приказы, по-настоящему или нет.

Глава 48

В Москву мы прибыли спустя десять дней, вечером накануне среды. Один приказчик, который плыл с нами на теплоходе и вёз в Москву товар по поручению своего барина, посоветовал нам попробовать торговать на «Болотце». Так назывался самый крупный овощной рынок на Болотной площади.

Во-первых, то место было очень ходовое и бойкое, много покупателей, часто так покупали брали товар оптом. Во-вторых, подвоз товаров на рынок можно было сделать с Обводного канала, который протекал у «Болотца». Что в нашем случае было удобно: только нанять лодку и перевезти яйца с большой пристани, где пришвартовался теплоход.

А ещё цены за аренду торгового места на «Болотце» были самыми низкими по городу.

В общем, я прибилась к этому самому приказчику и во всём спрашивала совета, как и где выгоднее торговать в Москве. Мужик продавал женские платки и шали, которые мастерили крепостные ткачихи и вязальщицы барина, у которого он служил. Он с удовольствием поучал меня, а я довольная «мотала на ус» торговую науку и запоминала все его советы.

От этого же приказчика я узнала, где в порту найти недорого лодку и потом, как купить в местной управе рынка билет на торговлю.

На следующее утро мы ни свет, ни заря, с Таней поплыли с нашими яичками на лодке к «Болотцу». Заняли с товаром свой лоток на площади под номером сто пять и начали красиво раскладывать яички. Благо, вчера вечером я успела сбегать в рыночную управу, заплатить за аренду и получить местечко.

Рядом с нами, на другом каменном лотке, раскладывалась торговка рыбой. Рядом с ней находился невысокий расторопный паренек. Баба как-то косо то и дело поглядывала на нас и всё же не выдержала, спросила:

— Вы, девки, откуда?

— Из Буинска, казанские мы, — ответила приветливо Танюша.

— А, понятно, а мы из Архангельску. Давно в Москву-то ездите?

— В первый раз, — ответила я.

— Ух ты. Вы одни или мужик какой с вами?

— Одни, а что? — спросила Танюша.

— Да так, ничего. Тогда смотрите в оба, девки. Тут всякая шалопня промышляет. Не успеешь отвернуться, так своруют чего.

— Спасибо, что предупредили.

— Да не за что, — улыбнулась торговка. — Товар-то у нас разный, делить-то нам нечего. А почём думаете продавать яички-то?

— Так по две копейке за штуку, — ответила я.

— Это дёшево очень, ничего и не выручите, девки. Я вас научу, как надо.

— И как же? — спросила Танюша.

— Значит так. Говорите, что рубль стоит дюжина.

— Так это ж очень дорого, не продать нам будет, — замотала я головой.

— Ты дальше слушай. Потом покупатель начнёт цены сбивать, ты торгуйся, говори, что можешь скинуть немного, потом ещё. Ну, в половину и скинь, поторгуйся, потом еще столько же скинь. Да добавь, что только ради него, родимого, продаёшь по такой цене, себе же в убыток. Так до своих двух копеек за яичко и дойдешь. Он и купит у вас, и ещё доволен останется, что так цену сбил. А вы-то тоже не в накладе останетесь.

Я поблагодарила торговку за совет. Потом мы с Таншей поставили десять корзин, что привезли с собой, за прилавок, чтобы они не стояли на проходе.

Во время падения телеги побилось около сотни яичек. После отплытия мы с дочкой всё перебрали и переложили. Осталось всего тридцать семь корзин.

Первые покупатели появились около пяти утра, к восьми рынок стал похож на пчелиный улей: толкотня, крики зазывал, какие-то бабы с котомками, злые мужики, горланящие во всё горло. Тут же, между каменными прилавками, ходили разносчики всякой готовой снеди: пирожков, булок, баранок и горячей картошки.

Сам принцип торговли, когда надо было задирать цену, а потом торговаться с покупателем, был мне неприятен. Отдавало каким-то жульничеством. Но приходилось делать именно так. Ведь те покупатели, которым я называла сразу приемлемую цену, уходили и не покупали, видимо, всё же надеясь поторговаться и понимая, что торговец сбавлял цену именно ради них.

Торговля у нас шла, прямо скажем, не очень.

За утро мы продали только три корзины яиц, это около ста яиц. Был уже полдень, а в три рынок уже закрывался, ведь торговали на «Болотце» с пяти утра. А у нас оставалось всего два дня до отплытия теплохода. И за это время мы должны были продать все яички. Ведь ждать следующего парохода пришлось бы неделю. Причём всё это время надо было где-то жить и что-то есть. Сейчас, по милости Немирова, мы с Таней жили на пароходе, в общей каюте с поварихой и бабой-уборщицей. Это для нас было бесплатно, так и еда два раза в сутки, как и всем членам команды теплохода.

Я решила попробовать счастья в Охотном ряду. Торговка рыбой сказала, что на том рынке ходят покупатели с деньгой и уж точно не проторгуешь в убыток.

Оставив Таню продавать дальше, я поспешила в сторону центральной части города. Решила всё разузнать на Охотном Ряду. Мне удалось найти и арендовать местечко на завтра и послезавтра. На Охотном Ряду мне понравилось больше. Более чистый рынок. И прилавки крытые, просторные. А ещё там существовал целый яичный ряд, где торговали только яйцами.

На следующий день рано утром мы с двадцатью корзинами поехали на Охотный ряд.

До начала торговли надо было ещё проверить качество яиц у специального приказчика рынка, который присвоил нашим яичкам название «обыкновенные». Яйца в торговом яичном ряду все были поделены на пять сортов: «головка», «кондитерские», «обыкновенные», «присушка» или «хвостик», для удобства покупателей и каждая категория имела свою цену.

На Охотном ряду торговля пошла бойчее, но не так, как бы мне этого хотелось. Оставалась ещё половина товара, а у нас в запасе был только один день до отплытия.

Ближе к полудню я решила купить нам с Танюшей поесть горячей картошки и квашеной капусты, всё же возвращаться на пароход было невозможно днём. Я отошла всего на четверть часа. Но когда вернулась, застала дочку всю в слезах.

— Мамка! Яйца украли!

— Что случилось? — испуганно выпалила я, осматривая стоящие корзины, вроде всё было на месте.

— Какой-то мужик корзину с яйцами утащил. Я только на миг отвернулась. Убежал. Я хотела за ним погнаться, но испугалась, что если уйду, то остальные яички сопрут.

Танюша залилась слезами. Я же приобняла её и велела:

— Так. Тише, не надо плакать. Стой здесь и следи за остальными яйцами. А я вон к тому городовому сбегаю.

Оставив дочку, я перешла на другую сторону рядов и подошла к усатому коренастому мужчине в серой форме с погонами.

— Здравствуйте, господин городовой. Что ж это делается на рынке, прямо перед носом вашим?

— Здравствуй. Чего случилось-то у тебя, баба, говори толком.

— Яйца прямо с прилавка украли, а вам и дела нет. Вас зачем тут поставили — за порядком следить. А его нет. Воры только так промышляют.

— Ты это чего, белены объелась? Как же я весь рынок охватить могу? И воров не моё дело ловить.

— А зачем же вы тогда здесь?

— Это если драка какая будет или лица политические какие подозрительные увижу. А до воров мне дела нет.

Вот как?! Нормально так. Воруют — и ладно.

— И что же мне делать? — спросила я недовольно.

— Как что? К исправнику ступай и заявление о краже пиши. Только если подробно не опишешь вора, то вряд ли найдут.

— Вот спасибо. Прямо утешили. Бабу поучаете, вместо того чтобы за порядком следить, — ехидно ответила я, не сдержавшись.

Нет, а что? Стоит тут такой красивый, в форме и блестящих сапогах, фигней страдает. А у нас яйца крадут.

— Ты это чего зубоскалишься? А я вот тебя сейчас, наглая баба, за длинный язык в участок-то заберу, — пригрозил городовой.

Глава 49

Понимая, что говорить с городовым бесполезно, я решила вернуться к Танюше, пока опять кто из воров не нарисовался. Подумала о том, что помощь Егора или ещё какого мужика для охраны наших яичек очень бы пригодилась сейчас. Но где их взять теперь?

Все эти мелочи я запоминала на будущее.

Я вернулась обратно к Танюше, которая так и плакала потихоньку, утирая слёзы рукавом.

— Всё, не плачь, дочка, — велела я. — А то всех покупателей распугаешь.

— Хорошо, мамка.

— Что уж теперь, сразу эта поездка не задалась. Но ничего. Теперь от тебя не отойду, а в следующий раз возьмём кого-нибудь из мужиков с собой в Москву.

— Глаша? — вдруг раздался мужской приятный голос сбоку. — Ты?

Я обернулась. Передо мной стоял импозантный, богато одетый господин. Похож на дворянина.

— Здравствуйте, Николай Александрович, — тут же произнесла Татьяна.

Удивлённо посмотрев на незнакомого мне мужчину, я вдруг поняла, кто это. Племянник Евлампия Романовны, наследник и тот, с кем Глаша убежала в молодости из дому, намереваясь выйти замуж. Ведь он знал меня и называл по имени, и дочка его сразу узнала.

Я невольно пробежалась глазами по мужчине. Лет сорока, подтянутый, холёный, темноволосый, с небольшими усиками и чуть завитыми волосами. В дорогой шляпе и с тростью, которая скорее подчёркивала его статус, чем какую-то немощь. Потому что цвет его лица был здоровым, а на бледном лице — небольшой румянец. Высокий, стройный, немного суховат фигурой, но стать дворянская. Да и на лицо не красавец, но очень даже ничего, со светлыми глазами и красивыми губами.

Да, явно покрасивее будет моего Степана. Ещё и дворянин, да с деньгами. Я отчего-то даже поняла в этот миг чувства Глаши. Отчего по молодости она хотела сбежать с ним. Однако Николай был не в моём вкусе. Никогда не любила худых мужчин, ну не возбуждали они меня. Крепкие, широкоплечие, коренастые, даже рост не так важен, такие были мне по вкусу. А этот слишком красивый и вычурный, медлительный наверняка.

.

— Здравствуй, — ответил Николай Александрович Тане, чуть поклонившись головой и снова обратил свой взор на меня. — Глаша, какими судьбами вы здесь? С дочкой, я так полагаю?

— Да, это моя старшая, Танюша, — кивнула я, наконец придя в себя, и указала на прилавок. — Вот приехали яйцами в Москву торговать. Ваша тётушка разрешение дала.

— Яйцами? Откуда же столько яиц? Это всё из усадьбы? — удивился он.

— Многое изменилось после того, как вы уехали из усадьбы, Николай Александрович, — ответила я, улыбнувшись. Было заметно, что ему интересно, и он хочет узнать, что и как, потому я и отвечала ему. — Теперь я на птичнике работаю, и много у нас куриц и другой птицы. Потому и решила в торговлю пойти. Яйцами торговать.

— Понял я, — ответил он, кивнув. — Это так неожиданно всё же встретить тебя здесь, Глаша, и ещё с этими яйцами. Как тётушка?

— Да, в добром здравии была вроде, когда мы уезжали.

— Это очень замечательно, — протянул как-то задумчиво, не спуская с моего лица цепкого взгляда. — И давно вы здесь торгуете? Давно в Москве?

— Нет, второй день всего. Вчера на Болотной площади торговали, там мало продали, оттого сегодня здесь. Но что-то совсем не идёт у нас торговля. Мало берут яички-то.

— Печально, конечно.

— Боюсь, как бы в убыток не расторговаться. Тогда Евлампия Романовна недовольна будет, а ещё мне за аренду парохода, что нас привёз, заплатить надо, вот так.

— И много вы яиц привезли? — продолжал расспрашивать Николай.

— Сейчас пятьсот осталось. Но, видимо, все не продадим. Послезавтра нам домой уплывать надо. Не знаю, что и делать.

Я не понимала, зачем я всё это рассказываю ему. Совершенно постороннему человеку, которого видела впервые. Наверняка, ему было всё равно на мои проблемы и яйца. Его лицо не выражало никаких эмоций, только глаза как-то заинтересованно блестели, и он то и дело окидывал меня взглядом.

— Глаша, могу я поговорить с тобой наедине? — вдруг предложил он. — Отойдём, быть может?

Я недоуменно посмотрела на него, потом на Таню. Дочка как-то тоже настороженно смотрела на мужчину.

— Хорошо, — согласилась я. — Но только на пару минут, Николай Александрович.

Он последовал в сторону к закрытым складам, я пошла за ним. Прошли всего два десятка шагов, но здесь не было такой толкотни, как у прилавков с продуктами.

— По сколько ты продаёшь яйца, Глаша?

— По две с половиной копейки за штуку, хотелось бы, но приходится сбивать цену, иначе совсем не берут, — вздохнула я. — Первая моя поездка, и так всё неудачно вышло. Не думала, что так трудно это — торговать.

— Теперь мне все понятно, — ответил он, и чуть помолчав, вдруг произнес: — Глаша, давай я куплю все твои яйца. Дам тебе за них двадцать рублей. Пойдет?

— Как это?

Я даже опешила.

— Ну, посчитай сама. За все яйца ты хочешь выручить тринадцать рублей. Я дам тебе с лихвой. Привезёшь тётке Евлампии деньги, да и за аренду парохода рассчитаешься. И всё. Чтобы ты не расстраивалась.

От такого предложения я даже растерялась на миг. Столько денег сразу? И с чего это такая щедрость?

Оказывается, ему было не все равно, что я не могла продать эти яйца. Видимо просто дворянская выдержка. Не показывать свои чувства и эмоции людям.

— Нет, я не возьму, — замотала я тут же головой.

— Почему?

— Нехорошо это. Что люди скажут? Что я деньги просто так у вас возьму.

И вообще, я видела этого господина впервые в жизни. Конечно, он знал Глашу и всё такое, но всё равно, брать деньги вот так, мимоходом на рынке, от какого-то дворянина — это уже было совсем не комильфо.

— Так мы никому ничего и не скажем. Бери, Глаша. Для меня это не сумма, а у тебя мороки меньше.

— Нет.

— Ты никогда ничего не простила. Возьми хоть сейчас.

— Да, не по совести это, Никакой Александрович. Вы мне никто. Возьму деньги — все решат, что я ваша полюбовница. Разве непонятно?

Я быстро придумала предлог, чтобы не брать деньги, хотя это было вполне логично. Богатый дворянин давал деньги крестьянке. За какие такие заслуги? Кто узнает, сплетни обо мне точно нелицеприятные пойдут. Я вообще-то замужем.

— Ты права, — согласился Николай, вздохнув. — Сам что-то не подумал об этом. Хотел просто помочь, ни о чём дурном и не помышлял.

— Простите, но денег не возьму.

— Понимаю. Извини, что предложил. Не хотел тебя обидеть.

— Ничего страшного, — кивнула я и обернулась к Танюше, которая уже высматривала нас среди снующих людей. — Простите, Николай Александрович, не могу с вами дольше говорить. Мне надо к дочке вернуться.

— Да, конечно, ступай. Моей тетке, как приедешь, передавай мое почтение.

— Непременно передам.

Я уже почти отошла от него, но Николай вдруг окликнул меня:

— Глаша, постой, пожалуйста! — он снова приблизился ко мне.

Господи, он даже говорил как-то по-красивому: «пожалуйста», «да извините» и вежливо. Я уже и отвыкла от такой речи, пока жила здесь, в этом времени.

Он снова приблизился и сказал:

— Я тут подумал, Глаша. А если я сведу тебя с нужными людьми? Теми, что у тебя яйца купят, ну и в будущем будут покупать. Ты же, как я понял, постоянно в Москву собралась ездить торговать.

— С нужными людьми?

— Да. Раз денег брать у меня не хочешь, то хоть так помогу. У меня хороший знакомый, торговый дом содержит, всякой снедью торгует, несколько лавок крупных в Москве у него.

— И вы сможете договориться с ним, чтобы он наши яйца в свои лавки брал? — обрадовалась я.

— Думаю, ты сама договоришься. Я только сведу вас вместе, представлю тебя.

От такого предложения я даже растерялась на миг. Но я сразу же представила, как это выгодно. То есть я смогу привозить яйца в Москву и сразу же отдавать их в торговые лавки, а не стоять на улице и торговать. Это было просто прекрасное предложение! И главное, денег у этого барина не возьму. Но если он поможет, сведет меня с этим своим знакомым, почему нет?

Это будет просто классно!

Глава 50

От этой неожиданной возможности, что предложил Николай, у меня даже пробежали радостнее мурашки по всему телу.

— А что, Николай Александрович, я бы, наверное, согласилась, чтобы вы свели меня с вашим знакомым, что торговые лавки содержит. Только вот он, наверняка, захочет подешевке яйца мои брать, не по две копейки, раз сразу много.

— Это ты как договоришься с ним, Глаша. Можно прямо завтра поутру отправиться к нему и поговорить.

— Прямо завтра?

— Да. Ваш же пароход через день уплывет, надо успевать. Что скажешь? Такую помощь ты примешь от меня, Глаша?

Он так призывно улыбнулся, что у меня заалели щеки. И ведь понимала, что он помогает мне теперь не просто так, а явно для какой-то своей выгоды. Но это предложение было так заманчиво и выгодно, что я выдохнула:

— Ох, это все так неожиданно. Ладно, я согласна. Если вы поможете мне, Николай Александрович, я поеду с вами завтра.

— Верное решение, Глаша, — кивнул он. И тут же как-то неуверенно добавил: — Только одежда на тебе не подходящая, чтобы на переговоры ехать. Знаешь, что, я всё же дам тебе двести рублей. Не спорь, это на одежду. Купишь себе дворянское платье, как у барыни. Чтобы выглядеть респектабельно, а то не будет мой знатный купец воспринимать тебя как надо.

Он уже полез за деньгами.

— Но это как-то неудобно…

— Это на одежду, Глаша. Одно приличное платье. Чтобы точно сделка прошла как надо. Представь, что я просто покупаю тебе новую форму, как тётушка одевает всех слуг в своём доме.

Я окончательно засмущалась. Но двести рублей всё же взяла. Понимала, что Николай прав. Ну не будут богатые владельцы магазинов говорить с какой-то крестьянкой. Это Немиров, похоже, исключение, но теперь-то я в Москве, а тут порядки совсем другие. Надо соответствовать.

Конечно, совестно было брать деньги у Николая Александровича. Но если так посчитать, то Глафира, наверное, имела право попользоваться щедростью своего барина. И чистоту ему отдала в юности, и сына родила и не сказала ему, да еще и любила его. И если правда она никогда ничего не просила, как сказал Николай, то двести рублей были небольшой компенсацией за все её страдания.

— Мой кучер отвезёт меня и вернётся сюда, — продолжал Николай Александрович, когда я уже спрятала деньги. — Потом постоит, поторгует с твоей дочкой, чтобы ей на одной быть. А ты пока в магазин сходишь и купишь себе платье на завтра. Хорошо?

Как он всё уже порешал за меня и устроил. Хотелось, конечно, поспорить с ним и всё самой. Но я поняла, что у меня сейчас не то положение, чтобы спорить. Яиц оставалось еще пять сотен, а пароход уплывал послезавтра.

Зачем отказываться от того, что судьба сама даёт тебе в руки?

Опять же, все эти яйца я продавала для его тётки, а потом после её смерти получается и для него буду. Он как бы тоже был заинтересован в успехе моего дела.

На следующее утро, оставив, как и накануне, Таню и кучера торговать на рынке, мы с Николаем Александровичем отправились на Никольскую улицу. Именно здесь располагалась главная контора купца Филиппова, имевшего по всей Москве торговые лавки.

За моим новым платьем мы вчера вечером ходили вместе с Татьяной в одну из модных лавок на Тверской. Там и купили модное платье для дам среднего класса. Шёлковое, тёмно-синее, довольно строгое и невероятно красивое. Мне оно очень нравилось. На оставшиеся тридцать рублей приобрели ещё светло-бежевую блузку Танюше, к её чёрной простой юбке.

Когда утром Николай Александрович заехал за мной на своей двуколке, и мы уже тронулись, он заинтересованно и методично осматривал меня первые минуты. Я же не понимала, одобряет он мое новое платье или нет. Но зачем-то показала ему квитанцию из модного салона, что потратила ровно сто девяносто восемь рублей. На это он криво усмехнулся и заявил, что не требует от меня отчёта и верит мне.

— Ты как-то изменилась, Глаша, — заявил он, направляя лошадь по мостовой. — С того времени, как мы виделись два года назад, тогда мельком на Пасху у реки в деревне. Похорошела. И взгляд другой, словно жизнью горит.

Ничего себе! Это что, комплимент?

Конечно, похорошела: пить бросила и за ум взялась, ещё бы.

Я даже опешила от таких речей Николая, да и смотрел он на меня как-то заинтересованно и изучающе, как будто видел впервые.

Так-то у него жена есть и две дочери, насколько я помню, а у меня Степан. Что это он такое говорит? Или мне только показалось?

— И платье тебе это очень к лицу.

Я решила перевести эту скользкую тему, на другую и спросила:

— А этот ваш друг, Николай Александрович, к которому мы едем, вы давно его знаете?

— По университету. Его родители из купцов богатых, он сейчас их дело и продолжает.

— Поняла я.

— Я ещё что подумал, Глаша. Есть у меня на примете один господин. У него первоклассная гостиница, а при ней ресторан. Наверняка там тоже яйца нужны для кухни. Можем после и туда заехать, поговорить о продаже твоих яиц.

— Наших яиц. Это же всё добро Евлампии Романовны, тётушки вашей. А потом и ваше будет.

— Да, согласен с тобой. Тогда точно моя помощь к месту. Ну что, поедем к тому другому?

— И это тоже ваш друг?

— Нет, скорее знакомый. Он мне на той неделе кучу денег в карты проиграл. Должен не одну тыщу, так что, думаю, будет весьма сговорчив.

На удивление, и те, и другие переговоры прошли удачно. И Филиппов, и граф Ртищев согласились сотрудничать со мной. Один согласился брать яйца по две копейки за штуку, а второй — даже чуть подороже. Всё хорошенько посчитав, я пришла к выводу, что это мне тоже выгодно. Сбывая товар сразу же в ресторацию большой гостиницы и в торговые лавки, я экономила на торговом билете на рынке. Он стоил почти два рубля в день. И если брать его на три-четыре дня, то сумма как раз покрывала разницу в полкопейки. И в итоге получались те же две с половиной копейки, которые я хотела выручить за яйца в Москве.

Мы даже подписали предварительные обязательства и с купцом, и с графом. На основании них адвокаты должны были подготовить контракты к моему следующему приезду. Я обязалась поставлять не менее семисот яиц в торговые лавки и не менее трёхсот в ресторацию каждую неделю.

Да и в этот раз все наши четыреста яиц, которые мы не успели продать, купец Филиппов распорядился сразу доставить в свои лавки, заплатив мне за них десять рублей.

Обрадовавшись таким выгодным предложениям и тому, что всё вышло так удачно, я даже согласилась пойти отужинать в ресторан с Николаем Александровичем. И только потому, что он очень упрашивал и звал с нами и мою Татьяну. У дочки загорелись глаза на это, оттого я и согласилась, не могла отказать ей.

Глава 51

Мы заехали в ресторан «Эрмитаж», расположенный на Трубной площади. Тут было уютно, респектабельно и довольно дорого. Николай Александрович заказал для нас отдельный кабинет, чтобы не смущать нас. Ужинали мы жареными куропатками, ботвиньей с белорыбицей и персиками в голландском соусе.

Мне было, конечно, неудобно принимать такие знаки внимания от нашего нового знакомого, но Николай Александрович заявил, что ему приятно будет провести вечер в нашей компании.

Говорили немного, всё же в обществе нашего барина мы с Таней чувствовали себя скованно. Он же, наоборот, пытался разговорить нас и постоянно рассказывал про себя что-то.

В какой-то момент начал говорить о своей семье.

— Евгения Сергеевна, жена моя, сейчас за границей с нашими девочками, — произнёс он задумчиво, — Лечится на водах в Баден-Бадене. У Женечки чахотка. Последняя стадия.

— Печально, что она так больна, — ответила я из вежливости.

— Да, очень печально. Ей осталось несколько месяцев, не больше. На будущей неделе поеду к ним в Европу.

Зачем Николай всё это сказал, я не понимала, но отчего-то так красноречиво смотрел на меня в этот миг, что я подумала: об умирающей жене он заговорил неслучайно.

После ужина Николай Александрович отвез нас на своей двуколке к пароходу, где мы с дочкой ночевали. На пристани, когда он помог спуститься нам из своего экипажа, я от чистого сердца поблагодарила его за все, что он для нас сделал.

Было уже поздно, почти десять вечера, и очень хотелось спать. А еще завтра на рассвете мы уплывали обратно в Буинск.

Когда Таня поднялась по сходням, я чуть замешкалась, прощаясь с Николаем. Он вдруг сжал мою кисть рукой и, заглядывая в глаза, прошептал:

— Глашенька, я ведь все помню. Все, все, что было между нами, да и не забывал никогда.

Я удивленно посмотрела на него. Его взгляд был слишком красноречив, чтобы не понять, о чем он говорит. Я занервничала.

— Мне пора, Николай Александрович. Уже поздно, я устала.

— Прости. Ступай, конечно. До свидания, Глаша, — произнес он как-то очень ласково в ответ.

Я быстро поспешила на пароход, но у меня заалели щеки.

И зачем он так вел себя со мной? И вся эта помощь, и рестораны, и вот эти красноречивые взгляды и намеки?

Неужели он все еще испытывал ко мне какие-то чувства?

Прошло уже столько лет. А что, запретная любовь, она может длиться вечно. И я об этом прекрасно знала. Не дали Глаше и ему быть вместе, оттого он всю жизнь и помнил о своей любви. Неужели и правда повод был у Степана ревновать меня?

Вернулись мы в Буинск спустя девять дней, уставшие, но довольные. Выгодные контракты, более близкое знакомство с Николаем Александровичем, который поддерживал и направлял меня, а также то, что мои яйца всё же стали покупать в Белокаменной — всё это вселяло в меня надежду на дальнейшую выгодную и прибыльную торговлю.

«Надежда» приплыла в среду вечером. Я немного задержалась на пароходе, прощалась с капитаном и командой и сказала дочке, что сама спущусь с нашим небольшим саквояжем. Таню же послала искать телегу или извозчика, чтобы ехать в нашу деревню.

Танюша осторожно спустилась быстро по сходням, на каменную пристань, оглядываясь вокруг. Напряженно искала глазами телегу или недорогой наёмный экипаж. Прошла чуть вперёд, обойдя мужиков-грузчиков, которые таскали мешки на другое судно. Обернулась назад, и тут же увидела в трёх шагах от себя мужчину в дорогом тёмном сюртуке шоколадного цвета и белых штанах. Короткие сапоги из мягкой кожи, белые перчатки и небольшой цилиндр на голове довершали его импозантный и солидный образ. Руки в карманах, на дорогом жилете поблескивает золотая цепочка от дорогих часов.

Он как-то внимательно и цепко смотрел в сторону Тани, и девушка сразу же узнала его.

Это был тот самый молодой человек, которого она повстречала на пристани, и который, как оказалось, был тем самым купцом Немировым, который разрешил им везти яйца в Москву. И, похоже, именно он, как всю дорогу толдычила ей мамка, ради них задержал пароход.

Он отчего-то стоял на пристани, словно ожидал кого-то. Отметив, что он тоже узнал ее, Таня решила поблагодарить его за помощь, все же невежливо было проходить мимо. Девушка подошла к Немирову и, чуть поклонилась головой.

— Здравствуйте, Михаил Александрович, — произнесла она вежливо.

— Здравствуй, не знаю твоего имени. Мать твоя не говорила.

— Татьяна меня зовут, — ответил приветливо девушка и тут же добавила: — Спасибо за то, что «Надежду» придержали и дали нам уплыть.

На это он чуть прищурился и спросил:

— Как съездили, продали яйца?

— Да, очень удачно. Все продали. Но об этом вам надо с мамкой моей поговорить, она лучше всё расскажет, Михаил Александрович. Она там, на пароходе, сейчас спустится. Обождите её, пожалуйста. Она с вами тоже хотела что-то обсудить.

— Смотрю, вразумила тебя мать, — усмехнулся он. — Даже говорить со мной стала по-другому.

— Если бы вы сразу представились Михаил Александрович, а не притворялись каким-то работягой на пристани, я бы не опрофанилась.

— Зачем же? — спросил он, приподнимая вопросительно бровь. — Было интересно посмотреть, как такая боевая девка команды раздает.

— Смешно вам? А мне так ничуточки. Не по-хорошему вы ведете себя. Людей в заблуждение вводите, а потом им стыдно делается.

— Ты про себя что ли? Неужто и правда стыдно стало? За язычок свой острый?

Таня прищурилась, ей совсем не понравились слова Немирова. Она видела на его лице ехидное выражение, а в глазах мелькал какой-то странный азарт.

— И не стыдно мне вовсе, — ответила Танюша тихо.

— А зря. Здесь все ко мне с почтением, да с просьбами. А ты вот смотрю, не такая вовсе. Пресмыкаться и льстить точно не будешь.

От его слов Таня вмиг смутилась. Видела, что Немиров пытался дразнить ее сейчас, но ей это было совсем не по душе. Потому что не понимала, зачем он это делает и вообще, зачем говорит с ней теперь. Что у него дел больше нет?

— Я не всё, Михаил Александрович, — ответила она с достоинством.

— Это уж точно, девка, — ответил он и оскалился кончиками губ. — Таких бойких и пробивных девок днём с огнём не сыщешь.

— Вижу, вам нравится задирать меня, Михаил Александрович, а мне вовсе некогда. Матушка велела мне извозчика найти. Извините, пойду я.

— Иди, конечно, Татьяна. Ещё увидимся.

Танюша хотела ответить ему что-то, но сдержалась. Быстро отошла подальше и пробурчала себе под нос:

— Надеюсь, что нет, бирюк богатый. И чего привязался?

Глава 52

На удивление, на пристани стоял сам Немиров Михаил Александрович. Одетый дорого и по моде, как и обычно, походил на дворянина, даже булавка в галстуке золотая с синим камнем. Отчего он был наряжен как простой батрак в прошлый раз, я терялась в догадках.

Когда я подошла к нему, он чуть приподнял цилиндр, в знак приветствия, словно здоровался с барыней какой, и чуть улыбнулся кончиками губ.

— Добрый вечер, Михаил Александрович, — приветливо сказала я, поклонившись ему головой. — Хорошо, что вы здесь. Как раз хотела обсудить с вами мой новый груз в Москву.

— Как все прошло, Глафира Сергеевна? — пытливо спросил он. — Татьяна ваша сказала, что удалось все же продать вам яйца.

Я довольно закивала и кратко рассказала обо всем. Не преминула и его поблагодарить, что задержал ради нас пароход, когда мы отправлялись в Москву.

— Это в виде исключения, как вы понимаете, — ответил Немиров, поморщившись. — Больше таких поблажек вам не будет. Так что…

— Больше я так не опозорюсь, уже поверьте, Михаил Александрович. Ученая уже, — ответила я твердо и улыбнулась. — Думаю, что теперь мы постоянно в Москву плавать будем. Потому и нужна ваша помощь в этом.

— Тогда приезжайте на неделе в мою контору, договоримся.

— Непременно буду у вас, — заверила я купца.

— Мамка! Иди скорее! — услышала я вдруг издалека голос Танюши.

Мы обернулись. Дочка сидела на небольшой лёгкой коляске, ещё с двумя пассажирами, и махала мне. Видимо, ей удалось договориться, чтобы нас подвезли до деревни. Я ей велела больше двадцати копеек не давать за проезд, и похоже, у неё получилось. И наверняка оттого, что коляска была с другими пассажирами.

Из деревни я не просила за нами никого приезжать, потому что не знала вернусь этим ли пароходом или следующим.

— Ладная у вас девка, Глафира Сергеевна, толковая, — вдруг произнес Михаил Александрович, намекая на мою Танюшу. — А главное, глаза на меня не пялит, как остальные.

Я прищурилась. Поняла, что он имеет в виду, что большая часть девок и женщин в его окружении пытались завлечь его и соблазнить. А что. Мужчина он молодой, видный, красивый опять же. Усики только подчёркивали его внушительную мощную челюсть и высокий лоб. И глаза добрые. Ещё и вдовец при больших деньгах. Понятно, что многие слюни на него пускали.

Но, конечно, моя Таня была мудра. Понимала, что такой, как Немиров, мог позвать только на сеновал, для развлечения. А вот жениться вряд ли надумает на простой девушке, ещё и крепостной. Потому и не смотрела на него, видимо, домогательств барчуков ей по горло хватило. Чтобы второго такого, как Дмитрий Петрович около себя привечать.

— Девка у меня скромная и мудрая. Знает своё место, — ответила я Немирову.

— И красота, и ум все при ней, даже придраться не к чему.

— Отчего это вы такой разговор завели, Михаил Александрович? Таня моя девка порядочная, не для баловства.

— Я и не думал о том.

— Ну-ну, так я и поняла. К тому же просватана она уже, — соврала я, чтобы сразу остановить поток флюидов Немирова в сторону дочери.

— Да не нужна мне ваша Татьяна. Вот выдумала, — недовольно буркнул он, прищурившись. — Ещё я на крепостных девок не смотрел.

— И это замечательно, Михаил Александрович, — заявила я и добавила: — Пойду я, домой за светло хочу приехать.

Немиров в ответ только кивнул и снова перевёл взгляд на Татьяну, что сидела с извозчиком на козлах. Я же, поймав его цепкий взор, направленный на дочку, подумала о том, что явно Таня зацепила его чем то. Иначе бы не завёл сейчас этот разговор и так бы резко не ответил мне о том, что она не нравится ему. Явно вызвала Таня у него какие-то эмоции или даже чувства.

Пока мы с Танюшей ездили в Москву, Степану стало гораздо лучше. Это нам рассказала Алёнка, едва мы с Таней, уставшие, но довольные, вернулись после поездки домой. Бабка Нюра разрешила снять с него фиксирующую спину повязку, и он уже мог сидеть без нее. Но нижняя часть тела его так и не двигалась.

А ещё младшая дочка заявила, что сейчас каждый день Степан и Егор ездят в кузницу, и муж обучает старшего сына всем премудростям кузнечного дела.

Я очень обрадовалась этому известию. Ведь ещё один кузнец в семье будет только на пользу. Да, Егор отказался помогать мне в торговле, но профессия кузнеца была тоже почётной и хорошо оплачиваемой. Даже если муж навсегда останется немощным, мы уже не пропадём. С моими-то яичками и с будущим кузнечным делом Егора, даже если старший сын женится.

На утро мы с Таней условились пойти к барыне, доложить о нашей поездке и отдать деньги. А ещё я хотела с Евлампией Романовной решить одно дело по поводу нашего положения. У нас был уговор, и я хотела потребовать его исполнения.

После ужина, едва дети легли спать, я потихоньку отправилась к бабке Нюре. Только она могла точно подтвердить мои опасения. Пришла потихоньку в её избу, почти в полночь и сказала о своих догадках. Бабка осторожно осмотрела меня и произнесла:

— Тяжела ты, девка. Уже четвёртый месяц как пошёл.

Известие о моей беременности было, конечно, неожиданным, но вполне закономерным. Всё же до разлада со Степаном у нас были интимные отношения, даже я однажды провела с ним ночь, уже попав в тело Глаши.

Домой я вернулась озадаченная и вся в своих думах. Хоть и устала сильно, но пол ночи не могла заснуть. Всё думала и думала над своей дальнейшей жизнью.

Утром надо было идти в усадьбу к барыне на доклад. И хоть это немного успокаивало меня, потому что мне было что доложить барыне, хорошего и обнадеживающего. Потому я знала, что непременно потребую у Евлампии Романовны справить нам вольные. Хотя бы пока мне и Танюше. А уж со временем и остальному моему семейству добьюсь обязательно.

Пришла я на барский двор рано, около восьми. Знала, что Евлампия Романовна не завтракает раньше этого времени. Хотела, как раз после ее утренней трапезы и поговорить с ней. Однако в парадной меня встретил неприветливый лакей и заявил:

— Больна, барыня. И никого не принимает.

— Как это? — опешила я. — Мне поговорить с ней надо, Лука, я только вчера приехала. Это важно.

— Больна, говорю тебе, Глафира. Если что срочное, то к Ивану Ивановичу ступай.

— И всё же, может, хоть на минутку пропустишь к ней? — не хотела я отступать.

— Глаша, да пойми ты. У неё удар три дня назад был. Она лежит бедная, вся не в себе, и никого не узнаёт.

— Ужас какой.

— Ты лучше к управляющему ступай.

— Хорошо, Лука, пойду.

Ивана Ивановича я застала в конюшне, он как раз собирался куда-то уезжать. Увидев меня, он сразу же спросил, как у меня дела. Я всё рассказала и отдала ему вырученные за яйца деньги. Сказала, что хочу очень поговорить с хозяйкой.

— Пока не выйдет, Глафира, — вздохнул управляющий. — Евлампия Романовна не в себе.

— Мне Лука уже рассказал.

— Я вот что хотел тебе еще сказать-то, Глафира. Ты свою Таню больше в кухню работать не приводи. Ни к чему она там.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что, если Евлампия Романовна ее увидит, точно худо всем будет. Из-за твоей же дочки у нее приступ-то и случился.

— Это как так? Чем моя Танюша ей не угодила? — удивилась я, ничего не понимая. — Кухарка вроде всегда перед барыней мою дочку хвалила.

— Да не в ее работе дело-то, Глафира, — тихо сказал мне управляющий на ухо. — Бездельник этот приехал, Дмитрий Петрович. Так в нем-то все и дело. Заявил Евлампии Романовне, что хочет жениться на твоей Таньке. И требовал благословения у барыни. Она как это услышала, так у нее удар-то и случился.

— Господи…

Глава 53

Степан Осокин

Танюша пришла в дом родителей рано поутру. Я едва умылся, отдал таз с водой матери, когда дочка заглянула в горницу. Скоро должен был заехать за мной Егор на телеге, чтобы отправиться в кузню.

— Дочка, заходи. Сейчас рубаху только надену, — заявил я, дергая со спинки кровати одежду. Быстро натянул на голое тело.

— Как ты, тятя?

— Мамка с тобой? — с надеждой спросил я, заглядывая за ее спину в приоткрытую дверь в избу.

— Нет. Она на барский двор побежала, доложить Евлампии Романовне, как мы съездили. Мы вчера только приплыли, в деревню поздно вечером приехали. Мамка велела мне тебя проведать, а потом уже в усадьбу идти.

— Понятно, — удрученно произнес я.

Уже почти месяц не видел Глашу, хотел хоть одним глазком на нее посмотреть. Если бы не немощь эта проклятущая, сам сегодня пошел бы к ней повидаться, а сейчас даже Егора просить было неудобно, да и не повез бы он меня к ней. Сын обижался на мать за меня. Считал, что она виновата в моей немощи, и считал, что она должна была забрать меня обратно к ним в избу.

Но Глашу, конечно, я ни в чём не винил. Сам дурак попёрся в дождь, а до того накуролесил с этой Ульянкой.

И зачем я только из дому ушёл, такую глупость сотворил?

Но зато теперь знал, что эта двуличная Ульяна, которая обхаживала меня почти год, и всячески соблазняла, и пела на уши сладкие песни, точно не любила меня. Сначала прокляла и обругала на чём свет стоит, когда я решил вернуться к жене, а потом ни разу и не навещала меня, когда я стал немощным. Не нужен я ей был. Наверняка просто лёгкой жизни искала, одной мыкаться не в радость, да ещё с дитём. Ульянку я не осуждал, скорее жалел. Но больше никаких дел с ней иметь не хотел, даже если она снова ластиться будет.

— Как съездили? Удачно? Мамка что? — спросил я дочку, ближе подвигая к кровати лавку.

Крепко опёрся о стол и кровать руками и сам пересел на лавку.

— Я помогу! — воскликнула Танюша тут же, придерживая меня.

— Сам я, дочка, сам уж могу, — ответил я, улыбнувшись ей.

Ноги всё ещё были немощны, но руки, спину и ягодицы я уже прекрасно чувствовал, они крепли с каждым днем. Намеренно утром и вечером я поднимал руками по сотни раз вверх-вниз ведро с картошкой, чтобы вернуть былую силу рукам и мышцам. Вчера в кузне даже Егору помог железо ковать. Правда, неудобно было это делать сидя, но я всё равно был доволен результатом. Моё тело потихоньку восстанавливалось.

— У нас всё хорошо, тятя. А как ты себя чувствуешь? — спросила дочка.

— Да жив вроде. Руки вроде крепче стали. Сам могу теперь садиться, как видишь. С Егором теперь каждый день в кузню ездим, работаем. Снова заказы пошли, да и с барской усадьбы тоже.

— Это замечательно, тятя, — улыбнулась Танюша, присев со мной на лавку.

Она заботливо поправила мою рубаху на вороте и улыбнулась. Не сдержавшись, я сграбастал её в объятия и нежно поцеловал в лоб.

— Ты зла на меня не держи, дочка. Виноват я перед вами и перед мамкой твоей. Запутался я и...

— Не переживай, татя. Я тебя, как и прежде люблю, — ответила дочка и обняла меня руками.

— Вот и славно, — ответил я, отпуская её.

На душе как-то стало радостнее, что ли. Дети и правда простили меня и не осуждали. А вот Глаша никак не могла. День и ночь думал о ней, как заслужить её прощение, а ещё о своей немощи, которая отказалась так некстати.

— Ты расскажи подробно. Удалось яйца-то продать?

— Да. Только и натерпелись мы с мамкой. Сначала продать ничего не могли, ещё и яйца у нас украли. Такие злые люди в этой столице. А когда ехали, едва на пароход не опоздали.

— Вот те на, — с огорчением сказал я. — И что дальше? Продали сколько яиц-то?

— Все продали, тятя. Повезло нам, один господин богатый попался. Он мамке деньги сразу предложил, чтобы купить у неё все яйца. Только она не стала брать у него.

— Вот как? Что ещё господин?

— Мамкин хороший знакомый. Он как её увидел, так сразу нам и помогать стал.

— Имя-то какое его, Таня? Может, и я знаю?

— Конечно, знаешь. Племянник нашей барыни, Николай Александрович. Мы как его встретили, сразу все и наладилось у нас.

— Кто? Николай Александрович?

Это известие больно резануло по мне. Сердце пропустило несколько яростных ударов. В глазах потемнело, и в голову полезли тёмные мысли.

— Да, — кивнула дочка.

— И что Николай Александрович делал там, в Москве?

— Живёт он там, тятя, ты разве позабыл? Мы с ним случайно повстречались на рынке.

— И что же этот барин… — спросил я настойчиво я дочь, чтобы она рассказывала дальше.

Хотел понять, до какой степени у Глаши там всё зашло в Москве с этим ее «знакомым в юности». Прекрасно знал, всю эту историю, как Глаша с этим барским племянничком убежать хотела. И как он потом бросил ее испугавшись тетки своей. А ее беременную мне всучили от греха подальше, и чтобы позора избежать.

— Он хотел у нас яйца все купить, только мамка не согласилась, — ответила Танюша.

— И что, не взяла мамка денег-то у него? — спросил я.

— Нет.

Я даже выдохнул с облегчением.

— И правильно сделала.

— Только, — она замялась на миг. — Он потом мамке платье подарил, дорогущее. Это для дела нашего нужно было, так мне мамка сказала. Еще мне новую блузочку, такую красивую купили. А потом мы с Николаем Александровичем в ресторацию ходили, ужинать. Так там красиво, тятя, как во дворце каком. Люстры все в хрустале и пол из мрамора.

Дочка очень красочно и воодушевлённо расписывала всё, но меня это только бесило всё больше.

— Ясно. Значит, вместо того, чтобы делом заниматься, вы с мамкой по ресторанам шатались, — процедил я, не сдержавшись.

И что за напасть! Не успела Глаша приехать в Москву, как этот хлыщ нарисовался. Ещё и деньги ей суёт и по ресторанам водит. Гад такой. А она ведь слабая женщина, и, наверное, всё ещё вздыхает по нему.

Возникло яростное желание поехать в следующий раз в Москву вместе с этой врединой — женой и начистить морду этому зарвавшемуся дворянчику, который чужим жёнам платья покупает.

— Занимались мы делом, тятя, что ты. Я вот два дня на рынке торговала. А мамка, она…

Таня вдруг замолчала, видимо, увидела, что я поменялся в лице. Я пытался успокоиться и не показать дочке своего гнева, который мгновенно завладел мной, но это было ох как трудно.

— Продолжай, дочка, чего замолчала? — велел я ей.

— Николай Александрович очень хороший и добрый. Помог нам очень.

— Это как же помог? — тихо спросил я, чувствуя какой-то подвох во всей этой истории.

— Он свёл нас с нужным купцом, и ещё владельцем ресторана, они теперь у нас все яйца покупают будут. Тот купец и выкупил у нас все оставшиеся яйца.

Глава 54

Весь день я провозилась на птичнике. Проверила, как прижились и выросли новые цыплята и гусята. Теперь под моим просмотром было более пятисот птиц, а на днях Иван Иванович вместе с дедом Игнатом привёз из соседнего уезда новых индюшат и перепелов. Была у меня задумка поставлять в Москву и перепелиные яйца как диковинку. Барское птичье хозяйство росло и умножалось с каждым днем.

За то время, что я была в Москве, мастеровые барыни построили большой тёплый курятник, а второй уже был на подходе. Сейчас мои курочки имели уже два тёплых домика, насесты, чистый опил и полноценное питание. Нам в помощь управляющий выделил еще двух птичниц, расторопных девок из деревни. Они очень старались, я же больше занималась подсчетами, выводками новых птиц, следила чтобы была чистота на птичнике и отбором яиц для продажи.

Иван Иванович окончательно принял мою сторону и теперь беспрекословно одобрял все мои начинания и идеи, а не «вставлял палки в колёса», как раньше. Но, как я поняла, сама Евлампия Романовна велела ему содействовать мне во всём.

Так до вечера поговорить с барыней мне не удалось. Приезжал земский доктор к ней и сказал, что Евлампия Романовна всё так же плоха и речь у неё не восстановилась.

Я же на днях собралась снова наведаться к Немирову. Надо было воспользоваться последними неделями судоходства, чтобы отправить по воде хотя бы еще два вояжа яиц. Ведь скоро наступала зима, и передвижение по Волге закрывалось до весны.

Потому у меня возникла новая проблема: как доставлять яйца в Москву зимой без речного пути. Я знала, что железных дорог по всей Российской империи ещё не было. Функционировали только два железных пути: из Петербурга в Павловск и в Москву. Остальные железные дороги были только в проектах и планах. Оттого надо было снова придумывать, как довезти мои яички в Москву. Выгодные контракты с Филипповым и графом Ртищевым терять не хотелось.

В дом свекрови я пришла вечером, когда уже совсем стемнело. Во дворе попался старший сын, который, видимо, только привёз отца домой к родителям после работы кузни.

— Егорушка, ты отца привёз? — окликнула я его.

— Да, мамка. Ты надолго? Подождать тебя? Вместе вернемся домой.

Всё-таки от дома родителей Степана до нашей избы через мост было довольно далеко топать — почти полчаса, а на телеге быстрее.

— Да, погоди, не уезжай, телега ещё нужна будет.

— Добро, мамка, подожду. Я тогда пока к Ваньке Болотову зайду, повидаюсь.

— Ступай, сынок, — кивнула я, заходя на крыльцо низкой избы свекров. — Только недолго, а то уже ночь скоро, а мы ещё не вечеряли.

Егор кивнул, погладил лошадь по морде и умчался за ворота.

Я же вошла в избу, низко наклонившись. Двойной косяк был на уровне моего носа. В светлице было тепло и довольно светло от трёх лучин. Степан в тот момент вытирал лицо полотенцем, а дед Илья мешал в котелке какое-то варево в печке. Но столе уже стояла миска с квашеной капустой и хлеб. Явно свекры собирались ужинать. Я удивилась, что дед вообще на ногах, даже обрадовалась этому.

— Бабка, Глаша пришла! — крикнул, шепелявя дед Илья. — Где ты там есть, Дунька?

Тут же из маленькой горницы появилась свекровь со стопкой белья и как-то невольно зыркнула на меня.

— Надо же, гулящая корова никак домой воротилась, — зло произнесла она. — Неужто вспомнила, что у тебя дети есть, да мужик болезненный?

Желчное приветствие бабки Дуни мне совсем не понравилось, но я сдержалась. Устала сильно, да и проблем и так было много, чтобы ещё тратить энергию на споры с этой вредной старухой.

— Я и не забывала никогда, Авдотья Егоровна, — ответила я примирительно. — Ради них и старалась, и в Москву из-за них и ездила.

— Да неужто! — выдала свекровь. — Танька сказывала, как ты там в столицах-то по трактирам шастала.

— Мать! Не начинай бузу, пожалуйста, — тут же осёк её Степан. — Здравствуй, Глаша, как съездила? Не захворала по дороге-то?

— Такую никакая хворь не возьмёт, — буркнула свекровь, снова уходя в горницу.

Я немного прошла в светлицу, прошлась по мужу глазами. Он выглядел вроде здоровым. Величавый, крепкий, как и всегда, добрые глаза. Немного румяный, видимо, раскраснелся от работы в кузне, от жара и напряжения.

— Здорова, спасибо. Я вот что пришла, Степан, — я чуть замолчала, подбирая слова и смотря прямо на него в упор. — За тобой. Возвращайся домой. Пожил у родителей и будет. Ты дома нужен.

Мои слова вызвали у Степана странную реакцию. Он как будто окаменел и горящим взором уставился на меня, и я видела, что он словно боится поверить в то, что я сказала.

Это решение я приняла вчера ночью, едва узнала, что беременна. Поняла, что хватит уже наказывать мужика, тем более видела, что он раскаивается в содеянном. Я даже знала, что Ульянка однажды приходила в дом свекров, но Степан прогнал ее. Все же в деревне ничего не утаишь от людских глаз. Мне о том уж доложили «доброжелательницы».

Я и раньше подумывала, что стоит простить Степана. Все же с мужиком было легче жить, да и жаль его было. Немощный, да еще и без кола и двора. На птичьих правах у родителей живет. Да и младшие дети по нему сильно скучали. Аленка каждый день бегала, навещала его.

А вчера вечером узнала, что у нас будет еще малыш. И это была последняя капля в моем решении вернуть Степана домой.

Все это мне давало надежду на то, что возможно удастся снова наладить наши отношения с мужем. Конечно не сразу, но в скором времени.

— Неужели и вправду хочешь, чтобы я воротился, Глашенька? — выдохнул пораженно муж, явно не ожидал от меня подобного.

— Да.

Но тут из горницы выскочила, как чёрт из табакерки, бабка Дуня и выкрикнула:

— Не пущу! Ишь че удумала, поганка!

Видимо, она всё слышала. Тут же свекровь загородила от меня Степана своим невысоким пухлым телом, уперев руки в бока. Когда она так себя вела, раздувая ноздри и сверкая злыми глазами, она очень походила на дракониху. Только огня из пасти не хватало.

— Мать, отойди, — попытался сдвинуть её рукой с места Степан.

Я же решила не реагировать на вызов свекрови, понимая, что мы взрослые люди и без неё решим всё с мужем. Чуть обошла бешеную бабку, чтобы видеть лицо мужа.

— Собирайся, Степан, — произнесла я твёрдо. — Егор сейчас вернётся и перенесёт тебя в телегу. Домой поедем, поздно уже. Или, может, ты не хочешь возвращаться домой?

— Ты ещё спрашиваешь, Глаша? — глухо ответил он, и я видела, как его руки затряслись, видимо, он сильно занервничал от этого моего известия. — Поеду с тобой, конечно.

— Ах ты, коза настырная! — не унималась свекровь, уже грозя мне кулаком. — Один раз едва не уморила моего сыночка, так снова тебе неймётся, — она обернулась к сыну. — А Степка, если воротишься к ней, дурнем последним будешь, слышишь меня?

На эти слова матери мой муж нахмурился. Я видела, что он хочет послать бабку Дуню подальше и грубо ответить ей, но не мог. И я прекрасно помнила отчего. Воспитание не позволяло. К родителям в те времена относились с большим почтением, и перечить им было большим грехом.

Похоже, мне снова предстояло бороться с этим драконом в виде злющей свекрови. Неужели она не понимала, что Степану дома будет лучше с детьми и с женой? Может, и поправится быстрее. А она нет, втемяшила в голову, что я плоха для её сына, и всё тут.

— Авдотья Егоровна, я без Степана не уйду, хотите вы этого или нет.

— А это видела, Глашка? — проскрежетала бабка, показывая мне дулю. — Сказала, не пойдёт мой сын к тебе обратно! Не заслужила ты такого мужа, голодранка дворянская!

Глава 55

Всю эту напряженную ситуацию спас дед Илья. Он уже сидел за столом и вдруг жахнул по столешнице кулаком.

— Дунька, уймись! — прохрипел он. — Она мужова жена, и детки у них. Не по-божески сына у своей юбки держать. Пусть идет с Глафирой! Я так сказал, и это мое последнее слово! Поняла?

— Благодарю, тятя, — тихо выдохнул Степан, в сторону отца.

На слова деда бабка Дуня обиженно поджала губы и взвилась с места. А я даже обрадовалась тому, что раньше слово последнее было за главой семьи. Если бы не это, бабка Дуня точно бы бой за Степана устроила.

— Да идите вы все к лешему, поганки неблагодарные! — выпилила свекровь зло и быстро поспешила в другую горницу.

Я помогла Степану собраться, а когда вернулся Егор, то перенес отца в телегу, я помогла ему. Все же муж был очень тяжел.

Итак, мы отправились к нам домой, на другую сторону реки.

Когда мы приехали домой, Татьяна с младшими детьми уже приготовили ужин.

Сегодня поутру старшую дочку я отправила немедля домой, едва она пришла в усадьбу, не хотела ещё больше усугублять ситуацию с молодым барином и недовольством Евлампии Романовны.

Егор так и волок на себе Степана, я помогала ему, муж одной рукой обхватил меня за плечи.

Едва Алёнка увидела отца, сразу бросилась к нему и обняла его.

— Тятя, ты вернулся к нам?

— Вернулся, — ответил он девочке. — Обожди, дочка, дай Егору посадить меня. Тяжело ему.

В тот вечер мы, как и когда-то давно, сидели всей семьёй вместе за столом. Степан во главе, я рядом. Дети вели себя тихо и как-то недоумённо поглядывали на нас, видимо, гадали, навсегда вернулся их тятя или нет.

Чтобы развеять все сомнения, я отложила на миг ложку и торжественно произнесла:

— Дети, вашего тятю я простила. Зла на него не держу. Потому и позволила ему вернуться. Он снова будет жить с нами.

— Как хорошо-то это, мамка! — воскликнула Аленка и, снова вскочив на ноги, обняла отца.

— Спасибо, мамка, я тоже рад! — добавил Вася, довольно улыбаясь.

Старшие дети отреагировали на мои слова довольно спокойно. Таня хитро заулыбалась, промолчав. Она единственная знала причину, отчего я простила Степана и разрешила ему вернуться. А вот старший сын не удержался, как обычно, от сарказма.

— Давно пора это было сделать. Все ж тятя не чужой нам. А то живет непонятно где. Долго ты, мамка, думала только о том. Но хорошо, что верно решила.

Я промолчала на эту нравоучительную речь сына.

— Кушайте, а то остынет, — велела Танюша, улыбаясь.

Всю оставшуюся трапезу за столом царила теплая уютная атмосфера, она неуловимо ощущалась в воздухе. Я видела, что дети, как и Степан, рады воссоединению. Никто явно не ожидал, что я так резко передумаю.

Хотя я была довольно сдержана в своих эмоциях, но тоже в глубине как-то успокоилась. Поняла, что моему пятому ребенку нужен был отец. И Степан, хоть и немощный и накосячивший с этой Улькой, в любом случае был лучше, чем вообще без отца. Все же надо было позабыть о своей гордости и подумать о детях.

После ужина я отправила детей спать. Сама, хоть и устала, решила заштопать дырку на юбке. Зацепилась сегодня нечаянно за гвоздь во дворе свекрови и порвала. Юбка приличная у меня была одна пока, вторую выстирала вчера. А на завтра надо было идти рано на работу. Не надевать же дорогущее платье, что подарил мне Николай Александрович. Нет, этот наряд я припрятала в сундук под свою кровать, чтобы муж не увидел. Не хотела, чтобы он знал, и потому просила и Таню не рассказывать о подарке отцу.

Через два месяца планировалась свадьба Егора, и я собиралась это платье надеть на торжество. Так сказать, щегольнуть перед деревенскими этим нарядом.

Степану я постелила в проходной горнице на небольшом топчане. Так было удобнее и ему, и нам. Некому его было постоянно таскать из комнаты в комнату. В следующие выходные Егор со Степаном собирались сколотить кровать здесь, чтобы поставить ее около печи.

Муж тихо сидел на жестком топчане и никак не ложился. Лучина была одна, а в спальне зажигать еще одну не хотелось. Поэтому я быстрее пыталась зашить юбку, чтобы отправиться спать. Степан сидел тихо, не двигаясь, и смотрел на меня. Прямо не спускал взгляда все последние полчаса и молчал. Меня это нервировало, я чувствовала, что он хочет что-то сказать мне, но не решается.

— Благодарю, Глаша, что сказала детям, что я навсегда вернулся, — наконец заговорил он. — Я и не ожидал от тебя подобного. Виноват я...

— Прошу, не начинай, Степан. Не хочу больше вспоминать о том, о твоей Ульяне и...

— Не моя она, Глаша, и никогда не была. Тебя люблю, как и прежде. И всегда любил.

— Ох, это хорошо, Степан, — произнесла я довольно.

Отчего-то мелькнула мысль о том, что сейчас самый подходящий момент сказать мужу, что я беременна. Мы были одни в горнице и разговаривали вроде по душам.

— Ты, говори, жена, если что тебе нужно, ну помощь какая с птицами или…

— Да какая от тебя помощь? На ноги сначала встань, Степан.

Он замолчал, поджал губы, видимо, обиделся. Но я сказала правду. Я понимала, что он хочет как можно скорее заслужить мое окончательное прощение, но все же он был пока немощен, и я это прекрасно понимала.

Пронзительно долго посмотрела на мужа, который начал деловито взбивать рукой подушку и наконец решилась:

— Я жду малыша, Степан.

— Как? — тут же встрепенулся он, вперив в меня острый взгляд.

— Вот так получилось. Бабка Нюра сказала, что уже пятый месяц пошел. Весной рожать мне.

Муж какое-то время молчал, сверлил меня пронзительным взглядом, словно не мог поверить в то, что я говорила, а потому вдруг выдохнул:

— Радость-то какая, Глашенька.

На его лице расцвела какая-то мальчишеская улыбка.

— Ох, ну радость так радость.

Глава 56

Я наконец-то закончила с юбкой. Оторвала зубами нитку, засунула иглу в толстый моток ниток, закрыла швейную коробку.

Надо было выпить на ночь отвар, что дала бабка Нюра от тошноты, и ложиться спать. Встала, пошла искать деревянную кружку, чтобы налить его. Ощущала, что Степан так и продолжает следить за каждым моим движением. Мне казалось, что он словно боялся меня потерять из виду, и неотступный взор продолжал нервировать меня.

— Ты знаешь, Глаша, а ведь Ульяна тогда соврала мне про вас, а я и поверил. Да тебя обвинил зазря. Какая-то тьма накрыла меня, наговорил тебе всякого да ушёл к ней.

— Про что она наврала? — спросила я, поворачиваясь к мужу с кружкой.

Быстро выпила отвар.

— Что ты с Николаем Александровичем виделась, когда он приезжал сюда в последний раз.

— Ааа.

— Ульяна на днях приходила ко мне, каялась. Сказала, что совесть её мучает за то. Если б не её ложь тогда, в жизнь бы не бросил вас с детками.

— Что-то не верится, что у этой дурной бабы совесть какая-то есть, — хмыкнула я, поморщившись.

Но тут же у меня у самой проснулась эта самая совесть. И я опустила глаза вниз.

Чтобы сказал Степан, узнай, что я в Москве встречалась с этим самым Николаем Александровичем, к которому он так ревновал? Ведь «тьма накрыла» — это явно он ревность описывал, низменное тёмное чувство.

А я ведь теперь встретилась с Николаем. Да, между нами ничего не было, однако он подарил мне платье. И если Степан о том узнает, то потом пойди докажи мужу, что за красивые глазки подарил мне его барский племянник. Не поверит.

Я занервничала. Поставила кружку на стол, чтобы ещё завтра из неё поутру попить.

И зачем я взяла это платье? Хотя брала-то я его для дела, а сейчас со стороны можно было подумать, что между мной и Николаем что-то было.

Блин, вот засада. Надо было что-то придумать с этим платьем. Но лучше, конечно, сказать правду самой. Всё как есть. Пока кто другой мужу не рассказал.

Ну хоть одно утешало, что всё же Ульяна призналась в своём вранье, и у Степана не возникло подозрений, что ребёнок может быть не от него. Но я знала, что малыш мой от мужа. Ведь по поведению Николая Александровича в столице и по его речам было видно, что мы особо с ним и не общались все эти годы. Последний раз, как сказал Николай, у реки год назад разговаривали. Хотя тогда меня ещё в этом теле не было, но всё и так было понятно.

Не зная, куда деть глаза, и чувствуя, как пытливый взгляд мужа проникал в самое мое нутро, я быстро спросила:

— Тебе что-то еще нужно, Степан? А то я спать хочу, с ног валюсь.

— Нужно, — тихо ответил он, — Подойди.

Я приблизилась к нему, думая, что ему надо поправить постель или помочь с одеждой.

Он протянул ко мне руку.

— Ближе, — попросил он.

Я сделала еще два шага, и тут же теплая ладонь мужа обвила мою талию и с силой потянула к себе. Я не успела опомниться, как оказалась сидящей у Степана на коленях. Он быстро обнял меня, прижав боком к своему крепкому телу. Чуть склонившись, он уткнулся мне в шею лицом.

Не ожидая подобного, я даже замерла, словно пойманная птица. У меня возник мимолетный порыв вырваться из его объятий, но быстро исчез. Как я не хотела этого признавать, но мне нравилась близость мужа. Пахло от него можжевельником, немного дымом и чем-то приятным. Может быть, медом?

Он не делал ничего дурного или дерзкого. Только продолжал крепко прижимать меня к себе, и как будто тоже вдыхал мой аромат. Я чувствовала, как гулко бьется его сердце, а дыхание его стало горячим и прерывистым.

— Хорошо-то как, Глаша. Опять я дома. И ты рядом, голуба моя, — глухо выдохнул он мне на ухо и пытливо посмотрел мне в глаза. — Ты из-за дитя решила простить меня?

— Ну да, но не только.

— А почему? Неужто все же любишь меня?

Этот каверзный вопрос окончательно смутил меня, и я недовольно буркнула:

— И что привязался? Спать давай. Ночь полночь. И пусти меня уже.

— Не пущу, пока мужа не поцелуешь.

— Я не думаю...

Не успела я договорить, как он сильной рукой наклонил мою голову к себе и сам крепко властно поцеловал меня в губы. Отпустил спустя пару мгновений.

— Вот теперь совсем ладно. Помирились, — выдал он, улыбаясь, а в его глазах плясали озорные искорки.

Впервые я видела такого Степана: довольного, добродушного и игривого какого-то. Когда я попала в это тело, то у Глаши с мужем были уже «терки», потом он ушел. Оттого сейчас мне было в диковинку подобное его поведение, теплое и душевное.

И этот Степан мне очень и очень нравился.

Боясь окончательно растрогаться от его поведения, я рванула от мужа. Вскочила с его колен, чуть отошла.

— Не надо так, Степан, — выпалила я, ощутив как мои колени дрожат. — Мне надо время.

— Время?

— Да, чтобы снова привыкнуть к тебе. Не могу я вот так, сразу.

— Я ничего и не прошу, Глашенька. Но ты не переживай так, я подожду. Сколько надо, подожду. Главное, что ты простила меня, и я дома.

Я совсем разволновалась от его слов. Больше не в силах оставаться рядом с мужем, я быстро направилась в свою спальню.

Глава 57

Следующая неделя прошла в хлопотах, заботах и напряжённой работе. Танюша теперь занималась домом, и в усадьбу я её не отпускала от греха подальше, а точнее — чтобы она была подальше от барского племянника.

Дмитрий Петрович жил теперь в усадьбе, и я видела, что он не просыхает от спиртного и постоянно устраивал какие-то нелицеприятные скандалы на людях. Характер у него был, прямо скажем, не сахарный, и только теперь, постоянно работая на птичнике, я видела, да и слышала, как он себя вёл. Как самодур: то приказывал выпороть конюха за то, что ему не вовремя подали лошадь, то затрещину отвешивал лакею за неверно налитое вино за обедом.

Старая барыня, как и прежде, чувствовала себя плохо. Лежала в своей комнате и совсем не вставала и не принимала никого. Правда, доктор, который бывал у неё ежедневно, докладывал Ивану Ивановичу, что ей вроде становится лучше. Я краем уха всё подслушивала и всё ждала, когда же Евлампия Романовна поправится, и я смогу поговорить с ней.

В тот четверг я попросила Егора привезти в усадьбу из кузницы скобы, для того чтобы мужики доделали очередной тёплый птичник уже для уток у озерца. Сын остался ненадолго в усадьбе, помогая со строительством домика двум мужикам. Я же за всем внимательно следила и подсказывала, как лучше.

Я как раз стояла на берегу озерца, боком к барскому дому, когда у леса, где озерцо чуть искривлялось, заметила невысокую фигурку. Девушка была довольно далеко от меня и стояла на берегу. Я не понимала, что она там делает. Но когда она ступила в воду, я напряглась.

Уже была поздняя осень, и погода стояла зябкая и промозглая, а вода ледяная, явно не для купания. Я вперила недоуменный взор в тонкую фигурку девушки, но она упорно заходила все дальше в озерцо, причем в одежде. И шла так странно, упорно и отрешенно, словно ее ничего не трогало, даже то, что вода была ледяная.

И тут меня осенило, что она задумала! От ужаса я похолодела.

— А ну стой, глупая! — закричала я неистово и бросилась к ней, и через плечо крикнула: — Мужики, помогите мне остановить ее!

Сама же, запинаясь о платье бежала к этой девице, видя, что она зашла уже по шею в воду.

В общем, только благодаря моему Егору девицу вытащили, нахлебавшуюся ледяной воды, но живую. Она кашляла, когда Егор выволок ее на берег, а мы с дедом Игнатом и с еще одним мужиком понесли ее ближе к сараям. Уложили на скамейку. Я отправила мокрого Егора к кухарке переодеваться, а девица потеряла сознание. Ее пока решили не трогать, пока она не придет в себя. Только положили на лавку у курятника.

Я хлопала её по щекам, пытаясь привести в чувство. Это была одна из дворовых девушек, я её видела много раз на усадебной мельнице. Вроде бы её отец был крепостным мельником у нашей барыни.

Девка наконец пришла в себя и чуть привстала на лавке. Около нас уже находился Иван Иванович, кто-то уже доложил ему о случившимся происшествии, и он немедленно пришел сюда.

— Олька, очнулась? Ты это чего удумала, дурында этакая? — накинулся на девушку управляющий.

— Одна мне теперь дорога… туда, — тихо прохрипела Оля в ответ, когда я усадила её на лавку.

Манька притащила откуда-то тёплое стеганое одеяло. Я укутала в него мокрую бедняжку, чтобы она не простудилась. Всё же уже был ноябрь и холодно.

— А ну, прекращай этот вздор молоть. Я тебе дам! Ишь, что удумала, — закричал управляющий, размахивая перед её носом кулаком. — Грех это! Ты на мельнице нужна, вот и работай как должно. Ишь, какую глупость придумала! Я не позволю тебе этого.

— Я и спрашивать тебя не буду, Иваныч, — ответила тихо Ольга. — Я всё равно проклята, мне твои указы ни по чём теперь.

— Чего?

— Того, — буркнула девушка, прикрывая глаза и устало облокотилась спиной на деревянный сруб.

— Погоди, Иван Иванович, — велела я. — Дай я сама с ней поговорю, отойди.

— Да говори. Только толку не будет.

Как ни хотел этого, но всё же управляющий отошёл в сторону, а я начала говорить с девушкой. Хотела понять, что приключилось у неё. Надо было выяснить причину её горя, отчего она задумала это чёрное дело. Ведь если не устранить причину, то она снова потом пойдёт и сделает это.

Оленька сначала говорить ничего не хотела, но я настаивала, обещала, что помогу ей. И она, видя моё искреннее участие, тихо вдруг сказала:

— Не поможешь ты, тётка Глаша. Я проклята.

— Кем проклята?

— Людьми и совестью своей. Никогда мне покоя не видать на этом свете. Ибо честь моя девичья навсегда загублена.

— Оленька, не дело это, не говори так, — успокаивала я её, прижимая к себе. Восприняла её как дочку. Лет ей было как моей Танюше. И тут меня осенило, что могло произойти. Я тихо спросила: — Ты скажи, милая, тебя кто обидел, да? Мужик какой? Так?

Девушка вскинула на меня испуганные глаза, видимо, не ожидала, что я всё пойму. И медленно кивнула.

— Так, понятно.

— Он насильно взял… — начала лепетать она. — Я не хотела, сопротивлялась, а он грозил, что убьет меня, если я противиться буду. А теперь я опорочена. И никто замуж меня не возьмет.

— Оленька, погоди, не переживай. А что, если мы этого охальника поймаем и накажем? Ты сможешь успокоиться? — предложила я.

— Я сама во всем виновата.

— Что за глупости? Если он насильно взял, так ни в чем ты не виновата. Никто и не посмеет осудить тебя. Скажи, если накажет его Иван Иванович за мерзость, что он совершил с тобой, ты успокоишься? Не будешь больше вред себе чинить?

— Если бы наказали его… да я бы, наверное, спокойная была.

— Так, хорошо, — довольно закивала я.

Уже был конструктивный разговор. Надо было убедить девушку, чтобы она больше не хотела делать ничего дурного.

— Только вы его не накажете, тетка Глаша, потому грех мой только на мне и останется.

— Почему? Ты имя скажи, и накажем. Я сама с Иваном Ивановичем поговорю.

— Он этому охальнику ничего сделать и не сможет, — всхлипнула Ольга. — Это племянник барыни.

— Кто? Дмитрий Петрович?

— Да. Я вчера поздно с мельницы возвращалась, а он меня во флигель, в темную комнату затащил и… — она снова замолчала. — Сказал, чтобы я молчала обо всем, а опосля денег сунул! А не нужны мне его проклятые деньги!

— Во, дела, — протянул Иван Иванович, который вдруг оказался рядом с нами, а мы с Олей его и не заметили.

— Ох, стыд какой! — всхлипнула Оля и уткнулась заплаканным лицом в мое плечо.

— Отойди, Иван Иванович! — велела я. — Что ты, в самом деле, подслушиваешь!

Он нахмурился, но все же отошел. Я утешала девушку еще какое-то время, а потом велела Маньке отвести Олю в дом, чтобы она согрелась и переоделась.

Я же подошла к управляющему, который говорил в этот момент с дедом Игнатом.

— Что-то надо делать, Иван Иванович, — заявила я мрачно. — Неужели этот молодой поганец и дальше будет гадости делать, и все ему с рук сойдет? Сегодня Ольга, завтра какая другая девка ему приглянется.

— А что я сделаю? — поднял брови управляющий. — Он барский племянник. Ничего я не могу сделать супротив него. Кабы мужик какой из наших, то да. А так…

— То есть ему что все можно? А если в полицию пойти?

— Ну ты ляпнула, Глафира. Полиция таким заниматься не будет. Пристав посмеется токма мне в лицо и все.

Я поняла, что в это время насилие над женщиной еще не являлось преступлением. И явно окружающие люди не думали, что это зло. Один деньги совал, второй будет в лицо смеяться. И никакой управы на этот беспредел, а бедная девушка осталась крайней.

Глава 58

Я нахмурилась и совсем не разделяла пофигистического настроя управляющего.

— Ты зря с себя ответственность снимаешь, Иван Иванович, — произнес вдруг дед Игнат, который стоял тут же. — Вот барыня помрет, как мы жить-то с таким барином будем? Он ведь всех девок перепортит.

— Угу, — мрачно заявил я. — И на конюшне будет сечь кого-то по три раза на дню.

— Твоя правда, Глафира, — поддакнул дед Игнат. — Давно такого у нас в усадьбе не было. Все ж Евлампия Романовна добрая барыня, хоть и строгая, но зазря никого наказывать и увечить не будет.

— Так и есть, дед Игнат, — вздохнула я.

— Нет, а что я должон сделать по-вашему? — возразил управляющий.

— Надо все барыне доложить, пусть уже управу на этого наглеца найдет, — предложила я. — Раз полиция этим заниматься не будет. Не дело оставлять все так.

— И кто это докладать пойдет? — нахмурился Иван Иванович. — Не я уж точно.

— А по должности тебе положено доложить об этом происшествии, — заявила я.

— Ты это, Глафира, говори да не забывайся. Или думаешь, если теперь барыня тебя в чести держит, так тебе можно и мне указы давать? — возмутился управляющий. — Ты вообще-то крепостная баба. Так и знай свое место.

— Я просто думала, что барыня тебя, Иван Иванович, для пригляда за своим имуществом поставила. Вот утонула бы крепостная девка, хозяйке нашей и убыток был бы.

Конечно, я говорила жуткие вещи, сравнивала живых людей с имуществом, но по-другому управляющего было не вразумить.

— Ты права, Глафира. Ущерб бы был, но всё равно докладать о племяннике барыне я не буду. Мне моё место службы ещё не опостылело. Тебе надо — сама и иди.

— И схожу!

— Давай, сходи, — хмыкнул управляющий. — Но коли барыня на тебя осерчает, так сама виновата будешь.

Я только фыркнула. Ну осерчает, и что? Я и так крепостная. Хуже моя жизнь всё равно не будет. Конечно, крепостных могли пороть за неповиновение и дерзкие слова. Но я знала, точнее, чувствовала, что Евлампия Романовна не такая, и просто так за мои слова наказывать меня не будет.

Но одно я знала точно, что завтра вместо Оленьки может и моя Танюша оказаться. Сейчас промолчу и сделаю вид, что так и нормально, а потом этот мерзавец вообще вконец обнаглеет. Все злодейства всегда происходят с молчаливого согласия других. Потому молчать я не собиралась.

Мне повезло. Когда я вошла в барский дом и спросила у лакея, могу ли я поговорить с Евлампией Романовной, он сказал, что сейчас узнает. Ведь барыне стало лучше к вечеру, и она даже спустилась теперь в гостиную, где сейчас пила чай.

Спустя четверть часа меня пригласили в гостиную.

— А, Глафира, заходи-заходи. С чем пожаловала, говори, — велела мне барыня, отставляя чашку.

— Я пришла справедливости снова просить, Евлампия Романовна, — сказала я, останавливаясь в пяти шагах от неё. — Кроме вас, барыня, никто заступиться за нас не может.

— О какой справедливости говоришь, Глафира? И за кого это за вас?

— Крепостных бесправных, которых каждый обидеть может.

— Глафира говори толком, не пойму я ничего.

Я кратко рассказала о том, что произошло у озерца, и о несчастной Оленьке, и кто был виноват в том.

После моего рассказа Евлампия Романовна долго молчала, как-то печально смотрела на меня, а потом тихо велела:

— Присядь, Глафира. Поговорить с тобой хочу.

Я не стала ломаться, а села в указанное хозяйкой кресло. Думала о том, поняла ли меня барыня или нет? И вообще, я хотела напомнить о своей вольной. Просто неприятность Оленьки оказалась сейчас важнее моей свободы.

— Слушаю, Евлампия Романовна.

— Насчёт этого охальника, моего Дмитрия, поговорить с тобой хочу, — вдруг произнесла барыня. — Скажи, Татьяна твоя как к нему? Любит его?

— Дмитрия Петровича? Нет, что вы, барыня. Бегает от него как от чёрта.

— Уразумела я, — закивала Евлампия Романовна. — И мне уже по горло его гнусные выходки и непотребства. Сначала твою Таньку задирал, потом жениться надумал супротив моей воли. А сейчас словно мне мстит, а девку несчастную эту Ольку мучает.

— Верно всё вы говорите, барыня. И Дмитрия Петровича только вы и можете урезонить, ведь девки наши теперь будут бояться по усадьбе ходить, коли он опять кого надумает...

— Поняла я, Глафира, хватит о том, — поморщилась старушка. — А вот скажи мне, если я этого охальника наследства лишу? Как думаешь, справедливо это будет? Да вон из своего поместья выгоню, да запрещу появляться здесь?

— Ох, Евлампия Романовна, как вы круто!

— И поделом ему будет. Ведь из-за него, поганца, я почти две недели хворала, сердце-то у меня не железное, о его придурях узнавать. Ведь до того он приехал еще и в карты проигрался. Долг-то я уплатила, чтобы позору не было. А он мне в благодарность начал кричать, что на крепостной, на твоей Татьяне жениться хочет. Тут я уж не выдержала, и плохо мне стало.

— Это и понятно. Только одни неприятности вам и доставляет племянничек ваш.

— Верно говоришь. Значит, так и сделаю. Отныне единственным наследником будет Николай. А этот бестолковый сегодня же усадьбу мою покинет, так что Ольге передай, что получил по заслугам обидчик, и пусть ничего себе больше дурного не делает. Я на днях с ней сама еще поговорю.

— Передам, барыня, вы очень добры.

— И еще, Глафира. Иван Иванович рассказал мне, что удачно ты съездила в Москву, ну и о контактах новых.

— Да. Только надо до конца подписать всё, и сможем мы торговать выгодно. Всё во благо вам, барыня, — закивала я, довольная, что Евлампия Романовна сама перешла на важный для меня разговор. — Сейчас мы как раз думаем, как возить яйца в Москву по дороге, ведь по реке невозможно будет. Зима идет.

— Думай. Ты девка смышленая, как оказалось. Я рада, что тебе это дело доверила. Велела я Ивану Ивановичу выдать тебе пятьсот рублев на обустройство новых птичников и закуп кормов и птицы нужной, ну чтобы дальше нашу торговлю расширять. Так что сходи к нему, получи обязательно деньги. Двадцать рублей себе оставь. Теперь будешь получать у меня ежемесячно это жалование, за работу свою.

— Ох ты! — я даже опешила от такой милости. — Спасибо за щедрость вашу, Евлампия Романовна.

И отчего управляющий боялся хозяйки, я не понимала. Такой отзывчивой, понимающей и доброй барыни ещё надо было поискать.

— А теперь ступай, Глафира, я что-то устала. Да и вели, чтобы Иван Иванович ко мне не пришёл, надо чтобы он поверенного мне вызвал, чтобы завещание переписать.

— Хорошо, Евлампия Романовна, сейчас позову, — заявила я, вставая.

Конечно, о своей вольной я уже не решилась спрашивать, итак барыня и Дмитрия Петровича наказала, и денег мне дала на развитие «бизнеса» и жалование положила. Наглеть тоже было уже совсем совестно. Подумала, что о «вольной» поговорю с ней в следующий раз.

Глава 59

Поклонившись головой, я уже почти вышла, как старая барыня окликнула меня:

— Глафира, погодь!

— Да, Евлампия Романовна? — я обернулась к ней.

— Самое-то главное позабыла я, дура старая. Посмотри, вон там на столе лежит. Бумаги две.

Подойдя к столу, я увидела два свёртка с печатью.

— Возьми, прочти, что всё верно, — велела Евлампия Романовна.

Я дрожащими руками взяла первую бумагу и развернула ее. Хотя отчетливо подозревала что там, но боялась поверить в то, что моя мечта стала реальностью.

Действительно, это была вольная грамота, что я, «крестьянка Глафира Сергеевна Осипова, крепостная помещицы Р., с сего дня являюсь свободной». Там было написано всё очень умно и верными словами, и я прошлась глазами несколько раз по строкам, не веря в то, что у меня всё же это получилось. Я смогла снять это жуткое крепостное ярмо с себя.

— А вторая для Татьяны твоей. Ей первой после тебя дать решила. Чтобы мой родственничек-охальник уж не мог ей навредить.

Развернув и второй свёрток, я с замиранием сердца прочла и вторую бумагу, то была вольная для Танюши.

— Не забыла я, Глафира, не думай. Я привыкла обещания свои держать, — добавила барыня.

В общем вышла я из барской гостиной со слезами радости на глазах. Прижимала к себе два ценных документа и думала о том, что вот теперь моя жизнь точно повернулась ко мне счастливой, светлой стороной.

Домой я шла спустя три часа окрылённая и счастливая, закончив всю работу на птичнике.

Столько милостей враз получила от Евлампии Романовны, что даже не знала, как о них всех рассказать домашним. Но главное, что отныне мы с Танюшей были свободны. Как я поняла из слов Ивана Ивановича, мы с дочкой могли остаться жить в деревне Евлампии Романовны и дальше, если хотели. Продолжать работать на неё, но уже за жалованье. Если же нет, то могли и уехать.

Естественно, уезжать я никуда не собиралась. Здесь жили мой муж и дети. Да дело, которое я жаждала и дальше развивать с щедрой руки Евлампии Романовны.

Когда я пришла во двор, калитка почему-то оказалась отворена. Но телеги во дворе еще не было. Видимо, Егор и Степан еще работали в кузнице. Похоже, Танюша бегала к соседке или на реку полоскать белье и забыла затворить.

Уже смеркалось, и я быстро направилась к дому, по пути потрепав по загривку пса, что сидел на цепи и, увидев меня, подбежал ко мне.

Неожиданно услышала голоса, которые доносились с заднего двора. Говорили громко на повышенных тонах.

Я тихо приблизилась к постиранному белью, которое видело на веревке, и увидела старшую дочку и Дмитрия Петровича, племянника барыни. Мужчина стоял рядом с девушкой и громко требовательно уговаривал:

— Я же говорю тебе, Татьяна, поехали со мной. Куда ты хочешь? В Венецию или Париж — только скажи!

Таня, поджав губы, молча брала постиранное белье из большой корзины и вешала его на веревку. Не отвечала и вообще всячески делала вид, что не замечает Дмитрия.

Я решила пока не обнаруживать своего присутствия и стояла между висящими белыми простынями изо льна.

— В золоте будешь купаться, с фарфора есть и пить. Одеваться по парижской моде. Станешь при мне настоящей барышней, — пафосно и громко продолжал Дмитрий, входя уже в раж и попытался схватить девушку за руку.

— Ты слышишь, что я тебе говорю, Таня?! — уже невольно выкрикнул он ей в лицо.

И тут же получил мокрой половицей по руке от Татьяны.

— Дмитрий Петрович, уходите! Я вам уже тысячу раз говорила. Никуда я с вами не поеду, — нервно ответила дочка, вырвав свою руку.

Умная девочка. Всё верно.

— Да пойми ты. Уезжаю я. Мы может быть долго не увидимся, если вообще когда-либо свидимся.

Похоже, барыня уже поговорила с племянничком, и он уже засобирался в дорогу. Но просто так, видимо, уехать не мог. Всё же так же продолжал зазывать мою дочь уехать с ним.

— Уезжайте, — коротко бросила Таня.

— Люблю тебя, слышишь? Никаких денег на тебя не пожалею, — выпалил он и попытался обнять её, но Таня начала отталкивать его.

Я поняла, что надо остановить уже этого мерзавца, пока он окончательно не обнаглел.

— Только денег у вас нет больше, Дмитрий Петрович, — выдала я, не выдержав и выходя из своего укрытия.

— Мамка? — опешила Таня, явно не ожидая увидеть меня.

— Глафира? — выдал Дмитрий и тут же отодвинулся от девушки. — Ты чего это мелешь?

— Правду говорю, — твердо ответила я. — Выгнала вас тетка из усадьбы, Дмитрий Петрович, за дела ваши гадкие, и наследства лишила. Всё я про вас знаю. Так что уезжайте по-хорошему. И дочь моя с вами никуда не поедет.

— Тётушка остынет и передумает, — попытался парировать он.

— Не передумает. А вам лучше теперь о себе побеспокоиться. Денег-то у вас больше нет. На службу какую устроится не помешало бы, а то ноги с голоду протянете. Недосуг вам теперь девок в Париж зазывать.

— Ты как со мной так говоришь смеешь, наглая баба? — взъярился тут же барчук.

— Смею, раз мою дочь с толку сбиваешь. А я ее в обиду не дам.

— Я и не собирался ее обижать.

— Неужели? Видать, как Оленьку решил попользовать да бросить? Так?

— Олька блудливая сама мне на шею вешалась, я...

— Ой, врешь, Дмитрий Петрович! Креста на тебе нет, паскудник! — произнесла я агрессивно, впадая в ярость от его лживых, лицемерных слов. — Только к Тане своей я тебя не подпущу. Сама сейчас тебе тумаков надаю, если не уберешься немедля с моего двора, мерзавец. А если не понятно, что я говорю, то мой Егор тебе по шее съездит.

— Что ты несешь, полоумная? Ты совсем страх потеряла? Забыла, с кем говоришь? — процедил Дмитрий, сжав кулаки. Ему явно не по нраву пришлись мои слова. — За такие речи тебя, Глашка, на конюшне завтра же велю высечь.

— Не посмеешь, мажор! — выпалила я в ответ, подперев руки в бока, и выдав слово из своего прежнего мира и перехода на «ты». — Мы теперь с Таней вольные, и таким, как ты мерзавцам не подчиняемся.

— Что?

— То! Евлампия Романовна нам грамоты вольные пожаловала. Теперь нету твоей власти над нами. Да и вообще у тебя больше ни власти, ни денег нет, Дмитрий Петрович. Так что пошёл вон с моего двора! Ведь деревня эта принадлежит твоей тётушке, а не тебе!

Процедив матерное ругательство, Дмитрий окинул тёмным взглядом меня, потом Танюшу и быстрым шагом направился прочь. По дороге злобно ударил по висящему полотенцу на верёвке, и то рухнуло на грязную землю.

Я же облегчённо выдохнула. Надеялась, что этот коварный «змей-искуситель» больше не появится у нас в доме.

Таня недоумённо смотрела на меня удивлёнными глазами, и когда молодой наглец ушёл, она тихо выдохнула:

— Мамка, неужели правда, что ты сказала? Мы свободны?

— Да, доченька, ты и я, — ответила я, обнимая её. — Вольные нам, барыня выписала. По доброте своей. Но думаю, вскоре она и тятю твоего, и Егорку, и Алёнку с Васей освободит. Я попрошу ее позже. Главное, надо теперь работать усердно и доказать Евлампии Романовне, что наша семья достойна этого.

Глава 60

Слухи о том, что я и моя Танюша стали свободными, распространились по деревне быстро. Все односельчане почти неделю при виде меня жали мне руку, поздравляли и спрашивали, что я намерена делать дальше. Я видела искреннюю радость на их лицах и отвечала о своих планах с радостью. Но были и те, кто завистливо смотрел мне вслед и молча проходил мимо.

В тот день был выходной, и мы с Танюшей и младшими детьми отправились на рынок. Решили купить обновки. Деньги у меня теперь были, и я разрешила детям выбирать себе что угодно, только не больше трех-четырех вещей.

Танюша и Аленка купили себе по новым зимним ботиночкам, вышитые меховые душегреи и теплые шерстяные юбки. Васе мы приобрели меховую шапку и тулуп, а также валенки. Себе я тоже купила обновки — теплое добротное платье из шерсти, короткую шубку мехом внутрь и с шелковой тканью сверху и красивый пуховый белоснежный платок.

После мы с детьми полакомились горячими блинами с севрюгой и, довольные, смотрели представление скоморохов, которое устраивал бродячий театр на небольшой площади у рынка.

— Смотри-ка, Глашка, вижу барыней себя почувствовала, вырядилась в пух и прах, — вдруг раздался голос рядом.

Я резко повернула голову, прошлась глазами по Ульянке, в ярком цветастом платке и старом меховом тулупе. Она, как и всегда, смотрела зло и прищурившись.

— Чего тебе, Ульяна? Проходи мимо, — произнесла я брезгливо.

— А как была ты простой бабой, так и останешься. Одежда на тебе новая, а смотрится, как на корове седло, — продолжила говорить гадости наглая Ульянка. — Не к лицу тебе она.

— Ты что, ссору затеять вздумала? — огрызнулась я. — Так я не хочу с тобой говорить. Ступай, сказала, мимо!

Но Ульянка явно не желала отходить от меня. Было видно, что ее гложет злость и зависть, и она, похоже не могла смириться с тем, что и муж ко мне вернулся, и что дела у меня в гору, и что барыня вольную мне пожаловала. И я прекрасно понимала её завистливые чувства. Все её козни ни к чему не привели, а как она сидела у разбитого корыта вдовой и с ребёнком, так и осталась у разбитого корыта.

Я знала, что после того как Степан вернулся ко мне и прогнал её, все замужние бабы в деревне возненавидели Ульяну. Ополчились на неё и всячески травили за блудную жизнь. Конечно, они опасались за своих мужей. Вдруг эта Ульянка и на их мужиков начнёт охоту. Поэтому явно Ульяне теперь жилось несладко, ведь почти все деревенские теперь были против неё. Хотя она сама была виновата во всём.

— И чего в тебе такого, что Степан столько лет около тебя околачивается? — продолжала лить свой яд Ульянка, словно прилипла к нам.

— Может, любит меня, нет? — решила добить её я.

— Ага, если бы любил, ко мне под юбку бы не лез.

— Ты сама из юбки той выпрыгивала, грех было не воспользоваться, — хмыкнула я, прекрасно понимая всё.

Теперь меня трудно было смутить этими лживыми речами.

Я была на двести процентов уверена, что муж любит меня. Каждый день наблюдала за его поведением: ласковым, нежным и сердечным. Он жаждал большего, но я пока не давалась ему в руки.

— Ты смотри, Глашка, как бы он снова налево не посмотрел, он всё ж мужик видный.

— Не будет больше этого. Любит он меня и всегда любил, иначе бы не вернулся ко мне. А ты для баловства была, да и только. Так что смирись и уймись, бешеная.

Мои слова окончательно взбесили Ульяну, и её лицо пошло красными пятнами.

— Че правильную и верную из себя строишь, Глашка? — прошипела она.

Я тоже уже была вся на взводе и буркнула:

— Уйди, Христа ради! Надоела ты мне!

— А я ведь знаю, чем ты там в Москве занималась. Подолом мела и с барином нашим по кабакам гуляла. Че, думаешь, не знаю, что он денег тебе дал? И за какие такие услуги?

— Что? — опешила я, понимая, что Ульянка намекает на Николая Александровича.

— Что слышала, стерва, — проворчала Ульянка. — А что, если я расскажу все Степану, как ты блудила с Николаем Александровичем пока тебя дома не было?

— Не было такого, тетка Ульяна! — вмешалась в наш разговор Таня, которая стояла рядом и до того молчала. — Я сама там с мамкой была и все видела!

— А кто знает, было или нет? Платье-то подарил он ей? И наверняка не просто так.

— Замолчи, — прошипела я. — Ты ничего не знаешь.

— Не замолчу.

Я представила, как как эта блудливая дрянь расскажет все моему мужу, и мы опять с ним поссоримся. Наверняка Степан начнет ревновать, и ему будет больно узнать все это. А он и так был болен. И я не хотела, чтобы он снова расстраивался.

— Только попробуй сказать хоть что-то Степану. Я ведь тоже ответку включить могу, — пригрозила я, выражаясь словами своего прежнего мира. — Сама будешь пятый угол искать, гадина!

— И что ты мне сделаешь, Глашка? — с вызовом процедила Ульяна.

— Барыне нашей Евлампии Романовне пожалуюсь, а нет лучше приказчику Ивану Ивановичу про тебя доложу. Скажу, что ты от работы отлыниваешь и в прядильне пряжу воруешь. Вот тогда посмотрим, как скоро тебя на конюшне за воровство твоё высекут.

То, что почти все прядильщицы таскали пряжу из барской прядильни знали все в деревне. Просто было жаль деревенских баб, они и так жили впроголодь, оттого все и молчали. А один моток пряжи, чтобы чулки тёплые или носки деткам связать, не сделали бы погоды в барском хозяйстве. Но уж если эта коза решила пойти войной и угрожала мне, то я тоже могла найти за ней грешки и «настучать» на неё, раз она не хотела по-хорошему отставать от Степана и от меня.

После моих слов, Ульяна стиснула зубы и, как-то зло окинув меня взглядом, отошла наконец от нас. Я выдохнула с облегчением, поняв, что она всё же решила отступить и Степану ничего не говорить.

— Мамка, пошли домой уже, — попросила Танюша. — А то вечереть скоро будет.

— Да, ты права, дочка, — согласилась я. — Только тяте вашему ещё портки тёплые купим и пойдём. Он просил.

В ту ночь я плохо спала, ворочалась на постели от духоты. Окно открывать было холодно, все же уже по ночам стояли небольшие морозцы, а с закрытым окном дышать было нечем. Уснула я глубоко за полночь.

Снились мне какие-то кошмары, в которых злобная Ульянка гонялась за мной с горящим факелом и кричала, что Степан любит только ее.

Проснулась я оттого, что не могу дышать.

Вся моя спальня была объята дымом. Я резко села на кровати и закашлялась. Воняло гарью, и из-под двери в мою спальню просачивался сизый дым.

Неужели пожар?

Глава 61

Вдруг дверь в мою комнату распахнулась, и раздался крик Тани:

— Мамка, пожар! Вставай!

Ещё не до конца проснувшаяся, я в ужасе соскочила с кровати, сунула ноги в валенки-тапки. Бросилась в распахнутую дверь следом за Таней. По дороге накинула на плечи тёплый платок.

Едва выскочила в смежную горницу, закашлялась. Но тут же вспомнив о ценной вещи, я ринулась назад. Прижимая ко рту платок и стараясь не вдыхать гарь, я наклонялась ниже. Влетела обратно в свою спальню. Сунула руку за икону на стене и вытянула кошель с деньгами. Это было жалование, выплаченное мне барыней.

Я снова устремилась прочь из своей спальни и уже через пару мгновений выбежала в просторную комнату, служившую столовой и гостиной в нашей избе.

Большая светлица была объята сизым дымом, и дышать удавалось с трудом.

Увидела Алёнку и Васю, которые пытались слезть с полатей. Я подбежала к детям, помогая им спуститься, и быстро накинула на их плечи тулупы. Сунула им в руки ботинки и прямо босых вытолкнула в сени, прокричав:

— Не дышите дымом! На улицу живее!

В этот момент в общей светлице появился Егор со Степаном на плечах. Я бросилась к ним, помогая сыну быстрее выволочь отца на улицу. Мы проворно спустились с крыльца. Аленка и Вася стояли посреди двора, зябко прижимались друг к другу.

Танюша в расстёгнутом зипуне, ночной сорочке и валенках бегала по двору, уже таскала вёдра из большой бочки к баньке, которая полыхала. Край дома тоже уже был весь объят языками пламени. Танюша выливала воду и бежала обратно.

Оценив быстро обстановку, я поняла, что пожар начался именно с бани. Но это было очень странно, ведь мы её сегодня не топили.

— Егор, к бочкам посади меня! — приказал Степан. — Я подавать воду вам буду. В шеренгу становитесь!

Мы сразу же поняли, что делать.

Степан с ожесточением кидал ведро в бочку с водой и, стремительно черпая и поднимая воду, передавал ведро Тане, потом мне, а я далее Егору. Старший сын бегом делал пять шагов к постройкам и выливал воду на полыхающую избу и баньку.

— Медленно! Не удержать огонь. Избу точно спалит! — пророкотал Степан, отдавая очередное ведро Тане.

Уже треть избы была объята пламенем, и я понимала, как мы вовремя все вышли. И не угорели в дыму.

Невольно я озираясь на хлев, который располагался с другой стороны горящей избы. Отметила, что едкий дым уже устремился и туда. Степан, словно прочитав мои мысли, вдруг крикнул младшим детям:

— Васька, Аленка, скотину наружу выведите из сарая, а то задохнется от дыма!

— Сейчас, тятя! — крикнул в ответ Вася и устремился к хлеву.

— И привяжите за воротами! — велела я.

— Мамка, а кур как привязать?

— Да наплевать на них, — бросила я младшей дочке. — Коня, корову и свиней привяжите. Куриц и гусей потом поймаем.

В этот момент на наш двор прибежали соседи. Они начали помогать тушить, уже поднимая ведра из колодца, ибо все три большие бочки мы уже вычерпали за это время.

Спустя час пожар наконец утих. Едва удалось остановить распространение огня на другие постройки. Спасти избу и баньку не удалось. Выгоревший полностью дом еще долго тлел. Банька сгорела дотла.

Соседи, помогавшие нам ушли по своим избам, Степан поблагодарил их и сказал, что дальше мы сами справимся.

— Непонятно, отчего пожар случился, — произнесла я, обращаясь к мужу, который так и сидел на высокой скамье у пустых бочек. — Мы ведь баню не топили вечером.

— Согласен, Глаша, странно.

Смотря на пепелище, Егор, стоящий рядом, мрачно произнес:

— Подожгли баню-то, тятя.

— С чего ты взял это? — спросил Степан, нахмурившись.

— Кто? — опешила я, обращаясь к сыну.

— Знаю я кто. Я ночью встал воды попить и видел в окно, как она по нашему двору шастала.

— Кто она?

— Дрянь одна, которую уже давно проучить надобно, — прорычал Егор и направился к воротам. — Ну, сейчас я разукрашу ей рожу.

Бросившись вслед за сыном, я схватила его за рукав.

— Ты куда, Егор?! Кто это она? Кого ты видел?

— Ульянка, зараза. Никак не угомонится. Сейчас получит у меня на орехи.

— Не пущу, Егор! — воскликнула я, удерживая его.

Я боялась не за Ульянку, её точно следовало проучить за её чёрные делишки и пожар, что она теперь нам устроила. Я опасалась за Егора. Покалечит эту идиотку или убьёт ненароком, тогда его в тюрьму посадят.

Слова Егора тут же расставили всё по местам. Я опять вспомнила наш разговор вчера на рынке с этой мерзкой бабой. Видимо, мои угрозы взбесили Ульяну, но открыто она побоялась мне вредить. Потому тайком пробралась к нам во двор и подожгла баню.

— Пусти, мамка. Навек запомнит эта дрянь, как гадости делать! — не унимался Егор, сжимая кулак.

— Егор, нет! Степан, скажи ему! — обернулась я к мужу.

— Егорка, угомонись! — гаркнул в его сторону Степан. — Не дело это, на бабу с кулаками бросаться.

— Ты что, тятя, защищаешь её? Эту блудливую Ульянку? А если бы мы не проснулись или сгорел бы кто из нас? — возмутился Егор.

— Не сгорели, и слава Богу, — ответил, вздохнув, Степан, потирая обожженную руку.

Я нахмурилась, вспомнив тот момент, когда мы вытаскивали Степана из избы, и он рукой оттолкнул горящую головешку, что едва не упала нам на головы. Муж быстро среагировал и схватился за горящее дерево, отбросив головешку и тем самым уберёг нас с Егором, чтобы огонь не опалил нас.

— Тятя, ты так и будешь ее защищать? Но она же обнаглела совсем! — не унимался Егор.

Я видела, что сыну очень хочется всё же направиться к Ульянке в дом и проучить её. Но против слова отца он пойти не мог, потому только недовольно зыркал на Степана и кусал губы.

— Не защищаю я никого. А тебе бы уже успокоиться, Егор. Пока дров не наломал, — ответил Степан.

— И что, мы так всё оставим? И ей всё с рук сойдёт? — возмутился Егор.

— Не сойдёт. Завтра мать сходит к Ивану Ивановичу и заявит на Ульяну, и расскажет, что произошло. И что ты её видел у нас во дворе. Пусть управляющий сам разбирается с этой буйной бабой.

— Верно, Степан говорит, — тут же подхватила я. — Расскажу всё Ивану Ивановичу и потребую, чтобы её наказали за бесчинства её.

— Не дуйся, Егор, — обернулся в его сторону Степан. — Лучше телегу запрягай. Будем добро, что вытащили, собирать и к родителям поедем ночевать. А поутру уже разбирать пепелище будем.

Я поняла, что Степан говорил о доме свекров. И теперь поджала губы уже я. Ехать жить к бабке Дуне, которая ненавидела меня, я совсем не хотела.

Глава 62

Едва не плача, я складывала в телегу немногие уцелевшие вещи, что мы вынесли из дома, и мрачно думала о том, что недолго я радовалась своей свободе. Ведь я вспомнила о наших с Танюшей вольных только когда дом полыхал. Но было уже поздно. Ценные бумаги остались в доме.

Чтобы не расстраивать дочь и других, я промолчала тогда, когда мы таскали воду. Только вздыхала и поджимала губы.

Ещё хотела накануне убрать их в подпол, в тайник, который был сделан как раз для такого случая, ведь в глубине земли огонь был бы не страшен бумагам. В том тайнике мы хранили несколько бумажных ассигнаций и пожалованную грамоту на дом, что наше семейство может проживать в этом месте деревни. А вот вольные я вчера поленилась убрать в тайник, хотела ещё денёк другой полюбоваться на них. Вот и полюбовалась, дурында. Они сгорели в доме.

Тане я пока решила не говорить об этом, хотела посоветоваться с Иваном Ивановичем, наверняка можно было как-то восстановить эти вольные. Скорее всего, существовала книга записей в местной управе, и там точно были сделаны записи о наших вольных. Но предстояло говорить об этом с барыней, повиниться в своей халатности.

А эта Ульянка теперь была повинна ещё и в том, что мои долгожданные вольные уничтожены. Как мне хотелось самой, вместо Егора, пойти к этой мерзкой бабе и надавать ей пощечин! Но я понимала: этим Ульянку не пронять. То, что у неё не было не только совести, но и жалости ни к кому, я уже поняла. Так что мой наезд только сильнее раздраконит её, и всё. И она всё равно ничего не поймёт. Я же понимала, за что она подожгла мой дом: мстила за Степана, за то, что муж вернулся ко мне, и ещё люто завидовала моему успеху в торговом деле.

Когда я уже привязывала за ноги кричащую курицу к большому коробу, одну из трёх, что удалось поймать Аленке во дворе, ко мне подошла Танюша.

— Мамка, вот возьми. Совсем позабыла тебе отдать в этой суматохе.

Дочка протянула мне некие сложенные бумаги. Я быстро развернула их и ахнула. Это были наши вольные!

— Танюша, ты вытащила их? — пролепетала я, пораженно. — Умница ты моя!

— Я сразу их со стола схватила да за пазуху сунула. Дом то что — новый построим. А эти бумажки больно важные, — объяснила чумазая от копоти Танюша.

Я радостно и благодарно обняла её. Ну что за золото, моя Танюша, прямо слов нет! Находчивая и умная. Да такую красавицу точно отдавать за такого, как этот бабник Дмитрий Петрович, — нельзя! Не заслуживал он такой девки. Даже если свататься придёт — не отдам! Буду моей кралечке старшей достойного мужа искать, не абы кого.

Всё это пронеслось в моих мыслях.

— Мамка, вроде всё собрали! — раздался голос Егора. Степан уже сидел в начале телеги, поправляя вожжи у кобылы. Младшие детки уместились среди тюков и связанных куриц, которые кричали как резаные. — Завтра мы с Васькой сходим, остальную живность по деревне соберём.

— У меня тоже всё, — ответила я, вздохнув, и опять проходясь печальным взглядом по черным догоравшим бревнам, бывшего дома и бани.

Всё же мне нравилась моя добротная изба, одна из лучших в деревне. Спасибо за это Степану. Но теперь уж что поделать. Придётся отстраиваться заново. На днях съездим на рынок, купим брёвен. Может, на барском дворе или у старосты какой сруб найдём.

— Тогда поехали, родимые, — скомандовал Степан.

Он начал понукать коня, тянущего телегу с поклажей и Аленкой с Васей.

Егор пошёл сбоку, таща за собой нашу корову. Мы с Танюшей пошли следом. Шли за телегой пешком, чтобы сильно не нагружать коня, который итак тянул нагруженную телегу с многими вещами, с птицами и Степана с младшими детьми.

— Глаша, в телегу сядь! — велел муж.

— Да дойду пешком, — ответила я.

Но уже у реки мне что-то стало плохо. Кружилась голова и сильно тошнило. А слабость была такая, что я едва не падала. Поэтому все же пришлось сесть в телегу.

К свекрам мы приехали под утро, разбудив их и вызвав у бабки Дуни недовольные восклицания. Однако слушать её причитания и недовольства я совсем была не в силах. Только попросила место, где прилечь. Я чувствовала себя очень худо.

Во время тушения пожара я, видимо, была в состоянии аффекта и потому не замечала у себя признаков отравления. Однако, когда мы въехали на двор родителей Степана, я уже ощущала, что моё горло саднит, я кашляла, и ещё меня тошнило.

— Дыма наглоталась ты, Глаша, — заявил Степан. — Молока бы тебе попить да поспать надо.

Мне выделили местечко за печкой. Егор и Степан поместились в дальней горнице. Танюша и малыши — на полатях. Изба свекров была мала, наверное, в четверть от нашего дома. Потому где спать выбирать не приходилось. Ладно хоть бабка Дуня перестала ворчать в мою сторону. Как я поняла, она уже знала, что я беременна, и, видимо, это смягчило её неприязнь ко мне.

На утро я не смогла подняться с постели. Сильная слабость, рвота и головная боль выбили меня из колеи. Видимо, всё же, когда спала, надышалась сильно дымом.

Слава Богу, Степан и дети чувствовали себя хорошо. Только Егора немного подташнивало, но он всё равно поехал с отцом в кузницу.

Я попросила Танюшу сходить в барскую усадьбу и отпросить меня на два дня. Бабка Нюра, знахарка, которая приходила ко мне поутру, дала целебные настойки на травах и пообещала, что послезавтра я уже встану на ноги.

Ко всем прелестям отравления дымом, у меня ещё обожгло гортань. И она саднила и ныла, а я подкашливала.

Танюша, моя верная помощница, вернулась после обеда и сказала, что Иван Иванович отпустил меня на два дня со службы, чтобы я поправилась. Дочка ещё проверила птичники, как я ей наказывала, и сказала, что с ними всё хорошо. Дед Игнат гонял всю молодёжь, раздавая им команды и говоря, что делать. Это успокоило меня.

Однако вечером того дня, когда все ужинали за большим столом свекров, а я лежала на своей постели и едва могла пить отвар знахарки, в избу пожаловал посыльный.

Молодой паренёк в добротной одежде и картузе.

— На силу вас нашёл, Глафира Сергеевна, — заявил он с порога. — Хорошо соседка ваша сказала, что вы сюда уехали. А у меня срочное послание для вас от господина Немирова.

— Давай, — велела я, протягивая руку и садясь на постели.

Открыв письмо, я быстро пробежалась по строкам, выведенным аккуратным мужским почерком, а через миг несчастно простонала.

Упала обратно на подушку и прижала к себе письмо.

— Ну что за напасть такая, — сказала я сама себе. — Надо завтра срочно к Михаилу Александровичу в Буинск ехать, обсуждать новый вояж с яйцами в Москву, а я как рыба дохлая.

В горнице наступило молчание.

— Ответ изволите написать, сударыня? — спросил посыльный.

— Нет. Скажи только Немирову, что приеду обязательно.

Парень поклонился и вышел.

Я же перевела глаза на Егора, и он тут же выпалил:

— Я, мать, завтра в Покровское еду договариваться об обозе в Москву.

— Да помню я, сынок, — вздохнула печально я.

Понимала, что дело сына не менее важное для поставки наших яичек, чем встреча с Немировым. Степан немощный, Танюша не справится. Видать, самой ехать придётся. Ну что ж, значит, поеду.

Не сдохну, наверное, дай Бог.

— Мамка, я могу вместо тебя к купцу поехать, — вдруг предложила Танюша.

— Ты? Ты не справишься, дочка.

— Справлюсь, чай не дурная. Ты мне только объясни, как и что. Чтобы верно обо всём договориться, и всё.

Глава 63

Танюша уехала рано поутру на следующий день вместе с Федотом, помощником управляющего, который возил нас в Буинск в первый раз. Вчера я почти час объясняла дочке, о чём договориться с Немировым: о датах и о количестве яиц, которые необходимо будет везти через четыре дня в Москву. Танюша пообещала передать мои слова купцу.

Я же сегодня чувствовала себя более-менее сносно. По крайней мере, начала уже есть кашу, и меня не тошнило. Горло тоже саднило не так сильно, видимо, ожог гортани потихоньку проходил. Единственное, что у меня всё ещё болела голова, но уже не так, как вчера. Потому я явно пошла на поправку.

Обед мы со свекровью готовили вместе. Бабка Дуня ещё с утра начала ворчать, что я ей не помогаю и ещё та бездельница. Потому я заставила себя встать и начала чистить картошку для супа. Едва сидела за столом, откладывая чистые картофелины в миску, сильная слабость ещё владела моим телом. Но по крайней мере, свекровь замолкла хоть на час со своими нравоучениями.

Два часа назад Степан уехал с Егором в Покровское, потому что именно его крестный обещал помочь нам договориться с телегами на перевозку яиц до Москвы. Крестный Степана служил помощником приказчика в купеческой конторе, которая занималась перевозками по губернии.

В избе мы были со свекрами одни. Аленка и Вася убежали искать по деревне последнюю свинью, которую так и не могли найти уже вторые сутки.

— В похлебку-то грибков покласть, Ильюша? — окликнула свекровь деда, лежащего на полатях.

— Положи, Дуня, хуже не будет, — отозвался свекор.

Свекровь загремела кастрюлями, а я принялась чистить морковь. Водрузив тяжелую кастрюлю с водой на печь, бабка Дуня вдруг обернулась ко мне.

— И зачем ты, Глашка, услала детей эту дурную живность искать? — недовольно выдала она мне. — Наверняка эта глупая свинья в лес убегла. А там её волки ужо сожрали.

— С чего вы взяли, Авдотья Егоровна?

— Потому что свиньи эти глупые. Так что не найдут они хрюшку.

— Не найдут так не найдут, — пожала плечами я.

Хотя я вроде раньше где-то слышала, что наоборот, свиньи довольно умные животные. Чего свинья в лесу-то забыла? Там еды точно нет. Но по сравнению со сгоревшим домом свинья была не такой большой потерей.

— А ещё Таньку непонятно куда отправила. Случится ещё чего, — продолжала ворчать свекровь.

— Что случится? Она с Федотом поехала, он мужик надежный. И в город всё-таки, а не в лес какой.

— Вот в этом городе твоём и разбойников полно! Деньги украдут и не заметишь. Ещё и обидит кто. Девка-то она молодая, красивая.

Свекровь явно нагнетала и преувеличивала. И точно пыталась вынести мне мозг, указывала, что я всё делаю неправильно. Но меня это мало задевало. Я знала, что Танюша моя не простая девка, а мудрая и предприимчивая, вся в меня, потому знала, что она себя в обиду не даст.

— Всё будет хорошо, — ответила я.

— Всё у тебя, Глашка, хорошо. Блаженная ты что ли? Мужик — немощный калека, дома нету, дети беспризорниками бегают. А ты и в ус не дуешь. Службу прогуливаешь, денег-то тебе за эти два дня не заплатят. А у тебя всё хорошо.

Я промолчала, понимая, что если отвечу этой вредной бабке, то мы разругаемся. Потому что её несправедливость ко мне была уже поперёк горла.

В тот момент я подумала о том, что завтра же спрошу у Иван Ивановича, может, какой заброшенный дом или изба на окраине есть, чтобы там нам временно пожить. Пока мы свою новую избу не отстроим, и переедем. Только бы больше не видеть и не слышать этих недовольств бабки Дуни.

— Чего молчишь-то? — продолжала свекровь. — Али я не права?

— Мамка, мы свинью так и не нашли. И из деревенских ее никто и не видел, — заявил Вася с порога, забегая в избу.

— А чего говорила? — тут же хмыкнула бабка Дуня. — И не найдёте. А Алёнушка где?

— Она там, у ворот, кошку гладит, — ответил Васька и сел за стол, схватил пирожок из миски.

— Спасибо, сынок, — улыбнулась я сыну.

Вдруг в горницу влетела Алёнка и взволнованно протараторила:

— Мамка, там эта пожаловала! На карете! А с ней ещё два мужика каких-то!

— Кто?

— Дак красивая такая. Барыня вроде!

— Какая барыня? — уже свекровь переспросила удивлённо, подходя к окну и выглядывая.

— Она сюда идёт! Про тебя, мамка, спрашивала.

Алёнка отбежала от двери, а в горницу вошла Евлампия Романовна. В неизменном чёрном одеянии и чепце, тяжело опираясь с дорогую трость.

Увидев её здесь, мы с бабкой Дуней растерялись и недоумённо захлопали глазами. Я невольно поднялась с лавки, не понимая, отчего оказалась здесь старая барыня.

Пройдясь взглядом по небольшой горнице, барыня невольно брезгливо поморщилась.

— Вот ты где, Глафира, устроилась. Бедна изба-то, — заявила барыня.

— Здравствуйте, Евлампия Романовна! — тут же всполошилась я и обернулась к сыну. — Вася, табурет подай!

Евлампия Романовна уселась, а Иван Иванович и второй ее слуга остались стоять в дверях.

— Знаю, что дом твой сгорел, — продолжала важно барыня и чуть покосилась на управляющего, стоящего позади. — Ивану уже наказание дала, чтобы бабу эту буйную, Ульяну к исправнику отвезти. Пусть ее как следует проучат. Будет знать, как мое добро поджигать, поганка.

— Я уж выполнил, хозяйка, — заявил Иван Иванович. — Свез ее в полицию. Правда, кричала она дико. Бешеная баба, одним словом.

— И поделом ей! — буркнула барыня. И снова посмотрела на меня. — Сами-то в пожарище не пострадали, Глафира?

— Нет, Слава Богу, Евлампия Романовна. Только я чуть прихворала. Но завтра я обязательно на службе буду. А сегодня вместо себя дочку Танюшу отправила в Буинск. Так что все хорошо.

Тут же выпалил я, докладывая. Я не помнила, зачем барыня сама приехала к нам, но подумала, что она недовольна, что меня нет два дня на птичнике. Хотя разве барское это дело самой по своим служивым холопам ездить?

— Но будет о том, — отмахнулась Евлампия Романовна. — Я ведь по твою душу приехала, Глафира. Посмотреть, как ты тут живешь. И вот что скажу: не дело это. Так что давай собирай семейство свое и перебирайся ко мне в усадьбу. Будешь жить в доме управляющего. Иван Иванович все равно в филиале обосновался. Дом там небольшой, но каменный. Самое то для тебя и семьи.

— Как? — я даже опешила от такой милости.

— Ну, ты Глафира посчитай, вторая теперь моя управляющая после Ивана Ивановича. Вон какое дело с курями и яйцами организовала! Любо дорого посмотреть. И не дело тебе ютиться в избе этой грязной из милости. Так что давай собирайся и жду тебя в усадьбе с мужем и детьми.

После этих слов Евлампия Романовна встала и направилась к двери. Я же окончательно опешила и только ответила вслед барыне:

— Благодарю вас, Евлампия Романовна, за доброту вашу!

— Будет, Глафира, — отмахнулась от меня барыня и, опираясь на руку Ивана Ивановича, покинула горницу.

Когда мы остались одни в горнице со свекровью и детками, я довольно выдохнула. Чувствовала, что опять в моей жизни появилось что-то радостное. Я даже не ожидала подобного. Все же, видимо, сильно ценила меня барыня.

— Ох, Глашка, — проворчала свекровь, плюхнувшись на лавку и недоумённо мотая головой. — И чем ты такие милости от барыни заслужила? И вольная тебе, и дом каменный.

Я прищурилась и тихо ответила:

— Может, оттого что работаю не покладая рук и пытаюсь чего-то добиться в этой жизни? Да и зла другим людям не желаю и не завидую?

На мои слова свекровь как-то зло прищурилась, поняла, что я намекаю на неё и на Ульянку.

Глава 64

Танюша громко постучалась и вошла в кабинет Немирова, что располагался в главной портовой конторе. Слава Богу, Михаил Александрович был на месте с утра, и ей не пришлось, как в прошлый раз, бегать искать его по всему речному порту.

— Здравствуйте, Михаил Александрович, — вежливо произнесла она, проходя внутрь.

Немиров, сидящий за столом и в этот момент что-то сосредоточенно писавший, поднял глаза на вошедшую девушку и тут же отложил перо.

— Опять ты, бедовая, — хмыкнул он, прищурившись. — Зачем пожаловала? Ты с матерью приехала?

— Нет, — ответила Таня. — Я за мамку приехала. Она захворала. Поэтому наши с вами дела решать буду я.

Брови Немирова поползли удивлённо вверх, и он откинулся на спинку кресла.

— У нас с тобой дела? Занятно, однако, — оскалился он.

— Я не так сказала, — тут же выпалила Таня нервно, немного смутившись от его шутливого говора. И строго добавила: — Мамка мне всё наказала, и я от её имени должна с вами всё обсудить.

— Ох, и важная ты какая! Ну что ж, давай обсудим твои дела.

— Шутить изволите, Михаил Александрович? А мне так не до шуток и некогда. Я ж всё обговорить с вами приехала.

Он указал на стул и велел:

— Присядь, Татьяна Степановна, поговорим.

Танюша кивнула, уселась, а мужчина как-то странно оглядел её, словно хотел что-то сказать, но промолчал. Поэтому девушка начала сама:

— Я вот что сказать должна…

Немиров в этот момент достал золотые карманные часы и взглянул на них.

— Ух ты, сколько времени уже! — воскликнул он. — Татьяна Степановна, извини, но времени у меня в обрез. Ехать к заказчику надо. Немедленно.

— Но я быстро, — засуетилась девушка.

Но Немиров быстро встал, и она поняла, что он намерен ехать сейчас же. Но Танюша не успела с ним ничего обсудить и договориться.

— Извини, покорно. Но я уже опаздываю.

— Как же? Когда я вошла, вы писали и не собирались никуда, — выпалила Таня, нахмурившись.

— Так заработался, время не углядел, что уже много. А как ты пришла, так сразу и спохватился. Извини, это очень срочно.

Он уже взял шляпу, и Танюша тоже поднялась на ноги, кусая губы. «Как всё вышло по-дурному», — думала она.

— Может, тогда я подожду вас? — предложила она. — Здесь, в конторе. Вы вернётесь, и мы...

— Не собирался я возвращаться. Мне еще сегодня в два места заехать надобно, а уже полдень почти.

Таня замолчала, не знала, что делать. Неужели снова завтра приезжать в Буинск, чтобы поговорить с ним?

Но Немиров, стоявший уже у дверей, вдруг обернулся к ней и предложил:

— Если хочешь, можешь со мной сейчас поехать. Пока в дороге можем всё и обсудить. Потом тебя сюда, на пристань и привезу.

Таня просияла лицом и довольно закивала.

— Это было бы замечательно, Михаил Александрович!

— Тогда пошли, — тихо ответил он, и на его губах появилась какая-то хитрая ухмылка.

Он быстро отворил перед девушкой дверь, пропуская Таню. Она замешкалась, совершенно не привыкшая к такому обращению. Проходя мимо мужчины, она чуть запнулась о порог, потому что Немиров в этот момент стоял так близко, что она ощутила его горячее дыхание.

— Осторожнее, Татьяна Степановна, — выдохнул он над ней, придерживая её за локоток от падения.

— Благодарю, — промямлила девушка, окончательно смутившись.

Она инстинктивно чувствовала, что от Немирова исходили какие-то сильные чувственные невидимые волны, направленные именно на неё и будоражившие её существо.

Он быстро убрал руку и пошёл вперёд. Бросил два приказа в сторону секретаря и заявил, что сегодня в контору не вернётся. Направился к входной двери.

Таня с алеющими щеками поспешила за ним, на миг поймав пристальный скользкий взгляд секретаря, который явно подумал о них с Немировым что-то нехорошее. Но ведь они ехали по делам, не более того, — подумала Таня и вышла за Михаилом Александровичем на улицу.

На мощёной булыжниками мостовой стояла открытая коляска Немирова, белая, лаковая, с дорогими кожаными сиденьями, запряжённая породистым скакуном караковой масти. Мужчина подал девушке руку и помог сесть в коляску. Затем быстро забрался рядом на сиденье.

Таня окончательно смутилась.

Соглашаясь на поездку с ним девушка рассчитывала, что они поедут на извозчике, там в экипаже точно было бы места больше. А теперь она оказалась в небольшой двуколке одна с Немировым.

Сейчас Михаил Александрович сидел так близко к ней, что его бедро и сильная нога в светлых брюках и чёрных мягких сапогах полностью касались её бедра и подола юбки.

К тому же его изысканный парфюм и какой-то приятный мужской запах тут же окутал её, вызывая у Танюши дрожь в коленях. Нет, запах его не раздражал её, а скорее нервировал. Он,как и обычно, был одет модно, с иголочки.

Немиров несильно стегнул коня и обернул голову к девушке:

— Всё хорошо? — спросил он, улыбнувшись.

— Да, — ответила Таня.

Но отчего-то в этот миг её внутренний голосок запищал ей о том, что зря она теперь поехала одна с Немировым.

Чтобы не так нервничать от близости мужчины, Таня завела разговор о будущей доставке яиц на пароходе. Немиров постоянно переспрашивал её, словно плохо слышал.

— То есть ты, хитрая девица, решила ещё цену на мою доставку снизить? — спросил Михаил, когда Таня озвучила свои условия.

— Так мы яиц в два раза больше в этот раз везём. Поэтому стоимость перевозки одного яйца должна быть ниже.

— Ох, и бойкая ты, девка. Далеко пойдёшь, — а потом вдруг заявил: — Шум такой вокруг на улице, половину твоих слов не слыхать.

Таня даже удивилась. Она его прекрасно слышала. Ведь его лицо было совсем рядом с её.

— Ты голодна, Татьяна?

— Нет, — замотала она головой, не понимая, зачем он это спрашивает.

— Может, заедем в чайную? Тут недалеко, я ещё не завтракал. Хоть кофе выпить.

— Я не знаю. Вы же вроде опаздывали на встречу.

— Уже опоздал. А Проскуряков ждать меня полчаса точно не будет. Ушёл, наверняка, из своей конторы. Пошлю к нему приказчика вечером с извинениями.

Таня промолчала, не понимая. Как так, они ехали всего полчаса. Если Немиров знал, что опаздывает и ждать его не будут, зачем тогда вообще поехал?

— Значит, заедем в чайную. Там спокойно и поговорим о ваших яйцах, — заявил он безапелляционно, направляя жеребца на центральную улицу.

Противиться девушка не стала, потому что они ещё не договорили, а ещё Немиров говорил тоном, исключающим любое возражение.

Спустя четверть часа они зашли в чистое заведение со скатертями и небольшими столиками. Тут же к ним подбежал половой и проводил их за лучший столик у окна. Зачем-то сказал им, что крепких напитков у них нет, и сунул в руки меню.

Таня поблагодарила полового и раскрыла меню, пробежалась глазами по ценам. Недешево. Один чай стоил рубль, а если заказывать французский омлет, то все три рубля выйдет. Она быстро отложила меню в сторону, дожидаясь, пока Немиров выберет себе завтрак и сделает заказ, и она сможет дальше продолжить с ним разговор.

Вдруг Михаил поднял глаза на девушку и спросил:

— Будешь что-нибудь, Татьяна Степановна?

— Нет, конечно, — ответила она быстро.

— Есть вот баранки с маком или пирожные даже. Я оплачу, не переживай. Закажи что-нибудь.

— Я не голодна.

Отложив меню, Немиров недовольно взглянул на нее исподлобья и процедил:

— Закажи, сказал. Не позорь меня. Что я как сыч какой жадный выгляжу. Привел даму в заведение, а она сидит просто так, не ест.

— Я не дама.

— Татьяна Степановна, не упрямься, а то никаких дел с тобой не буду обсуждать. Поняла?

Глава 65

Долго Таня смотрела на Немирова, потом выдохнула:

— Хорошо, тогда только чай.

Когда же подошёл половой, Немиров заказал себе холодную говядину с грибами, и кофе, а также пирожные и чай. Чуть позже двухярусную фарфоровую этажерку с пирожными он демонстративно поставил перед Танюшей и велел:

— Попробуй. Тебе купил. Поди, такой сласти ещё и не пробовала никогда. Ешь.

— Вам бы только приказывать, Михаил Александрович.

— А ты не ломайся. Люди смотрят. Неудобно.

Поджав губы, Таня всё-таки взяла одно пирожное. Самое красивое, с белым кремом и брусничными ягодами. Запила чаем, и после всё же опять завела разговор о своём деле. Немиров начал есть свой завтрак и так же отвечал девушке.

Когда уже пил свой кофе, он задержал свой горячий взор на груди Танюши и заявил:

— Красивая блузка. Только цветочки сейчас не в моде.

— А какие в моде? — выпалила она с интересом. — Ой, простите.

— Однотонные, голубые и лиловые цвета, — ответил он, улыбнувшись.

Таня промолчала, чувствуя, что их деловой разговор перешёл в какое-то не то русло.

Из чайной Танюша вышла вся пунцовая и тревожная, всё ей было непривычно, что Немиров платил за неё и угощал всякими там пирожными. Но зато они обговорили с Михаилом Александровичем все нюансы будущей перевозки в Москву яиц, и ей всё же удалось снизить цену аренды на пароходе. Хотя мамка ей и не говорила этого, но Таня смогла убедить купца взять с них сумму гораздо меньшую, чем они планировали раньше. Оттого была очень довольна этим. Даже ела эти его пирожные, только бы он согласился! Хотя, надо признать, сладость та была очень и очень вкусной.

Немиров оставил щедрые чаевые в чайной, и Таня поняла, что деньгами он сорить умел. На эти чаевые можно было даже ботиночки новые купить.

Уже на улице Татьяна попыталась распрощаться с Немировым, сказав, что доедет до порта сама на извозчике.

— И зачем тебе деньги тратить? — удивился Михаил. — Я всё равно в ту сторону еду. Довезу тебя.

— Неудобно мне, Михаил Александрович, я и так уже два часа вашего времени заняла.

— Неудобно тебе должно быть постоянно спорить со мной, Татьяна Степановна, — заявил он, недовольно хмыкнув. — Не надоело ещё? Говорю, мне по пути, садись давай, не спорь.

Он давил на неё и взглядом, и словами, и Таня решила согласиться. Не хотелось сердить его. Всё же он партнёр мамки по делам. Вздохнув, она взобралась в его двухколку.

Всю дорогу до порта Немиров молчал и как-то странно поглядывал на девушку, она же глазела по сторонам. Всё же в Буинске она была только второй раз в жизни, и городская, шумная жизнь ей была интересна.

Через какое-то время они свернули на небольшую тихую улочку, и Немиров остановил коня у двухэтажного особняка с большим палисадником и широким крыльцом с колоннами.

Таня непонимающе взглянула на него, и Михаил быстро пояснил:

— Вспомнил об одном деле. Заехать сюда надобно. Это ненадолго, на четверть часа, потом в порт поедем.

Таня промолчала, не зная, как на это реагировать. Ну не скандалить же, в самом деле? Хотя надо было, наверное, ещё у чайной взять извозчика и уехать.

Тут же к ним выбежал какой-то мужичок, похожий на слугу, и ухватил коня Немирова под уздцы.

— Доброго утреца вам, барин! — выпалил он услужливо. — Матушка ваша только к ужину вас ждала. А вы так раненько.

— Дома она, Василий? — спросил Немиров, — никуда не уехала?

— А как же дома, в гостиных сейчас они.

Михаил уже спрыгнул с двуколки на мостовую и, посмотрев на девушку, сказал:

— Я к матушке только зайду, поздороваюсь. Надо кое-что передать ей. Я совсем запамятовал, что она просила. А сейчас вспомнил.

Таня нахмурилась, только поджала губы. Но это всё ей уже не нравилось. Если у Михаила Александровича были дела, зачем он таскал её за собой? То по чайным, то к матушке своей. Она чувствовала, что здесь что-то нечисто.

— Я понимаю. Я подожду вас, — ответила она коротко.

Он же не отошел, а настойчиво предложил:

— Может, со мной зайдешь? Матушке тебя представлю. Что будешь как статуя в коляске сидеть?

— Я посижу лучше, Михаил Александрович. Неудобно. Одета я неподобающе для визитов.

— Нормально ты одета. Просто. А моя матушка любит во всём простоту. Она сама из деревенской семьи.

— И всё же…

— Татьяна, пошли. Зайдём на пять минут, я ей расскажу, что она просила, и поедем.

Скрепя сердце, Таня всё же слезла с коляски, оперевшись на руку мужчины.

В парадной слуга забрал у них верхнюю одежду и пригласил пройти.

Танюша нерешительно последовала за Немировым в палевую гостиную. На широком диванчике у окна сидела женщина лет шестидесяти, в светлом дорогом платье. Она гладила белую собачонку — левретку. Едва молодые люди вошли, дама с высокой причёской, с кудрями и лентами в волосах, встрепенулась.

— Миша? Ты так раненько?

— Матушка, доброго здравия, — заявил с порога Немиров и, подойдя к даме, наклонился и поцеловал ей руку.

Она же поцеловала его в тёмную макушку.

— Здравствуйте, — тихо сказала Танюша.

Ей было совсем неудобно. Она ведь даже не знала имени матери Немирова, а только вспомнила, что у Михаила Александровича есть ещё два старших брата, которые жили в столице.

— Это Осипова, Татьяна Степановна, матушка, — представил Немиров девушку, которая застыла в начале гостиной и нервно теребила пояс на своей простой тёмной юбке. — Я рассказывал тебе о ней давеча. Ее матушка моя деловая партнерша.

Чувствовала Татьяна себя неуютно и неловко в этой дорогой, красивой гостиной с зеркалами и мягкими диванчиками. Словно метла на изысканной клумбе.

— Пройди, милая. Погляжу на тебя, — велела барыня.

Михаил остался стоять рядом с матушкой и взглядом показывал девушке приблизиться. Таня сделала несколько шагов к женщине.

— Пригожая какая, и скромная, как я посмотрю, — заявила барыня, приветливо улыбнувшись девушке.

— Ещё очень умная, матушка, — громко зашептал на ухо матери Немиров, чуть склоняясь.

Они оба рассматривали Таню, словно какую-то диковинку. А Михаил Александрович ещё как-то хитро улыбался при этом.

Таня, ничего не понимая, смутилась.

— Хорошая девушка, Миша. Мне по душе, — произнесла одобрительно женщина.

— Значит, берём её к себе в семью, матушка? — выдал вдруг Немиров, выпрямляясь.

— Тебе с ней жить, Миша. Сам и решай. По мне так вполне приятная девушка, — ответила барыня и чуть улыбнулась Тане. — Присядьте со мной, милая, поговорим.

Девушка же недоуменно переводила глаза то по Немирову, то по его матушке, ничего не понимая. Точнее, понимала, что зачем-то он устроил ей смотрины у своей родительницы. И что это за фразы такие: «берём в семью» и «тебе же с ней жить»?

Таня совсем растерялась.

— Что всё это значит? — пролепетала она.

Барыня тут же округлила глаза и удивлённо посмотрела на сына.

— Ты что же ничего ей не сказал? Зачем сюда привёз. Ох, поганец! Как же так можно, Миша?! — пожурила его женщина и уже приветливо обратилась к девушке: — Вы уж простите его, душенька. Он всегда сдьяволит что-нибудь этакое.

Наконец Таня до конца убедилась, что придумал этот невозможный Немиров. Она вмиг побледнела и обратилась к барыне:

— Извините покорно, сударыня. Но мне пора.

Она ринулась из дорогой гостиной сломя голову. Но не успела даже дойти до парадной, как в чайной, что предваряла гостиную, её нагнал Михаил Александрович бесцеремонно схватил за локоть.

— Татьяна, подожди!

Глава 66

Таня резко обернулась к Немирову и выпалила ему в лицо:

— Вы зачем это устроили? Что за спектакль?

— Не спектакль. Хотел матушке тебя представить. Без её одобрения не могу я.

— Что не можете? — пролепетала Таня, перестав вырывать свой локоть из его широкой ладони.

— Неужто непонятно? — тихо вымолвил Немиров, склоняясь к девушке и говоря уже тише. — Нравишься ты мне, Татьяна. Сильно нравишься.

В следующий миг сильная рука мужчины схватила её предплечье. Михаил дёрнул девушку к себе, и она невольно впечаталась в его твёрдую грудь. Он стремительно склонился над ней, и его горячее дыхание обожгло танины губы. Он поцеловал её. Алчно, жадно, почти делая ей больно. Словно пытался навязать ей свою волю.

Однако Танюша вмиг опомнилась и начала вырываться. Пару раз даже стукнула кулачком по его широкой груди, и ей наконец удалось отвернуть свое лицо от его горячих губ.

— А ну пустите меня! Вы что, совсем уже?!

— Хватит вырываться! — прорычал он над ней, и девушку из рук не выпускал. — Люба ты мне, неужто непонятно?

Его признание еще больше взбесило Татьяну. Она была так возмущена поведением этого несносного типа, что даже забыла все правила приличия.

— Ах ты жук майский! Думаешь, разговорами сладкими меня заговоришь, так я и вольности тебе позволю?!

— Какие вольности, Таня?

Она сквозь зубы выдохнула, поняла, что надо чуть успокоиться, но не могла. Так ей хотелось залепить пощечину этому наглецу, но Танюша понимала, что это еще больше все осложнит. Потому возмущенно процедила:

— Думаете, денег у вас много, так вам все и позволено? Руки распускать да девок позорить?

— Да где я опозорил-то? Я серьезно ведь к тебе.

— Не хочу даже слушать. Сюда хитростью заманили, чтобы матушке своей показать?

— Да, а до того пирожными кормил, — оскалился он довольно. — Если бы ты сразу знала правду, то по своей воле не поехала бы на смотрины к матушке.

— Я ехала дела обсуждать, а не это вот всё! Да пустите уже меня, Михаил Александрович!

Она резко дернулась от него, снова толкнув его в плечо, и он наконец разжал свою ладонь.

— А если я и правда жениться на тебе хочу?

— Так я и поверила. Врёте вы всё! — выпалил возмущённо Танюша, отскочив от Немирова на пару шагов, и оправляя задравшуюся блузку. — Сначала порядочной девушке предложение делают, а уж потом в свой дом везут, а не так нападают, словно сыч алчный, и руки распускают!

— Ну что ты несёшь, глупая?! Я ведь по-хорошему хотел.

— Пойдите прочь от меня! — прокричала Таня, уже выбегая из чайной в парадную.

— Татьяна, да погоди ты! — прорычал Михаил, бросившись за ней, цедя сквозь зубы: — Вот упрямая девка.

— Миша, постой! — вдруг раздался позади строгий голос Немировой. — Оставь её! Ты с ума сошёл!

Михаил остановился, уже в двери, обернулся к матери и выпалил:

— Матушка, не вмешивайтесь, я сам разберусь!

— Я вижу, как ты разбираешься! Устроил в моём доме вертеп какой-то! Отчего не сказал ей нормально всё? Что ты, как дикарь какой-то ведёшь себя?

— Вы что, теперь нотации мне читать будете, матушка?

Через пару мгновений Танюша вылетела из дома матери Немирова, на ходу застегивая свой простенький редингот и держа в руках платок.

Побежала по дорожке между увядшими цветниками по направлению к ажурной ограде. Оглядываясь, видела, что на крыльце дома появился Михаил Александрович. Она же уже выскочила на улицу и, разглядев на другой стороне дороги извозчика, закричала ему:

— Извозчик! Извозчик!

Мужик чуть притормозил пролетку, и Таня быстро запрыгнула в нее.

— Гони к речному порту! И побыстрее!

— Слушаюсь, барышня.

Вечером, когда вернулись Степан и Егор, я с порога огорошила их новостью о новом доме. Я уже вовсю собирала вещи и намеревалась уже завтра переехать в усадьбу. Даже часа не хотела остаться со свекровью под одной крышей.

Если добросердечная барыня хотела мне помочь, надо было пользоваться.

И муж, и сын обрадовались такому известию, а Степан даже заметил:

— Ценит тебя барыня, Глашенька. Хорошо это.

Танюша из Буинска приехала молчаливая и мрачная. Только кратко сказала, что обо всем договорилась с Немировым, и что пароход отходит в Москву в десять утра через два дня. Я попыталась расспросить подробнее о ее встрече с Михаилом Александровичем и как ей удалось снизить цену на аренду места на пароходе, но дочка молчала и ни в какую не хотела рассказывать.

Почему-то мне казалось, что что-то произошло в Буинске, и причем касалось это именно Немирова и Танюши, но хоть убей, не могла понять что.

На следующее утро мы поехали осваиваться на новое место. Сначала все с Татьяной и Аленкой вымыли в том доме, а потом начали расставлять мебель, которая была занавешена тканями и стояла в углах комнат. В это время Степан и Егор с Васей перевезли все наши немногочисленные вещи от свекров. К вечеру того дня мы уже переехали в новый дом.

Конечно, предстояло еще много чего прибирать, но все равно спали мы уже на новом месте. В доме было пять спален, одна гостиная, столовая, кладовая, небольшая парадная и кухня с горницей для кухарки. Младшие дети заняли одну комнату, а всем остальным досталось по отдельной комнате. Правда, когда мы разгружали вещи, Степан вдруг заявил:

— Глаша, пора нам в одной спальне жить. Сколько еще будешь дуться на меня?

Я оглядела мужа, что сидел на табурете и чинил покосившуюся ножку стола в гостиной. Организм Степана уже совсем окреп, только ноги еще до конца не слушались. Он так и не мог вставать и ходить.

Я дождалась, пока мимо гостиной пройдет Егор с Аленкой, которые таскали вещи наверх. Подошла к мужу и сказала:

— Степан, я еще не готова. Думаешь, легко простить это всё?

Быстро отложив молоток на стол, муж выкинул руку и быстро притянул меня к себе. Я невольно плюхнулась к нему на колени, охнула от неожиданности.

— Намеренно доводишь меня? Да, Глаша? Хочешь подольше помучить?

— Нет.

— Тогда в одной комнате будем жить, как муж и жена, — заявил он твердо и положил руку на мой выпуклый живот. Вжался лицом мне в висок. — Не трону тебя, пока сама не захочешь. Обещаю. Только хочу, чтобы ты рядом была, голуба моя.

— Сказала же нет, Степан.

Послышались шаги, и я быстро вскочила с его колен. Муж окатил меня горящим темным взором и отвернулся. Опять обиделся. Последнее время наши отношения как-то не клеились, и я понимала, что виновата в этом была я. Не могла никак до конца простить его и потому держала на расстоянии, а Степану это жутко не нравилось.

Глава 67

В Москву я отправилась спустя три дня. Со мной поехал Егор. Когда реально замаячила перспектива стать настоящими купцами, наш старший сын очень воспрял духом. И стал относиться к моим яичкам и делу, что я пыталась наладить, совершенно по-другому. Серьезно и деловито.

Танюшу я оставила вместе с дедом Игнатом следить за птичником. Сейчас наше птичье хозяйство так разрослось, что за уходом за птицами барыня выделила ещё пятерых крепостных баб.

Отправились мы в Буинск с нашими яйцами рано-рано на рассвете, ещё даже не пропели первые петухи. Везли почти две тысячи штук, на трёх телегах. Слава Богу, в этот раз мы приехали заблаговременно и погрузились на пароход спокойно.

Егору я всё объясняла и поясняла по дороге, да и в Москве. Мы вместе ходили на переговоры с купцом Филипповым и графом Ртищевым. И заключили договора на поставку яиц на целый год. Только следующий наш «яичный вояж» в Москву должен был отправиться обозом по дорогам. Наступала зима, и судоходство закрывалось до весны.

Довольные заключёнными контрактами, мы с Егором вернулись домой спустя три недели. Сын был очень горд и счастлив, что теперь он сам мог работать на себя и вести торговлю, а в будущем стать купцом, а не просто служить у кого-то наёмным работником. Ведь раньше он очень хотел устроиться на службу к купцу Ермолаеву, но тот так и не взял его к себе.

Отношение Егора ко мне поменялось коренным образом. Если летом, когда я только попала в тело Глафиры, он говорил со мной сквозь зубы, ни во что не ставил и вообще считал меня дурной матерью, то теперь он во всём спрашивал моего совета, по-доброму смотрел мне в глаза и говорил вежливо и ласково, как и подобало любящему сыну. А на обратном пути, когда мы уже подплывали к Буинску и стояли с Егором на палубе, он приобнял меня, поцеловал в щеку и заявил:

— Мамка, ты такая замечательная. Я ведь не верил, что у тебя всё получится с этими яйцами. А теперь вижу, что ты стала другой: какой-то настоящей, хорошей и хозяйственной. О другой мамке даже грех мечтать.

— Сынок, я тоже рада, что ты у меня такой помощник.

— Ты знаешь, я всегда думал, что ты не любишь нас, нисколечко. С детства чувствовал это. А сейчас вижу, как ты для нас всех стараешься и заботишься, и не прав я был. Отныне я тебе в помощь всегда буду.

Я поцеловала сына в ответ в щеку и тихо усмехнулась, промолчала. Если бы Егор знал, как он прав! И прежняя Глаша точно не любила свою семью и жила как говно в проруби. Видимо, страдала всю жизнь по своему Николаю Александровичу. А детей и мужа Степана ни грамма не любила и оттого делала их несчастными. Я же искренне привязалась и полюбила это семейство. Детки у меня в этом мире были замечательные, добрые, работящие. Да и муж хорош. Только немощен, правда, но любил меня искренне и верно. В этом я была уверена теперь.

Я даже вредную свекровь научилась воспринимать спокойно. Просто не отвечала на её нападки, и всё. Она и отставала со своими придирками.

На следующий вечер после нашего возвращения из Москвы к нам в дом пожаловал гость. Михаил Александрович. Неожиданно и совсем поздно вечером. Часов в восемь.

Мы с Танюшей как раз накрывали на стол, чтобы садиться поужинать, когда в маленькой гостиной нашего дома возникла высокая фигура молодого купца. Вася отпер до того дверь, ибо позвонили в дверной колокольчик. И впустил его. Я думала, что это зашел Иван Иванович. Он обещал прийти обсудить один вопрос.

Оттого я удивленно воззрилась на Немирова, не понимая, зачем он пожаловал. Вроде бы у нас все дела с ним временно закончились до весны. И по деньгам мы рассчитались в полной мере.

Я уже хотела спросить, что привело Михаила Александровича к нам в дом, как меня опередила Танюша. Она быстро вскочила на ноги и, подойдя к Немирову, громким шепотом выпалила ему в лицо:

— Вы зачем пожаловали, Михаил Александрович?

Я немного оторопела от подобного «наезда» дочери. Но еще больше привел в ступор ответ Михаила Александровича:

— Прекрасно знаешь, зачем.

— Я же вам всё сказала уже! — выпалила Татьяна. — Не зачем было приезжать!

— Я не к тебе пришёл, вредина, а к родителям твоим. Поняла?

На это девушка недовольно фыркнула и умчалась в свою комнату наверх.

Я же недоуменно смотрела на Немирова и спросила:

— С чем пожаловали, Михаил Александрович? Может, поужинаете с нами? Мы как раз за стол собирались.

— Благодарствую, Глафира Сергеевна. Но я сыт. И пришёл по важному делу к вам и вашему мужу. Здравствуйте, Степан Ильич.

— И вам доброго дня, — ответил Степан. — Извините, встать не могу, ноги немощны.

— Да, понимаю, — кивнул Немиров. — Я вот зачем пришёл.

Он вдруг полез в карман и достал оттуда большую бумажную пачку. Демонстративно положил её на стол перед Степаном. Это были ассигнации, и довольно много.

— Здесь двадцать тысяч. Если этого мало, то могу дать ещё столько же, — заявил он. И, видя наши с мужем непонимающие взгляды, добавил: — Я люблю вашу дочь и хочу, чтобы она стала моей женой. И пришёл теперь за благословением к вам, Степан Ильич.

— А деньги зачем? — пролепетала я, ничего не понимая.

— За Татьяну. Чтобы вы повлияли на неё и велели ей за меня идти. Моя матушка её одобрила. Теперь ваш черёд.

— Боже. А Татьяна что ж говорит? — спросила я.

— Я же сказал: если двадцати мало, то могу и сорок, и шестьдесят дать. Скажите, сколько нужно.

И тут у меня закралось подозрение, что Танюша не хотела идти замуж за Немирова, потому он и совал так беззастенчиво нам деньги, словно она была кобылой, которую он хотел купить и причём за любые деньги. Меня аж покоробило. Пока я подбирала слова, чтобы ответить, за меня сказал Степан:

— Милостивый государь, я, конечно, мужик простой и, может, чего не понимаю. Но денег за дочь я не возьму. И уберите их немедленно. Нечего унижать нас подобными подачками!

— Я и не думал унизить, ни в коем случае, Степан Ильич, — тут же возмутился Михаил. — Простите, если действительно оскорбил вас.

— Татьяна любит вас? — спросил строго Степан.

Глава 68

После этого вопроса Михаил Александрович поджал губы, и я поняла теперь, что произошло три недели назад, когда Танюша ездила в Буинск. Мои подозрения подтверждались той перепалкой, которую молодые люди устроили теперь, едва Немиров показался на пороге нашей гостиной. Похоже, ещё тогда Танюша отказала Михаилу.

Немиров упорно молчал, хмуря темные брови и сжал ладонь в кулак. Его ответа и не требовалось. Мы прекрасно все поняли. Если все было полюбовно, то не приехал бы сейчас со своими ассигнациями.

— Ясно, — произнес глухо Степан. — И вот что я скажу вам, Михаил Александрович: дочку я продавать и неволить не буду, и деньги эти не возьму. Я Таню свою слишком люблю, чтобы отдавать замуж за постылого. Извините, но благословение на венчание я вам не дам.

Ответ мужа вмиг вызвал у Михаила Александровича яростный протест, и он процедил:

— Вы что, не хотите зажить как люди? Вольные себе купить, свободу, дом и так далее. Я же вам немалые деньги предлагаю! На них можно и трактир, и какое другое заведение открыть, жить припеваючи!

— Я всё сказал. И моё слово — неизменно. Полюбит вас Таня, сама захочет за вас замуж идти, я с радостью благословлю. Ежели нет — не обессудьте.

Мне отчего-то было жаль Михаила. Я поняла, что ещё в ту пору, когда он выспрашивал про Танюшу на речной пристани, он уже увлекся ею. И его замечания о девушке тогда были не просто так. Но с мужем я была солидарна. Эта гнусная сделка — за деньги продать дочь — была возмутительной. Да, я хотела бы разбогатеть и открыть своё дело, но точно не такой ценой.

— Ладно, понял я, — прорычал Немиров рассерженно, на его скулах заходили желваки.

Видимо, сильно завела его Танюша, раз он так реагировал. Я видела, как он сильно переживал.

Схватив ассигнации со стола, Михаил небрежно сунул их обратно в свой карман.

— Михаил Александрович, — попыталась я сгладить ситуацию, но совершенно не знала, что сказать сейчас.

— Теперь я понимаю, отчего она такая! Правильная и упёртая. В отца своего! Что ж, прощайте! — выпалил он сквозь зубы.

Он поклонился и быстро вышел.

Когда входная дверь в парадной хлопнула, я тяжело выдохнула.

— Ох. Что же теперь будет, — с опаской пробормотала я.

— Нормально всё будет, Глаша. Если не дурак, всё поймёт как надо и успокоится. А ежели мстить начнёт, значит хоть совесть наша чиста будет. Считаешь, что я неверно поступил?

— Верно, Степан, — печально улыбнулась я и, подойдя к мужу, поцеловала его в густую макушку.

— Рад, что согласна со мной, — ответил он, крепко прижав меня к себе и уткнулся лицом в мою грудь. — Не переживай. Вижу, парень он хороший вроде. Вряд ли что плохое замыслит.

— Хорошо бы, если так. Пойду с Танюшей поговорю. Ведь она, козлинка такая, ничего мне даже и не говорила, что Немиров сохнет по ней.

Таню я застала в слезах. Даже опешила на миг.

— Ты чего, дочка? Из-за Михаила Александровича так расстроилась?

— Всё не по-людски у него, мамка! — выпалила она, вскидывая на меня глаза. — То втихушку меня к матери своей на смотрины повёз, потом вместо объяснений целоваться полез. А сейчас деньги за меня, словно за корову какую на рынке, предлагает!

— Ты что, всё слышала?

— Слышала. Всё у него по-дурному как-то! Нет чтоб спокойно поухаживать за мной и намекнуть, что по сердцу я ему…

Я присела на кровать к ней, приобняла Танюшу.

Вот отчего она и вправду у меня такая правильная? Другая бы на ее месте даже думать не стала, тут же согласие дала. Ведь не каждый день к простой девке купцы богатые, да еще такие молодые и видные сватаются.

— Дочка, знаешь, что думаю? Он просто не умеет это вот всё: ухаживать, комплименты и всё такое. Есть такие мужчины. Для них цветок подарить и слово ласковое сказать хуже смерти. Они сразу за вопросы и в «пещеру» тащат.

— В какую пещеру?

— Это я так, к слову сказала, присказка такая есть. В общем, мне кажется, что искренно любит он тебя, оттого и не знает, как ещё тебя к замужеству склонить. Оттого и деньги притащил. Это твой отец правильный такой, другой бы с радостью деньги взял.

— Ты правда думаешь, что любит он меня?

— Не сомневаюсь. Стал бы он тебя с матерью знакомить и сейчас такие деньги предлагать... Да за ним наверняка половина губернии девиц с их мамашами бегают, только бы он посмотрел в их сторону. Он же самый завидный жених в наших краях.

— Завидный наглец. Без удержу.

— Ну и что? Зато вон как ты переживаешь. Сразу видно, что и тебе он тоже нравится.

Нервно посмотрев на меня, Таня закусила губу, и я поняла, что права.

— Может, всё же отцу не надо было отказывать Немирову? А?

— Не знаю я, — промямлила несчастно девушка, всхлипнув носом. — Я уже ничего не знаю, мамка.

Танюша обхватила себя руками и отошла к окну. Мы замолчали и некоторое время сидели в тишине.

— Мамка, он там! — выпалила вдруг дочка. И добавила: — У ворот коляска его. Он не уехал!

— Неужели?

Я быстро приблизилась к окну. И правда, Немиров стоял у лошади и курил сигару. Его высокая статная фигура чуть сгорбилась, словно его что-то угнетало или мучило. Я сразу же смекнула, что он не смирился с отказом Степана, а сейчас думает, как поступить дальше. И хорошо было бы убедить дочку снова поговорить с Михаилом, вдруг у них всё же что-то сладится.

— Переживает он, Танюша. Ехать не хочет. Видимо, сильно ты ему в душу запала.

— Ты так думаешь? И как ты это заметила?

Я попыталась объяснить ей, а она так смешно выспрашивала и внимательно слушала меня, что я поняла, что Немиров ей точно небезразличен.

— Всё-таки жалко его, — вдруг выдала дочка, вздохнув и не спуская пристального взора с мужчины на улице. — Делает всё по-чудному, оттого сам же и страдает.

— Жалко? А чего тогда ты здесь? Поговори с ним спокойно. Обсудите всё без этих ваших недовольств и претензий.

В общем, не знаю как, но Танюшу я уговорила. Она накинула на плечи тонкую шаль и поспешила на улицу к Немирову. Я же осталась наблюдать из окна.

В темноте я увидела только, как Танюша подошла к Михаилу, и он сразу же затушил сигару. Смотрел на неё какое-то время. Похоже, Таня что-то говорила ему. А потом он вдруг сгреб её в объятья и прижал к себе. Увидев их поцелуй, я даже улыбнулась.

Вот чуяла нутром, что они нравятся друг другу, только что-то поначалу у них нескладно всё вышло.

Дочка вернулась спустя полчаса с распухшими от поцелуев губами и счастливыми глазами.

— Вижу, всё хорошо? — спросила я, прищурившись.

— Да. Он завтра снова свататься придёт. Я к нему выйду, чтобы тятя согласие дал.

— Вот и прекрасно, Танюша.

Глава 69

В то утро я хлопотала на птичнике, дел было много.

Пока я была в Москве с Егором, у нас народилось ещё больше полусотни цыплят, а также первый помёт дали индюки. Я старалась побыстрее управиться с делами, ведь вечером к нам должен был пожаловать Немиров.

Танюшу я оставила дома на уборке и готовке, ведь после важного разговора о венчании надо было посидеть за столом вместе с женихом, как того требовали обычаи. Так сказал мне поутру Степан.

С мужем я тоже всё обговорила, и он был не против. Даже спросил у Танюши, хочет ли она замуж за Михаила Александровича.

— Хочу, тятя, — ответила вчера дочка.

— А я думал, не по нраву тебе он, Танюша?

— Раньше да, было такое, а потом поняла, что необычный он. Не такой, как другие. Мало говорит, зато делает, не всегда, конечно, к месту, но мне такие нравятся, — ответила Таня.

— Ну что ж, дочка, коли люб тебе этот купец, противиться не буду, — ответил Степан.

Поэтому вечер должен был стать очень приятным, и я надеялась, что уже сегодня обговорим все детали предстоящего венчания.

В полдень на птичник вдруг прибежал Иван Иванович и, почти отобрав у меня плошку с молоком, которым я пыталась накормить малышей утят, велел:

— Глафира, скорее иди в барский дом. Евлампия Романовна тебя видеть хочет и немедля!

— Она пришла в себя?

Последние три дня, что я вернулась из Москвы, барыня была в беспамятстве. А неделю назад у неё опять был удар, и доктор говорил, что она очень плоха.

Вчера в усадьбу приехала её невестка Ольга Алексеевна, жена покойного сына, со своей дочерью. Видимо, чуяли, что барыня едва держится на этом свете и вот-вот отойдёт в мир иной. Всё об этом говорили, и уже слетались стервятники на её наследство.

Когда я вошла в гостиную, там сидели Ольга Алексеевна, жена покойного Сергея Владимировича и Ксения, её дочка, в модных, красивых платьях с кринолинами и замысловатыми причёсками. Я знала, что большую часть времени они проживали в столице, а на лето уезжали в Италию. И теперь увидела их впервые за те полгода, что я находилась в этом мире.

Дворецкий велел мне подождать в гостиной, поэтому мне пришлось пройти в парадные комнаты. Едва увидев меня, невестка старой барыни поморщила нос и на моё приветствие желчно заявила:

— Неужели ты, Глафира, до сих пор надеешься, что тебе что-то перепадёт от Евлампии Романовны? Ещё двадцать лет назад тебе было сказано, что ты только приживалка в этом доме была. Я вообще не понимаю, зачем тебя моя свекровь держала в этом доме как воспитанницу. Только деньги зря тратила.

Я опять вспомнила, что Глаша жила с младенчества до восемнадцати лет в этом доме как барышня, до того момента, пока не накосячила — не убежала с Николаем Александровичем.

Всё это было в прошлом.

И я не понимала, зачем Ольга Алексеевна вдруг начала задирать меня. Поэтому ответила:

— Я не просила о милостях Евлампию Романовну ни тогда, ни сейчас. Тогда это была её блажь, а теперь у нас с ней только деловые отношения.

— Деловые! — не унималась барыня. — Знаю я, что ты, как купец какой, яйцами торгуешь. Смешно, право.

— И не говорите, маменька, — поддакнула ей Ксения.

Я перевела свой взор на дочь Ольги Алексеевны и внучку старой барыни. Она была младше меня на десять лет, но до сих пор не замужем. Старая дева двадцати восьми лет. Даже её богатый модный наряд не мог скрыть тощую, угловатую фигуру, которая совершенно была неказиста. Даже я в моей простой серой юбке и тёмной кофточке выглядела интереснее, чем эта разряженная старая дева с кислым выражением на лице.

Отчего-то мне стало жаль её теперь. Деньги есть, а счастья нет у неё. Вроде и бабушка богата, и по Италиям может разъезжать, а замуж никто не берёт, даже с баблом. Как я её понимала! Ведь в прежнем мире я была такой же одинокой, бодипозитив, только полной чересчур. А в этом времени, видимо, кости Ксении никого не впечатляли из мужчин.

Потому на едкие слова этих богатых «куриц» я только прищурилась и спокойно ответила:

— Евлампия Романовна сама меня позвала. Потому я останусь здесь и подожду, даже если вам, сударыни, это не нравится.

В этот момент вошёл дворецкий и пригласил меня к старой барыне. Я тут же взвилась с места и направилась за ним. Едва в парадной не столкнулась с поверенным, который, видимо, прибыл к Евлампии Романовне.

Барыня приняла меня в своей спальне.

Когда я вошла, Евлампия Романовна полулежала на постели, её спину подпирали большие подушки. Она приказала горничной выйти и указала мне на кресло рядом с её кроватью.

— Присядь, Глаша, — велела она. — Разговор у нас долгий будет.

Я послушно села, немного удивилась её словам. Не поняла, что случилось. Вроде по птичнику проблем не было, да и в Москву я съездила отлично. Да и то, что Евлампия Романовна впервые назвала меня кратким именем, тоже было странно.

Старушка обратила на меня свой болезненный взор и тихо вымолвила:

— Виновата я перед тобой, Глаша. Сильно виновата. И за то на том свете ответ держать буду.

— В чем же? — удивилась я. — Вы же моя благодетельница, столько сделали для меня.

— Мало, Глаша. Всё мало. Ведь он приходил ко мне. Укорял меня за тебя, милая. Печалился сильно.

— Кто?

— Отец твой, Царство ему Небесное. Неделю назад пришёл ко мне во сне и говорил мне, что слово я своё не сдержала и волю его не выполнила. Я аж в холодном поту проснулась и поняла, что он прав во всём. Виновата я перед тобой безмерно. Оттого-то мне потом и дурно сделалось, и приступ этот скосил тело моё. И поделом мне, грешнице. Ведь святую волю покойного не выполнила.

— Волю моего отца? — спросила я недоуменно.

Начала уже понимать, отчего корила себя старая барыня.

— Да. Сереженькину волю. Сыночка моего ненаглядного. Ведь внучка ты моя, Глаша. Родная. Дочка его. Серёжи.

Я даже приоткрыла рот, услышав это. В смысле, я её внучка? Получается, Ольга Алексеевна мне мать? Или как? Она же была женой покойного Сергея Владимировича. Но потом я замотала головой. Не могла она быть моей матерью. У нас с ней разница чуть больше десяти лет.

— Как же так? — выдохнула я невольно, желая всё понять.

Но одно осознала точно: что не зря Глаша воспитывалась в этом до восемнадцати лет, ох, не зря.

Глава 70

И тут меня осенило. У меня же и отчество было Сергеевна! Отчество от имени моего отца! Сергея Владимировича.

— Мать твоя горничной была, холопкой в доме моём, — произнесла тихо Евлампия Романовна. — Сережа больно любил её. Они совсем юные были, лет по шестнадцать им было тогда. Едва я узнала, что тяжела она, то так разгневалась, велела твою мать в деревню дальнюю отправить. Не хватало ещё бастрюков в моём доме плодить. Так я раньше думала, лютовала больно. Нрав тогда у меня крутой был. Без мужа я рано осталась, потому и хозяйством сама занималась.

— Моя матушка была крепостной?

— Да, Миланьей её звали. Пригожая такая девушка, тонкая, ты лицом на неё очень похожа. Так Сергей, пока молодой был ещё, подчинялся мне и не перечил. Только тайком ездил в деревню к матери твоей, после того как она родила. Баловал её, знаю, подарки дарил. И просил меня, чтобы обвенчаться им. Но я и слушать не хотела. Где он, богатый дворянин, и где холопка-невольница? Я даже грамоту ей вольную не давала. Думала, переболеет Сережа любовью этой дурной и успокоится. А он, горемычный, только совершеннолетия ждал, чтобы в наследство отца вступить. Потом я о том узнала, что хотел после этого непременно жениться на матери твоей. Но Миланья не дожила пары недель до этого дня. Померла.

— Какая печальная история, — вздохнула я.

— И не говори, Глаша. Хоть и незаконнорожденная, а все же внучка ты мне. Но долгое время я не могла принять это. Раздражалась только от одного твоего вида. Не могла любить тебя, потому что от девки крепостной ты на свет появилась.

— Я поэтому в вашем доме воспитывалась, Евлампия Романовна?

— Да, милая. Как Миланья умерла, Серёжа как с цепи сорвался. Привез тебя из деревни и потребовал, чтобы ты жила в этом доме как барышня. Очень он убивался по матери твоей, так всю жизнь, похоже, только её и любил, горемычную. Потому-то ты и жила с нами, и одевали тебя дорого, и гувернеры, и няньки у тебя самые лучшие были. Перечить сыну я не могла. Он тут уже всего хозяином стал. Любил он тебя безмерно, баловал. Только в одном уступил мне: никто не знал, что ты его дочь. Всем говорили, что просто воспитанница наша. Все же ему надобно было жениться и официальных наследников завести, и лишний позор был не к месту.

— А я думала, что это Ольга Алексеевна меня взяла для игр с её дочкой Настей.

Я помнила, что это говорил мне дед Игнат.

— Нет. Ольга всегда против тебя была. От одного твоего вида она в гнев крайний приходила. Чувствовала, что Серёжа тебя больше всех любит. А её он и не любил никогда, женился, чтобы наследников народить. Да и к Насте холоден был, хотя она ведь тоже его дочкой была. И Ольга чувствовала всё это, потому и ненавидела тебя люто и меня против тебя настраивала.

— Ясно, — кивнула я.

Вроде всё логично. Редко когда мачехи любили своих падчериц.

— А потом, когда Серёжа при смерти был. Он же служил, пока не женился на Ольге, да на Кавказе его несколько раз ранили. Потому и не прожил долго. Так перед смертью он с меня слово взял, что позабочусь я о тебе. Замуж выдам за хорошего человека, состоятельного и преданного за тобой дам. Я и пообещала. Тебе тогда пятнадцать лет было. Но после его смерти Ольга пуще прежнего на тебя взъелась. И когда вы с Николаем сбежали, тогда такой крик устроила, вопила что позор на всё семейство ляжет, что я и сама испугалась. Послушала её, и потому и прогнала тебя из дому. Думала, так лучше для всех будет. Дальше-то знаешь.

— Знаю.

Дальше меня выдали, беременную за кузнеца Степана Осипова, и всё позабыли, что я старшая дочка Сергея Владимировича.

История жизни Глаши оказалась очень печальной, как, впрочем, и её матери. Я вздохнула.

— А на той неделе он приснился мне. Серёжа. И так смотрел на меня, что поняла я, что виновата перед тобой, внученька, сильно виновата.

Евлампия Романовна закашлялась, видимо, трудно ей было говорить всё это.

Я быстро встала и подала ей напиться воды. Она поблагодарила и снова откинулась на подушку.

— Прости меня, Глаша, если сможешь. Виновата я во всём перед тобой. Так долго тебя в крепостных держала, внучку свою родную. Думала, верно поступаю, ан нет, сердце всю жизнь место себе не находило.

— Сейчас уже что говорить. Дело прошлое. И зла я на вас не держу, Евлампия Романовна.

Я говорила искренне. Может, прежняя Глаша и обижалась бы на старую барыню, но я точно нет. За то время, что я была знакома с ней, я видела от нее только хорошее. Даже в первый день как я появилась в усадьбе полгода назад, она защитила меня от приказчика и дала работу на птичнике. А потом поверила в меня, и денег на обустройство дела дала, и вольные.

— Там на столе вольные, возьми внучка. Для мужа и деток твоих остальных, как я и обещала. Успела я, Слава Богу, выправить их.

— Благодарю.

— А ещё сегодня дам распоряжение поверенному, чтобы птичник и всю живность в нём тебе в наследство оставить. Хоть немного свой грех перед Серёжей искуплю.

— Ох, — я даже опешила.

— Всё же внучка ты моя, Глаша. Да и вижу тепереча, что хорошая ты девка выросла. Толк из тебя будет. Прости меня за всё.

Я не сдержалась и обняла старую барыню. Мы с ней по родному поцеловались и обнялись.

Вышла я от бабушки, именно так отныне попросила называть её Евлампия Романовна, спустя два часа. В коридоре наткнулась на Ольгу Алексеевну, которая нервно мерила ногами пол перед спальней старой барыни. Мачеха вдруг накинулась на меня с бранными словами:

— Прощелыга наглая! И когда это ты, девка дворовая, успела в доверие Евлампии Романовны втереться? Смотри-ка, по три часа тебя у себя принимает!

— А вас, видать, бабушка, не хочет видеть. Потому так и злитесь? — ехидно спросила я.

Отчего-то хотелось наговорить этой великосветской дамочке кучу гадких слов: за её козни против Глаши и за то, что она наплевала на волю покойного мужа. Я вдург представила, как могла бы сложиться жизнь Глаши, если бы её тогда не выгнали, как ненужную собачонку из дома отца, ее бабушка и грымза-мачеха. Глаша могла бы и барыней теперь быть, и замужем не за кузнецом.

Но я вдруг осознала, что даже рада, что так всё вышло. Ведь теперь я точно знала, что Степана я любила и не хотела никого другого. Даже представить не могла на месте своего мужа другого мужчину.

— Ты, блудница вавилонская, ещё смеешь свой поганый рот открывать? Забыла своё место, холопка?

— Я не ваша холопка, — процедила я ей в лицо. — Бабушка мне вольную давно дала, если вы не в курсе. Так что отойдите с дороги и дайте мне пройти. Мне некогда.

Совсем не хотелось продолжать ругань с этой вредной тёткой.

— И как тебе удаётся всем голову замутить, Глашка? И Николай едва не оступился, когда ты его, потаскушка, соблазняла. Ладно, вовремя тётка его остановила. И сейчас наверняка гадости Евлампии Романовне про нас говорила.

— Зря ядом брызжете, Ольга Алексеевна. Мой отец любил мою мать и меня. А вас терпел только. Наследника вы ему так и не подарили, как ни тужились. Так что уйдите с дороги.

На мои слова она театрально вскрикнула и начала хватать ртом воздух. Явно я попала в самое больное место. Не сомневалась даже, что эта змея переживала о том, что её муж, мой отец, никогда не любил её.

Я почти оттолкнула Ольгу Алексеевну с дороги и поспешила прочь из барского дома. До вечера ещё было много дел.

Глава 71

Своему семейству я решила пока ничего не рассказывать: ни о том, что я внучка Евлампии Романовны, ни о том, что, возможно, птичник отойдёт ко мне после смерти барыни. Не хотела их обнадёживать. Вот когда всё случится, тогда и узнают.

Но доктор, которого я повстречала в усадебном доме, сказал, что старая барыня долго не протянет. Не более месяца.

Отдала только вольные. Егор и Степан радовались как дети, благодарили меня и целовали в щёки, приговаривая, что это всё только благодаря мне теперь всё наше семейство было свободным. Мне было приятно.

Вечером, как и планировалось, приехал Немиров. Степан дал своё благословение, а Танюша целый вечер довольно улыбалась и шутила, видимо, радостная оттого, что свадьбу назначили через месяц. Михаил поминутно поглаживал её ладонь под столом, да так, чтобы никто не видел. В эти моменты дочка переводила свои глаза на жениха и тихо вздыхала, алея щеками.

Прошло несколько дней.

В нашей маленькой парадной раздался звук дверного колокольчика. Был вечер и мы собирались ужинать, потому накрывали с девочками стол. Думая, что это вернулся Егор, я велела Васе открыть дверь. Сын вернулся через минуту и выпалил:

— Мамка, там какой-то господин. Он тебя спрашивает.

— Господин? — удивилась я.

Я оправила простое домашнее платье синего цвета и поспешила в небольшую парадную. Когда вышла к пришлому мужчине, даже на миг растерялась.

Высокая статная фигура Николая Александровича, в темном сюртуке и светлых брюках немного меня смутила. Он держал свой цилиндр и перчатки в руках. Заслышав мои шаги, он обернулся ко мне и положил свои вещи на небольшой столик у дверей.

Тихо улыбнулся мне и сказал:

— Глашенька, здравствуй.

— Здравствуйте, Николай Александрович.

Быстро приблизился ко мне на пару шагов, и поцеловал руку. Я окончательно смутилась, ведь руку целовал мне только он один из всех знакомых мужчин. Я ведь раньше была холопкой, и всегда была недостойна этого, а Степан совсем не обучен дворянским манерам.

Однако неожиданный приход Николая вызвал у меня удивление, а еще напряжение во всем теле. Сразу же вспомнилась наша прошлая встреча полтора месяца назад в Москве, как он нас водил с Танюшей в ресторан, а потом его пылкие признания у трапа на пароход.

— Я только сегодня приехал в поместье. И сразу к тебе, — объяснил Николай Александрович мне свое появление. — Сказали, что ты тут, в этом доме, с семьей живешь теперь.

Похоже, что он вернулся прямо из-за границы. Видимо тоже приехал чтобы проститься со старой барыней, пока она еще жива.

— Да, барыня была добра, позволила здесь жить.

— Тетушка совсем плоха.

— И не говорите, мне очень жаль, — согласившись, пролепетала я.

— Да, печально все это, — вздохнул он. — Оказывается, сегодня у нее повторный приступ был. Не долго ей осталось. Так доктор сказал, он у нее сейчас... Она никого и не узнает. Меня вообще каким-то демоном назвала.

— Ужас какой, Николай Александрович, — удрученно сказала я.

Мне стало совестно и горько. Так я последние дни замоталась на птичнике, что даже не проведала старушку.

Я понимала, что бабушка наверняка не успела переписать на меня птичник, ведь после нашего разговора с ней прошло совсем ничего. Но теперь это было неважно. Просто очень жаль Евлампию Романовну. Столько хорошего она для меня сделала. И потом признала, что я внучка ее. Да, поздно, но ведь покаялась. И я от души простила ее. Ну а птичник… что уж, никогда не был моим и не надо. Заработаю сама когда-нибудь.

— И не говори. Но может, это и к лучшему, Глашенька, — произнес он и быстро снова схватил мою ладонь в свою и сжал.

Я недоуменно взглянула на него. Чего это он?

Однако присутствие этого мужчины в моем доме напрягало. Не хватало, чтобы еще Степан что-то заподозрил, что между нами что-то есть. Хотя ничего и не было, ни сейчас, ни в Москве, но все же не хотелось раздражать мужа.

— Зачем вы пришли? — спросила я нервно, оглядываясь на дверь столовой.

Она была чуть приоткрыта, и это мне не нравилось. Нас могли услышать домашние, а я не хотела, чтобы они вообще видели, что я говорю с этим мужчиной.

— К тебе пришел, Глашенька. Разговор важный к тебе есть.

— Прямо сейчас? Может, я завтра в барский дом приду, там и поговорим?

— Нет, сейчас. Не в силах я так долго ждать.

Я нахмурилась, подумала, что, видимо, действительно у него какой-то очень важный разговор ко мне. Может быть, даже связанный с болезнью бабушки.

— Тогда говорите, что вы хотели?

— Ты никогда не думала, что мы можем начать новую жизнь?

— Кто это «мы»?

— Ты и я. Я ведь за тем к тебе сейчас и пришел. Моя жена то отмучилась, умерла месяц назад. Едва на похороны успел тогда. Но она освободила меня. Сейчас тетушка помрет. Все состояние мне достанется, ведь Дмитрия она лишила всего. Так написала мне тетушка еще месяц назад в письме своем. И мы с тобой сможем уехать. Начать все снова.

— Я не понимаю, Николай Александрович.

— Говори мне «ты», пожалуйста. Мы же не чужие люди. Никогда и не были чужими. Разве ты позабыла, что я говорил тебе в прошлый раз в Москве? Люблю я тебя до сих пор, как и раньше. Как в юности. Жену никогда и не любил, так как тебя, душечка.

— Не надо мне этого говорить, — отрицательно помотала я головой, побледнев.

Еще признаний мне этих не хватало сейчас! Бред какой-то.

— Надо, Глашенька, я это всем скажу. Ведь теперь никто мне не указ. Это тетка двадцать лет назад застращала меня и заставила жениться на постылой! А ведь так не хотел. Но она сказала, что наследства меня лишит и что так будет лучше и для тебя тоже.

— Ну пусть было так. Зачем же сейчас прошлое ворошить?

— Я ведь люблю тебя, Глашенька, и хочу, чтобы мы снова были вместе. Поженимся. Деток твоих младших к нам в семью возьмём, они чуть младше моих дочек. А старшие твои уж взрослые.

— Вообще-то у меня муж есть, Николай Александрович. Вы что бредите?

— Почему же? Вот послушай, душечка, я прекрасно все придумал. Развод оформим, и ты тоже свободна будешь от кузнеца этого. А мы с тобой обвенчаемся и за границу уедем с детками.

— Как развод?

— Да. Я уже человека проворного нашел из адвокатов. Он быстро сможет всё это дело провернуть с разводом. Пара месяцев, и свободна ты будешь от этого мужика постылого.

— Но как это? — недоуменно произнесла я.

Глава 72

Опешив от слов Николая Александровича, я только хлопала глазами и ничего уже не понимала.

Я знала, что в этом времени разводы были большой редкостью. И чуть ли не сам Святейший Синод рассматривал каждый случай, не считая императорского суда.

— Я уже и повод придумал, Глашенька. По которому вас быстрехонько разведут. Половая немощь. Только доктора надо привезти, чтобы освидетельствовать это. Что муж твой ничего не может… — он замялся, подбирая слова и быстро выдохнул: — ну ты поняла, о чем я.

— Что? — спросила я, опешила от слов Николая. — Но Степан он не… не…

Я даже не нашлась, что ответить в первый момент на всё это вопиющее безобразие!

Как он ловко всё придумал. Развод быстренько обтяпать, да меня к рукам прибрать, а моего Степана в инвалиды половые определить. Просто обалдеть!

— Нормально с ним все! — выпалила я раздраженно.

Я, конечно, не знала, как там у Степана по этой части теперь, но сам мерзкий повод и желание развести меня с человеком итак немощным было просто чудовищная подлость по отношению к мужу.

— Ты хочешь сказать, что он по этой части ещё может? — поднял недоуменно брови Николай. — Сомневаюсь. Он даже на ноги не встаёт. Ясно, что у него там всё атрофировалось. По такой причине вас быстро разведут.

Я начала раздражаться сильнее. Как у него так складно все было уже придумано. В этот миг Николай в моих глазах рухнул на самое «дно». Я разочаровалась с нем как в порядочном человеке совершенно.

Наверное, прежняя Глаша обрадовалась бы такому повороту судьбы и перспективе снова жить со своим любимым Николаем. Но только не я. Я-то знала, что люблю именно Степана, и никакие богатые Николай Александровичи мне и даром не нужны были сейчас.

— Замолчи. Не тебе моего мужа обсуждать, понял? — грубо ответила я, переходя на «ты».

— Отчего ты так говоришь, Глашенька? Мы же любим друг друга, ты что, это позабыла?

Я не успела опомниться, как он схватил меня в объятья и быстро впился жадными губами в мои губы. Не ожидая подобного страстного выпада со стороны Николая, я первые секунды не сопротивлялась. А потом начала отталкивать его, отворачивая лицо.

— Немедля убери свои руки от моей жены, барчук! — раздался хриплый рык позади нас.

В следующий миг какая-то сила оторвала меня от Николая, и я увидела, как Степан схватил Николая Александровича за грудки, оттаскивая его в сторону. Еще миг — и сильный удар в челюсть от моего мужа и Николай почти отлетел к стене, сбив ногой небольшую табуреточку в парадной. Даже чуть осел от силы удара и простонал.

Я испуганно вскрикнула, не понимая, как Степан оказался на ногах и отчего сейчас так ведет себя.

— Ты что, озверел, мужик? — процедил Николай, держась за гудящую челюсть.

Степан же снова надвигался на него.

— Да, я мужик. И если не уйдешь отсюда немедля, то рожу тебе еще сильнее разукрашу, клянусь!

— Степан, не надо! — выпалила в ужасе, схватив мужа за плечо, пытаясь остановить его и не дать подойти к Николаю.

— Уйди от греха! — прорычал мне муж, и легко оттолкнул меня в сторону.

Николай Александрович уже пришел в себя, поднялся на ноги и дерзко заявил Степану в лицо:

— Глашенька любит меня, и твои дикие выходки не помогут.

— Глашка — моя жена. Понял? И никакого развода не будет, понял?

— Это не тебе решать, — бросил зло Николай.

— Мне. Твое дело было решать двадцать лет назад. Когда ты обрюхатил ее и бросил, как трус.

— Что? Не было этого.

— А как же мальчонка-то народился у нее? Не от Святого же Духа.

— Что ты несешь, кузнец? Какой такой ребенок? — возмутился Николай.

— Сын мой Егор от тебя, барчук. И если ты хотел ее и любил, то раньше надо было заступаться за нее и защищать, а не спустя двадцать лет!

Николай моргнул пару раз, видимо, понимая, о чем говорил Степан. И похоже он действительно ничего не знал, что я была беременна.

— Я и не знал, что она… Меня заставили отказаться от нее! — произнес нервно Николай.

— Так и скажи, что ты тряпка и трус, и за свои шашни нести ответственность не желаешь!

— Как ты смеешь, мужик?

— Смею. А теперь пошел прочь отсюда. Глашку я тебе не отдам, понял?

— Не понял. И я сейчас тебя проучу, наглец!

Николай Александрович встал в боевую стойку и выставил вперед кулаки. Мне показалось, что такую позу занимают боксеры перед ударом. Он что, занимался боксом? Но я не успела ничего понять, как Степан сделал два тяжелых стремительных шага к Николаю и со всего размаху снова двинул ему кулаком в челюсть, а затем врезал и по ребрам.

Николай дёрнулся от силы удара и рухнул на пол у ног моего мужа.

— Степан, прекрати немедленно! — испуганно закричала я, бросаясь на мужа и оттаскивая его от Николая.

Я боялась, что он насмерть убил Николая Александровича. Но тот вдруг заворочался и пришёл в себя. Слава Богу, он был жив. У него были разбиты нос и губа. Я помогла Николаю подняться с пола и взмолилась:

— Николай Александрович, уходите, пожалуйста!

— Глашенька, я…

— Вы видите, он не в себе, уходите, — начала шептать я ему, быстро подталкивая его к двери и оглядываясь на разъяренного мужа.

Сунула ему в руки перчатки и цилиндр и взмолилась:

— Уходите, прошу вас!

Николай злым взглядом окинул меня, потом Степана, но всё же направился к выходу, чуть покачиваясь. Ему точно нужна была медицинская помощь, но я опасалась помогать ему. Степан мог ещё сильнее рассвирепеть. Я видела на лице мужа жуткое выражение, и он точно не собирался останавливаться, если это будет нужно. Ещё убийства тут не хватало!

— Я ещё вернусь за ней, обещаю! — бросил угрозу Николай уже у дверей.

— Попробуй, барчук. И тогда я точно тебя убью.

— Степан! — в ужасе выпалила я.

Николай Александрович в ответ только зло зыркнул на него и быстро вышел вон, громко хлопнув дверью.

Я же повернулась к мужу. Он стоял посреди парадной, широко расставив ноги в простой рубахе и штанах. Тяжело дышал и продолжал сжимать кулаки. И вид у него был больно лютый.

— Степан! Ты что творишь?! — прошипела я в негодовании.

— Хахаля твоего уму-разуму научил. Пусть знает, как к чужим бабам под юбку лезть!

— Он ничего не делал! Ты ведешь себя как дикарь какой-то!

— Ну-ну. Подарки покупал, по ресторанам водил. Значит, получил по заслугам. Да и ты хороша. Метёшь подолом, как баба непотребная. А у тебя, зараза, муж есть!

— Степан, это всё не так.

— Как же не так? Если б не так было, этот хлыщ не заявился бы сейчас сюда. Думаешь, я не знаю про платье дорогое, которые ты от него приняла? Татьяна мне всё рассказала!

Его глаза полыхали таким гневом, что мне казалось, что он сейчас ударит меня.

Но в следующий момент он только тяжело выдохнул и процедил что-то нецензурное через зубы. Направился прочь. На третьем шаге покачнулся, едва не упал. Было заметно что ему очень трудно идти. Все же столько месяцев не ходил.

Я быстро подбежала к нему, придержала.

— Не трожь меня, поганка! — процедил Степан мне в лицо, оттолкнув мои руки. — Сам дойду!

В этот момент на наши крики выбежала из столовой Таня.

— Тятя! — она подбежала к отцу, обхватила его за талию и помогла ему вернуться обратно в столовую.

Я же осталась стоять в парадной. Нервная и раздраженная. Понимала, что это я во всём виновата. В том, что Николай Александрович получил по морде кулаком и в том, что Степан теперь дико зол на меня. Хотя радовало одно: что муж смог впервые после трагедии подняться на ноги. Видимо, так переживал за меня, что это придало ему силы и он смог встать на ноги.

Глава 73

Следующие дни Степан со мной не разговаривал, только недовольно зыркал и поджимал губы, глядя на меня. Обиделся, и видимо сильно. Видимо, так и обвинял меня в том, что я кокетничала с Николаем Александровичем и дала ему повод думать, что у нас с ним может снова что-то сложиться.

Конечно, теперь я понимала, что поступила опрометчиво тогда, в Москве, когда принимала в дар от Николая платье и ходила с ним в ресторан. Если бы я знала, чем всё это мне аукнется, точно бы десять раз подумала, прежде чем отвечать ему согласием на его предложение поужинать. Хотя я никогда не намекала ему ни на что, держалась всегда отстранённо и вежливо. Это он уже всё придумал в меру своей фантазии, что я жажду снова быть с ним. Но это было не так.

Сейчас, когда мы поссорились со Степаном, я очень переживала. Всё же любила его и хотела жить именно с мужем, надёжным, любящим и понятным, а не с каким-то мутным романтиком, который ждал всю жизнь, чтобы завоевать меня, и решился только тогда, когда стал вдовцом. А мог бы и двадцать лет назад пойти наперекор тетке и взять меня в жены, если любил.

Следующие дни я радовалась тому, что муж снова начал ходить. Сначала очень медленно, ведь мышцы на ногах Степана за время болезни атрофировались, и он передвигался с трудом. Но уже к концу третьего дня он начал передвигаться уверенно и твёрдой походкой, как и прежде. Даже нарубил дров на дворе и сам чистил коня в стойле.

У меня же всё навязчивей становилось желание первой подойти к нему, помириться, поцеловать его и сказать, что я люблю только его. Но я всё не решалась.

Ту ночь я не могла уснуть. Ворочалась на постели и всё думала о своей жизни. Прошло уже четыре дня, как к нам в дом приходил Николай.

Крутилась и не могла никак уснуть. Было душно, и бесконечные думы витали в моей голове.

Я снова повернулась на другой бок, лицом к стене, и прикрыла глаза. Начала считать сотню баранов. В какой-то момент мне вдруг показалось, что скрипнула дверь. Я нахмурилась, потом скрипнула половица под чьей-то тяжёлой ногой.

А в следующий момент над моим ухом раздался мужской шёпот:

— Я мириться пришёл, голубка моя.

Я резко повернулась на спину и тут же уткнулась взором в мерцающие глаза мужа. Он быстро опёрся коленом о кровать, склоняясь надо мной.

Даже в темноте я видела, как из его глаз льётся страстный любовный поток.

Я лишь тихо охнула, когда его рука властно легла на мою шею, и он склонился сильнее, и уже у моих губ прошептал:

— Соскучился я по тебе, Глаша. Мочи нету терпеть больше.

Жадно стиснул мои губы своими, подминая меня под себя. Сильными руками нежно и нетерпеливо разминая мое тело и задирая рубашку.

Моё первое сопротивление длилось недолго. Я и сама не заметила, как начала выгибаться навстречу ему, отвечая на его требовательные поцелуи. Ласкала пальцами его обнажённые мощные плечи и сильнее разводила бедра, плавилась под его напором.

Чувствовала, что сама хочу этого — опять ощутить его телесную близость.

Степан же шептал мне что-то ласковое и очень интимное на ухо, о моей красоте и о том, что любит меня, а его горячее дыхание и руки, ласкающие моё тело, вызвали у меня восторг и ответное желание.

Выпустил он меня из плена своей страсти только под утро. Точно наголодался мужик.

И всё, что происходило этой ночью, было гораздо упоительнее и жарче, чем в тот раз, когда он овладел мною, едва я попала в этот мир. Степан оказался на редкость нежным и жадным любовником и знал, как не только получить удовольствие, но и заставить меня стонать от его ласк.

После он устало упал на спину и притянул меня к себе. Властно обнял меня сильной рукой, прижимая крепче. Я притихла на его груди, прикорнув головой на его крепком, натруженном плече.

— Больше никому тебя не отдам, поняла? Моя ты, Глаша, так и знай.

Я и так все понимала, даже если бы он не говорил этого. Ведь ещё когда он бросился на Николая, я поняла, что точно убьёт барчука, а меня не отдаст. Именно поэтому я так испугалась, когда они схватились в драке.

Мы не слышали, как пропели первые петухи. Я едва не подскочила с кровати, когда раздался громкий голос Танюши, ворвавшейся в мою спальню:

— Мамка, вставай! Старая барыня померла! Ой!

Дочка увидела Степана в моей постели и тут же стушевалась, покраснела.

— Прости, тятя, я не знала, что ты тут, — выпалила, извиняясь, Танюша и тут же ретировалась из спальни, прикрыв плотнее дверь.

— Во дела, — протянул Степан, не давая мне высвободиться из его объятий и целуя в макушку. Заглянул мне в глаза. — Не жалеешь, что не выгнала меня ночью?

— Если бы жалела, то не проснулась бы с тобой сейчас.

— Это очень радостно слышать, голуба моя, — ответил он, целуя меня уже в губы и жадно пробегая шершавыми пальцами по моей талии и ниже. — Любушка моя…

Явно ни в какую не хотел отпускать меня от себя. Я же быстро поцеловала его в ответ и начала вырываться.

— Степан, ну пусти уже, — велела я.

— Ладно, беги. Вижу, не до меня тебе сейчас…

Глава 74

Неделю спустя

На оглашение завещания старой барыни я попросила сходить со мной Степана. Всё же с ним было как-то спокойнее. Хотя я вообще не понимала, зачем я там? Ведь бабушка явно не успела мне завещать птичник, ведь времени у неё на это было очень мало. Однако поверенный заявил, что мне обязательно надо быть.

Когда мы с мужем вошли в кабинет в барском доме, здесь уже находились Ольга Алексеевна с дочкой, Николай Александрович, приказчик Иван Иванович и даже Дмитрий Петрович.

Мне почему-то подумалось, что бабушка всё же не стала наказывать Дмитрия и что-то оставила и ему.

— А эти что здесь делают? — вскрикнула недовольно Ольга Алексеевна едва увидев нас. — Их зачем позвали?

— Глафира Сергеевна упомянута в завещании. Потому и должна здесь быть, — спокойно ответил поверенный.

В этот момент мои подозрения, что бабушка всё же успела отписать мне птичник, окрепли.

— Эта непотребная баба ничего не заслуживает! Она даже не понимает цену деньгам, всю жизнь в свинарнике прожила!

Я уже хотела ответить этой наглой мадам, но за меня это сделал Николай Александрович:

— Ольга Алексеевна, успокойтесь уже. Никому не интересны ваши истерики сейчас. Давайте уже наконец выслушаем волю тётушки.

Мачеха злобно взглянула на него, но замолчала.

Николай старался не смотреть в нашу сторону, но иногда я ловила его взгляд, наполненный тоской и недовольством одновременно. Но он быстро отводил глаза. Видимо, больше лезть со своей любовью ко мне он не собирался, и правильно.

У нас со Степаном теперь всё было просто чудесно и замечательно. И ничего менять я не хотела в своей теперешней жизни.

— Мы ждём ещё кого-то? — спросил Николай поверенного.

— Да, ещё одного человека. За ней давно уже послали.

В этот момент в душную комнату вошла девушка. Точнее, крепостная Оленька, та самая, что была беременна от Дмитрия Петровича. Да, то гадкое соитие принесло свои плоды.

Оля скромно встала у дверей, испуганно глядя на всех.

— Теперь что, всех холопов собирать здесь будем?! — вскрикнула истерично Ольга Алексеевна. — Весь дорогой паркет это грязное мужичьё сейчас затопчет.

— Ольга Алексеевна, мой долг пригласить сюда всех, кто упомянут в завещании Евлампии Романовны, — ответил спокойно поверенный.

— То есть эта крепостная девка тоже там есть? Свекровь на старости лет совсем из ума выжила? Небось корову отписала свинарке этой. Прямо цирк какой-то.

Я метнула на мачеху мрачный взгляд, так и хотелось ей врезать по щам, чтобы заткнулась уже. И вообще Оленька была одета в чистые лапоточки и новый сарафан. Явно прихорашивалась, прежде чем сюда прийти.

— Оленька! — окликнула я девушку. — Иди ко мне, садись рядом.

Я чуть сдвинулась, приглашая её жестом.

— Благодарствую, Глафира Сергеевна, я тута постою, так лучше будет.

Я заметила, как она кидает быстрые, горящие взгляды на Дмитрия. Но тот, блудливый кобель, даже не смотрел в её сторону. Только стоял, подпирая плечом изразцовую печь.

— Господа, все в сборе. Позвольте мне начать.

— Давно уже пора! — не унималась Ольга Алексеевна.

Поверенный начал читать завещание, и мы настороженно замерли.

— Я, Евлампия Романовна Ледящева, в своём уме и здравой...

Начало завещания было вполне логичным и предсказуемым.

Большой дом в Петербурге и почти полмиллиона рублей досталось Николаю Александровичу, а также двадцать породистых скакунов и какая-то конюшня. Ольге Алексеевне и её дочери было отписано дальнее небольшое поместье в Твери и особняк из десяти комнат в Москве, а также двести тысяч приданого для её дочери. Управляющему досталось почти пять тысяч наличными и породистый дорогой жеребец ахалтекинской породы. Довольно приличное наследство. Я даже обрадовалась за Ивана Ивановича. Видимо, старушка пожаловала ему эти деньги за верную и долгую службу. На эти средства можно было даже какое-нибудь дело открыть: трактир там или баню.

Но далее поверенный начал зачитывать странные вещи.

— Моей внучке Глафире Сергеевне Осиповой, — поверенный повернулся ко мне и уточнил: — Евлампия Романовна перед смертью соизволила официально признать вас дочерью своего единственного сына Сергея. Документ об этом вот здесь.

— Что? Она совсем умом тронулась! — вскричала Ольга Алексеевна. — Девку, зачатую во грехе, признавать! Это ж позор на всю округу будет.

— Зато зачатую по любви, — вспылила я в сторону мачехи. Вот реально уже достала эта грымза. — А пока позорите здесь всех только вы, Ольга Алексеевна. Орёте, как торговка на ярмарке в базарный день.

Мачеха прикусила губу и злобно посмотрела на меня.

— Позвольте мне продолжить, — заявил вежливо поверенный, прокашлявшись. — Так где я остановился... Вот... моей внучке, Глафире Сергеевне, я завещаю эту усадьбу со всем, что здесь есть: с птичником, конюшней, лесопилкой и кожевенной мастерской, три деревни с крепостными всего пятьсот тридцать душ, триста тысяч рублей, срок десятины пахотной земли и лес от деревни Брумчиха по правому...

Я слушала поверенного, и мои глаза всё больше округлялись. Это что, всё мне бабушка завещала? Не один птичник, а целую усадьбу и деревни, и остальное. Это же было просто царское приданое! Точнее, дворянское приданое!

Мой мозг отказывался принимать услышанное. И мне казалось, всё это — какой-то сказкой.

Неужели бабушка так сильно чувствовала свою вину передо мной, что решила завещать это всё? Похоже, что так.

Очнулась я от шока, когда поверенный перешёл на Оленьку:

— Крепостной моей девке Ольге Мясниковой жалую вольную грамоту, бакалейную лавку в городе Буинске и три тысячи рублей.

— Ох! — вскрикнула после этих слов Оленька, удивлённо хлопая глазами.

Она, как и я, не ожидала такой щедрости от старой барыни.

Поверенный обернулся к ней и пояснил:

— Евлампия Романовна очень переживала за тебя, Ольга. Что теперь ты без мужа, опороченная, да ещё и с дитём под сердцем. Потому и дала тебе вольную, да ещё с приданным. Говорила, что всё же дитя твоё их роду. Ну, чтобы ты и малыш ни в чём не нуждались, раз отец у дитяти дурной такой. Простите, Дмитрий Петрович, говорю дословно, как Евлампия Романовна сказывала.

Он красноречиво посмотрел на Дмитрия. Но тот стоял бледный как полотно и тоже ничего не понимал. Оленька же тут же зарделась щеками и затеребила нервно свой передник на сарафане.

А поверенный продолжал читать завещание:

— И последнее. Мой племянник, Дмитрий Петрович Нечаев, получит сорок тысяч рублей в случае, если в течение этого года вступит в законный брак с Ольгой Ивановной Мясниковой.

Тут уже опешили все присутствовавшие.

— А если не женюсь? — вспылил в негодовании Дмитрий.

— Значит, ничего не получите, и эти деньги отойдут благотворительному сиротскому приюту, к тем ста тысячам, что им уже завещано.

Я даже не удержалась от восхищённого возгласа.

— Вот это да! Ай да молодец Евлампия Романовна!

А как ещё было наказать этого кобеля за его гнусные поступки по отношению к Оленьке и другим крепостным девкам? Верно — женить на крепостной, хоть и бывшей, но чтобы знал, «где раки зимуют». Вот ему унижение так унижение! Его, дворянина столбового, на крепостной! Иначе не будет денег, и придётся самому на жизнь зарабатывать.

— Вам смешно, Глафира Сергеевна? — с вызовом спросил меня Дмитрий.

— Да нет, просто забавно, — ответила я, пряча улыбку.

— У меня всё, господа. В течение месяца все надлежащие бумаги вступят в силу и будут зарегистрированы в министерстве, — закончил поверенный.

Услышав последнюю волю бабушки, я даже растрогалась. Всё она предусмотрела и всё решила по справедливости. Ничего ни убавить, ни прибавить.

И да, я считала, что усадьба эта дарована мне справедливо, по совести. Ведь я была первой дочерью моего отца, а он в своё время — единственным наследником всего состояния. Да, неофициальной дочерью, но по крови его. Дмитрий был дальней роднёй старой барыни, как говорится, «седьмая вода на киселе», внук двоюродной сестры Евлампии Романовны, а Николай даже по крови не его — усыновлённый сын брата старой барыни.

Потому я даже не собиралась отказываться от наследства бабушки, хотя Ольга Алексеевна после оглашения завещания истерично кричала, что я «рвань подзаборная» и никаких прав ни на что не имею. Николай вывел её из кабинета, чтобы успокоить. Я мысленно поблагодарила его, а то бы наговорила этой подлой тётке много чего неприятного.

Эпилог

Следующей весной, в тёплый апрельский денёк, я родила сына. Крепкого, светловолосого малыша, с зелёными глазами, как и у Степана. Назвали мы его Сергеем, в честь моего отца.

Наши отношения с мужем наладились, стали более тёплыми, душевными, любовными. Жили мы душа в душу, и больше не было даже поводов поссориться. Всякие Ульянки и Николаи Александровичи остались в прошлом, а у нас со Степаном начался новый виток романтических отношений.

Теперь с мужем и детьми мы жили в барском доме. Большую часть времени я занималась малышом и младшими детьми, следила за их воспитанием, образованием.

В то время в обществе уже витали настроения по отмене крепостного права, все двигалось к новому свободному обществу Российской империи. Однако до отмены крепостного права еще было более десяти лет. Своих холопов я отпускала постепенно на волю, каждый год по несколько семей. В основном мои бывшие крепостные оставались работать и дальше на моих землях, но только уже за плату, и я была этим очень довольна.

Я и мой старший сын продолжили наше торговое дело с яйцами. Только теперь развернулись мы на всю округу и даже имели свои торговые лавки по продаже яиц в столице и в Москве. Деньги бабушки помогли мне подняться на новый уровень в торговых делах, а Егор уже через год был зачислен в купцы первой гильдии. Он женился на Анастасии Ереминой и почти сразу же обзавёлся потомством. Жили они семейством в соседнем поместье, которое удалось купить Егору через три года после начала крупных торговых дел по сбыту наших яиц не только в Российской империи, но и за границу.

Танюша вышла замуж за Немирова той же зимой, как я получила наследство бабушки. Переехала в Буинск к Михаилу Александровичу и занималась домом и детьми. Муж обожал ее, а она с любовью обустраивала его загородную усадьбу и растила двух сыновей.

Николай Александрович после оглашения завещания сразу же уехал в Петербург, продал там особняк, доставшийся ему от Евлампии Романовны, и уехал жить в Варшаву вместе с дочками. На родину он больше не вернулся.

Ольга Алексеевна с дочкой были вынуждены уехать в маленькое имение в Тверь, доставшееся им по завещанию, там и коротали свои длинные дни в тишине и одиночестве.

Жажда денег всё-таки сподвигла Дмитрия Петровича жениться на несчастной Оленьке. В первые годы после венчания он безбожно «гулял по бабам» от молодой жены. Мне казалось, что Дмитрий делал это назло покойнице бабушке и своей жене, потому что его насильно заставили взять Ольгу в жены. Но это не мешало ему зачинать Оленьке детей и в браке. Однако спустя пять лет Дмитрий наконец успокоился в своих похождениях и стал примерным семьянином. И мне казалось, что он даже как-то по-своему полюбил Оленьку. Да и полюбить ее было за что: скромная, улыбчивая, хозяйственная, хорошая мать, еще и мужу не выносила мозг насчет его похождений. Идеальная жена для Дмитрия. Видимо, он это оценил и остепенился. Оленька все эти пять лет терпеливо ждала его и любила, и ее преданность осталась вознаграждена.

На мой сороковой день рождения, мы с мужем и тремя младшими детьми отправились в путешествие по Европе, объехали Париж, Рим, Венецию, Берлин. Именно так я хотела провести свой юбилей — необычно и интересно для того времени. Почти так же, как когда-то выбрала путешествие в эко-деревню в своем мире, которое и окончилось для меня так неожиданно и счастливо…