"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21

Пролог

Старый рыбак поднял пластиковый стаканчик к звездам.

— С Новым годом, море.

Ветер затаился, как перед выстрелом.

На часах было 23:58.

А потом пришёл холод.

❄❄❄

Глава 1. С Новым годом!

«Новый год начнется завтра. Настоящий Новый Год.» — найдено на стене подъезда

31 декабря 2026 | День до катастрофы

Локация: Владивосток / район Первая Речка

Температура: -11°C | Ветер: 15 м/с

Связь: стабильная

Ресурсы: полные запасы

***

Огни на вантовых мостах мерцали в морозном воздухе как новогодние гирлянды. Город на сопках готовился к празднику: в окнах мелькали силуэты людей, накрывающих столы. По пустеющим улицам спешили последние прохожие.

На центральной площади города всё ещё бурлила жизнь: у ёлки фотографировались запоздалые компании, родители ловили разгорячённых детей, стаскивая их с ледяных горок. Мороз слегка доносил запах остывших блинов и крепкого сладкого чая. Музыка из динамиков смешивалась со смехом и звоном коньков на катке.

Залив дышал ледяным туманом, укутывая прибрежные районы в молочную дымку. Где-то вдали прогудел корабль, одинокий звук в затихающем городе.

Где-то хлопали петарды. Кто-то кричал «С наступающим!». Но всё это доносилось как сквозь вату. Как будто сам воздух замедлился, прежде чем сделать последний вдох.

***

В одной из пятиэтажек на Первой речке, в квартире на третьем этаже кипела предновогодняя суета.

Надя нарезала салат с сосредоточенностью хирурга. Кухня пахла мандаринами, жареным мясом и той особенной предновогодней суетой, когда нужно успеть всё и сразу. За окном тихо сыпал мелкий снег.

— Антош, ну давай уже мясо достань. И мандарины помой, а то Марк опять немытые таскает.

Антон сидел за кухонным столом, уткнувшись в ноутбук. В наушниках играла музыка, на экране — строчки кода, которые никак не хотели работать как надо.

— Ща, ща... Блин, этот код... — он поднял взгляд. — А, что? Мясо?

Надя выдохнула, отложила нож.

— Я тебя люблю, сладкий мой, правда. Но если ты сейчас не поможешь, я реально психану.

— Ладно, ладно, всё, закрываю. — Антон снял наушники, потянулся. — Хотя вот думаю — а может на дачу завтра не ехать? Погода какая-то...

— Не начинай! Я уже всё спланировала. Продукты купила, вещи сложила.

Надя вернулась к салату, не заметив тонкую трещину на подоконнике, где капля конденсата уже превратилась в льдинку.

Кот Бади, как обычно, крутился у ног, пытаясь выпросить кусочек колбасы. Надя то и дело отодвигала его ногой, чтобы не споткнуться.

На кухню ворвался Марк, сжимая в кулаке пластикового солдатика.

— Мам, а почему снег стучит как камешки?

— Наверное мокрый снег, сладкий. Иди руки помой.

— Слышал? — Марк повернулся к солдатику. — Мокроснег!

Мальчик прислушался, наклонил голову.

— А еще там кто-то... скрипит?

— Это ветер, малыш. Иди мой руки, скоро за стол садиться будем.

Марк нехотя пошел в ванную, но у двери обернулся. В узоре льда на кухонном окне ему почудилась смешная рожица: два глаза и кривая улыбка. Он улыбнулся в ответ.

Алиса сидела в своей комнате, установив телефон на штатив. На экране — её лицо в праздничном фильтре со снежинками.

— Хееей, с наступающим! Сегодня будем жрать оливье до отвала. Мама опять наготовила на роту солдат. Мммм, будет вкусно.

Она нажала «опубликовать», проверила количество просмотров предыдущей истории.

[Селфи с новогодним фильтром]

«настроение: объедаться до отвала»

Владивосток | 31.12.2026 | 21:36

Просмотров: 67

[Тарелка с оливье]

«мама опять на роту солдат наготовила =)»

Владивосток | 31.12.2026 | 22:13

Просмотров: 43

[Вид из окна — мокрый снег]

«что за странный снег??»

Владивосток | 31.12.2026 | 22:43

Просмотров: 0

[Ошибка] Загрузка прервана...

— Блин, почему так медленно грузится...

Алиса открыла чат с лучшей подругой.

«Каришь, завтра погнали гулять на набережную? Пофоткаемся, может в кино сходим»

Сообщение зависло на отправке.

***

Семья собралась за праздничным столом в 23:00. Телевизор показывал традиционный новогодний концерт: те же лица, те же песни, всё как обычно. Антон открывал шампанское. Алиса наливала сок себе и брату.

— Ну что, давайте за уходящий год. Что у кого было хорошего?

— Крупный контракт с американцами подписала, — Надя улыбнулась. — Алиса первое место заняла на международных соревнованиях по танцам.

— Мам, ну это было в феврале... — Алиса не отрывалась от телефона, где всё ещё пыталась отправить сообщение.

— Маркусь, а у тебя что хорошего в этом году было? — Антон с улыбкой посмотрел на сына.

— А я хочу собаку! Ты обещал! — Марк подпрыгнул на стуле.

— Обещал подумать, малыш. Это не одно и то же.

За окном усилился непонятный звук: уже не просто мокрый снег, а будто кто-то сыпал мелкие камешки на стекло.

— Слышите? — Алиса оторвалась от экрана. — Как будто кто-то в окна стучит.

— Да что там такое... — Надя встревоженно посмотрела в окно. — Тош, посмотри.

Антон подошел к окну, отодвинул штору. В свете уличных фонарей было видно, как с неба падает что-то странное: не снег, не дождь, а мелкие ледяные иглы.

— Непонятно, какой-то ледяной дождь. Скоро кончится, — он вернулся к столу. — Давайте лучше покушаем.

***

На экране телевизора ведущие начали обратный отсчет. Картинка дёргалась, на секунду замерла.

— ...десять, девять, восемь, семь...

— Новый год! Новый год! — Марк прыгал вокруг стола.

Изображение застыло на цифре «шесть», экран почернел, потом резко вернулось — «...два, один!»

«...В Приморском крае ожидаются осадки в виде ледяного дождя. Специалисты уверяют: поводов для паники нет! Празднуйте спокойно...»

Бегущая строка мелькнула внизу экрана и исчезла.

Куранты пробили полночь. Семья чокнулась бокалами.

— С Новым годом! Пусть этот год будет лучше, чем старый!

— Люблю вас! — Надя обняла детей одной рукой. — Всё будет хорошо!

— Блин, сеть глючит... — Алиса тыкала в экран телефона.

— Ура! Можно подарки? — Марк уже тянулся к ёлке.

Алиса расхохоталась.

— Ха! Мам, пап, смотрите! У Карины фильтр в сториз слетел — как бабка выглядит!

Она повернула экран к родителям. Надя хихикнула, Антон улыбнулся. Даже Марк забыл про подарки и подбежал посмотреть. На секунду про стук за окном забыли.

Резкий стук по окну. Ледяная дробь.

Смех оборвался. Все повернулись к окну.

Алиса снова попыталась отправить поздравления подружкам. Кружок загрузки крутился бесконечно. В ленте новостей застряли вчерашние посты.

— Что за фигня с интернетом...

***

После полуночи праздник пошел на спад. Марк тёр глаза кулачками, прижимая к себе солдатика.

— Всё, спать пора, — Надя подхватила сына на руки. — Завтра на дачу рано выезжать.

— А солдатик со мной спать будет?

— Конечно, малыш.

Антон выключил телевизор, проверил замки. Привычный ритуал — свет, вода, входная дверь. У окна остановился дольше обычного.

— Ну и погодка...

Он смотрел во двор, где фонари мерцали сквозь падающий лёд. С крыш свисали уже не сосульки, а странные наросты, острые, неправильной формы. В его отражении в стекле мелькнуло что-то чужое: взгляд человека, который смотрит на угрозу. Но момент прошёл.

Скоро закончится, — подумал он, цепляясь за логику. — Не может же опять.Как будто вернулся 2020...

— Тош, ну ты идёшь? — позвала Надя из спальни.

— Да-да, иду...

Алиса легла спать в наушниках, всё ещё пытаясь загрузить ленту ВКонтакте. Последний пост, который она смогла опубликовать.

« С Новым Годом всех! #family #2027»

За окном монотонно стучали ледяные иглы.

***

В три часа ночи квартира погрузилась в глубокий сон. Только звуки нарушали тишину: монотонный стук льда по стёклам становился громче, где-то выл ветер, и вдруг — треск. Это лопнуло стекло в подъезде.

Под батареей, где обычно спал кот Бади, лежало скомканное одеялко. На полу виднелись влажные следы и мелкие кусочки льда. Миска с водой покрылась тонкой ледяной коркой. Кот исчез после полуночи. Никто не заметил. Живое исчезает первым.

Марк проснулся от холода.

— Холодно... — прошептал он солдатику. — Ты тоже замёрз?

Мальчик огляделся в темноте.

— Где Бади? Он ушёл? Куда?..

Солдатик молчал. Марк накрылся одеялом с головой и заснул снова, прижимая игрушку к груди.

***

Утро первого января наступило серым и тусклым. Антон проснулся первым, по привычке потянулся за телефоном — 9:03. Накинул халат, пошёл на кухню ставить кофе.

— Так, кофе...

Он подошёл к окну и замер.

Весь двор покрывала толстая корка льда. Машины превратились в ледяные скульптуры, деревья согнулись под непосильной тяжестью. Асфальт стал зеркалом, отражающим свинцовое небо. С козырька подъезда свисали сосульки размером с руку взрослого человека, острые, как копья.

— Какого... черта...

Антон протянул руку к стеклу. Холод ударил в ладонь, словно окно превратилось в кусок арктического льда. На коже мгновенно выступили мурашки.

— С новым годом, зай... — Надя вышла из спальни, зевая. — Что такое?

— Иди сюда. Посмотри.

Надя подошла к окну. Её пальцы сжали его запястье.

— Офигеть... страшно... Но красиво.

— Да уж, хорошо что провода целые. — Антон включил телевизор. — Давай посмотрим, может что по новостям скажут.

Телевизор работал, но с помехами. Диктор в студии выглядела уставшей, будто не спала всю ночь.

«...В Приморском крае наблюдаются аномальные осадки в виде ледяного дождя. МЧС просит водителей соблюдать осторожность. Ситуация находится под контролем...»

— С новым годом... — Алиса вышла из комнаты, сжимая телефон. — Мам, пап, вы видели, что творится?

Она тыкала в экран, пытаясь обновить ленту.

— Карина скинула сториз... но она не грузится. Или... это старая?..

Круг обновления крутился бесконечно. Алиса цеплялась за телефон, как за пульт от сломанного телевизора.

— У всех такая фигня с интернетом?

— Ух ты! — Марк прибежал к окну с солдатиком. — Как в «Холодном сердце»! Эльза приходила?

Он прижался носом к стеклу.

— Мы поедем на дачу по льду?

***

После утреннего шока семья собралась на кухне. Телевизор бубнил о погодной аномалии. Дневные ведущие улыбались через силу, пытаясь вернуть ощущение нормальности.

— Наверное, просто посидим дома сегодня? — предложила Надя. — На дачу поедем, когда дороги почистят.

— Согласен малышка, — Антон кивнул. — Всё равно на машине сейчас не проехать, судя по тому, что за окном.

Алиса не отрывалась от телефона, пытаясь поймать сигнал сети. Марк играл с солдатиком на подоконнике, рисуя пальцем узоры на запотевшем стекле.

— Смотрите, — мальчик показал на окно. — Ледяная рожица мне улыбается!

Взрослые удивились, но промолчали. В детской фантазии не было ничего тревожного. Пока.

День растворился в тревожном ожидании. Новогодние комедии прерывались экстренными сводками. Интернет агонизировал: пять секунд связи, потом тишина. К вечеру иллюзии рассеялись.

***

Вечер первого января. Семья снова собралась у окна. За день ничего не изменилось: лёд не таял, только становился толще. Ветер усилился, температура продолжала падать.

— Какой мерзкий ледяной дождь... — Антон прижался лбом к холодному стеклу. — Может, завтра всё это закончится и потеплеет.

— Конечно потеплеет, — Надя обняла детей, не отпуская. — Всё будет хорошо.

— Сеть всё хуже ловит... — Алиса безуспешно пыталась отправить сообщение подруге.

Марк прижимал солдатика к груди, глядя в окно. Где-то вдали раздался звук, похожий на выстрел. Лопнула опора ЛЭП. Мальчик снова услышал тот странный скрип, но промолчал. Взрослые всё равно не поверят.

А потом он сказал — тихо, будто не себе, а игрушке.

— Солдатик сказал — лёд не любит громких слов.

— Что ты сказал, малыш? — Антон обернулся.

— Он попросил тишины.

Родители переглянулись. Ребёнок устал, вот и всё. Длинный день, поздний отбой.

Антон выключил свет на кухне. В тёмном стекле отражались не праздничные гирлянды, а длинные ледяные трещины, расползающиеся по поверхности как царапины от гвоздя. За окном во тьме что-то монотонно постукивало, будто кто-то отсчитывал последние часы старого мира.

Он задержался на кухне. Все разошлись: Надя укладывала детей, Алиса в наушниках уткнулась в экран мертвеющего телефона. Антон снова налил себе недопитого шампанского, взял пульт. Может, по телевизору что-то прояснится.

Щёлк.

Праздничные концерты закончились. На экране — местный канал. Ведущая в студии выглядела так, будто её вытащили из дома среди ночи. Она зачитывала сводку ровным голосом, но глаза бегали по бумажке.

«...на трассе Владивосток–Хабаровск зафиксировано массовое ДТП из-за аномальной наледи. Движение парализовано. Реагенты не действуют при текущей температуре...»

Картинка дёрнулась, на секунду пропал звук.

« ...ракетный крейсер "Варяг" в бухте Тихая подал сигнал бедствия. Экипаж заблокирован льдом, спасательная операция откладывается до улучшения погодных условий...»

За окном стук ледяных игл становился реже. А потом и вовсе замер, будто кто-то выключил невидимый кран.

« ...в районе станции Спутник произошло аварийное отключение электроснабжения. Опоры ЛЭП обрушились под тяжестью ледяных наростов. Восстановительные работы начнутся утром...»

Ведущая подняла глаза от текста, посмотрела прямо в камеру. Пауза затянулась на секунду дольше, чем положено.

«...связь с посёлками Зарубино и Славянка временно прервана. МЧС просит соблюдать спокойствие. Ситуация под контролем...»

Где-то за кадром раздался приглушённый голос.

«...Тавричанка тоже не отвечает...»

Ведущая дёрнулась, но продолжила читать.

Антон выключил телевизор.

Поставил бокал в раковину, подошёл к окну. Лёд больше не падал, но то, что уже выпало, покрывало город непроницаемым панцирем. В свете фонарей двор выглядел как декорация к фильму о конце света.

А если не растает?

Мысль, холодная и ясная, как сам лёд за окном. Антон отогнал её. Глупости. Завтра включат отопление на полную, дороги посыплют солью, коммунальщики выйдут на работу.

Завтра всё будет нормально.

Должно быть.

***

31 декабря 2026 | 23:58

Локация: залив Петра Великого, Японское море / посёлок Рейнеке

Температура: от -12°C до -73°C (за 18 с)

Ветер: штиль, шквалы до 45 м/с

Связь: обрыв

***

Старый рыбак Василий сидел в кабине своего УАЗика на берегу залива. Новый год он встречал здесь уже двадцать лет подряд. Подальше от городской суеты, наедине с морем. В термосе остывал чай, радио шипело помехами, телефон давно не ловил сеть.

— С Новым годом, море, — пробормотал он, поднимая пластиковый стаканчик.

На часах было 23:58. Через две минуты начнется 2027-й.

Сначала замолчали птицы.

Потом — ветер.

Тишина накрыла залив как одеялом, такая плотная, что уши заложило. Василий открыл рот, чтобы сбросить давление.

На горизонте что-то изменилось. Не вспышка — скорее провал, дыра в реальности. Воздух над водой задрожал, как в жару, только наоборот.

А потом пришёл холод.

Тонкий декабрьский лед залива взорвался. Шуга и осколки льдин мгновенно спеклись в монолит. Вода между льдинами превратилась в стекло за секунды. Полынья схлопнулась как ловушка. Звук замерзающего моря был похож на вздох умирающего великана: глубокий, протяжный, последний.

Василий дёрнул ручку двери. Не поддаётся. Из носа потекла кровь и тут же застыла красными сосульками. Стекла покрылись инеем изнутри за секунду. Он хотел закричать, но воздух в лёгких превратился в ледяные иглы.

Последнее, что он увидел: его собственное дыхание кристаллизуется в воздухе, превращаясь в снежную пыль.

Василий выдохнул и прошептал, не открывая глаз.

— Я иду, дорогая.

В 23:59:45 поселок Рейнеке замолчал. Собаки застыли с поднятыми мордами. Кошка на крыше превратилась в ледяную статую в прыжке. В домах погас свет. Провода лопнули как струны.

Ровно в полночь, когда вся страна праздновала Новый год, здесь уже не осталось никого, кто мог бы услышать бой курантов.

Лёд продолжал расти. Медленно. Не останавливаясь. Два-три километра в сутки. Поглощая всё живое на своём пути.

Температура стабилизировалась на отметке -73°C.

Новый год начался.

❄❄❄

Глава 2. Первые трещины

« Ветер рассказывает секреты тем, кто умеет слушать.» — граффити на остановке

2 января 2027 | День 2 катастрофы

Локация: Владивосток / район Первая Речка

Температура: -48°C | Ветер: 40 м/с (ощущается как -75°C)

Связь: критическая

Ресурсы: еда на 2 недели, батарейки полные

***

Холод разбудил Антона в десять утра. Не резкий, как от открытого окна, а липкий, проникающий — как будто квартира медленно умирала.

Он потянулся к телефону. 10:03. Второе января. Надя спала рядом, укутавшись в одеяло с головой. Только нос торчал, красный от мороза.

— Блин, что так холодно...

Антон сел на кровати. Дыхание превратилось в облачко пара. В собственной спальне.

Батарея под окном была чуть теплой. Он приложил ладонь, как к остывшему чайнику. Вчера вечером она обжигала.

— Надюш, вставай. Кажется у нас тут проблемы.

— Ммм... Что так тепло... — пробормотала она сквозь сон и натянула одеяло выше.

— Батареи почти не греют.

Надя резко села, сон как рукой сняло.

— Что? Ааа... Господи, что за дубак!

Из детской послышался голос Марка.

— Мама! Смотри, какие рисунки на окне!

Антон накинул одеяло на плечи и пошел к сыну. Марк стоял у окна в своей комнате, разглядывая причудливые ледяные узоры на стекле.

— Хочу потрогать! — он потянулся к ручке форточки.

Ручка повернулась, но форточка не поддалась. Марк дернул сильнее.

— Пап, почему она не открывается?

Антон подошел и попробовал сам. Ручка была покрыта инеем и дальше не двигалась. Окно примерзло намертво.

— Ничего себе. А зачем вообще ты хотел открыть? Дома и так холодрень.

— Хотел лед потрогать... — Марк прижал к себе солдатика. — Мы что, на улице?

— Нет, просто... батареи холодные. Давай оденься быстрее, замерзнешь же.

***

На кухне Надя уже готовила завтрак и поставила чайник. Свет работал. Единственная хорошая новость. Алиса вышла из комнаты в пижаме, обнимая себя руками.

— Мам, что за фигня? Я замерзла!

— Батареи холодные. Садись кушать, сейчас горячий чай налью. И сходи накинь что-нибудь.

— Еще я дома в свитере не ходила — фыркнула Алиса, но пошла одеваться.

Из подъезда послышался протяжный визг и громкий щелчок! — как будто что-то большое разбилось.

— Что это было? — Надя встревоженно посмотрела в сторону прихожей.

— Не знаю. Пойду посмотрю.

Антон решил выйти в подъезд — узнать, что там так грохнуло. Дернул входную дверь.

Не открывается.

— Эй... Что за...

Дернул сильнее. Дверь даже не дрогнула.

— Тош, что там? — Надя выглянула из кухни. — Кис-кис-кис. Бади второй день не вижу...

— Дверь не открывается. Похоже примерзла.

— Может, кипятком полить?

Антон присел, посмотрел на щель под дверью. Лед. Толстый слой льда запечатал дверь по периметру.

— Давай попробуем кипяток. И нож кухонный неси, самый большой.

***

Следующие полчаса превратились в борьбу с собственной квартирой. Антон скреб лед ножом, Надя лила кипяток из чайника. Вода шипела, превращалась в пар, но он таял неохотно. А потом замерзал снова, только теперь еще и гладкий стал.

— Блин, только хуже делаем, — Антон понес нож обратно на кухню. — Сейчас молоток возьму и все тут разломаю к чертям.

— Стой! Давай феном попробуем, — Надя побежала за феном.

Провод не дотянулся. Пришлось искать удлинитель. Марк стоял в коридоре, наблюдал за родителями.

— Дверь не открывается. Она обиделась? — спросил он у солдатика.

Фен работал, но толку было мало. Горячий воздух быстро остывал, а лед едва поддавался.

Бумс! Бумс! Бумс!

Удары по батарее сверху. Потом крик.

— Эй, внизу! У вас отопление работает? У меня батареи ледяные!

Это бабушка Лида с четвертого этажа. По стояку было слышно каждое слово.

Антон подошел к батарее в комнате и крикнул в ответ.

— У нас тоже ледяные!

— А я вообще встать не могу! Ноги не слушаются! Холодно как в морге!

Тут в дверь позвонили. Потом постучали.

— Антон, Надя, вы дома? Эй, соседи! Вы там не замёрзли ещё? — это был голос Михалыча со второго этажа.

— Михалыч! Привет! У нас тут дверь примерзла!

— Как и у всех — в голосе Михалыча слышалось облегчение. — Я свою еле открыл, хорошо что у меня старая деревянная. С твоей железной придется повозиться.

— А что там бахнуло в подъезде?

— Да это на первом этаже окно лопнуло — видать, от перепада температуры. Деревяшками заколотил, но холод собачий. На ступеньках лед в палец толщиной!

— Другие соседи как?

— Я по всем прошёлся! — Михалыч явно рад был выговориться. — У Кравченко, на первом которые с грудничком, отопления нет, малыш мерзнет, орет постоянно, памперсов не купили, осталась одна пачка.

— А баба Лида?

— Лида наверху, совсем плохая. Стучит по батареям, кричит, что ноги не слушаются от холода. А потом начала что-то про «голоса в трубах» говорить и что «дверь не пускает к детям». Дочка в Москве, сын тут у нас, на Второй речке — не добраться. Дверь у неё тоже примерзла, не смог зайти к ней.

Михалыч помолчал, потом продолжил.

— А остальные вроде все разъехались на праздники. Студенты из квартиры напротив вашей, Петровы с третьего, еще кто-то... Надеюсь, они там не замерзли, а все-таки уехали заранее. Повезло им, надеюсь.

— А что со светом, слышал что?

— Не знаю, просто моргает постоянно! — Михалыч явно волновался, хоть и пытался шутить. — Я на работу позвонить хотел — сказать, что не приеду. А там автоответчик. Другу позвонил, говорит в порту, вообще жесть — краны позамерзали, корабли во льду.

Где-то внизу снова раздался детский плач, надрывный, безостановочный.

— Опять малыш плачет, — вздохнул Михалыч. — Второй час уже. Бедные.

Михалыч замолк ненадолго, и потом продолжил, но уже с дрожью в голосе.

— Хотел на работу поехать, не смог — машина во льду, как в панцире. Кто-то сказал что, автобусы тоже не ходят. Антон, у тебя хоть еда есть? А то я вчера только хлеба купил да молока...

Долгая пауза.

— Ну ничего, прорвёмся... — голос Михалыча стал тише. — Хотя, честно говоря, я не знаю, как.

Был слышен звук его отдаляющихся шагов.

***

— Так, ладно, — Антон вернулся на кухню. — Дверь потом откроем. Надо понять, что творится в городе.

Надя висела на телефоне.

— В энергокомпанию не дозвониться. Автоответчик и всё. В ЖЭК — «абонент временно недоступен».

— Попробую в интернете посмотреть.

Антон открыл ноутбук. Вай-фай работал, но медленно. Местный форум Владивостока загружался по строчке.

«У кого пропала горячая вода???» — тема за час набрала 500 ответов.

«Лопнули окна в подъезде, чем заколотить?» — 340 ответов.

«В Снеговой Пади вообще света нет уже третий час!» — 890 ответов.

«Батареи холодные, дети мерзнут» — 1200 ответов.

«Машину не отковырять, кто-нибудь поехал на работу?» — 721 ответ.

— Жесть какая-то, — пробормотал Антон. — У всех одно и то же.

Алиса сидела на диване, обложившись пледами, и тыкала в телефон.

— Карине не дозвониться, Ане тоже... Сеть перегружена... А, вот! Сообщение пришло!

Она открыла чат танцев. Там был хаос.

«у кого еще дома дубак???»

«мы в куртках сидим всей семьей»

«у нас дверь примерзла нафиг»

«мама говорит к бабушке поедем, но машина не заводится»

«а мы хотели в магазин с утра ехать, за продуктами...»

Алиса начала печатать: «Ребят, что у вас творится на районе?»

И тут в ленте всплыл странный пост. От аккаунта без фото, только черный квадрат.

«не спите ночью — лёд слышит»

Алиса нахмурилась.

— Что за бред... Наверное Игорь опять балуется...

Но пост засел в голове. Она пролистала дальше, но потом вернулась. Пост исчез. Или она его не могла найти.

***

К полудню Антону удалось отколоть достаточно льда, чтобы приоткрыть дверь. Из подъезда ударил холод — такой же, как на улице. На площадке валялись осколки стекла, замотанные в газету. Деревяшка на окне первого этажа хлопала на ветру. Стены и потолок обледенели.

На ступенях — каток. Лед толстый, бугристый, как будто вода текла и замерзала слоями.

— Ну и дела...

Он вернулся в квартиру, плотно закрыв дверь.

— Там жесть какая-то. Холодно как на улице.

— Мам, можно я в магазин схожу? — Алиса встала с дивана. — Хочу чипсов и колы. И Марку киндер-сюрприз куплю, он просил. Может, домой что надо?

— Дочунь, ты видела, что там творится?

— Мам, ну магазин же в соседнем доме! Я по двору пройду быстро и всё! Оденусь очень тепло!

Родители переглянулись.

— Ладно, купи тогда еще хлеба, — вздохнула Надя. — Только аккуратно. Очень аккуратно. И не бегай, скользко.

Алиса оделась: джинсы, колготки, футболка, кофта с капюшоном, куртка, старые зимние ботинки, шапка и перчатки. Антон дал ей пятьсот рублей.

— Если что — сразу назад. Поняла? И шарф на нос натяни!

— Пап, я не маленькая.

***

Алиса осторожно спускалась по обледенелой лестнице, держась за перила. Холод бил в лицо как пощечины. На втором этаже из-за двери доносился всё тот же детский плач.

Во дворе — ледяной ад. Машины превратились в белые холмы. Деревья согнулись под тяжестью наледи. Дорожки исчезли под толстым панцирем.

Она сделала три шага и поняла — это было ошибкой. Но возвращаться... Глупо же. Магазин вон он, метров сто пятьдесят.

Шаг. Еще шаг. Ноги разъезжались. Руки хватали воздух.

Пятнадцать метров. Двадцать. Морозный ветер бил в лицо, слезы сразу превращались в ледяные корочки на ресницах.

Почти дошла. Магазин «Хорроший», вывеска светился теплым светом. Еще чуть-чуть...

Нога подвернулась на бугре льда. Мир качнулся. Алиса взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но поздно.

Она упала на правый бок. Колено взорвалось болью — ударилось о лед через джинсы. Ладони ободрались сквозь перчатки, пытаясь смягчить падение.

— А-а-а!

Слезы потекли — не от боли, а от обиды. От страха. От понимания, что всё не так, всё неправильно, и даже в магазин за чипсами теперь не сходить.

Она лежала на льду и слышала странную тишину вокруг. Даже ветер как будто замер.

Тишина была густая, будто лёд добрался до звуков.

Даже эхо её всхлипов звучало приглушенно, как через вату.

«Всё, никогда больше не попрошу чипсы... просто хочу домой... почему всё так страшно...»

Кое-как поднялась. Колено горело огнем. Джинсы с колготками порвались, сквозь дырку сочилась кровь. Алиса подняла голову. Дверь магазина затянуло льдом. Она постояла, развернулась и поковыляла назад.

***

— Господи, доча! — Надя кинулась к дочери. — Что случилось?

— Упала... — Алиса всхлипывала, пока мать стягивала с неё джинсы. — Там такой лед... Я не смогла... А магазин закрыт...

Колено было разбито, кровь уже начала сворачиваться. Надя принесла аптечку, перекись, бетадин и пластыри.

— Терпи, сейчас обработаю, будет щипать.

— Я же говорил, что скользко! — Антон был зол, но больше на себя. — Зачем отпустили...

— Хотела просто... как обычно... — Алиса морщилась от перекиси. — Просто вкусняшек захотела...

Марк стоял в дверях, прижимая солдатика.

— Что Алиса плачет?

— Всё хорошо, малыш. Она упала, но ничего страшного, главное что дома.

— Солдатик говорит, лед не любит, когда быстро ходят.

***

Обедали на кухне. Суп грели на походной газовой плите. Микроволновка не включалась, скачки напряжения. За окном мело, ветер завывал.

Телевизор работал, но картинка дергалась. Новости шли странные.

Ведущая улыбалась, но студия выглядела непривычно: половина ламп не горела, в углу кадра мерцало что-то похожее на аварийное освещение.

«...аномальные осадки продолжатся до ве...»

Звук пропал. Ведущая продолжала говорить беззвучно. За её спиной пробежал человек с бумагами, что-то прошептал оператору.

«...коммунальные службы работают в усиленном режи...»

Снова сбой. Картинка дернулась.

«...ситуация под контро...»

Экран почернел на секунду, потом изображение вернулось. Ведущая уже не улыбалась.

— Тетя по телевизору обманывает, — сказал Марк спокойно. — Там не дождь, там лед.

Антон и Надя переглянулись.

***

К вечеру температура в квартире упала до +4°C. Семья сидела на кухне в зимних куртках и шапках. Абсурд — дома как на улице.

Ужинали при свечах. Свет моргал всё чаще.

— Сейчас еще хуже чем семь лет назад, — Антон грел руки о кружку с чаем. — Тот ледяной дождь помнишь? Весь город встал, кучу деревьев поломало.

— Да, тогда он прошел за ночь, а потом неделю все восстанавливалось... — Надя покачала головой. — А тут уже второй день и останавливаться погода как будто не собирается. Еще кот этот пропал... Очень странно. Даже если он где то прячется в шкафу, все равно поесть бы выходил, а миска полная.

— Да согласен. Сколько у нас еды?

— На две недели думаю хватит. Я перед праздниками закупилась. Но если свет совсем отключат...

— Батарейки есть?

— Пачка новых. И те что в фонариках.

Алиса сидела с телефоном, ловя заряд в перерывах между отключениями света, и пыталась что-то написать. Наконец опубликовала пост.

«Ребят, у кого еще дома холодно? Дверь примерзла о_О»

Ответы посыпались со всего города. У всех одно и то же: мороз, лед, паника.

Внизу всплыло сообщение от Карины, короткое, без фото.

«у нас стекло на кухне лопнуло. мама плачет. очень холодно. пока держимся.»

Алиса прочитала дважды. Карина жива. Пока.

К вечеру свет перестал так часто мигать. В 19:30 сели смотреть новости всей семьей. Может, скажут что-то дельное.

Ведущая зачитывала экстренную сводку монотонным голосом.

«...с островами Рикорда, Рейнеке и Попова потеряна связь...»

«...в Славянке зафиксировано беспрецедентное падение температуры — до минус 61 градуса. На юго-западе края введён режим чрезвычайной ситуации....»

«...в связи с перегрузкой сетей возможны временные отключ...»

Антон замер. Острова. Славянка. Всё рядом...

Надя сжала руку Марка — тот молчал, как будто всё это было про кого-то другого.

Алиса всё ещё смотрела в телефон. Но теперь уже просто так. Без надежды.

Темнота.

Абсолютная темнота обрушилась на квартиру. Даже уличные фонари за окном погасли.

Пять секунд тишины. Даже холодильник замолк. Его вечное гудение исчезло.

В темноте давило на уши. Ни гудения холодильника, ни шороха батарей — ничего.

— Мама! — Марк вцепился в Надю.

Антон взял Алису за руку.

Где-то в соседних квартирах раздались крики. Снаружи треснуло дерево под тяжестью льда. Кто-то матерился.

Свет вернулся. Но не весь: лампочки горели в полнакала, тускло. Телевизор не включился.

— Всё, всё, я здесь, — Надя прижимала к себе детей. — Просто свет выключили.

— Пойду посмотрю, что там. — Антон подошел к окну.

Уличные фонари работали через один. Где-то вдали, сбоку, полыхало оранжевое зарево. Пожар? Взрыв?

Антон прищурился, пытаясь рассмотреть получше. Там должна быть нефтебаза на Первой речке, вроде... Но как она могла загореться в такой холод? Что могло случиться?

— Что там? — спросила Надя.

— Не знаю, малышка. Что-то горит в районе нефтебазы. Надеюсь, ничего серьезного...

Но даже произнося эти слова, он понимал: при такой погоде любой пожар серьезный. Пожарные не смогут приехать. Да и воду где брать, если все замерзло?

Зарево пульсировало, то разгораясь ярче, то затухая. Похоже на серию взрывов, а не на обычный пожар.

Он прислонился лбом к стеклу — и отдернулся. На стекле были трещины. Присмотрелся внимательнее, провел пальцем.

На стекле — новые трещины. Не снаружи. Изнутри.

Трещины были настоящие, холодные на ощупь. Как будто само стекло не выдерживало напряжения между теплом квартиры и морозом улицы.

Антон обернулся к семье. Они сидели за столом: Надя, Алиса, Марк. Ждали, что он скажет.

— Надо готовиться. Это надолго.

— Сейчас схожу достану свечки, — сказала Надя и прижала к себе детей крепче.

Алиса посмотрела на телефон: 89% заряда. Сколько ещё продержится их связь с миром?

Свет опять выключился.

Все замерли. Даже дыхание задержали.

Вскоре свет вернулся.

Но уже не тот.

❄❄❄

Глава 3. Ветер перемен

«Тишина — это новый язык мира.» — записка в медуниверситете

3 января 2027 | День 3 катастрофы

Локация: Владивосток / район Первая Речка

Температура: -55°C | Ветер: 35 м/с (ощущается как -85°C)

Связь: почти отсутствует

Ресурсы: еда на 12 дней, батарейки (пачка новых + в фонариках)

***

Ветер разбудил всех в шесть утра.

Это был не просто ветер — это был рёв умирающего великана, вой тысячи волков, звук реактивного двигателя на взлёте. Окна дребезжали так, что казалось — вот-вот вылетят внутрь. Трещины на стекле, появившиеся вчера, расползались дальше.

— Мама! — Марк вцепился в Надю.

— Тише, малыш, я здесь...

Антон подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Во дворе творился ад. Снег не падал — он летел горизонтально, как пули. Деревья гнулись до земли, некоторые уже сломались.

Целый рекламный щит пролетел мимо окна, кувыркаясь в воздухе как картонка.

— Господи... — выдохнула Надя.

Где-то вдали раздался грохот — рекламный щит пролетел и врезался во что-то. Потом ещё один удар. И ещё. Город разваливался на части.

— Папа, ветер злится? — спросил Марк, прижимая солдатика к груди.

— Нет, малыш. Ветер просто... сильный.

Марк наклонил голову, будто прислушиваясь.

— Он говорит что-то. Слышишь? В-о-о-о-о... в-о-о-о-о...

— Это просто звук ветра, солнышко.

— Нет. Он говорит: «Ухо-ди-те... ухо-ди-те...»

Родители переглянулись. В вое ветра действительно можно было расслышать что угодно. Особенно если тебе шесть лет и ты напуган.

Алиса сидела на диване, обхватив колени. В темноте светился экран её телефона — 67% заряда. Она листала ленту ВКонтакте, но обновлений не было. Последние посты — вчерашние. Позавчерашние. Мёртвая лента мёртвого мира.

К восьми утра ветер начал немного стихать. Не сразу — волнами, будто выдыхался. И не так чтобы совсем перестал, просто порывы стали не такие резкие. Семья так и не смогла снова заснуть, сидела на кухне в зимних куртках, пила горячий чай.

***

Утро было серое и тусклое. Солнца не было видно за свинцовыми тучами. Температура в квартире упала ещё ниже — дыхание превращалось в пар даже у самого лица. Семья сидела на кухне, грелась горячей едой, которая быстро остывала.

— Что-то тихо наверху, — заметила Надя. — Баба Лида вчера весь день по батареям стучала, видима спит еще...

— Может, надоело наконец, — предположил Антон.

— Или замёрзла, — тихо сказала Алиса.

— Алиса! — одёрнула её мать.

— Ну что? Я просто сказала... — девочка пожала плечами и уткнулась в телефон.

Антон встал из-за стола.

— Схожу к Михалычу проверю. Вчера он какой-то расстроенный был. И заодно узнаю, как там наверху.

— Осторожно на лестнице, — Надя поймала его за руку. — Помнишь, как Алиса вчера упала.

— Да помню, помню.

Антон открыл дверь. Холод ударил в лицо как пощёчина. В подъезде было почти так же морозно, как на улице. На ступеньках — толстый слой льда, бугристый, как застывшие волны.

Он начал спускаться, держась за перила. Первый пролёт.

Между вторым и третьим этажом на площадке лежало что-то. Кто-то. В цветастом халате.

— Господи...

Антон подошёл ближе. Бабушка Лида. Лежала на боку, одна нога вывернута под странным углом. В руке — связка ключей. Глаза открыты, смотрят в никуда.

Он присел рядом, коснулся плеча. Тело твёрдое, как пластик. На ступеньках видны царапины — она пыталась подняться, цеплялась ногтями за лёд. Но лёд не дал.

— Тош?.. Что там?

Надя стояла в приокрытых дверях квартиры.

— Не выходи, — крикнул он. — И детей не пускай.

— Что случилось?

— Баба Лида. Она тут... упала.

Надя ахнула, прижала руку ко рту.

— Живая?

— Нет, — Антон покачал головой.

Из-за спины матери выглянул Марк. Он все слышал.

— А что с бабушкой?

— Надюш, уведи его! — резко сказал Антон.

Надя подхватила сына на руки, унесла в квартиру.

Дверь на втором этаже открылась. Вышел Михалыч — небритый, с красными глазами, в двух халатах и пальто.

— Я уже знаю, — сказал он глухо. — Час назад выходил посмотреть что тут интересного. Наверное, ночью было. Поскользнулась.

Вместе они подняли замёрзшее тело, затащили в квартиру бабушки Лиды. Дверь была не заперта — видимо, она просто вышла и не смогла вернуться. В квартире пахло нафталином и старостью. На столе недопитый чай, фотография взрослых детей в рамке.

— Даже лестница теперь убивает, — сказал Михалыч, опускаясь на стул в прихожей. — Какая-то большая ледяная ловушка, блин. Что же делать.

Он помолчал, потом добавил тише.

— Я же живу напротив. Почему не слышал, как она упала? Старый глухой пень...

Антон не ответил. Что тут скажешь? Ветер, постоянный хруст льда на улице. Никто бы не услышал.

***

Вернувшись домой, Антон застал Алису в панике. Она тыкала в экран телефона, пытаясь отправить сообщения.

— Пап, вайфай не работает! — почти кричала она. — А мобильный интернет еле пашет!

На экране крутился кружок загрузки. Потом — на пять секунд — появились новые сообщения.

Карина: «папа вышел в магазин утром. ещё не вернулся. мама плачет»

Полина: «у нас тоже лёд везде. страшно»

Вера: «двери примёрзли не можем выйти что делать???»

Алиса лихорадочно печатала: «девочки держитесь!» Но сообщение зависло. Кружок крутился бесконечно.

— Отправься! Ну пожалуйста!

Экран мигнул.

«Не удалось отправить сообщение.»

— Блин! Блин!

— Дочусь, успокойся, — Надя обняла дочь. — Они получили твои вчерашние сообщения. Знают, что у тебя все хорошо.

— А если они подумают, что со мной что-то...

Телефон показывал 23% заряда. С каждой попыткой отправить — всё меньше.

Марк сидел за столом, водил солдатиком по поверхности.

— Баба Лида ледяная. Баба Лида ледяная.

— Не говори так малыш, — Надя погладила его по голове.

— Но она же холодная стала. Как лёд. Значит, ледяная.

— Марк... — фыркнула Алиса.

— Солдатик говорит, скоро все станут ледяными. Но это не страшно. Просто холодно.

***

К полудню стало понятно — на улице происходит что-то страшное. Из окна было видно, как у мусорных баков лежит кто-то. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо. Просто тёмное пятно на белом.

— Надо проверить соседей, — решил Антон. — Вдруг кому помощь нужна.

Он спустился на первый этаж, постучал в дверь Кравченко.

— Эй, как вы там? Всё в порядке? Помощь нужна? Как малыш?

Тишина. Потом — звук, будто что-то упало внутри. Тихие шаги. Но дверь не открылась.

— Если что, мы дома! — крикнул Антон. — Держитесь там!

Он прошёлся по другим квартирам. Стучал, звал. Никто не ответил.

Вернулся домой.

— Ну что там? — спросила Надя.

— Слышал шум у Кравченко, но не открыли. К другим тоже стучал — тишина. Михалыч в порядке.

— Странно, может боятся?

— Или не могут, — мрачно добавила Алиса.

Надя закрыла уши руками.

— Не хочу это слышать. Не хочу!

— Мам...

— Нет! Мы не знаем! Может, они просто... спят. Или...

— Они теперь ледяные? — спокойно спросил Марк.

Все замолчали.

***

После обеда ветер снова усилился. На много страшнее, чем утром, достаточно сильно чтобы выход на улицу стал самоубийством.

Человек. Живой человек полз по двору к их подъезду. Медленно, с трудом. Ветер сбивал его, прижимал к земле. Он поднимался и полз дальше.

— Господи, Тош, надо помочь! — Надя кинулась к двери.

— Стой! Ты что! — Антон удержал её. — Хочешь замерзнуть?

— Но там же...

Они прильнули к окну. Человек был уже близко — метров десять до подъезда. Девять. Восемь.

Упал. Попытался встать. Не смог.

Пополз на животе. Его рука вытянута вперёд, как будто он всё ещё пытался дотянуться. Как соседка — на ступеньках.

Шесть метров. Пять.

Остановился. Рука упала в снег.

Больше не двигался.

— Нет... нет-нет-нет... Боже, — шептала Надя.

Антон обнял её, прижал к себе.

— Мы не могли помочь. Понимаешь? Не могли.

Алиса стояла у окна, не отрываясь смотрела на неподвижную фигуру. Потом достала телефон, начала печатать в заметках.

«3 января, 15:17. Человек замёрз в пяти метрах от нашего подъезда. Мы смотрели и не могли помочь.»

Он так и остался там — пятно в снегу. Ни один дворник его уже не уберёт.

***

В 16:43 свет начал мигать. Сначала редко — раз в несколько минут. Потом чаще. Лампочки то загорались, то почти гасли.

— Скоро совсем погаснет, — сказал Антон. — Надо готовиться.

Он достал все фонарики, проверил батарейки. Поставил заряжать всё, что можно — телефоны, планшет, старый плеер Алисы. Но толку было мало: при таком слабом напряжении устройства не заряжались, только высасывали последние крохи энергии из розеток.

Алиса сидела с телефоном, смотрела на индикатор батареи.

7%.

6%.

5%.

— Не надо, — сказала Надя. — Выключи. Береги заряд.

— А вдруг придёт сообщение? От девочек.

4%.

3%.

Экран мигнул. Потух. Включился снова.

2%.

— Алиса...

1%.

Экран мигнул один раз, второй — и погас. Алиса поднесла к нему свечу, которую зажёг отец. В чёрном экране отразилось её лицо — бледное, с огромными глазами. Лицо, к которому больше никогда не прикоснётся ни одно уведомление.

Она задула свечу, чтобы не видеть эту пустоту.

— Всё. Конец.

В 17:43 свет погас окончательно.

Темнота обрушилась на квартиру как лавина. Даже уличные фонари за окном не горели. Только серый свет умирающего дня едва пробивался сквозь обледенелые стёкла.

— Фонарики, — скомандовал Антон.

Щёлкнули выключатели. Три жёлтых луча прорезали темноту.

— А теперь выключаем. Экономим батарейки. Зажигаем свечи.

***

Первые минуты в новом мире были самыми страшными. Не было слышно никаких привычных звуков. Тишина мёртвой квартиры.

Алиса сидела на полу в своей комнате, обхватив колени. В ящике стола она нашла старый школьный блокнот — остался с прошлого года. И простой карандаш.

Села писать. На коленке, почти лёжа, свернувшись под одеялом. Свеча рядом давала неровный свет. Карандаш царапал бумагу — пальцы мёрзли, дрожали. На первом листе остался отпечаток её дыхания — влажное пятно, которое тут же начало замерзать.

«3 января. Света нет. Телефон сдох. Холодно.»

Почерк прыгал, буквы съезжали. Она отвыкла писать от руки. Но это было важно. Кто-то должен записать. Кто-то должен помнить.

Она перевернула страницу, дописала.

«Если кто найдёт — мы тут жили... Надеюсь не найдёт...»

Не просто письмо. Заявление: здесь кто-то ещё жив.

***

Через час Антон тихо встал.

Надя дремала под одеялами, дети тоже вроде уснули. Он постоял в темноте, прислушиваясь к их дыханию. Потом взял рюкзак, фонарик.

У двери замер. Знал, что делает. Знал, что после этого не будет прежним.

Нам нужнее, — повторил про себя, как мантру. — Нам нужнее.

Осторожно вышел из квартиры.

Лестница в темноте казалась ещё опаснее. Луч фонарика выхватывал ледяные наросты, царапины на ступеньках — следы последней борьбы соседки. Четыре параллельные полосы, где ногти скребли по льду.

Дверь в её квартиру была не заперта. Антон толкнул её — она открылась с тихим скрипом.

Он вошёл, стараясь не смотреть в сторону спальни, где лежало тело. Но периферийным зрением заметил — цветастый халат, седые волосы на подушке.

Будто спит.

Пальцы на фонарике сжались.

На кухонном столе недопитая кружка. Рядом раскрытый альбом с фотографиями. Антон против воли посмотрел. Молодая Лида с мужем у моря. Дети на даче. Внуки у ёлки. На последней странице — свежее фото, видимо с прошлого лета. Вся семья на фоне цветущей яблони.

Рука дрогнула. Он закрыл альбом.

Открыл первый шкафчик. Консервы. Много консервов — тушёнка, рыба, овощи. Бабушка Лида запасалась по старой советской привычке. Рука потянулась к банке. И замерла.

На полке лежала записка. Детским почерком: «Бабуле от Саши. Люблю!»

Антон закрыл глаза. Вспомнил Марка — как он вчера дрожал от холода. Алису с разбитым коленом. Надю, которая отдаёт детям свою порцию.

Взял банку. Потом ещё одну. И ещё.

Механически складывал в рюкзак. Консервы. Крупы. Макароны. В ящике стола две пачки батареек, ещё запечатанные. В кладовке: соль, сахар, даже пачка чая.

На кухонном подоконнике увидел вязание. Недовязанный детский свитер. Голубая пряжа, на груди начатый узор: ёлочка.

Антон отвернулся. Продолжил собирать.

В прихожей на вешалке тёплый платок, пуховый. Пригодится. Старые валенки. Марку будут велики, но лучше, чем мокрые ботинки.

Когда рюкзак наполнился, Антон остановился. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей. В темноте, при свете фонарика, увидел чужое лицо. Человека, который обкрадывает мёртвых.

— Прости, — сказал он тихо. Не знал, кому. Лиде? Себе? Богу, в которого не верил?

Легче не стало. Он взвалил рюкзак на плечи. Тяжёлый — не столько от продуктов, сколько от того, что он только что сделал.

Антон вышел, тихо прикрыв дверь.

Когда он вошёл в квартиру, Надя стояла в прихожей.

— Где ты был? — голос ровный, руки сжаты в кулаки.

Антон поставил рюкзак на пол, открыл. Надя увидела консервы, батарейки, крупы.

— Откуда это?

— Сверху.

Надя всё поняла. Её лицо исказилось.

— Ей уже не понадобится, — Антон говорил ровно, глядя жене в глаза. — Нам нужнее.

Надя ничего не ответила.

Они стояли друг напротив друга. В темноте, при свете единственной свечи.

— Спрячь, — прошептала она. — Чтобы дети не видели.

Антон кивнул. Они молча разобрали вещи, спрятали консервы в дальний шкаф. Батарейки — к остальным. Валенки — в прихожую.

Когда закончили, Надя тихо сказала.

— Когда уже это всё закончится.

— Не знаю малышка, — ответил Антон. — Надеюсь скоро.

Они обнялись в темноте. Банки в рюкзаке ещё пахли чужой квартирой — нафталином и старостью.

***

Вечер наступил незаметно. В темноте трудно следить за временем. Семья собралась в большой комнате, сдвинула все матрасы, накидала сверху всё, что нашлось: одеяла, пледы, куртки. Получилось что-то вроде гнезда.

Сидели молча. Каждый думал о своём.

Надя пыталась вспомнить, какой была Лида — шумная, назойливая, вечно жаловалась на всё подряд. Но всегда живая. Стучала по батареям, кричала в подъезде, ругалась. Голос её больше не прозвучит. Никогда.

Алиса думала о голосовых сообщениях в чатах. Их были сотни — подруги болтали обо всём подряд, смеялись, пели песни, дурачились.

Марк шептался с солдатиком.

— Он говорит, скоро станет тише, — объявил мальчик.

— Тише некуда, — мрачно ответила Алиса.

— Нет. Ещё тише. Когда ветер уснёт.

Мяу.

Тихое, жалобное мяу откуда-то из глубины квартиры.

— Бади?! — Надя вскочила.

Антон взял фонарик, пошёл на звук. Мяуканье доносилось из шкафа. Он открыл дверь, посветил внутрь. В самом дальнем углу, под кучей старых вещей, блеснули два зелёных глаза.

— Бади! Иди сюда, кис-кис!

Кот не двигался. Пришлось лезть за ним, разгребать хлам. Наконец Антон вытащил его — похудевшего, дрожащего. Бади вцепился когтями в руки, не хотел отпускать.

— Ты живой! — Надя взяла кота, прижала к себе. — Маленький, какой холодный...

Принесли ему еды — корм был в запасе. Бади ел жадно, урча. Потом его засунули под общее одеяло, к теплу, к семье.

Алиса погладила его — пальцы дрожали, но не от холода. Бади — единственный, кто вернулся.

— Бади тоже боялся? — спросил Марк, гладя кота.

— Наверное, — ответил Антон. — Животные чувствуют опасность.

— Умный котик. Спрятался.

Бади заурчал.

К полуночи ветер действительно стих. Марк был прав — наступила тишина. Но не мирная, а давящая, плотная. В ней было слышно каждое дыхание, каждый шорох.

А потом начался новый звук. Треск. Будто кто-то ломал огромные кости. Это трещал лёд — рос, расширялся, сдавливал город в своих объятиях.

Марк поднял голову.

— Слышите?

Все прислушались.

— Что? — шепнула Надя.

— Тишину. Она... дышит.

И правда — в этой тишине действительно было дыхание. Медленное, глубокое. Как будто лёд стал лёгкими города. Он вдохнул — и не выдохнул. Ещё.

Антон обнял семью крепче. Они живы. Пока.

На оконном стекле от пламени свечи осталось пятно сажи. Кто-то — может Алиса, может Марк — провёл по ней пальцем. Получился крестик. Или просто след.

След того, что здесь ещё есть люди.

Пока есть.

Пока лёд не сотрёт и это.

«Сегодня Бади вернулся. Значит, мы ещё дома.»

(Из блокнота Алисы, 3 января)

❄❄❄

Глава 4. Холодный дом

«Дом держит нас, пока может. Потом отпускает.» — найдено на стене подъезда

4 января 2027 | День 4 катастрофы

Локация: Владивосток / район Первая Речка

Температура: -58°C | Ветер: 34 м/с (ощущается как -86°C)

Связь: полностью отсутствует

Ресурсы: еда на 16 дней, газовые баллоны (1 в плитке + 2 запасных), батарейки 2 пачки

***

Утро наступило серым и тусклым. Без электричества время потеряло чёткость: только слабый свет за обледенелыми окнами подсказывал, что ночь закончилась.

Антон проснулся в импровизированном коконе от холода. Не резкого, как вчера, а глубокого, проникающего в кости. Дыхание превращалось в облачко пара прямо перед лицом. Нос щипало от холода, а в горле першило: воздух был слишком сухой, выморожённый. Каждый вдох слегка обжигал лёгкие. Надя спала рядом, укутавшись так, что видны были только ресницы, покрытые инеем. Дети спали вместе с котом, запутав ноги и руки друг в дружке как комок ниток.

— Надюш, просыпайся.

Она пошевелилась под горой одеял, и он услышал, как хрустнула наледь на ткани.

— Холодно... Ещё пять минут...

— Тумбочка возле окна во льду, — Антон указал на неё пальцем.

Надя резко села, сон как рукой сняло. В полумраке комнаты тумбочка блестела, покрытая толстым слоем инея.

— Боже... она же в метре от окна...

— Нужно будет передвинуть одеяла подальше, вглубь комнаты, — сказала она, вставая.

Вода перестала бежать. Ни на кухне, ни в ванной. Просто мёртвые краны. Антон покрутил вентиль: тот проворачивался с сухим скрежетом, будто ржавчина съела резьбу изнутри. Из глубины труб донёсся глухой стон, последний вздох замёрзшей водопроводной системы.

На кухне собрались все четверо, закутанные в одеяла. Бади сидел на коленях у Марка, грелся, его шерсть была взъерошена от холода. Антон достал походную газовую плитку. Руки дрожали: то ли от холода, то ли от понимания, что это их последний источник тепла.

— Сколько у нас баллонов? — спросила Надя.

— Три. Один уже стоит, два запасных.

Пламя загорелось с тихим шипением. Синий огонёк казался чудом в этом ледяном аду. Поставили чайник, начали размораживать остатки нормальной еды и топить лёд. Его вокруг хватало.

— Пап, может, сделаем костёр? Будет тепло, — спросил Марк, глядя на огонёк.

— Где? Дома? Нельзя, ты что. Дым же будет.

— А если в кастрюле? Накроем крышкой!

Антон на секунду задумался. Потёр лицо ладонями.

— Ну... можно попробовать, — начал он. — Сделаем дырки и поставим у окна...

— Вы что, угореть хотите? — резко перебила Надя. — Совсем с ума сошли? Вся квартира в дыму будет!

— Ну да, малышка, ты права...

— Лучше замёрзнуть, чем угореть. Хотя бы проснёмся.

Антон не ответил, молча стоял и делал завтрак. В квартире без вентиляции любой дым — это смерть. Тихая, незаметная. Он старался не думать о том, что холод — тоже смерть, просто более медленная.

Алиса сидела тихонько, обхватив кружку с чаем. Пар от кружки оседал на её лице, превращаясь в микроскопические льдинки, которые она время от времени стряхивала дрожащей рукой. Она достала блокнот, начала писать. Карандаш плохо слушался в окоченевших пальцах.

«4 января. Папа хотел устроить пожар дома. Мама спасла нас. Вода кончилась. Пальцы мёрзнут.»

После завтрака Антон решил проверить соседей. Взял молоток, на всякий случай, и вышел на лестницу. Холод в подъезде ударил кулаком. На ступеньках следы вчерашней трагедии.

Спустился на второй этаж. С каждым шагом лёд под ногами хрустел, как битое стекло. Постучал к Михалычу.

— Сосед! Ты как там? Живой?

Тишина. Потом — шаги. Медленные, шаркающие. Будто человек еле передвигал ноги.

— Да... — голос доносился откуда-то из глубины квартиры. Слабый, с хрипотцой, будто каждое слово давалось с трудом. — Всё нормально... Просто приболел...

Между словами — долгие паузы, тяжёлое дыхание. Антон прижался ухом к холодной двери.

Михалыч кашлянул. Глухо, надрывно, долго не мог остановиться.

— Может, что нужно? Лекарства есть?

— Не надо, все хорошо... Не открываю дверь... Тепло уйдёт...

Антон понял. Михалыч что-то недоговаривал. Но что он мог сделать? Выломать дверь? А потом?

— Если что — стучи по батарее. Услышим.

— Хорошо... Иди...

Последние слова прозвучали как прощание.

Антон спустился к Кравченко на первый. Дверь была покрыта толстым слоем льда. Больше, чем у других. Лёд натёк снизу, будто вода лилась из-под двери и замерзала. Постучал.

— Эй! Как вы там? Всё хорошо?

Тишина.

Постучал сильнее. Потом ударил кулаком. Костяшки пальцев взорвались болью от удара о промёрзшую дверь.

— Вы там живы?

Прислонился к двери. Ни звука. Ни плача, ни голосов. Ничего.

Вернулся домой. Надя встретила его в прихожей.

— Ну что там?

— Михалыч ответил, но не открыл. Говорит, болеет.

— А эти, с первого?

Антон покачал головой. Обнял жену, почувствовал, как она дрожит. Не только от холода.

К вечеру стало понятно: в квартире долго не выжить. Даже все вместе под одеялами они едва сохраняли тепло. Газ расходовался быстро: чайник, еда, попытки согреть хотя бы одну комнату. Тепло уходило мгновенно.

К ночи температура упала ещё ниже. В окнах появились новые трещины. Стёкла не выдерживали перепада температур. Антон заклеил их скотчем, но тот плохо держался на обледенелых стеклах, отваливался через минуту.

— Завтра попробуем что-нибудь придумать, — сказал он, укладываясь спать.

Но все понимали — придумывать особо нечего. Дом медленно замерзал. Стены покрывались инеем изнутри, пол хрустел под ногами. А вместе с домом замерзали и они.

***

5 января | Температура: -61°C | Ветер: 28 м/с (ощущается как -87°C)

Проснулись от запаха гари. Едкий дым слегка просачивался через щели в окнах, щипал глаза, заставлял покашливать.

— Что-то горит? — Надя закашлялась, прижимая к лицу край одеяла.

Антон подошёл к окну, посмотрел. В обледенелом стекле отражалось оранжевое зарево. Вдали всё ещё полыхало: нефтебаза горела третий день. Ветер сменил направление и нёс дым прямо к ним.

— Как будто весь район горит, — Надя не отрывалась от окна.

Скотч не держался, постоянно отклеивался от наледи. Пришлось закрывать тряпками, старой одеждой. Но дым всё равно проникал, оседал на языке горьким привкусом.

На завтрак разморозили последнее яйцо. Скорлупа треснула от мороза. Остатки хлеба превратились в каменные куски, какие-то полуфабрикаты слиплись в один ледяной ком. Первый газовый баллон начал сдаваться: пламя становилось слабее.

— Сейчас потухнет, — сказала Надя, глядя на умирающий огонёк.

— Да... Осталось два...

После завтрака Антон решил спуститься к Михалычу. Постучал в дверь. Тишина ответила ему. Долгая, тягучая.

— Эй Михалыч! Ты как?

Долгая тишина. Потом — еле слышный голос, словно из могилы.

— Да...

Один звук. Даже не слово — выдох.

— Я тебе тут пару конфет принёс — дети передали.

— Не надо... Я в порядке...

Но голос говорил обратное. Слабый, прерывистый. Между словами — влажные хрипы. Михалыч явно был болен.

— А еда есть? Вода?

— Есть, есть... Все хорошо... Иди...

Антон постоял у двери. Он всё равно не смог бы помочь. Никто не смог бы.

К Кравченко даже не стал спускаться. Знал, что услышит только тишину. Ту особенную тишину.

Вернулся домой. Семья сидела в большой комнате, сбившись в кучу. Их дыхание создавало маленькое облако тумана над головами. Марк играл с солдатиком на подоконнике, водил им по ледяным узорам.

— Смотри, мам, — позвал он. — Тут лица!

Надя подошла, посмотрела. В хаотичных узорах инея, подсвеченных тусклым дневным светом, действительно мерещилось что угодно. Марк водил пальчиком по стеклу, обводя контуры.

— Вот дядя с усами... вот собачка... а это похоже на Бади!

— Это просто узоры, малыш.

— Нет, они настоящие. Видишь — вот дядя, вот тётя, вот собачка. Они говорят.

— И что говорят?

Марк прислушался, наклонив голову к окну. Его дыхание на мгновение создало прозрачное пятно на стекле.

— Говорят... тихо-тихо. Что скоро придут. За нами.

Родители переглянулись. Стресс, холод, изоляция. Всё это сказывалось на ребёнке. Или он просто фантазировал, спасаясь от страха.

— Они добрые, — добавил Марк. — Просто холодные. Как лёд. Как солдатик.

Он поднял игрушку — пластик покрылся тонким слоем инея, который блестел в тусклом свете.

До вечера семья просидела в комнате: грелись, думали, молчали. Воздух становился всё более спёртым: без вентиляции, с заткнутыми окнами. Пахло немытыми телами, кошачьим туалетом, остатками еды. Но открыть окно означало впустить смерть.

Алиса сидела в углу с блокнотом. Долго смотрела на чистую страницу, держа карандаш над бумагой. О чём писать? О том, как умирает дом? Как молчат соседи? Как её маленький брат сходит с ума?

Карандаш дрожал в пальцах. Она подула на руки, растёрла. Наконец написала.

«5 января. Михалыч жив. Наверное. В квартире невкусно пахнет.»

Вечером заметили кое-что странное. Когда ветер стихал, а происходило это ближе к ночи, становилось заметно теплее. Не тепло, конечно. Но разница в десять-пятнадцать градусов ощущалась как спасение.

— Если идти куда-то, то только ночью, — сказал Антон. — Днём этот ветер быстро убьёт нас.

— Идти? Куда идти? — Надя обняла детей крепче. В её голосе звучала паника.

— Не знаю. Но здесь мы долго не протянем. Нам нужно какое-то место, где будет тепло. Может дача. Там печка, дрова, еда...

— Это очень далеко, а мы с детьми! По льду!

— Ну думаю километров сорок. Другого выхода нет.

Ночью Марк просыпался несколько раз. Подходил к окну, смотрел на узоры. Шептался с ними, кивал, будто получал ответы. Родители делали вид, что спят, боясь спугнуть его странное спокойствие.

— Они говорят — скоро, — прошептал он солдатику. — Надо собираться.

***

6 января | Температура: -64°C | Ветер: 25 м/с (ощущается как -89°C)

Второй баллон работал третий день. Экономили как могли, грели только самое необходимое. Каждый раз, включая горелку, прислушивались к шипению газа. Не слабеет ли? Но к обеду стало ясно: долго он не протянет.

Антон подошёл к окну. Пальцы сжали подоконник.

Вдалеке дома умирали. Лёд пожирал их снизу: бело-синяя корка поднималась от земли, этаж за этажом. Прозрачная, словно стеклянная гниль, она медленно затягивала фасады, окна, превращая дома в хрустальные гробы.

— Надюш... иди сюда.

Она подошла, посмотрела. Долго молчала. Её рука нашла его руку, сжала до боли.

— Лёд движется, — наконец сказал Антон. — Медленно, но движется. К нам.

— Сколько... сколько у нас есть времени?

— Дня три? Может, четыре. Потом мы уже не выберемся.

Алиса сидела рядом с открытым блокнотом. Карандаш замер над бумагой.

Минута прошла. Другая. Наконец она просто вывела дрожащими буквами.

«6 января. Второй баллон скоро закончится. Лёд поедает соседние дома.»

После обеда дом начал трещать. Сначала тихо, как будто кто-то хрустел пальцами. Потом громче. Треск шёл откуда-то из глубины стен, из самого нутра здания.

— Что это? — испугалась Надя.

— Наверное лёд давит на дом, — ответил Антон, хотя сам не был уверен.

К вечеру треск усилился. В углу комнаты появилась трещина — тонкая, как волос. Пока.

Антон снова спустился к соседям. У двери Михалыча остановился, прислушался. Тишина. Даже того хриплого дыхания больше не было.

— Михалыч?

Постучал. Сначала тихо, потом громче. Кулак глухо ударял в промёрзшую дверь.

— Михалыч, ответь!

Ничего. Он знал, что это значит. Но всё равно стоял, надеясь услышать хоть что-то. Хриплый кашель, шарканье, стон. Что угодно.

Тишина. Абсолютная. Мёртвая.

Вернулся домой. Надя встретила его взглядом. Всё поняла по лицу.

— Не отвечает, — сказал Антон тихо.

Больше ничего говорить не стал. И так всё понятно.

К ночи второй баллон начал сдаваться. Пламя дрожало, становилось всё меньше. На последних огоньках растопили лёд для чая, подогрели остатки еды.

— Завтра подключим последний, — сказал Антон. — А потом всё...

— Нужно собираться, — твёрдо сказала Надя. Её голос не дрожал. — Сколько до дачи идти?

— Если бы мы с тобой вдвоём шли, в тёплую погоду, с небольшими остановками, то часов десять наверное. С детьми думаю часов тринадцать-четырнадцать. А вот ночью, по льду, в адский минус, я не знаю, дня два? Может три? И нам придётся где-то останавливаться, днём отдыхать, пережидать. Какие-то места продумать нужно заранее, куда идти.

— Что-то мне страшно, — тихо сказала Надя.

— Мне тоже. Смотри. Предлагаю делать небольшие перебежки. Сначала попробуем дойти до супермаркета, поищем там газовые баллоны, еду, воду. Потом может до спорткомплекса на Молодёжной, дальше нужно дойти до кинотеатра "Иллюзион", это места которые точно будут открыты, и можно найти чем перекусить и место где согреться. Других вариантов думаю нет.

— Хорошо, Тош. — Надя сглотнула. — Если ты уверен, то всё получится.

Они обнялись. И пару минут стояли неподвижно. Сорок километров льда. Дети. Всё, что может пойти не так.

Марк сидел у окна, смотрел на узоры. В лунном свете они казались живыми: двигались, менялись, перетекали друг в друга. Иней рос, создавая новые картины.

— Лёд говорит — пора, — сказал он спокойно. — Завтра ночью. Когда ветер уснёт.

— Откуда ты знаешь? — спросила Алиса.

Марк не ответил, молча рисовал пальцем на стекле.

Родители больше не спорили с его видениями. Может, это и правда интуиция. Или просто ребёнок подслушал их разговоры и переработал по-своему. Какая разница?

Ночью дом трещал сильнее. Будто великан сжимал его в кулаке, проверяя на прочность. Где-то этажом выше что-то упало с грохотом. Потом снова тишина.

Антон не спал. Думал о предстоящем. Но остаться — значит умереть точно. Хотя бы там есть шанс.

На даче печка. Дрова. Стены, которые ещё держат тепло.

***

7 января | Температура: -67°C | Ветер: 40 м/с (ощущается как -94°C)

Последний день дома начался с того, что второй баллон умер окончательно. Пламя дрогнуло последний раз и погасло. Антон подключил третий — последний. Руки дрожали, когда он закручивал вентиль.

— Ну вот и всё, — сказал он.

— Тогда давайте собираться. И приготовим вкусный горячий завтрак. Последний...

Надя не договорила. Все и так поняли.

Готовили молча. Запах тушёнки смешивался с холодным воздухом. Марк прижимал солдатика к столу. Алиса смотрела на царапину, которую оставила ножом в пять лет.

Остатки еды из морозилки шипели на плитке. Надя накрошила каменный хлеб. Антон открыл банку тушёнки — последнюю из тех, что взял у бабушки Лиды. Мясо было покрыто белым жиром, застывшим как воск.

— Грустно как-то уходить, — сказала Надя, оглядываясь. — Столько лет здесь прожили...

— Выше нос малышка, — Антон взял её за руку. Его пальцы были ледяными. — Мы ещё вернёмся. Просто переждём до весны на даче. Лёд растает, всё наладится. Я уверен.

Но в его голосе не было уверенности.

После завтрака начали собираться. Что взять в дорогу, когда не знаешь, доберёшься ли?

— Документы, — Надя складывала паспорта и свидетельства в непромокаемый файл.

— Еду, какая есть. Консервы, крупы.

Антон открывал шкафы, выгребал всё съедобное. Банки глухо стукались друг о друга.

— Одежду самую тёплую.

Алиса вытащила все свитера, какие нашла. Даже те, из которых выросла. Всё пригодится.

— Батарейки и фонарики.

— Аптечку.

Собирали методично, стараясь не думать о том, что оставляют.

Алиса молча засунула блокнот под куртку, поближе к телу. Страницы были исписаны её дрожащим почерком. Марк не выпускал солдатика из рук. Пластиковый воин покрылся инеем, стал похож на хрустальную статуэтку.

Самым тяжёлым было оставлять вещи. Фотографии, книги, игрушки, одежду, гаджеты. Всю жизнь, накопленную годами.

Надя стояла у стены с фотографиями.

— Пусть висит, — мягко сказал Антон. — Мы же не можем всё унести.

— Знаю. Просто...

Она отвернулась. Некоторые вещи слишком тяжелы, даже если ничего не весят.

К вечеру были готовы. Четыре рюкзака: два больших у взрослых, два поменьше у детей. Тёплая одежда, запас еды на неделю. Может, хватит. Может, нет.

Последний газ потратили на ужин. Суп, чай, даже нашли печенье в шкафу. Ели молча, каждый думал о своём.

Алиса смотрела на кухню, запоминая. Царапина на столе — это она в пять лет пыталась резать бумагу кухонным ножом. Пятно на обоях: Марк бросил ложку с кашей. Трещина на плитке, где уронили кастрюлю в прошлом году.

Каждая мелочь теперь казалась важной.

«7 января. Последний день дома. Пытаюсь запомнить всё.»

Алиса закрыла блокнот, спрятала под куртку. Больше писать было нечего. Пока.

В десять вечера начали одеваться. Слой за слоем: термобельё, подштанники, шерстяные носки, свитера, куртки. Рты и носы спрятали за тёплыми шарфами. Превратились в неуклюжих космонавтов. Двигаться было тяжело, но по-другому нельзя — там, снаружи, смерть.

В одиннадцать стояли в прихожей. Оглядел квартиру в последний раз.

Пустая кухня с остывшей плиткой. Гостиная, где они смотрели новогодние фильмы неделю назад. Детская с разбросанными игрушками. Их спальня, где на подушке ещё видна вмятина от головы.

— А Бади? — вспомнила Надя.

Кот сидел под одеялами, вылезать не хотел. Уши прижаты, глаза огромные. Пришлось выковыривать силой. Он царапался, шипел, но сил было мало. Засунули в рюкзак так, чтобы и голова не торчала. Бади смирился. Видимо, понимал, что это единственный шанс.

Последние минуты. Антон ходил по квартире, выключал то, что давно не работало. Щёлкал выключателями мёртвого света. Закрывал краны без воды. Проверял окна.

— Пап, пошли уже, — позвала Алиса. — Холодно.

— Пошли, — сказал он. — Не оглядывайтесь.

Но сам оглянулся. В последний раз.

Алиса достала блокнот, царапнула одной рукой, пока родители возились с замком.

«7 января, вечер. Ушли.»

Открыли дверь. Лестница в свете фонариков выглядела как ледяная пещера. Стены покрыты инеем, ступеньки — каток.

Спускались медленно, держась за стены. Лёд под ногами предательски скользил. Марк шёл сам, сжимая солдатика в кулаке.

— Осторожно, — шептала Надя. — Держись за что нибудь.

Вышли во двор. Холод ударил в лицо — не просто холод, а живая, злая сила, которая мгновенно нашла все щели в одежде, забралась под шарфы, укусила за открытые участки кожи.

Ночь была ясная, почти без ветра. Звёзды яркие, как никогда. В лунном свете мёртвый город казался декорацией: белый, тихий, неестественно неподвижный.

Первые шаги по льду. Хруст под ногами громкий, как выстрелы. Дыхание мгновенно превращается в пар, оседает инеем на шарфах.

— Идём, — сказал Антон. — Главное — не останавливаться.

Двинулись через двор. На лавочке у подъезда лежала чья-то варежка. Детская, полосатая. Примёрзла к дереву так, что стала его частью. Как будто ребёнок секунду назад её снял и убежал играть. Только детей больше не было.

Мимо детской площадки с обледенелыми качелями. Мимо мусорных баков, заваленных снегом. Машины превратились в ледяные холмы.

За спиной остался тёмный дом с пустыми окнами. Их окна на третьем этаже, вторые слева. Дом, который больше не дом. Просто бетонная коробка в ледяных объятиях.

Прошли мимо детского садика. Алиса помнила, как водила туда Марка по утрам. Теперь здание стояло тёмное, окна первого этажа уже затянуло льдом. На крыше флаг России, застывший на полувзмахе. Даже ветер не мог пошевелить обледенелую ткань.

Марк шёл впереди, время от времени останавливался, прислушивался к чему-то, что слышал только он. Потом кивал и шёл дальше.

— Не бойтесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы дойдём. Просто надо слушать тишину. Она подскажет дорогу.

В молчании ночного города — только их шаги. Четыре человека и кот. Последние жители умирающего района. А может быть, и целого города.

Лёд хрустел под ногами. Где-то вдали ухнуло: рухнула чья-то крыша под тяжестью наледи. Город умирал по частям, отдавая себя зиме.

Но семья упрямо двигалась вперёд. В ночь и холод. В неизвестность.

Домой.

Если он ещё существует.

Если они доживут, чтобы узнать.

Антон оглянулся последний раз. Дом уже скрылся за поворотом. Только верхние этажи торчали над заснеженными холмами.

— Не оглядывайся, — сказала Надя. — Мы же договорились.

— Прости. Да...

— Я знаю.

Она взяла его за руку через толстую перчатку. Ничего не почувствовалось. Слишком много слоёв. Но жест был важен.

❄❄❄

Глава 5. Первая кровь

«Кровь замерзает медленнее слёз.» — нацарапано на столе в больнице

8 января 2027 | День 8 катастрофы

Локация: Владивосток / дорога от дома до супермаркета

Температура: -67°C | Ветер: штиль

Связь: отсутствует

Ресурсы: еда на 6 дней, батарейки (1.5 пачки)

***

Первые шаги в мёртвом городе оказались обманчиво лёгкими. Луна висела над сопками огромная и яркая, заливая улицы призрачным светом. Снег под ногами хрустел так громко, что каждый шаг отдавался эхом между домами.

— Так, — Антон остановился, поправляя рюкзак. — Идём близко друг к другу. И не разговаривать. Рты прикрыть шарфами, дышать через нос. Лишний раз воздух не глотать — очень холодно.

Марк сунул солдатика в карман куртки, засунул руки в перчатки поглубже и сжал пальцы в кулаки. Мама научила, так теплее. Мальчик шёл впереди, время от времени останавливаясь и прислушиваясь к чему-то.

— Что такое? — одними губами спросила Алиса, подтягивая лямки рюкзака.

Марк приложил палец к губам. Тс-с-с. Молчать. Слушать тишину.

Надя несла рюкзак, в котором притаился Бади. Кот не издал ни звука с момента выхода: умное животное инстинктивно понимало, что любое движение означает потерю драгоценного тепла.

Пять минут пути.

Антон посчитал про себя: примерно пятьсот метров прошли. Дыхание пока не обжигало, ноги слушались, пальцы шевелились в перчатках. Адреналин делал своё дело, разгоняя кровь по венам.

Может, всё не так страшно. Успеем.

Это была последняя оптимистичная мысль.

На седьмой минуте началось.

Сначала — лёгкое покалывание в пальцах ног, будто тысячи муравьёв забрались в ботинки. Потом воздух стал густым, тяжёлым. Каждый вдох царапал горло ледяными иглами, несмотря на шарф.

Марк замедлил шаг, начал переминаться с ноги на ногу. Надя подхватила его за руку, потянула вперёд — нельзя останавливаться, нельзя.

Алиса захромала. Колено, разбитое шесть дней назад, на морозе заныло с новой силой. Каждый шаг отдавался тупой болью вверх по ноге. Антон обернулся, увидел её перекошенное лицо. Махнул рукой — давай, давай, не отставай!

Десятая минута.

Мысли начали путаться, становиться вязкими. Антон споткнулся о невидимый под снегом бордюр, чудом удержал равновесие. Простая задача, переставлять ноги, теперь требовала осознанных усилий.

Марк уже не мог идти сам. Его маленькие ножки просто отказались слушаться, будто кто-то налил в ботинки свинец. Надя взвалила его на руки, прижала к себе. Сорок пять килограммов своего веса плюс двадцать килограммов ребёнка плюс рюкзак с котом. Но она упрямо шла вперёд, шатаясь на каждом шагу.

— Мама... лицо... не чувствую... — прошептал Марк в её ухо. Слова давались с трудом — губы онемели, язык стал деревянным.

Пятнадцатая минута.

Супермаркет маячил впереди. Большое тёмное здание с потухшей вывеской "Реми". Но казалось, до него ещё так далеко.

Марк плакал беззвучно. Слёзы мгновенно превращались в ледяные дорожки на щеках. Надя спотыкалась на каждом втором шагу, ноги заплетались. Алиса волочила больную ногу, хватаясь за отца.

Антон закашлялся. Горло горело.

— Давай малышка! — он подхватил дочь под руку. — Осталось немного!

Последние пятьдесят метров они преодолели на чистой воле и животном страхе. Антон тащил Алису, Надя несла Марка. Четыре человека против шестидесяти семи градусов мороза.

У стеклянных дверей "Реми" все рухнули на колени и сбились в кучу. Пытались сохранить хоть какое-то тепло, делясь последними крохами. Дышали как загнанные звери, хрипло, рвано.

Первым пришёл в себя Антон. Поднялся на непослушных ногах, едва не упал снова. Руки дрожали, то ли от холода, то ли от напряжения.

Стеклянные двери супермаркета были заперты. Через стекло, покрытое изнутри причудливыми узорами инея, виднелись ряды полок. Нетронутые, заставленные товарами. Магазин закрыли в первый день катастрофы и больше не открывали.

— Кирпич... — Надя подняла дрожащую руку, указывая в сторону. — Там... дверь...

У технической двери действительно лежал красный кирпич, подпорка. Покрытый толстым слоем инея, но не вмёрзший в лёд намертво.

Антон встал, покачнулся. Три метра до кирпича показались марафонской дистанцией. Дошёл, держась за стену. Ударил по кирпичу ботинком — слабо, нога плохо слушалась. Ударил ещё раз, вложив больше силы. Кирпич сдвинулся, покатился по обледенелому асфальту.

Поднял его. Руки дрожали так сильно, что он едва не выронил находку. Вернулся к стеклянной двери, прицелился, размахнулся...

Бах!

Звук разбитого стекла в ночной тишине прозвучал как пушечный выстрел. На двери появилась паутина трещин, расползающаяся от точки удара.

Бах! Бах!

Дыра размером с кулак. Антон начал расширять её, выбивая осколки кирпичом. Стекло сыпалось на снег, звеня как новогодние колокольчики. Жуткая пародия на праздник.

— Головы прикрыть! — крикнул он.

Надя накрыла собой детей, отвернулась от стеклянного дождя. Когда проход стал достаточно большим, они по очереди протиснулись внутрь. Порезали перчатки об острые края, но это было неважно. Главное — они внутри. В относительном тепле.

Антон оттолкнулся от стеклянной витрины, чтобы встать. На холодном стекле остался отпечаток его ладони: пять растопыренных пальцев и тёмные разводы. В свете фонарика отпечаток блеснул красным.

— Чёрт... — он поднял руку, увидел дыру в перчатке.

Стянул её. Порез через всю ладонь, глубже, чем показалось сначала. Кровь уже загустела от холода, превратилась в бордовую корку, но при движении пальцев рана открылась снова. Несколько капель упали на пол.

Вот зараза, — подумал он.

Надя заметила, хотела что-то сказать, но промолчала. Только отвернулась.

В магазине царила кромешная тьма. И холод, но всё же градусов на пятнадцать теплее, чем снаружи. После улицы казалось почти тропиками.

Антон щёлкнул фонариком. Жёлтый луч выхватил из темноты бесконечные ряды стеллажей. Консервы, крупы, сладости — всё на своих местах, будто время остановилось. Ледяной музей потребительского изобилия.

Он оперся о ближайший прилавок, переводя дыхание.

— Туристический отдел, — выдохнул он, и от его дыхания в воздухе повис белый пар. — Помню, в дальнем углу должны быть плитки.

Они двинулись вглубь магазина, спотыкаясь и держась друг за друга. Ноги заплетались, но останавливаться было нельзя. Нужен источник тепла. Срочно.

У дальней стены обнаружился рай туриста: стенды с палатками, рюкзаки всех размеров, спальники. И там, на самой нижней полке...

— Газовые плитки! — Антон рухнул на колени перед стеллажом. — Господи, смотрите сколько!

Портативные горелки, походные плитки, даже небольшие газовые обогреватели. А рядом — целая стена с баллонами. Десятки запасных баллонов в фирменной упаковке.

— Комната, — Алиса показала дрожащей рукой на дверь в углу. — Может там теплее будет.

Дверь была не заперта. Ввалились в небольшое помещение без окон, что-то вроде комнаты отдыха. Два матраса лежали прямо на полу, на вешалке висело старое ватное одеяло. На столике — кружки с засохшим кофе, пепельница с окурками. Видимо, ночная смена отдыхала здесь.

— Скорее, — Надя опустила Марка на матрас. — Зажигай плитку!

Антон трясущимися руками вытащил баллон из упаковки, начал устанавливать. Пальцы не слушались, онемевшие, неуклюжие в толстых перчатках. Наконец справился. Щелкнул раз, два — работает.

Голубое пламя вспыхнуло. Тепло.

— Вторую давай! — скомандовала Надя. — Тут маленькое помещение, прогреется быстрее.

Зажгли вторую плитку. Потом Антон сбегал в торговый зал, притащил охапку спальников. Они устроили из них и матрасов подобие гнезда.

Забились туда всей семьёй, накрылись сверху всем, что нашли: спальниками, одеялом, даже какими-то флисовыми кофтами из туристического отдела. Обнялись, делясь теплом.

И тогда началось самое страшное.

Тепло возвращалось медленно, неохотно. А вместе с ним приходила боль.

— А-а-ай, больно! — Марк заплакал в голос, когда кровь начала возвращаться в онемевшие пальчики. — Колет! Сильно!

— Терпи, солнышко, терпи, — Надя растирала его маленькие ручки своими, тоже болящими. — Это хорошо. Значит, пальчики согреваются.

В маленькой подсобке запахло: кислый запах страха, металлический привкус крови от прикушенных губ, резкий аромат пота, проступившего сквозь слои одежды. Тела отогревались, выделяя всё, что сдерживал холод.

Алиса с трудом стянула ботинок. Носок прилип к коже. Ступня была белая, восковая. Она попробовала пошевелить пальцами — получилось, но с таким трудом, будто они были деревянными.

В ушах появился странный звон: кровь с трудом пробивалась через суженные сосуды. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. Алиса зажмурилась, пережидая приступ.

— Пап... это обморожение?

Антон посветил фонариком на её ногу, потом осмотрел свою левую руку. Мизинец и безымянный палец были такого же воскового цвета.

— Наверное... но не сильное. Отогреется. Будет болеть, но пройдет.

Он старался говорить уверенно, но сам не чувствовал мизинец. Совсем. Будто его не существовало.

Щёки горели огнём. Кожа отогревалась, восстанавливая чувствительность. Надя коснулась их пальцем — и тут же отдёрнула руку. Будто прижгли утюгом. Из глаз брызнули слёзы.

— У всех так, — сказал Антон, заметив её взгляд. — Пройдёт. Скоро.

Надя кивнула, стиснув зубы. В ушах что-то пульсировало в такт сердцебиению. Каждый удар пульса отдавался болью в висках.

Бади наконец выпустили из рюкзака. Кот выскочил как ошпаренный, метнулся в угол подсобки. Сидел там, прижавшись к стене, и смотрел на людей огромными безумными глазами.

— Кис-кис-кис, — позвала Надя. — Иди сюда, не бойся.

Но кот не двигался. Инстинкт подсказывал: эти большие существа принесли его в страшное холодное место. Доверие надо заслужить заново.

Через час боль в конечностях утихла до терпимой. Семья всё ещё сидела в своём импровизированном гнезде, но уже могла думать о чём-то, кроме холода.

— Пить хочется, — сказала Надя. — И поесть что-нибудь горячее.

Антон поднялся, пошёл в торговый зал. Вернулся с двумя пятилитровыми бутылками замёрзшей воды, большой кастрюлей, еще одной поменьше, приборами, макаронами и сосисками.

— Смотрите, что придумал.

Он поставил первую бутылку прямо в большую кастрюлю, на плитку. Во вторую кастрюлю налил воды, которую взяли с дома.

— Пока лёд в бутылке тает, вторую кастрюлю нагреем. Будет как грелка.

Дверь закрыли не плотно, оставили небольшую щелку, что бы хоть немного свежего воздуха заходило внутрь. Через двадцать минут вода в маленькой кастрюле почти закипела. Антон выключил под ней огонь.

— Вот, теперь к нам поближе, — он осторожно переставил горячую кастрюлю на пол в их импровизированное гнездо. — Только не опрокиньте!

Тепло от металла чувствовалось даже через перчатки. Накрыли кастрюлю вещами, чтобы медленнее остывала.

Даже Бади подполз ближе, устроился рядом с источником тепла.

— А когда лёд в бутылке растает? — спросила Алиса.

— Очень холодно. Думаю часа полтора-два таять будет.

Пока ждали, Марк задремал, прижавшись к тёплой кастрюле. Алиса писала в блокноте при свете фонарика.

Через два часа у них была горячая вода. Перелили в кастрюлю, вскипятили. Высыпали макароны, сосиски бросили туда же. Запах еды заполнил маленькую подсобку.

Первая горячая еда за сутки. Ели молча, жадно, обжигаясь. Бади наконец соблазнился запахом, подполз ближе. Получил свою порцию сосисок, начал есть, не отходя далеко, боялся, что отберут.

— Сколько мы шли? — спросила Надя, отставляя пустую тарелку.

— Минут двадцать. Максимум двадцать пять.

— Мы чуть не умерли.

— Да.

Все понимали, что это значит. До дачи сорок километров. Если каждые двадцать минут им нужно пару часов на восстановление...

— Мы не дойдём, — сказала Алиса, доставая блокнот.

— Может, остаться здесь? — Надя обвела взглядом подсобку. — Еды полно, газовые баллоны есть. Переждём самые холода...

— А когда они кончатся? — Антон покачал головой. — Ты же видела — лёд растёт. Медленно, но растёт. Дом крепче магазина. И там печка, дрова.

— Если мы до него дойдём.

— Должны дойти.

Марк сидел тихо, водил пальцем по запотевшей кастрюле. В капельках конденсата проступали узоры.

— На мосту есть машины, — сказал он вдруг. — Много машин. Можно там греться.

Родители переглянулись. Это было логично. Некрасовский путепровод, один из главных мостов города. В час пик там всегда пробки. А значит, когда ударил мороз...

— Машины брошены, — продолжил Марк, всё так же глядя в узоры. — Люди убежали. Или не убежали.

— Это... это может сработать, — медленно сказал Антон. — Мост длинный. Но если отогреваться в... Если взять плитку, можно согреть маленькую машину. Ненадолго. Надеюсь.

— Откуда он это знает? — шепнула Надя.

— Не знаю. Может, просто догадался. Он умный у нас.

Марк говорил слишком уверенно, слишком спокойно.

— Хочу посмотреть, что тут есть, — Антон поднялся, взял фонарик.

— Я с тобой! — Алиса потянулась за курткой.

— Сиди. Холодно там.

— Ну пап, ну пожалуйста!

— Ладно.

Они вышли в торговый зал. После тёплой подсобки холод ударил в лицо, но уже не так жестоко. Можно было терпеть.

Фонарики выхватывали из темноты ряды полок. Нетронутое изобилие мёртвого мира. Чипсы, печенье, конфеты. Всё, что так любила Алиса до катастрофы.

— Можно взять? — она показала на пачку чипсов.

— Бери что хочешь. Я угощаю.

Странное чувство: брать не платя. Воровство?

В хозяйственном отделе Антон остановился у стенда с инструментами. Топоры, молотки, ножи. Всё висело в блистерах, как в музее.

— Зачем нам топор? — спросила Алиса.

— Лёд колоть. Может пригодиться.

Он снял с крючка небольшой туристический топорик. Взвесил в руке. Хороший баланс, острое лезвие.

— Только для льда?

Антон посмотрел на дочь. В тринадцать лет она уже многое понимала.

— Надеюсь... да.

Вернулись в подсобку. Надя укладывала Марка спать. Мальчик вымотался, глаза слипались.

— Что нашли?

— Всего по чуть-чуть, — Антон сложил топор в угол. — Еды, сладостей... Топор на всякий случай.

— Мы пойдём дальше?

— Да. Завтра всё обдумаем. Нужно подготовиться как следует.

Улеглись спать в своём гнезде. Одну плитку оставили работать на минимуме, для поддержания тепла. В подсобке без окон была кромешная тьма, только голубой огонёк давал призрачный свет.

— Расскажи что-нибудь весёлое, — попросила Надя в темноте.

— Помнишь, как Марк в три года решил помыть Бади? — Антон улыбнулся воспоминанию. — Засунул в стиральную машину?

— Господи, я так испугалась! Хорошо, что не включил.

— А кот потом неделю на него шипел.

— А помнишь, как Алиса пыталась покрасить волосы втихушку? — добавила Надя. — Вся ванная была как после убийства.

— Мы просто с подружками договорились покраситься в один цвет! — возмутилась Алиса.

Засмеялись. Тихо, чтобы не разбудить Марка. Но искренне — впервые за много дней.

— А я помню, как вы с папой бесились и обливались водой, — с улыбкой сказала Алиса. — Классный был отпуск.

— Да... Ещё съездим. Обязательно.

— Конечно съездим, — тихо ответила Надя, обнимая мужа и дочь.

Так и заснули, делясь тёплыми воспоминаниями. Пытаясь на час забыть о холоде за стенами. О предстоящем пути. О том, что старого мира больше нет.

В темноте Антон нащупал рукоять топора. Холодная сталь. Завтра они пойдут через мост. Он должен защитить семью.

Чего бы это ни стоило.

***

9 января | Второй день в супермаркете

Проснулись поздно: в подсобке без окон время теряло значение. Только часы на руке Антона показывали половину одиннадцатого.

— Как спалось? — Надя потянулась, поморщилась. — У меня спина затекла.

— Нормально. Тепло.

Марк проснулся последним, потёр глаза кулачками.

— Приснился тёплый дом. Бабушка пирожки печёт.

— Скоро и мы будем в тёплом доме, солнышко.

День начали с завтрака. Антон снова пошёл в торговый зал, вернулся с продуктами. Нашёл даже яйца, замороженные, но съедобные.

Пока готовился завтрак, Антон опять нагрел воду в маленькой кастрюле.

— Кто бы мог подумать, что обычная кастрюля станет таким сокровищем, — улыбнулась Надя, укутывая горячую кастрюлю одеялом.

Марк сразу прижался к импровизированной грелке, блаженно зажмурившись.

— Нужно всё продумать, — сказал он, расстилая на полу большой рекламный плакат вместо карты. — Бумажных карт нет, всё в телефонах было. Придётся по памяти.

Начал рисовать маркером схему города.

— Вот мы здесь. Вот Некрасовский путепровод — прямо по дороге и налево. Это... ну наверное километра полтора-два.

— В обычное время минут тридцать пешком, — добавила Надя.

— Сейчас — час минимум. С остановками.

Алиса следила за его рисунком.

— Мост такой длинный.

— Да. Внизу железная дорога. Мост высокий, открытый. Если ветер...

— Не будет ветра, — уверенно сказал Марк. — Ночью тихо.

— Откуда ты всё знаешь, малыш?

Марк пожал плечами, поигрался с солдатиком.

— Просто знаю. Солдатик сказал.

Родители спорить не стали. В конце концов, логично: ночью ветра нет.

— А после моста что? — спросила Алиса.

— Там есть спорткомплекс. Сразу за мостом. Там можно переночевать. Большое здание, наверняка есть где спрятаться от холода.

— А потом?

— Потом... — Антон задумался. — Не знаю. Так же перебежками, через магазины, супермаркеты, в сторону Синей сопки.

— Это очень далеко, — тихо сказала Надя.

— Очень. Но другого пути нет.

Весь день готовились. Методично, без спешки — спешить было некуда.

Антон занялся снаряжением. Выбрал четыре больших рюкзака: два взрослых по 120 литров, два поменьше для детей. Начал упаковывать.

Газовые баллоны — самое важное. Взял двенадцать штук, больше просто не унести. Две портативные плитки, одну маленькую горелку про запас.

Из туристического отдела: два спальника, коврики, даже маленькую палатку нашёл. Вряд ли пригодится, но места в рюкзаке было.

Надя собирала еду. Раскладывала по пакетам дневные порции. При таком холоде нужно много энергии.

— Сублимированная еда лёгкая, но нужна горячая вода. Консервы тяжёлые, но готовые. Что брать?

— Да возьми и то, и то.

Алиса изучала полки магазина.

Марк играл с Бади. Кот наконец оттаял, даже мурлыкал, когда его гладили.

К вечеру рюкзаки были собраны. Тяжёлые, килограммов по тридцать взрослые, пятнадцать Алисин и килограммов пять Марка. Но это был их шанс на жизнь.

Поужинали плотно. Горячий суп, мясо, чай с шоколадом. Завтра неизвестно когда поедят нормально.

— Так, — Антон встал и взял вторую пятилитровую бутылку. — Ставлю таять сейчас. К трём ночи как раз будет готова горячая вода.

— Зачем? — спросила Алиса.

— На мосту будет адский холод. Пока будем искать машину, замёрзнем. Горячая вода не должна успеть превратиться в лёд, перельем в кастрюлю и будем греться. Других вариантов пока нет.

Надя кивнула.

— Знаете что? — улыбнулась она. — Давайте представим, что мы в походе. Мы же хотели съездить с палатками на природу?

— Ага, только вместо комаров — адский мороз, — фыркнула Алиса.

— Зато медведей нет!

— Медведям хорошо, спят в своей берлоге.

Перед сном, Антон ещё раз проверил план.

— Немного поспим и в три утра выходим. Темно, но ветра нет. До моста — минут пятнадцать. На мосту ищем грузовик или автобус, греемся. Потом до спорткомплекса.

— А если на мосту... кто-то будет? — спросила Надя.

Антон молча показал на топор.

— Не переживай... Справимся.

Легли спать рано. В два — подъём. Нужно выспаться, набраться сил.

В темноте подсобки Алиса писала в блокноте.

«9 января. Завтра идём через мост».

«P.S. Вчера папа порезал руку об стекло»

На полях она нарисовала смайлик, привычка из прошлой жизни. Посмотрела на него, перечеркнула.

Марк не спал. Лежал с открытыми глазами, прижимая к себе солдатика.

— Мы дойдём, да? — шепнул он игрушке. — Ты обещал, что дойдём.

Солдатик молчал. Но Марк будто слышал ответ.

За стенами магазина мёртвый город готовился к новому дню. Где-то треснул лёд. Где-то упала сосулька размером с человека.

Но семья Малковых спала. И видела сны о тёплом доме.

Которого, возможно, уже не существовало.

❄❄❄

Глава 6. Мост

«Мост соединяет берега. Но не души.» — найдено в книге на полу спорткомплекса

10 января 2027 | День 10 катастрофы

Локация: Супермаркет

Температура: -64°C | Ветер: штиль

Связь: отсутствует

Ресурсы: еда на 4 дня, газовые баллоны (12 штук)

***

Два часа ночи. В подсобке супермаркета "Реми" царила кромешная тьма.

Он пошевелился, и спальник захрустел: наледь покрыла ткань там, где конденсировалось дыхание. Рядом сопели Надя с детьми, сбившиеся в один ком тепла. Бади спал между Марком и Алисой, изредка подёргивая лапой — снились, наверное, тёплые батареи и миска с кормом.

— Малышка вставай, — прошептал Антон, осторожно тряся жену за плечо.

Надя открыла глаза, секунду ориентировалась в темноте.

— Уже? Как же спать хочется...

— Да. Пора.

Разбудили детей. Марк проснулся сразу, сел, прижимая к груди солдатика. Алиса стонала, натягивала спальник на голову.

— Ещё пять минут...

— Нельзя, дочунь. Вставай.

Начали собираться при свете фонариков. Методично, слой за слоем: термобельё, штаны, свитера, куртки. С каждым слоем двигаться становилось труднее, но без этой брони холод убьёт за минуты.

— А плитку? — спросила Надя, кивая в сторону.

— Возьмём. Сейчас подогрею воду и положу.

Антон проверил рюкзаки в последний раз. Двенадцать газовых баллонов распределены между четырьмя рюкзаками. Еда, вода, спальники. Топор привязан снаружи к его рюкзаку, на всякий случай.

Алиса писала в блокноте, пока остальные возились со снаряжением.

«10 января, 3:00. Выходим к мосту.»

Подумала, дописала.

«Мне страшно.»

В половине третьего были готовы. Стояли у выхода, похожие на арктических исследователей. Или на приговорённых.

— Помните — идём быстро, но не бежим, — напомнил Антон. — Лица должны быть закрыты шарфами, открыты — только глаза. Если кто-то начинает замерзать — сразу говорите.

— А если встретим кого? — спросила Алиса.

— Не встретим. Ночью никто не выходит.

Он не стал добавлять: «Кроме таких дураков, как мы.»

Толкнул дверь наружу. Холод ударил в лицо как физическая сила — злая, голодная, ждущая. Минус шестьдесят четыре. При такой температуре воздух становится врагом. Каждый вдох — борьба.

Вышли во двор. Луна висела огромная и яркая, заливая мёртвый город призрачным светом. Тишина была абсолютной: ни ветра, ни звуков, ни признаков жизни. Только хруст льда под ногами, громкий как выстрелы в этой тишине.

Проходя мимо панельной девятиэтажки, Антон увидел их. Старые детские санки, примёрзшие к сугробу возле подъезда. Красные, с облупившейся краской. Полозья целые, крепкие.

— Погодите.

Он подошёл, пнул носком ботинка. Санки щёлкнули, освободившись ото льда, и откатились на метр.

— Зачем они нам? — спросила Надя.

— Вещи положим. И Марка, если устанет.

Верёвка оказалась целой, узлы держались. Антон перегрузил два самых тяжёлых рюкзака на санки, детские рюкзаки родители надели себе.

Двинулись по улице. Антон шёл первым, таща санки. Полозья скрипели по льду. Звук разносился эхом между домами. За ним Надя с Марком за руку. Алиса замыкала, прихрамывая на больную ногу, но упрямо не отставая.

Прошли мимо детской площадки. Качели покрыты толстым слоем инея. Горка превратилась в ледяной монолит. На лавочке...

Антон резко остановился, загородив собой Марка.

— Не смотри туда.

Но Марк уже увидел. У дерева возле лавочки лежал человек. В зимней куртке, шапке. В руке зажат поводок, а на другом конце — небольшая собака. Оба покрыты инеем, превратились в часть зимнего пейзажа.

— Дядя выгуливал собачку, — сказал Марк спокойно. — А потом они стали ледяными.

— Пошли дальше, — Надя потянула сына.

Десять минут хода — и холод начал пробираться сквозь все слои одежды. Сначала пальцы ног: лёгкое покалывание, будто муравьи забрались в ботинки. Потом щёки: несмотря на шарфы, мороз находил каждый открытый участок кожи.

— Мама, нос не чувствую, — пожаловался Марк.

— Потерпи, малыш. Прикрой ручками лицо.

Впереди показались опоры Некрасовского путепровода — главной дороги Владивостока. Там, где обычно гудели сотни машин, сейчас было тихо и пусто.

— Почти пришли, — сказал Антон. Дыхание мгновенно превратилось в облако пара, осевшее инеем на воротнике.

Небольшой подъём на мост оказался пыткой. Санки, легко скользившие по ровному льду, теперь упирались, цеплялись за неровности. Антон тянул изо всех сил, ноги скользили. Надя подтолкнула сзади.

— Давай вместе. На раз-два.

— Раз... два...

Метр за метром они втащили санки на мост. Остановились перевести дыхание. При лунном свете ледяной мост выглядел особенно устрашающим.

— Смотрите, машины, — Алиса указала вперёд.

На мосту действительно стояли машины. Немного, пять или шесть. Брошенные под разными углами, некоторые покрыты толстым слоем льда, другие лишь слегка припорошены. Новогодняя ночь — большинство встречали праздник дома.

— Ищем самую большую, — скомандовал Антон. — Джип или минивэн.

Первая машина — дырявая старая Тойота. Внутри темно, не разглядеть. Вторая — седан, слишком маленький. Третья...

— Папа, смотри! — Марк указал на большой белый Land Cruiser, стоявший поперёк дороги.

Антон подошёл, посветил фонариком через лобовое стекло. За рулём сидел мужчина. Голова откинута назад, глаза закрыты. На вид лет сорок. Замёрз.

На заднем стекле — наклейка. Весёлый мультяшный персонаж и надпись: «Ребёнок в машине!»

— Отвернитесь, — сказал Антон.

— Что ты... — начала Надя.

— Отвернитесь. Дети подойдите к маме.

Надя поняла. Развернула Марка к себе, прижала его голову к животу. Алису приобняла второй рукой.

Антон дёрнул водительскую дверь. Не заперта. Мертвец сидел пристёгнутый. Антон расстегнул ремень, секунду смотрел на застывшее лицо. Обычное лицо. Могло быть его лицом.

— Прости, — выдохнул он.

Взялся за плечи трупа, потянул. Тело было твёрдым, негнущимся, как манекен. Пришлось тащить в обнимку, борясь с мертвым весом.

Вытащил. Положил перед машиной. Хотел закрыть глаза, но веки заледенели, не поддавались. Стянул с головы трупа шапку, натянул на лицо.

Хотя бы так.

Антон встал, быстро закрыл водительскую дверь, открыл пассажирскую. Заглянул внутрь, сложил задние сиденья, чтобы получился большой багажник. Выкинул бутылки и какие-то пакеты.

— Залезаем, — позвал он.

Семья подошла к машине. Марк посмотрел на тело.

— Дядя теперь ледяной?

— Да.

— Он спит?

— Да, малыш. Спит. Бегом, залезай первый.

Забрались в машину. Санки оставили снаружи, вещи затащили внутрь. Антон включил газовую плитку, поставил на передние сиденья. Голубое пламя вспыхнуло, обещая хоть немного тепла.

Начали греть воду в кастрюле. Жизненно важная процедура: горячая вода в металлической посуде будет держать тепло дольше газа.

Пока вода нагревалась, сбились в кучу, укрылись спальниками, обнялись.

Первые пять минут всё было нормально. Потом Надя покачнулась.

— Что-то... голова кружится...

— И у меня, — Алиса прислонилась к окну.

Антон понял мгновенно. Угарный газ! Плитка сжигает кислород.

Быстро приоткрыл заднюю дверь. Холодный воздух ворвался в салон как удар хлыстом. Минус шестьдесят четыре против угарного газа. Выбор без выбора.

— Дышите! Глубоко!

Головокружение медленно отступало. Но даже с приоткрытой дверью тепло уходило мгновенно. Вода в кастрюле булькала, почти закипела.

Стук.

Резкий стук в боковое стекло.

— Эй! Я вижу вас! Пустите!

За стеклом — лицо. Мужчина, лет сорока пяти. Борода в инее, глаза безумные от холода. Он видел свет плитки, приоткрытую дверь.

— Я за вами от магазина шёл! Видел, как вы санки взяли!

Антон застыл. Рука на дверной ручке. Человек продолжал стучать, теперь ладонью.

— У меня дочка дома! Маленькая! Выходил еду искать! Дайте только согреться! Пять минут, умоляю!

Надя шепнула дрожащим голосом.

— А если он не врёт? И у него правда ребёнок?

Антон смотрел на неё, на своих детей, на человека за стеклом. Рука дрожала на ручке двери. Она хотела сказать "впусти его", но видела Марка, прижавшегося к ней. Видела Алису с огромными глазами.

— Пап? — Алиса смотрела на ручку двери.

Секунда. Две. Три.

Человек снаружи видел его колебания.

— Пожалуйста! Только согреться! Еду ждут!

Антон держал руку на ручке. В его глазах — борьба между тем, кем он был, и тем, кем становится. Медленно, словно через невероятное усилие, он потянул дверь.

Закрывая. Потом быстро потянулся к кнопке блокировки дверей.

Щелчок замка прозвучал как выстрел.

— Нет! Нет! Не делайте этого! — человек забил кулаками по стеклу.

— Я же вижу вас! У вас есть дети! Как вы можете?!

Надя закрыла уши руками. Из глаз потекли слёзы, мгновенно застывая на щеках. Антон отвернулся, но не отошёл от двери. Стоял на страже. От кого? От умирающего? От собственной совести?

Удары слабели. Голос становился тише.

— Твари... Чтоб вы замерзли... Уроды...

Скребущие звуки. Он пытался удержаться за машину. Руки больше не слушались.

— Холодно... Простите...

Глухой удар о землю.

Тишина.

Никто не двигался. Никто не говорил. В машине было слышно только бульканье кипящей воды и тяжёлое дыхание.

Надя беззвучно плакала, обнимая детей. Антон всё ещё стоял у двери, будто боялся, что мертвец встанет и снова постучит.

Марк первый нарушил молчание.

— Он больше не стучит. Мы плохие?

Надя сквозь слёзы.

— Нет, малыш. Мы просто... хотим жить.

— И он?

— Да. Но...

Не договорила. Что тут скажешь шестилетнему ребёнку? Что в новом мире хватит тепла не для всех? Что они выбрали жизнь своих детей вместо чужой?

Антон наконец отодвинулся от двери. Взял кастрюлю с кипящей водой, выключил под ней газ.

— Давайте. Садимся в круг. И накрываемся. Нужно отогреться и дальше.

В багажнике сидели в позе лотоса, тесно прижавшись друг к другу. Кастрюлю поставили в центр, накрыли курткой. Руки и ноги обступили импровизированную грелку, чувствуя благословенное тепло через ткань.

Бади тоже устроился возле кастрюли, найдя свободное место в куче рук и ног.

Сверху накрылись спальниками, создав купол. В их коконе температура медленно росла. Через минут десять они наконец смогли снять шарфы с лиц. Дышать стало легче.

Алиса достала блокнот. Долго смотрела на чистую страницу. Наконец написала.

«Папа вытащил мёртвого дядю из машины.»

Помолчала. Дописала дрожащим почерком.

«Кто-то стучал. Мы не открыли.»

Просидели в машине тридцать минут. Кастрюля стала чуть теплой. Никто не говорил о человеке снаружи. Но все думали. Даже Марк — он шептался с солдатиком, кивал, будто получал ответы.

— Пора, — наконец сказал Антон. — Нужно успеть дойти до утра.

Собрали вещи. Вышли из машины, стараясь не смотреть вниз. Но периферийным зрением Антон видел: две фигуры у машины. Одна лежала с натянутой на лицо шапкой. Вторая — скрючилась в позе эмбриона, пытаясь сохранить последнее тепло.

Двинулись дальше по мосту. Санки скрипели по льду. В их тяжести теперь был не только физический вес.

Оставшаяся часть моста прошла как в тумане. Ноги переставлялись автоматически. В голове крутились обрывки фраз: "дома ребенок", "уроды", "мы плохие?"

Мост закончился, плавно перейдя в обычную дорогу. Слева впереди высилось тёмное здание спорткомплекса "Молодёжный". Большое, современное, с частично выбитыми окнами.

— Почти дошли, — Антон указал на здание. — Ещё немного.

Последние двести метров дались тяжелее всего. Не физически — морально. Каждый шаг уносил их дальше от моста. От выбора. От той границы, которую они перешли.

У входа в спорткомплекс остановились. Стеклянные двери были приоткрыты: кто-то выбил стекло, и примёрзшие осколки не давали им закрыться. На снегу виднелись следы, но старые, почти занесённые.

— Осторожно, — предупредил Антон. — Мы не знаем, кто там.

Вошли. В холле — следы недавней жизни. Обгоревшие скамейки сложены в подобие костров. Пустые консервные банки. На стене крупными буквами.

«Ушли в артём. Здесь пусто!»

Ниже другим почерком.

«6 января — нас осталось 23»

А в углу, нарисованный мелом — детский рисунок. Семья под солнышком. Папа, мама, двое детей. Как на любом детском рисунке.

— Тут были люди, — сказала Надя. — Совсем недавно.

— Четыре дня назад, — Алиса изучала записи.

Прошли вглубь здания. Фонарики выхватывали из темноты длинные коридоры, двери раздевалок, указатели. В тренажёрном зале — импровизированные лежанки из спортивных матов. Кто-то пытался создать подобие лагеря.

— Вот, — Антон посветил на дверь без окон. — Какая-то комната.

Внутри — стеллажи с инвентарём, швабры, вёдра. И главное: маленькое помещение, которое можно нагреть. Перетащили несколько матов, соорудили лежанку. Включили плиту. Всё по отработанной схеме — согрелись, отогрели руки и ноги.

Поужинали тем, что взяли из магазина. Суп из пакета, галеты, чай. Еда казалась нереально вкусной, хотя в обычных условиях дети такое даже пробовать не стали бы. Холод сжигает калории с бешеной скоростью.

— Тош, — сказала Надя, укладывая Марка. — Я вспомнила. Дальше по дороге вроде есть магазин для рыбалки и туризма.

— Точно?

— Да. Когда возила Алису на танцы, часто тут ездила и пару раз замечала этот магазин. Думаю, там есть что-то полезное — грелки какие-нибудь, очки, термосы...

Антон кивнул.

— Хорошо. Вот завтра и проверим.

Надежда на лучшее снаряжение. Маленькая, но важная. В мире, где каждый газовый баллон — это ещё день жизни, специализированный магазин может стать спасением.

Улеглись спать. В темноте подсобки было тепло. Относительно. Минус пять, может минус десять. После улицы — почти курорт.

Антон не спал. Слушал дыхание семьи. Думал о мосте. О двух мёртвых мужчинах у белого джипа. О ребенке, который ждёт папу.

Сколько детей не дождётся в этом новом мире?

Почти задремал. И сразу — кошмар. Стук в окно машины. Но теперь за стеклом — лицо Алисы. "Папа, пусти! Папа, мне холодно!" А он сидит внутри с каким-то чужими детьми и медленно закрывает дверь...

***

11 января | 04:30

Проснулись от грохота.

Звон разбитого стекла где-то в коридоре. Потом — приглушённые голоса. Молодые.

— Говорю тебе, тут кто-то есть. Я слышал какой-то шум ночью.

— Ладно похер, проверим. Жрать охота.

— Может, девчонок найдем. Или консервы.

Антон мгновенно проснулся окончательно. Схватил топор, поднялся. Жестом показал Наде — тихо, не двигаться.

Шаги в коридоре. Приближались. Проверяли комнаты одну за другой. Хлопали двери, что-то падало.

— Пусто... пусто... блядь, опять пусто!

— Там ещё дверь в конце.

Их дверь.

Антон встал между входом и семьёй. В полумраке подсобки топор казался чёрным. Надя прижала к себе детей, зажала Марку рот ладонью.

Дверь распахнулась. В проёме — три фигуры. Двое парней лет пятнадцати-шестнадцати, а третий помладше. Может, тринадцать-четырнадцать. Как Алиса.

Худые, грязные, но в глазах — холодная решимость. В руках — арматура, нож, молоток.

— О, здрасти! — ухмыльнулся первый парень. — Вот нам и повезло.

Секунду все смотрели друг на друга. Потом самый смелый, видимо, главный, шагнул вперёд.

— Давайте так. Отдаете нам еду и печку, и мы уходим. Никто не пострадает.

— Если мы отдадим, нам есть будет нечего, — ровно сказал Антон. — Просто уходите.

Самый молодой засмеялся. Смех был странный — слишком взрослый для его лица.

— Да нам похер, или отдаёшь сам, или мы заберём сами ещё и девчонку.

Он обвёл взглядом подсобку, заметил рюкзаки.

— О-о-о, смотри, Дим, сколько тут добра!

Второй парень сделал шаг вперёд. В его руке блеснул нож.

— Слышь, мужик. Лучше отдай по-хорошему и разойдёмся.

— Нет.

Одно слово. Спокойное. Окончательное.

— Зря ты так. Серый, хватай девку. Пусть папаша подумает.

Второй парень двинулся к Алисе. Надя вжала детей в себя, но парень был уже близко, замахнулся арматурой...

Антон двигался без мысли. Тело само знало, что делать. Шаг вперёд. Замах. Удар.

Топор вошёл в плечо парня с хрустом. Тот заорал, выронил арматуру. Кровь брызнула на стену, горячая, алая.

Димка бросился на Антона с ножом. Но Антон был больше, сильнее и, главное, защищал семью. Они сцепились, покатились по полу. Нож выпал, звякнул об бетон.

Третий застыл в дверях, глядя огромными глазами. Его напарник корчился на полу, пытаясь зажать рану. Кровь текла между пальцев.

Антон оказался сверху. Прижал Димку коленом, занёс топор...

— Дядь, не надо! — заорал парень. — Мы уйдём! Клянусь!

Секунда колебания. Пацан дышал рвано, дёргался под коленом. Если отпустить, вернётся. С другими.

Антон замер с поднятым топором. В голове пронеслось: этому парню лет шестнадцать. У Алисы в классе есть такие же. Обычные дети. Были обычными.

Он знал, что должен. Не хотел. Но знал.

Удар.

Хруст.

Тишина.

Антон поднялся. Куртка в крови. Руки в крови. Топор в крови.

Раненый парень пытался отползти, оставляя красный след. Хватался за пол здоровой рукой, подтягивался, полз. Из раны в плече текла кровь — не фонтаном, но упорно, настойчиво.

Младший попятился, потом развернулся и бросился бежать. Его шаги гулко отдались в пустых коридорах.

— Он... он приведёт других, — сказала Надя.

Антон кивнул. Подошёл к раненому, посмотрел на него сверху. Парень смотрел снизу вверх, в глазах — мольба.

— Пожалуйста... — просипел он. — Не надо...

Антон молчал. Просто стоял с окровавленным топором, глядя вниз. Секунда. Две. Десять.

Парень понял — его не добьют. Но и не помогут. С новой силой пополз к выходу, скуля от боли. Оставляя всё более широкую красную полосу на бетонном полу.

Антон не двигался. Смотрел, как раненый ползет к выходу. Как исчезает за углом. Слышал шарканье, всхлипы, потом — тишину. Где-то там, в темноте спорткомплекса, подросток дополз. Или не дополз. Теперь это было неважно.

Повернулся к семье. Надя закрывала лицо руками, но между пальцев смотрела. Не осуждала. Понимала.

Алиса сидела с открытым ртом. В её глазах отражался отец — окровавленный, с топором. Это был не тот папа, который помогал с домашкой по математике. Это был кто-то другой.

Марк смотрел спокойно.

— Они хотели забрать нашу еду?

— Да, малыш, — сказал Антон.

— Собираемся, — скомандовал Антон. — Нужно уходить.

Начали собираться в спешке. Кровь не оттирали — некогда. Антон обыскал трупы. Нашёл зажигалку, перочинный нож, две шоколадки. Алиса отвернулась, когда он вытаскивал шоколадки из кармана мёртвого подростка.

— Не смотри.

— Я и не смотрю.

Но смотрела. Краем глаза. Пытаясь понять: это всё ещё её отец? Или кто-то, носящий его лицо?

Собрались за пятнадцать минут. Вышли через другую дверь, подальше от основного входа. На улице — всё тот же мороз, всё та же луна. Только теперь они другие.

Шли молча. Пять минут. Семь. Холод обжигал лица, но после духоты спорткомплекса это почти не замечалось. Только хруст льда под ногами нарушал тишину.

Антон тащил санки. На красных полозьях темнели пятна. Не отмылось. Позади остался спорткомплекс с двумя трупами в подсобке. Впереди — дорога в никуда.

— Пап, — тихо спросила Алиса. — А если бы они просто попросили? Вежливо?

Антон помолчал.

— Не знаю, дочюнь. Не знаю.

Но знал. Не дал бы. Потому что в новом мире вежливость — признак слабости. А слабые не выживают.

Алиса резко остановилась.

— Бади! — вскрик вырвался сам собой. — Папа! Где Бади?!

Все замерли. В суматохе побега и панике...

Антон проверил рюкзаки. Свой — нет. Надин — пусто. Даже в санках пошарил, хотя понимал бессмысленность.

— Нету... мы его забыли. — Антон сглотнул. — В спорткомплексе. Он же был с нами в подсобке...

Марк вцепился в солдатика.

— Надо вернуться! Бади там один! Ему страшно!

Антон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони через перчатки. Назад, в тёмное здание, где лежат два трупа, где может вернуться тот третий парень с подмогой... Их кот.

Триста метров. В обычное время — пять минут прогулки. Сейчас — десять минут по льду туда, столько же обратно. Двадцать минут на морозе, который убивает. Плюс время на поиски...

— Не можем, — слова давались с трудом. — Слишком опасно.

— Но... Бади! — Алиса смотрела на отца с мольбой и пониманием. — Он же... он же ждет... нас...

Антон отвернулся. Не мог смотреть в глаза детей. Каждый шаг в этом морозе — это минута жизни. А им ещё идти до магазина.

— Прости, малышка.

Надя прижала к себе плачущего Марка. Сама еле сдерживала слёзы. Ещё одна ниточка к прежней жизни — оборвалась. Даже не оборвалась — они сами её обрезали, забыв в спешке то, что любили.

— Может, он найдёт тёплое место, — тихо сказала Надя, больше себе, чем детям. — Коты умные. Найдёт...

Но все понимали — шансов у домашнего кота почти нет.

Постояли ещё минуту. Потом двинулись дальше. Что ещё оставалось? С каждым шагом надежда, что Бади как-то чудом догонит их, таяла.

Марк больше не плакал. Просто шёл, вцепившись в мамину руку, и что-то шептал солдатику. Может, прощался с котом через игрушку.

Алиса кивнула, хотя отец не видел. Она не могла плакать — всё внутри застыло. Папа спас их. Но что-то умерло там. Не только те двое.

Шли молча. Антон тащил санки, не оборачиваясь. Надя держала Марка за руку. Крепче, чем нужно. Алиса отстала на три шага, смотрела себе под ноги. Марк шёл, прижимая солдатика.

Холод обжигал лица. Скоро рассвет, поднимется ветер, станет очень холодно.

Где-то впереди их ждал магазин. Антон поправил верёвку от санок. Полозья оставляли на льду тёмные полосы.

❄❄❄

Глава 7. Полезные люди

«Тепло — это валюта. А за валюту убивают.» — нацарапано на стене школьного подвала

11 января 2027 | День 11 катастрофы

Локация: Улица от спорткомплекса к магазину

Температура: -63°C | Ветер: штиль

Связь: отсутствует

Ресурсы: еда на 3 дня, газовые баллоны (8 штук)

***

Около шести утра.

Они шли по мёртвой улице уже десять минут, и каждый шаг давался всё тяжелее. Холод проникал сквозь все слои одежды, искал слабые места.

Антон тащил санки, стараясь не думать о том, что произошло в спорткомплексе. Но руки помнили. Под перчатками, под кожей — память о чужой крови. Он сжал верёвку сильнее. Полозья скрипели по льду, оставляя за собой тёмные полосы. Не снег — засохшая кровь с прошлой ночи.

Надя несла Марка. Мальчик уже не мог идти сам, ноги не слушались. Она прижимала его к себе, делясь последними крохами тепла.

— Холодно, мам...

— Потерпи, малыш. Скоро придём.

Алиса слегка прихрамывала позади. В кармане лежал блокнот. Она хотела написать о том, что видела в спорткомплексе, но решила подождать до укрытия. Да и что писать? «Папа убил двоих»?

Магазин для рыбалки и туризма показался впереди. Тёмное здание с погасшей вывеской. Пятьсот метров от спорткомплекса растянулись на десять минут ада.

Голос.

— Эй! Вы! Сюда! — голос разнёсся в морозном воздухе. — Сюда! У нас тепло!

Антон остановился. Взгляд сам нашёл топор, привязанный к санкам.

— Тут убежище! у нас еда! И генератор! Эй! — мужчина продолжал махать.

Через дорогу между домами виднелось здание школы №38. На стене — криво нарисованная стрелка и надпись красной краской.

«Убежище. Тепло. Еда».

— Что думаете? — Антон повернулся к семье.

Не нравилось ему это. Он похлопал по карманам, будто искал несуществующее оружие.

Надя посмотрела на Марка. Мальчик дрожал, несмотря на все слои одежды. Кончик носа побелел: первый признак обморожения. Перевела взгляд на Алису. Девочка едва держалась на ногах.

— Дети замерзли, Тош. Нам нужно в тепло.

— Там как будто свет горит, — добавила Алиса.

Марк достал солдатика, посмотрел на него. Наклонил голову, будто слушая.

— Солдатик говорит — там не плохо, но и не хорошо.

— Не плохо и не хорошо — это как? — спросила Надя.

— Не знаю. Он больше не говорит.

Антон смотрел на школу. Обычное советское здание, два этажа. В одном из окон первого этажа мерцал слабый свет. Кто-то там был. Если там правда есть тепло...

— Ладно пошли, — решил он. — Если что — сразу уходим.

Двинулись к школе. Мужчина в ватнике ждал у входа, продолжая светить фонариком.

— Наконец-то! — закричал он, когда они подошли ближе. — Думал, замёрзнете! Быстрее, быстрее!

Вблизи стало видно: мужчина лет пятидесяти, борода с проседью, глаза усталые, но не злые. Обычное лицо. Человеческое.

— Михаил, — представился он. — Но можно просто Миша. Дежурю тут, высматриваю... выживших. Вы откуда?

— Со спорткомплекса, — осторожно ответил Антон.

— С того, что на Молодёжной? И что там?

— Холодно...

Миша кивнул понимающе.

— Да пойдёмте, замёрзнете же! Степан Игоревич — наш, как бы это... организатор. Умный мужик. Всё наладил — отопление, еду, порядок.

***

Вход в школу был баррикадирован. Парты, шкафы, доски — всё свалено в кучу, оставлен только узкий проход. За баррикадой начиналась лестница, ведущая в подвал. Внизу, у входа в подземелье, дежурили двое: крепкие мужчины с ружьями. Охотничьи двустволки, старые, но ухоженные.

— Новенькие, — сообщил Миша. — Семья. Двое детей.

Старший из охранников, высокий, с аккуратно подстриженной бородкой, встал, отряхнул снег с ватника.

— Степан Игоревич, — представился он. Голос мягкий, интеллигентный. — Бывший капитан полиции. Теперь, как говорится, отвечаю за наш маленький оазис тепла.

Поправил очки. Старомодные, в роговой оправе. Стёкла были идеально чистые, будто он протирал их каждый час. В отражении линз: искажённые фигуры новеньких, уменьшенные до размера насекомых.

— Понимаю ваши опасения, друзья мои, — продолжил он, заметив напряжение Антона. — Незнакомое место, вооружённые люди... Но уверяю — правила существуют для общей безопасности. Исключительно.

На двери за его спиной виднелась надпись краской.

«Без оружия. Без паники. Без глупостей».

— Какие правила? — спросил Антон.

— Простые и понятные, — Степан снова поправил очки. — Оружие сдаём. Работаем на общее благо. Получаем тепло и еду. Взаимовыгодно, не находите?

Второй охранник молча открыл рюкзак Антона, начал рыться. Вытащил кухонный нож, молоток.

— Это не оружие, — возразил Антон. — Это инструменты.

— Инструмент, оружие — разница только в применении, — Степан говорил ровно. — Кухонным ножом режут хлеб. Или горло. Статистика неутешительна. Целесообразнее изъять. Не волнуйтесь. Всё учтено. Кладовка. Опись. Сохранность.

Охранник продолжил обыск и нашёл привязанный к санкам топор. Испачканный в крови. Антон напрягся.

— Это наша защита.

— Ваша защита теперь — коллектив, — Степан говорил тем же ровным тоном. — Индивидуальная защита создаёт дисбаланс. Общая безопасность эффективнее на 89%. Выбор очевиден: тепло или принципы? Жизнь или смерть? Решайте.

Марк задрожал сильнее. Нос уже не белый — серый. Ещё немного, и начнётся некроз.

— Забирайте всё, — сказала Надя. — Только пустите. Ребёнок замерзает.

— Вот и умница, — Степан просиял. — Мудрое решение. Миша, проводи наших новых друзей вниз. В тепло.

Антон смотрел, как охранник уносит топор в боковую дверь. Кладовая слева от входа. Массивный навесной замок. Запомнил.

***

Спуск в подвал школы был похож на погружение в другой мир. С каждой ступенькой становилось теплее. Не тепло, конечно, градусов минус пять. Но после улицы казалось, что попал в баню.

На стене лестницы висело расписание. Аккуратно написанное мелом на доске.

7:00 — Подъём

8:00 — Завтрак (по талонам)

9:00 — Распределение работ

12:00 — Обед (для работавших)

18:00 — Ужин (по результатам дня)

21:00 — Отчёт по полезности

— Что за отчёт? — спросил Антон у Миши.

— А, это... — Миша замялся. — Степан Игоревич проверяет, кто что сделал за день. Полезные получают талоны на завтра. Система, знаете ли.

Спустились в подвал. Огромное помещение. Целое крыло школы. Низкий потолок, бетонные стены. В дальнем углу гудел дизельный генератор, рядом с ним четыре печки-буржуйки. От них тянулись самодельные трубы к единственному маленькому окошку под потолком. Всё замотано скотчем, изолентой, тряпками, чтобы дым не просачивался внутрь. И действительно, запаха почти не было, только лёгкий металлический привкус в воздухе.

География подвала читалась сразу. У входа — пост охраны, стол с картами и списками. Наверняка рабочее место Степана. Левая стена: семейная зона, отгороженная школьными партами. Справа одиночки на матрасах вповалку. В ближнем углу стояли парты. В дальнем было пусто. Холоднее, темнее.

Всего человек сорок. Может, чуть больше. Лица усталые, движения механические. Выжившие.

В углу у стены стояло ведро, наполовину набитое каким-то тряпьём. Надя подошла ближе — и резко отшатнулась.

— Что это? — спросила она женщину, помешивавшую что-то в кастрюле.

— Бирки, — ответила та, не поднимая глаз. — От одежды. Тех, кто... уже не с нами.

— Зачем?

— Одежда — ресурс. Степан говорит, неразумно расточительствовать. Умер человек — вещи живым. Так правильно.

Женщина помолчала, потом добавила тише.

— Пять дней назад, если бы не эта система, мы бы все замёрзли. Когда генератор встал, одежду с мёртвых использовали для утепления. Спасло человек двадцать. Детей особенно.

Надя поёжилась. В ведре лежали десятки бирок. Чья-то прошлая жизнь, сведённая к размеру и артикулу.

— Вот ваше место, — Миша указал на угол с матрасами. — Семьи стараемся вместе селить. Располагайтесь.

Начали раскладывать вещи. Из темноты донёсся голос.

— Антон? Тоха ты?! Не может быть!

Из-за импровизированной ширмы вышел мужчина. Худой, глаза лихорадочно блестели. Антон присмотрелся. Что-то знакомое в походке, в наклоне головы...

— Игорь?

Бывший коллега по работе. Вместе код писали, дедлайны закрывали, по пятницам пиво пили. Сто лет назад. В прошлой жизни.

Игорь замер на секунду. Потом лицо расплылось в улыбке. Слишком широкой, слишком быстрой.

— Тоха! Блин, не может быть!

Бросился обнимать. От него пахло немытым телом и отчаянием. И ещё чем-то. Страхом? Виной?

— Не ожидал увидеть знакомое лицо! — говорил он сбивчиво, глаза бегали, не встречались с Антоновыми. — Я так рад тебя видеть, сколько лет прошло!

В момент объятия Игорь прижался ближе. Антон почувствовал, как что-то твёрдое переместилось из его кармана в свой. Игорь зашептал прямо в ухо, быстро, чётко.

— Если решитесь бежать — в кармане ключ. От кладовки. Левая дверь от входа, старый навесной замок. Там много полезного.

Отстранился, посмотрел в глаза. На секунду маска слетела. Пальцы стиснули ткань на плече Антона. Потом снова натянутая улыбка.

И сразу громко.

— Тоха — гений! Любую систему наладит! Помню, как ты проблемы решал — всегда завидовал твоим навыкам!

Антон нащупал в кармане металл. Обычный ключ. Холодный, тяжёлый. Но почему Игорь дал его? Что он получит взамен? Или уже получил?

И снова громко.

— Вы есть хотите? Завтрак скоро. По талонам, правда, но новеньким дают. Первый день бесплатно, ха-ха.

Засмеялся. Смех был нервный, надломленный. Антон смотрел на товарища и не узнавал. Куда делся уверенный в себе программист, который мог сутками не спать, шутить и спорить о лучших практиках?

Холод сломал его.

***

Прозвучал удар по металлу, сигнал к завтраку. Люди потянулись к импровизированной кухне. Движения отработанные, механические. Построились в очередь.

Степан появился как из-под земли. Уже без ружья, в чистом свитере, очки начищены до блеска.

— А, наши новенькие! — он развёл руками. — Как устроились? Тепло?

— Спасибо, — сухо ответил Антон.

— Не за что, дорогой, не за что. Мы же одна семья теперь. А в семье — взаимопомощь. Вы нам — мы вам. Справедливо ведь?

Поправил очки.

— После завтрака подойдите, распределю на работы. Антон, вы кем были... до?

— Программистом.

— О, чудесно! Образованный человек. А супруга?

— Переводчик, — ответила Надя.

— Ещё лучше! Знаете, у нас тут каждые руки на счету. И головы тоже. Уверен, найдём вам применение.

Улыбнулся. В этой улыбке было что-то... неправильное. Слишком широкая. Слишком долгая. Как у продавца, который точно знает, что товар бракованный.

Завтрак оказался жидкой кашей. Пшено, разваренное до состояния клейстера. Но горячее. После холода это было как манна небесная.

Ели молча. Вокруг так же молча ели другие. Разговоров почти не было, только звяканье ложек о миски.

— А дети чем помогают? — спросила Надя у соседки.

— Мария Петровна с ними занимается.

— Чему учит?

Женщина странно посмотрела на неё.

— Полезному.

***

После завтрака Степан лично распределял работы. Стоял у своего стола, перебирал списки. Но сначала демонстрация.

— Внимание все, — он поправил очки. — Прежде чем начнём день, небольшое напоминание о правилах.

Привели мужчину лет сорока. Худой, трясущийся.

— Господин Воронов вчера попытался спрятать часть пайка. Нарушение правила №3: все ресурсы — общие. Воронов, что скажете?

— Я... для дочки... она болеет...

— Понимаю. Но правила для всех. Штрафная зона. Трое суток.

Двое охранников потащили мужчину в дальний угол. Воронов не сопротивлялся. Знал — бесполезно.

Девочка лет восьми выскочила из толпы.

— Папа! Папочка!

Мать поймала её, зажала рот. Девочка билась в её руках, но мать держала крепко. Голова опущена, плечи сжаты.

Степан продолжил, будто ничего не произошло.

— Так, посмотрим... Антон, дорогой, вы ведь инженер в каком-то смысле? Чудесно! Наш генератор нуждается в умелых руках. Пойдёте к Петровичу, он покажет.

Поправил очки.

— Надежда, милая, женские руки на кухне — это то, что нужно нашей семье. Вера Семёновна введёт в курс дела.

Снова очки.

— А деток — на занятия. Образование, знаете ли, даже в наше время необходимо. Дисциплина. Порядок. Будущее.

Марк вцепился в мать.

— Не хочу. Хочу с тобой.

— Ничего, малыш, — Степан наклонился к нему. — Там другие детки. Будете вместе учиться. Интересно же?

— Солдатик говорит — там холодно.

Улыбка Степана чуть дрогнула. Он выпрямился, поправил очки.

— Что ж, у каждого свои... причуды. Мария Петровна, уведите детей.

Появилась женщина лет пятидесяти. Лицо изможденное, но взгляд цепкий. Учительница до мозга костей.

— Пойдёмте, дети. У нас интересный урок сегодня.

Алиса пошла сразу, Марка пришлось уговаривать. Наконец ушли. Надю увела женщина с кухни. Антон остался с мужчиной лет шестидесяти — тем самым Петровичем.

— Пошли, покажу нашу красоту, — буркнул тот.

Генератор стоял в углу подвала. Старая дизельная установка, видимо, из запасов гражданской обороны. Гудела натужно, с перебоями.

— Третий день чиним, — пояснил Петрович. — Помирает старушка. Если встанет — всем конец.

— Запчасти есть?

— Степан говорит, в следующем патруле найдут.

— Когда патруль?

Петрович помолчал, покрутил какой-то вентиль.

— Когда найдутся желающие. Выход — это почти всегда билет в один конец. Кто вернулся, тому бонусы. Дополнительная еда, место у печки. Но мало кто возвращается.

— А кто не вернулся?

— Их вещи в общий фонд. Рационально.

Это слово — «рационально» — здесь повторяли как мантру. Рационально распределять еду. Рационально использовать ресурсы. Рационально...

— Слушай, — Петрович понизил голос. — Ты парень вроде не дурак. Совет — не высовывайся. Работай, но не усердствуй. Середнячком быть безопаснее.

— Почему?

— Увидишь вечером. На отчёте.

***

Алиса сидела за партой в углу подвала. Импровизированный класс.

Детей было двенадцать. От семи до шестнадцати лет. Но парт стояло больше. Одна, прямо перед Алисой, пустовала.

Это не школа, — думала она, глядя на склонённые головы детей. — Чему они тут учат.

На доске у стены мелом было написано: «Каждый день — шаг к нормальной жизни. Работай — и выживешь».

Нормальная жизнь? В моей были танцы, подружки, чипсы после школы. А здесь...

Мария Петровна раздавала детали примуса.

— Сегодня учимся собирать. Важный навык. Кто первый справится — горячий обед.

Горячий обед. Мы здесь что, собачки? Дрессированные.

Дети работали молча. Странные дети.

Алиса шепнула соседке.

— Почему первая парта пустая?

— Там Вадик сидел. Вчера сломал примус.

— И где он?

Девочка показала на мальчика в синей куртке с медвежонком.

— Теперь куртка у Миши. Вадику... уже не нужна.

Вадику не нужна. Такая простая фраза. Как будто он просто перестал существовать. Испарился. И все делают вид, что так и было.

Марк сидел в стороне, не разбирал примус. Просто водил солдатиком по парте, что-то шептал.

— Мальчик! — резко окликнула Мария Петровна. — Работай!

— Не хочу.

— Что значит не хочу? Здесь все работают.

— Солдатик говорит — скоро уйдём.

Класс замер. Все смотрели на Марка. Мария Петровна побледнела.

— Что ты сказал?

— Ничего. Я буду собирать.

Но было поздно. Слова были сказаны. И все их слышали.

***

Надя на кухне чистила картошку. Обмороженную, почерневшую. Рядом Вера Семёновна помешивала в кастрюле.

— По талонам строго, — сказала она. — Нет талона — нет еды.

— А дети?

— Если родители отработали.

В углу военная аптечка под замком. Надя не стала спрашивать про лекарства. Всё понятно, тоже по талонам. Всё здесь по талонам.

***

К обеду семья снова собралась. Обед — по талонам. За утреннюю работу каждый получил картонку с печатью. Обменяли на миску супа и кусок хлеба.

Сели в своём углу. Вокруг люди ели молча, жадно. Некоторые сидели без еды, видимо, не заработали. Смотрели голодными глазами на тех, кто ест.

Маленькая девочка лет пяти подошла к матери.

— Мама, я кушать хочу.

— Нет талона — нет еды, — рявкнул охранник. — Правила!

Мать отодвинула дочь. Не подняла головы. Девочка села рядом.

Надя не выдержала, протянула свой хлеб. Охранник загородил рукой.

— По талонам! Нарушаете — без ужина.

— Но это же ребёнок...

— Правила для всех. Без исключений.

Антон сжал кулаки. Но промолчал. Что он мог? Без оружия, в чужом месте, против вооружённых людей.

Игорь подсел к ним, заговорил быстро, нервно.

— Не нарывайтесь. Серьёзно. Тут своя система. Сегодня нарушил — завтра в дальнем углу. А там холодно. Очень.

— Что за место? — спросил Антон.

— Штрафная зона. Для тех, кто не вписывается. Без одеял, далеко от печек. Ночь там — и всё. Наутро выносят.

Игорь оглянулся, понизил голос.

— Хочешь совет? Вечером на отчёте вас проверят. Если мало сделали...

Замолчал. По лицу пробежала тень.

— Если мало — что?

— Испытательный срок дадут. А если на испытательном не справитесь... Степан добрый. Он никого не держит. Дверь всегда открыта.

В словах Игоря звучала горькая ирония. Дверь открыта — в минус шестьдесят. Смертный приговор, завёрнутый в гуманные слова.

***

После обеда Антон вернулся к генератору. Возился с ним, думая. Ключ в кармане жёг, как уголёк. От кладовки. Где топор.

— Не нравится мне твой взгляд, — Игорь возник рядом.

— Какой взгляд?

— Как у меня был. Когда понял, что Лена не вернётся.

— Расскажи. Что случилось?

Игорь помолчал, сдав рукав свитера.

— Потом. Вечером. Если доживём.

Странная формулировка. Если доживём до вечера. Как будто каждый день здесь — отдельная битва.

День тянулся медленно. Генератор чинили, на кухне готовили, дети учились. Обычная жизнь. Если не замечать вооружённую охрану. Если не видеть ведро с бирками от одежды. Если не слышать, как где-то тихо плачет ребёнок, оставшийся без обеда.

К вечеру напряжение в подвале стало почти осязаемым. Люди заторопились, начали собираться в центре. Кто-то нервно теребил талоны. Кто-то просто сидел, обречённо глядя в пустоту.

— Что происходит? — спросила Надя.

— Отчёт, — мрачно ответил сосед. — Степан проверяет. Кто сколько пользы принёс.

В девять вечера ударили по металлу. Все собрались в центре подвала. Степан вышел к импровизированной трибуне: школьная кафедра, притащенная сверху. В руках папка со списками.

Поправил очки.

— Добрый вечер, дорогие мои. Время подвести итоги нашего трудового дня.

Открыл папку, пробежался глазами по спискам.

— Начнём с приятного. Кухонная бригада — план выполнен. Молодцы! Талоны на завтра обеспечены.

Повара выдохнули с облегчением.

— Ремонтная группа. Генератор работает. Спасибо за усердие. Талоны.

Поправил очки.

— Дети. Урок усвоен. Почти всеми...

Взгляд остановился на Марке.

— Мальчик с солдатиком. Как тебя зовут?

— Марк.

— Марк. Мария Петровна говорит, ты отказывался работать.

— Не хотел.

— Понимаю. В первый день трудно. Но видишь ли, Марк, здесь все работают. Это наше правило. Наш закон.

Марк молчал, сжимая солдатика.

— Ничего, — Степан улыбнулся. — Дети есть дети. Завтра исправишься. Правда?

Марк кивнул. Пальцы сжали солдатика крепче.

— А теперь, — Степан перелистнул страницу, — наши новенькие. Семья Малковы. Что скажете о своём первом дне?

Антон встал. Чувствовал взгляды всего подвала. Любопытные, сочувствующие, равнодушные.

— Мы работали. Я чинил генератор...

— Да-да, конечно, — Степан поправил очки. — Но видите ли, дорогой, у Петровича восемь часов работы, генератор функционирует. У вас — четыре часа присутствия. Улавливаете разницу? Вклад неравноценен.

— Моя жена готовила...

— Помогала готовить. Нюансы важны, не находите?

Степан постукивал ручкой по ладони. Жест учителя, объясняющего очевидные вещи непонятливому ученику.

— Мы старались...

— О, не сомневаюсь! — Степан развёл руками. — Понимаю, понимаю. Первый день, адаптация... Но ресурсы, увы, не резиновые.

Пауза. В подвале стояла абсолютная тишина. Даже генератор, казалось, гудел тише.

— Давайте так, — Степан снова улыбнулся. Улыбка не затронула глаз. — Испытательный срок. Завтра покажете КПД выше — останетесь. Не покажете...

Он замолчал на секунду. Рука машинально потянулась к кармáну, нащупала что-то. Фотографию? Степан дёрнулся, будто спохватившись, убрал руку.

— ...дверь открыта. Температура снаружи минус шестьдесят. Время выживания без укрытия — минут двадцать. Выбор за вами.

В этой улыбке, в этих словах — приговор. Вежливый, обёрнутый в гуманную оболочку, но приговор.

Отчёт закончился. Люди расходились по своим углам. Кто-то получил дополнительные пайки, устроились поближе к печкам. Довольные. Кто-то брёл в дальний угол, в штрафную зону. Там уже ждали несколько человек. Дрожащие, закутанные в обрывки одеял.

Семья вернулась на свои матрасы.

Марк сразу залез под одеяло, что-то шептал солдатику.

Алиса писала в блокноте.

«11 января, вечер. Это не убежище. Хочу уйти.»

Надя просто сидела, обняв колени.

— Надо уходить, — сказал Антон. — Поскорее.

— Но как? Охрана везде.

Антон нащупал ключ в кармане.

— Есть способ.

— Какой?

Не успел ответить. К ним подошёл Игорь. Сел рядом, заговорил тихо, быстро.

— Слушайте.

— Игорь, ты о чём?

— Лена. Обещал рассказать.

Помолчал, собираясь с духом.

— Заболела она. Простуда сначала, потом хуже. Воспаление лёгких, наверное. Хотела домой, к родителям. Они в центре живут. Думала — там больница, помогут.

Голос срывался.

— Степан сказал — сначала отработай полученное. Нельзя просто так уйти. Долги надо вернуть. Очень вежливо сказал. С улыбкой.

— И?

— Она слабела. На отчёте... провалилась. Степан развёл руками — что ж, дорогая, дверь открыта. Мы никого не держим. Я хотел пойти с ней. Не отпустили.

Игорь закрыл лицо руками.

Помолчали. Что тут скажешь?

— Уходите, — Игорь схватил Антона за руку. — Пока дети не привыкли. Пока вы не сломались. Завтра на отчёте вас по-настоящему проверят. Если мало сделали...

— Мы поняли.

— Я помогу. За Лену. И потому что... я уже всё равно мёртвый. Без неё.

Игорь смотрел не мигая. Человек, которому нечего терять.

— Что ты задумал?

— У меня есть канистра бензина. Припрятал. И зажигалка. Создам... ситуацию. А вы уходите.

— Игорь, это безумие.

— Всё это безумие. Весь этот грёбаный подвал. Этот Степан с его рациональностью. Лучше сгореть, чем медленно сдохнуть по талонам.

Встал, пошёл к своему углу. Обернулся.

— Когда начнётся — не медлите. Шанс будет один.

***

Десять вечера. В подвале потушили большинство ламп. Экономия. В полумраке семья собирала вещи. Тихо, осторожно. Рюкзаки, одежда, остатки еды.

Алиса сунула блокнот под куртку.

— Мам, нас не поймают?

— Нет, дочунь.

Но в голосе сомнение. План был безумный. Игорь с канистрой бензина. Побег в суматохе. И дальше много километров по льду.

Марк не спал. Сидел, прижимая солдатика.

— Он говорит — будет больно.

— Кому больно?

— Всем.

В половине одиннадцатого начали двигаться к выходу. Медленно, будто в туалет. Часовой у лестницы дремал, привалившись к стене.

— Ах, Антон, Антон, — Степан покачал головой. — Вы же умный человек. Программист. С рюкзаками, ночью, направление — выход. Зачем вести себя так... нелогично?

Из темноты вышел Игорь. Опустил голову.

— Прости. Он обещал... показать где Лена.

Степан надел очки.

— Предсказуемо. Люди готовы на всё за информацию о мёртвых. Странно, но факт. Игорь сообщил о ключе, о планах. Эффективная система: доверие в обмен на данные.

Охранники встали по бокам. Ружья направлены в пол, пальцы на курках.

— И что теперь? — спросил Антон.

— Возвращение на места. Сон. Завтра — тестирование полезности. Результаты определят будущее.

Игорь поднял голову.

— Да пошёл ты, Степан! Я передумал.

Опрокинул канистру. Бензин растёкся по полу. В руке — зажигалка.

— Или они уходят, или горим все.

Степан не шевельнулся. Очки отражали огонёк.

— Нелогично, Игорь. Давай посчитаем. Здесь 40 человек. Из них 12 детей до 10 лет. Вероятность их выживания при пожаре — 15%. При эвакуации в минус 63 — 0%. Ты убьёшь минимум 34 человека. Ради чего?

— Ради...

— Выбор есть всегда. Дверь открыта. Статистика за 8 дней: попыток побега — 12, вернувшихся — 1, выживших снаружи более 6 часов — 0. Математика против тебя.

— Твоя математика — хрень!

— Факты не лгут. Температура минус 63. Скорость ветра 40 м/с. Время потери сознания без укрытия — 8 минут. Смерть — через 12. Это не спасение, Игорь. Это убийство с отсрочкой.

Степан сделал шаг вперёд, голос остался ровным.

— Ты сожжёшь Машу — ей 4 года. Петю Сидорова — 6 лет. Бабушку Зину — 73 года, не сможет бежать. Перечислять дальше? У меня есть полный список. Хочешь, зачитаю поимённо тех, кого убьёшь?

— Лучше сгореть свободными, чем жить рабами!

— Романтика. А вот реальность: температура горения бензина 840°C. Человек теряет сознание при вдыхании дыма через 2 минуты. Смерть от ожогов — одна из самых мучительных. Ты подаришь им 3 минуты агонии вместо 12 минут холода. Гуманно?

Игорь дрогнул. Но взгляд остался твёрдым.

— Ты манипулируешь цифрами!

— Я оперирую фактами. Вот факт: твоя Лена прожила здесь 6 дней. Снаружи — 20 минут. Что эффективнее?

— Она умерла из-за тебя!

— Коррекция: она умерла из-за минус 61 градуса. Я предлагал остаться. Ты — уйти. Кто убийца?

— Нет!

Игорь посмотрел на семью, на Степана. Потом улыбнулся. Впервые искренне.

— Я уже мёртв. Мёртвым не страшно.

Рука с зажигалкой опустилась. Степан рванулся вперёд, срывая очки. Охранники вскинули ружья.

Щелчок.

Огонёк коснулся бензина.

И мир взорвался оранжевым пламенем.

❄❄❄

Глава 8. Огонь и лёд

«В огне сгорают мечты. Во льду рождается надежда.» — вахтенный журнал неизвестного моряка

11 января 2027 | День 11 катастрофы

Локация: Школа №38

Температура: -63°C | Ветер: штиль

Связь: отсутствует

Ресурсы: еда на 3 дня, газовые баллоны (8 штук)

***

Время замедлилось.

Антон видел, как рука Игоря с зажигалкой опускается к луже бензина. Видел, как Степан срывает очки, бросается вперёд. Видел испуганные лица охранников, поднимающих ружья. Всё происходило одновременно и бесконечно медленно, как во сне.

В глазах бывшего коллеги не было безумия, только ясность человека, нашедшего ответ на мучивший его вопрос.

— За Лену. Бегите, — сказал он почти шепотом, но Антон расслышал каждое слово сквозь начинающийся хаос.

Потом Игорь улыбнулся. Впервые за все эти дни. Искренне, почти счастливо.

Щелчок.

Синее пламя побежало по бензину, как живое существо, жадно слизывающее жидкость. За секунду огонь добрался до основной лужи и взметнулся вверх оранжевой стеной. Игорь стоял в центре пламени, не пытаясь убежать. Его силуэт на мгновение застыл — прямая спина, поднятая голова — а потом исчез в огне.

— Бежим! Быстро! — заорал Антон, хватая Надю за руку.

Подвал взорвался криками. Люди, секунду назад сидевшие по своим углам, бросились к единственной лестнице. В низком помещении дым распространялся мгновенно, опускаясь с потолка серым пологом. Воняло горелой резиной и бензином.

— Мама, дышать... — Марк закашлялся, прижимая к лицу солдатика.

— Пригнись, малыш. Внизу воздух чище, — Надя крепче обняла сына.

Генератор в углу закашлялся, захлебнулся и заглох. Подвал погрузился в темноту, освещаемую только пляшущими языками пламени. В оранжевых отблесках лица людей превратились в маски ужаса.

У лестницы уже образовалась давка. Узкий проход не мог вместить всех желающих спастись. Люди толкались, падали, поднимались, снова падали. Детский плач смешивался с матерной руганью и криками о помощи.

— Держитесь за меня! — крикнул Антон. — Дочунь, не отставай!

Но в этот момент он вспомнил — ключ. Ключ от кладовки, который дал ему Игорь. Там топор, ножи, может быть что-то ещё полезное.

— Надюш, веди детей наверх! Я догоню!

— Что? Куда ты?! — в её голосе паника.

— Не переживай! К лестнице! Я сразу за тобой!

Он развернулся и побежал в противоположную сторону, туда, где был вход. Дым становился гуще, глаза слезились, в горле першило. Горький привкус гари осел на языке. Антон натянул шарф на нос, но это мало помогало.

Кладовка. Налево от входа. Старый навесной замок.

Нащупал дверь, начал шарить по карманам. Где же ключ? Неужели выпал? Нет, вот он, холодный металл. Руки дрожали, то ли от адреналина, то ли от недостатка кислорода.

Ключ никак не попадал в замочную скважину. Секунда, две, три... Наконец — щелчок. Дверь открылась.

Антон включил фонарик, который отобрали при входе. Луч выхватил из темноты полки с конфискованным. Его топор лежал сверху, всё ещё с засохшей кровью на лезвии. Схватил его, засунул за пояс. Рядом чей-то охотничий нож. Тоже пригодится.

На соседней полке — детские вещи с бирками. Антон на секунду замер. «Вадик, 12 лет» — гласила бирка на тёплой куртке с меховым капюшоном.

Сомнений не было. Схватил куртку — Марку пригодится.

Развернулся, чтобы бежать обратно, и споткнулся.

На полу лежало что-то мягкое. Посветил фонариком. Маленькая фигурка в розовой курточке. Та самая пятилетняя девочка, которой вчера отказали в хлебе за обедом. Без сознания, но грудь едва заметно поднималась.

Антон застыл. Бледное личико в свете фонарика. Алиса в пять лет выглядела так же.

Подхватил девочку на руки. Она почти ничего не весила: дни «справедливого распределения» по талонам сделали своё дело. Прижал её к себе и побежал к лестнице.

Давка стала ещё хуже. Люди уже не пытались соблюдать какой-то порядок. Борьба за выживание в чистом виде. Антон увидел свою семью — они стояли в стороне, Надя пыталась найти момент, чтобы влиться в поток.

— Сюда! — крикнул он.

Надя обернулась, увидела ребёнка в его руках.

— Кто это?

— Потом! Наверх!

Они влились в людской поток. Ступеньки были покрыты льдом, люди скользили, падали. Впереди кто-то вырвал ружьё у охранника, начал орудовать им как дубинкой, расчищая себе путь. Сзади огонь уже лизал основание лестницы.

Какой-то мужчина схватил её за рюкзак, дёрнул назад. Пытался использовать как опору, чтобы протолкнуться вперёд. Алиса почувствовала, как теряет равновесие, как ноги скользят по обледенелым ступенькам.

Нет!

Она развернулась и ударила. Не думая, не целясь — просто ударила локтем туда, где должно было быть лицо нападавшего. Почувствовала хруст — нос или зубы, неважно. Тёплые брызги попали на ткань куртки.

Мужчина взвыл, отшатнулся, зажимая лицо руками. А Алиса застыла на секунду, глядя на свой локоть. На нём была кровь. Чужая кровь. Она ударила человека. Сделала ему больно. Защитилась.

Это был не текст в блокноте, не наблюдение со стороны. Это была реальность, отпечатавшаяся на её теле. В тринадцать лет детство окончательно сломалось.

— Алис, быстрее! — отец тянул её вверх по лестнице.

Наверху новая проблема — баррикада из школьной мебели блокировала выход. То, что должно было защищать убежище от внешнего мира, превратилось в смертельную ловушку.

Антон передал девочку Наде, выхватил топор.

— Отойдите!

Удар. Доски затрещали. Ещё удар. Парта развалилась, но за ней были другие. Сзади кто-то кричал, что огонь уже на лестнице, что дым убьёт всех.

Удар. Удар. Удар.

Руки горели от напряжения, но Антон продолжал крушить баррикаду. Рядом кто-то помогал, ногами выбивал доски. Общая беда на момент объединила людей.

Наконец — пролом. Холодный воздух ворвался внутрь, как благословение. Люди ринулись наружу, расталкивая друг друга.

Семья Малковых вывалилась на улицу вместе со всеми. Минус шестьдесят три градуса после жара и дыма ударили как физическая сила. Но они были готовы: одеты, экипированы для побега.

Другим повезло меньше. Многие выбежали в чём были. Без курток, без шапок. Холод валил их мгновенно. Кто-то пытался вернуться, но сзади напирали другие.

Девочка в руках Нади закашлялась, открыла глаза.

— Мама... — прохрипела она. — Где мама?

Надя огляделась. Вокруг — хаос. Люди бежали кто куда, падали, поднимались, снова падали. На крики девочки никто не откликался.

— Как тебя зовут, милая? — спросила Надя, укутывая её в свой шарф.

— Катя...

— Мы найдём твою маму, Катюш. Обязательно найдём.

Но в глубине души Надя понимала: скорее всего, мать девочки осталась в горящем подвале. Или лежит где-то здесь, в снегу. В этом аду каждый спасался как мог.

— Берём её с собой, — решила она, глядя на мужа.

Антон кивнул. В конце концов, они спасли хотя бы одну жизнь из этого кошмара.

— Нужно уходить! — крикнул он. — Подальше отсюда!

И тут из дыма появилась фигура, которую они надеялись больше не увидеть.

Степан Игоревич. Живой, хотя и покалеченный. Очки висели на одной дужке, вторая половина отсутствовала. Лицо в саже, правый рукав тлел. Но самым страшным было выражение лица: маска вежливой рациональности исчезла, обнажив звериную ярость.

— Малковы! — голос сорвался на визг. — Вы... вы разрушили всё!

Он схватился за голову, машинально пытаясь поправить несуществующие очки. Жест человека, потерявшего контроль над ситуацией.

— Я создал систему! Давал шанс выжить! Сорок три человека! Двенадцать детей! Все расчёты, вся статистика — я всё предусмотрел!

Рядом с ним стояли два охранника. Растерянные, испуганные. Их лидер больше не был спокойным организатором, читающим лекции о рациональности.

— Система была идеальной! — Степан почти плакал от ярости. — А вы... вы всё уничтожили! Найдите их! — он ткнул пальцем в сторону Малковых. — Они должны ответить за... за...

Он не смог договорить. Признать, что люди подожгли себя, лишь бы вырваться из его «идеального» убежища — значило признать провал всей философии. Что он создал не спасение, а тюрьму. Что его рациональная система довела людей до самосожжения.

— Убийцы! — наконец выкрикнул он. — Живыми или мёртвыми!

Но охранники колебались. Вокруг было слишком много целей, слишком много хаоса. Люди разбегались во все стороны, как муравьи из разворошенного муравейника.

Семья Малковых растворилась в темноте. Но в последний момент Антон обернулся. Инстинкт заставил проверить, нет ли погони. Этого мгновения хватило. Свет от пожара выхватил их силуэты, и взгляды Степана и Антона встретились через десятки метров.

Степан медленно поднял руку, указывая прямо на них. Пламя отражалось в разбитых стёклах очков, превращая его лицо в маску из света и тьмы. Он больше не кричал. Хаос вокруг стихал, люди разбегались или падали. Но его голос донёсся ясно, как будто он стоял рядом:

— Запомните их. Всех. Особенно детей. — Он говорил охранникам, но смотрел на Антона. — Я найду вас, Малковы. В аду всегда найдётся место для встречи.

Пальцы на топорище побелели. В голосе Степана звучало не просто желание мести. Абсолютная уверенность. Обещание.

Он схватил семью, потянул дальше в темноту. Но знал — Степан не забудет. Не простит. Будет искать.

***

Они бежали, не разбирая дороги. Главное — подальше от горящей школы, от Степана, от этого кошмара. Катя прижималась к Наде, дрожала. То ли от холода, то ли от шока. Куртка, которую Антон взял с собой, сейчас пригодилась как никогда. Тёплая, с капюшоном. Именно то, что нужно.

— Папа, куда мы? — спросила Алиса, на ходу потирая локоть. Там, на куртке, всё ещё чувствовалась чужая кровь.

— Не знаю... Попробуем к морю, — выдохнул Антон. — Надеюсь найдем лодку, спрячемся там.

Позади, на холме, школа горела. В ночном небе оранжевое зарево выглядело почти красиво. Если не знать, сколько людей осталось внутри. Сколько не успело выбраться. Сколько выбралось, но упало в снег в десяти метрах от спасения.

— Смотрите, — Надя показала вперёд.

На обочине дороги темнели фигуры. Беженцы из убежища, не дошедшие никуда. Холод забрал их быстро и безболезненно. Большинство просто легли в снег и заснули.

Спуск к морю занял почти пятнадцать минут. Без санок, с дополнительным ребёнком на руках, после пережитого кошмара. Каждый шаг давался с трудом. Но они упрямо шли вперёд, потому что остановиться означало замёрзнуть.

Пристань появилась из темноты внезапно. Десятки лодок и яхт, укрытых брезентом, стояли на зимней парковке. В лунном свете они напоминали спящих китов, выброшенных на берег. Залив сковал лёд, превратив водную гладь в бескрайнее ледяное поле.

— Там, — Антон указал на одну из яхт. — Без брезента.

Действительно, среди укутанных на зиму судов одна яхта выделялась. Пятнадцатиметровый красавец без зимнего покрытия. И что важнее: к нему вела протоптанная тропинка.

— Там кто-то есть, — сказала Надя.

В одном из иллюминаторов мерцал слабый свет. Из маленькой трубы поднимался тонкий дымок. Живой огонь. Тепло.

Антон сжал топор покрепче. После смерти Игоря, после «гостеприимства» Степана доверять кому-либо было безумием. Но выбора не было. Дети замерзали. Особенно Катя, она почти не двигалась в руках Нади.

Подошли ближе. На борту можно было разобрать название — «Чайка».

— Стучи, пап, — предложила Алиса.

— А если там... — Антон не договорил.

— Очень холодно, не бойся, — тихо сказала дочь.

Она была права. В этом новом мире придётся как-то находить баланс между осторожностью и человечностью. Иначе они превратятся в тех же мародёров, от которых бегут.

Антон подошёл к люку, постучал. Тишина. Постучал громче.

— Эй! Есть кто?

За люком послышалось шарканье, потом ворчливый голос:

— Кто там шастает среди ночи? Проваливайте! Нечего тут!

— Пожалуйста, — Надя подошла ближе. — У нас дети. Мы замерзаем.

— Сказал же — нечего тут! Идите в убежище, в школу. Там всех принимают.

— Школа горит, — сказал Антон. — Мы оттуда.

Молчание за дверью. Потом:

— Горит, говоришь?

И тут Катя начала плакать. Тихо, устало, как плачут дети, у которых уже нет сил. Звук был слабый, но в ночной тишине казался оглушительным.

За люком снова тишина. Долгая. Потом щелчок засова.

Люк приоткрылся на щель. В проёме блеснул металл: старый морской нож в морщинистой руке. Потом показалось лицо, обросшее седой бородой, с глубокими морщинами. Старик лет семидесяти смотрел на них из-под кустистых бровей, оценивая угрозу профессиональным взглядом моряка.

— Оружие есть? — первый вопрос был жёстким.

Антон медленно, чтобы не спровоцировать, показал топор за поясом. Два вооружённых мужчины смотрели друг на друга через приоткрытый люк. Момент растянулся, наполненный напряжением.

Потом Катя всхлипнула громче, и что-то изменилось в суровом лице старика. Его взгляд скользнул по взрослым, остановился на детях. На Марке с солдатиком. На Алисе, прячущей окровавленный локоть. На маленькой Кате в руках Нади.

— Три ребёнка... — пробормотал он. — В такой мороз...

Нож исчез так же быстро, как появился. Морщины разгладились, взгляд потеплел.

— Ах ты ж... Дети же мёрзнут, а я тут с ножом... Что стоите? Залезайте быстро! Тепло выпускаете! Мало его осталось!

***

Внутри яхты оказался другой мир.

Небольшая каюта, заставленная старыми вещами. Но тёплая. В углу стояла компактная чугунная печка, от которой шло благословенное тепло. В топке потрескивали дрова. Пахло дымком, старым деревом и чем-то кисловатым, рыбным.

— Садитесь где место найдёте, — буркнул старик, запирая люк. — Я тут не ждал гостей.

Семья расселась кто где. Дети сразу потянулись к печке, грея закоченевшие руки. Катя всё ещё всхлипывала, но уже тише.

— Василий Петрович, — представился хозяин. — Бывший старпом. Сейчас... — он обвёл рукой каюту, — вот. Домовладелец, можно сказать.

— Спасибо, что впустили, — сказала Надя. — Мы думали, замёрзнем.

Он поставил на печку старый закопчённый чайник.

— Чай будете? Или думаете, у меня тут ресторан? — проворчал он, но в голосе слышалась теплота.

Пока вода грелась, Василий Петрович рассказывал. Как мошенники через поддельные документы отняли квартиру. Как суды, полиция, власти, никто не помог. Осталась только яхта, купленная в лучшие времена, да пенсия.

— Летом по островам плавал. Рыбачил. Волен как ветер. А зимой — вот, у причала. Жду весны. Десять вёсен минуло.

Он помешал угли в печке кочергой. Движение привычное, отработанное тысячами повторений.

— Знаете, я каждое утро одно и то же делаю. Встаю, чайник ставлю, в иллюминатор смотрю. Раньше там чайки орали, рыбаки ругались — кто первый к причалу встанет. Теперь... — он махнул рукой. — Тишина. Но чай-то тот же. И восход тот же. И дрова так же трещат.

Он не пытался утешить или подбодрить. Так говорит человек, видевший много зим.

— Холод — это просто погода. А погода меняется. Я шестьдесят лет в море. Штормы видел — волны выше мачт. Думал, конец. А потом — штиль. Всегда после шторма штиль приходит.

Он разлил чай по кружкам. Простой чай, без сахара. Но после ледяного ада он казался нектаром.

— Это вы с семьей? — спросила Надя, кивнув на фотографию на переборке.

— Да. Дети в Австралию переехали. Двенадцать лет назад. Звали с собой. Я отказался — что мне там делать? А теперь... — он пожал плечами. — Внуков так и не увидел. Растут без деда.

Антон заметил в углу каюты радиостанцию: потёртый корпус, аналоговая шкала, внушительная антенна, прикрученная к переборке.

— Работает? — кивнул он на приёмник.

Василий Петрович хмыкнул:

— А как же. Моряк без рации — не моряк.

— Пытались связаться с кем-нибудь? Узнать, что происходит?

Василий Петрович помолчал, потом махнул рукой:

— Первые дни — да. Крутил все частоты. Знаете, что там было? Бедлам. Все орали.

Он подошёл к рации, провёл пальцем по пыльной шкале:

— На морских частотах капитаны SOS передавали — суда во льду, экипажи мёрзнут. На гражданских — паника сплошная. Кто про китайцев кричал — мол, эксперимент в Японском море пошёл не так. Кто про аномалию магнитную. Был один псих, божью кару пророчил. А на военных частотах... — он покачал головой. — Там вообще чушь была. Пришельцы, секретное оружие, третья мировая без единого выстрела.

— И что потом? — спросила Надя.

— А потом голосов становилось меньше. Каждый день — тише. Неделю назад ещё кое-кто вещал. Потом через день. Три дня назад включил — тишина. На всех частотах. Будто эфир вымер.

— А что с другими странами? Там тоже? — спросил Антон, хотя боялся услышать ответ.

Василий Петрович поморщился:

— А чёрт их знает. Первые дни попадалась тарабарщина какая-то. По интонации — паника, это точно. Китайский вроде слышал, японский... да хрен их отличишь, если честно. Кричали что-то, частоты забивали.

Он почесал бороду.

Надя прижала к себе детей крепче. Если даже соседние страны...

Повисла тишина. Только печка потрескивала.

Катя сидела у огня, грея руки. На левом запястье болтались мужские часы «Слава»: потёртый хром, поцарапанное стекло, но секундная стрелка упрямо отсчитывала время. Ремешок был явно велик. Выше заводских дырок виднелась ещё одна, грубо пробитая, чтобы часы не слетали с детской руки.

Василий Петрович заметил:

— Хорошие часы у тебя.

Катя кивнула, погладила циферблат:

— Папины... Он всегда... Всегда в семь приходил. С работы.

Она посмотрела на стрелки.

Василий Петрович отвернулся, что-то заморгал часто. Потом кашлянул, повернулся к Марку.

Марк подошёл к нему, протянул солдатика.

— Смотрите, какой у меня. Он тоже не боится холода.

Василий Петрович взял игрушку, повертел в руках. В его глазах что-то блеснуло — не слёзы, нет. Просто воспоминание.

— Хороший солдат. Бравый. У моего внука, наверное, такие же.

Вернул игрушку Марку, погладил по голове. Рука дрогнула — когда последний раз он гладил ребёнка по голове?

— Трое детей, не часто встретишь в наше время, вы молодцы, — с уважением посмотрел он на Антона и Надю.

— Катя... мы нашли её, — осторожно сказал Антон. — В школе. Мать потеряла.

— Или мать потеряла её, — поправил Василий Петрович. — В такие времена всякое бывает. Ничего, выходим. Дети живучие. Как сорняки.

Катя перестала плакать, сидела тихо, прижавшись к Наде. Изредка всхлипывала, но уже по инерции.

— Вам далеко идти? — спросил Василий Петрович.

— На Синюю сопку. У нас там дача.

— Это ж километров сорок! В такой мороз...

— Другого выбора нет.

Василий Петрович задумался, поскрёб бороду.

— Есть выбор. Всегда есть. Вон, смотрите.

Он подошёл к иллюминатору, показал в темноту. Там, в заливе, смутно виднелся силуэт большого корабля.

— «Капитан Хлебников». Ледокол. В новогоднюю ночь с вахты шёл. Температура так резко упала, что стёкла в рубке лопнули. Экипаж... ну, сами понимаете. Царствие им небесное. Мне повезло, что печка была раскалена, едва не потухла, но я сохранил тепло.

В лунном свете ледокол выглядел как древний левиафан, вмёрзший в стеклянное море. Огромная туша металла, созданная ломать лёд, теперь сама стала его пленником. На мачтах висели сосульки размером с человека, как клыки доисторического монстра. Капитанский мостик зиял выбитыми окнами — пустые глазницы мёртвого гиганта. Но где-то в чреве этого стального кита лежали тонны еды, топлива, лекарств. Корабль проглотил сокровища цивилизации и умер, не успев их переварить.

— На ледоколе запасы на месяцы автономки. Еда, медикаменты, топливо. Одежда арктическая. Всё что нужно для выживания.

— Почему вы не...

— Старый я, — отмахнулся Василий Петрович. — На пятую ночь пошёл. До середины залива дошёл и понял — не вернусь. Ноги не те. Да и что мне одному там делать? Тонну консервов не утащишь. А ради банки тушёнки рисковать... Дома две есть.

Он вернулся к печке, подбросил дров. Обломок чьей-то мебели, может быть, стул. Или детская кроватка. В полумраке не разобрать.

— Лёд в заливе коварный. Неровный. Где толстый, где тонкий. Днём ветер — не дойти, сдует. А ночью... ночью можно попробовать. Если ноги молодые. И если повезёт.

Антон и Надя переглянулись. Ледокол. Шанс. Но и риск. Что если лёд не выдержит? Что если там засада? Что если...

Вдруг яхта дрогнула. Легко, едва заметно, но в тишине каюты это почувствовали все. Катя вцепилась в Надю.

— Что это? — спросил Антон.

— Лёд подвижками ходит, — объяснил Василий Петрович. — Залив живой, даже подо льдом. Иногда трескается, иногда сжимается. Яхта это чувствует.

Он не стал добавлять, что иногда лёд может сжать корпус так, что переборки лопнут. Или что трещина может пройти прямо под килем. Зачем пугать людей тем, чего изменить нельзя?

— Не сейчас, — сказал Василий Петрович, словно читая их мысли. — Отдохните сначала. Выспитесь. Утром с головой решите — дача или ледокол. А может, и вовсе тут останетесь. Места мало, но уж как-нибудь...

— Спасибо, — покачал головой Антон. — Но мы не можем. У вас и так припасов...

— Хватит... Хватит их, — отрезал Василий Петрович. — На мой век точно.

Потом добавил тише:

— Ладно, — Василий Петрович встряхнулся. — Вы отдыхайте давайте. Места тут, конечно... Но на полу можно. Я матрасы достану. И одеяла есть. Старые, но тёплые.

***

Ночь прошла спокойно. Впервые за много дней семья спала в настоящем тепле. Без страха, что кто-то вломится. Без необходимости дежурить. Василий Петрович храпел в своём углу, иногда что-то бормотал во сне. Наверное, команды отдавал, как в молодости.

Антон проснулся среди ночи. В полумраке каюты смотрел на спящих. Надя обнимала обеих девочек, Алису и Катю. Марк свернулся рядом, прижимая солдатика. Мирная картина, если не знать, через что они прошли.

Его взгляд остановился на Кате. Маленькие пальчики вцепились в рукав Нади. Дышала ровно.

Катя проснулась только раз. Села, огляделась испуганно.

— Мама?

— Спи, маленькая, — Надя притянула её к себе. — Все хорошо. Утром найдём маму.

Катя поверила. Или сделала вид, что поверила. Свернулась калачиком и заснула снова.

К утру ветер поднялся. Яхта мягко покачивалась на швартовых, скрипела. Но внутри было тепло и безопасно. Временное убежище в ледяном аду.

Где-то там, за толстым корпусом «Чайки», догорала школа номер тридцать восемь. Степан искал виноватых. Ледокол ждал.

В печке догорало последнее полено. Василий Петрович встал, подбросил ещё одно. Посмотрел на спящих детей. Лёг обратно.

❄❄❄

Глава 9. Бади

«У кошек девять жизней. У Бади осталось восемь.»

11 января 2027 | День 11 катастрофы

Локация: Спорткомплекс "Молодёжный"

Температура: -63°C | Ветер: штиль

Связь: отсутствует

Ресурсы: неизвестно

***

Бади прижался к холодному бетону под спортивными матами. Уши прижаты, хвост обёрнут вокруг лап, дыхание мелкое и частое.

Крики. Удар. Запах крови, резкий и металлический. Потом топот ног, хлопанье двери. И тишина.

Кот не двигался. Инстинкт подсказывал: замереть, слиться с темнотой. Это спасало от собак, от злых людей, от всего опасного в его прежней домашней жизни.

Но домашней жизни больше не было.

Прошло много времени. Может, час, может, больше. Кошачий слух улавливал каждый звук: хруст льда где-то в трубах, скрип металла от холода, своё собственное дыхание. Знакомых голосов не было. Ни взрослых, ни детей.

Они ушли. Оставили.

Бади высунул морду из-под матов. В подсобке было темно, только из коридора пробивался слабый свет. На полу — тёмные пятна. Кот обошёл их стороной, принюхиваясь. Здесь была еда, но вся пропахла страхом и кровью.

Живот скрутило от голода. Когда он последний раз ел? Вчера? Позавчера? Время потеряло значение в этом холодном мире.

Кот выскользнул в коридор. Огромное пустое пространство спортзала открылось перед ним. Холод — везде холод, пробирающийся даже сквозь густую шерсть.

— Твою ж мать! Вы это видели?!

Голос ударил как хлыст. Бади метнулся обратно к подсобке, но путь отрезали. В дверях стояли трое подростков.

— Слав, тут... тут Димка и Стас... — девчонка закрыла рот рукой.

— Вижу, не слепой, — парень, тот самый, что убежал, озирался по сторонам. — Сука, я же говорил — там мужик с топором!

— И что теперь? — вторая девчонка, постарше, обняла себя за плечи.

— Обыщем их. Может, что найдём.

— Ты серьёзно? Лезть в карманы к... к ним?

— А что, Кристин, лучше сдохнуть?

Кот прижался к стене, медленно двигаясь вдоль неё. Может, успеет проскочить мимо...

— Ух ты, смотри! — младшая девчонка указала на него. — Кот!

Бади рванул было бежать, но девчонка опустилась на колени, протянула руку.

— Кис-кис-кис... Иди сюда, не бойся...

Голос был тихий, без угрозы. Кот остановился, принюхиваясь. От девчонки пахло не страхом, а чем-то тёплым. Почти как от Нади.

— Лен, ты чё творишь? — парень скривился. — Нам самим жрать нечего! Ты совсем тупая?

— Он хотя бы живой. И тёплый.

Лена медленно приближалась, всё так же протягивая руку. Бади попятился, но она не делала резких движений. Села на пол в метре от него.

— Да ладно, Слав. Кот места не займёт, — подала голос Кристина.

— А жрать что будет? Нашу еду? Дура, блин!

— Он мышей ловить может. И... мне так страшно. Хоть что-то живое рядом.

Лена вытащила из кармана что-то. Кусочек хлеба. Положила на пол между собой и котом.

Голод победил страх. Бади подполз, схватил хлеб, отскочил. Лена не двигалась. Положила ещё кусочек, ближе к себе.

— Вот тупица. Сдохнешь из-за этой блохастой твари, — Славик сплюнул, пошёл обыскивать трупы.

***

Устроились в дальней подсобке - самой маленькой, без окон. Славик притащил все маты, какие нашёл - сложили в три слоя на полу. Поверх набросали найденную в раздевалках одежду - чьи-то забытые куртки, спортивные штаны, даже пара пуховиков без хозяев. Воняло потом и плесенью, но это было неважно. Каждый слой - это ещё несколько градусов тепла.

Делили последнюю банку тушёнки. Славик сразу отложил себе больше половины.

— Я главный, я решаю.

Девчонки не спорили. Лена отщипнула кусочек от своей порции, протянула Бади. Кот осторожно взял мясо, отнёс в угол.

— Дура, — буркнул Славик, но больше ничего не сказал.

Ночью стало совсем холодно. Даже в подсобке, защищённой от ветра, дыхание превращалось в пар. Сбились в кучу под всеми найденными тряпками.

Бади сначала сидел в стороне. Но холод гнал к теплу человеческих тел. Он подкрался к Лене, осторожно устроился рядом. Девчонка не спала.

— Если бы у меня был хвост, — прошептала она коту, — я бы его тоже под тебя подогнула...

Погладила его дрожащей рукой. Бади напрягся, но не убежал. Тепло было важнее страха. Он начал мурлыкать. Тихо, неуверенно. Вибрация согревала обоих.

Лена заплакала беззвучно. Слёзы капали на кошачью шерсть, сразу остывая. Бади лизнул её руку шершавым языком. Солёная от слёз, но тёплая. Живая.

Так и заснули. Девочка и кот.

***

Двенадцатое января началось с находки. Славик обшаривал раздевалки и нашёл целый клад: в одном из шкафчиков лежал пакет с едой. Видимо, кто-то из спортсменов оставил. Печенье, два бутерброда в плёнке, даже шоколадка.

— Во, нормально! — он вытащил добычу, начал делить.

Себе — целый бутерброд и больше половины печенья. Девчонкам — по четвертинке и немного печенья.

— Это нечестно, — тихо сказала Кристина.

— Чё? — Славик повернулся к ней. — Не нравится — вали. Посмотрю, как ты без меня выживешь.

Кристина опустила глаза. Лена молча взяла свою порцию. И снова отщипнула кусочек для Бади.

— Ты задолбала! Сдохнешь из-за этой блохастой твари!

Славик вдруг закрыл лицо ладонями, и его плечи задрожали.

— Я не хотел... Я не знал, что всё так кончится...

Момент слабости длился секунды. Потом он встряхнулся, снова надел маску жёсткого лидера.

— Заткнись! — рявкнул он на Кристину, хотя та ничего не говорила. — А то тоже без жрачки останешься!

Во время крика Бади зашипел, выгнул спину. Но не убежал от Лены. Остался рядом, готовый защищать или бежать вместе.

День прошёл в поисках еды и тепла. Обшарили весь спорткомплекс. Нашли ещё немного: забытую шоколадку в тренерской, пачку крекеров под лавкой. Славик забирал лучшее, девчонки молчали.

Но Лена смотрела на него по-другому. Раньше он был грубым, но своим, таким же напуганным подростком. Теперь... Он больше не казался ей просто грубым. Стал чужим. Слишком чужим. Как те двое мёртвых в подсобке.

***

Тринадцатого января всё рухнуло.

Утром Кристина ушла искать что-то полезное в дальнем крыле здания. Славик остался с Леной в подсобке.

Лена сидела в углу, грела Бади под курткой. Кот мурлыкал, согревая её живот через тонкую ткань свитера.

Девочка постоянно шмыгала носом - насморк не проходил уже третий день. Пальцы на ногах почти не чувствовались, несмотря на три пары носков. Но это было лучше, чем там, снаружи, где даже дышать было больно.

Славик смотрел на них какое-то время. Потом подсел ближе.

— Холодно, да?

Лена кивнула, не поднимая глаз.

Он протянул руку к коту. Грубо, резко. Бади зашипел, вжался в Лену.

— Тихо, тихо... — Славик криво улыбнулся. — Я ж не обижу.

Убрал руку. Подвинулся ближе.

— Слушай, мы же... ну, вдвоём могли бы. Я б тебя защищал. И коту твоему больше доставалось бы.

Лена подняла глаза. В них не было ни страха, ни интереса. Только усталость.

— Нет.

— Да ладно, не ломайся, — он придвинулся ещё ближе, попытался приобнять. — Холодно же. Погреемся...

Лена резко встала. Бади вывалился из-под куртки, но она успела подхватить его.

— Не трогай меня!

Лицо Славика исказилось. Секунду он выглядел как обиженный ребёнок. Потом маска жестокости вернулась на место.

— Ах ты сука! Я тебе по-хорошему предлагаю!

Он схватил Бади за шкирку. Кот взвыл, извиваясь, царапая воздух лапами.

— Надоело! Сожрём эту тварь!

Лена бросилась на него. Не думая, не рассчитывая силы. Просто бросилась.

Славик был сильнее. Он толкнул её одной рукой. Лена упала спиной на бетонный пол. Боль прошила позвоночник. Перед глазами потемнело.

— Хватит! Совсем охренел?

Кристина стояла в дверях. В руках — арматура, которую где-то нашла.

— Чё выпендриваешься? — Славик всё ещё держал орущего кота. — Тоже захотела получить?

Бади извернулся, вцепился зубами в руку. Славик взвыл, разжал пальцы. Кот упал, тут же метнулся к Лене. Прижался к её груди, дрожа всем телом.

— Отпусти их, — Кристина подняла арматуру. — Серьёзно, Слав. Хватит.

Они смотрели друг на друга. Потом Славик сплюнул кровь. Бади прокусил до мяса.

— Да пошли вы все!

***

Лена собирала вещи молча. Немного: старый свитер, найденный в раздевалке. Остатки еды, которые она прятала. Бади сидел рядом, не отходил ни на шаг.

— Я ухожу, — сказала она, не поднимая глаз.

— Куда? — Кристина опустила арматуру. — Там же...

— А здесь? Здесь мы превращаемся в зверей. Вчера еда, сегодня кот, завтра — что? Друг друга жрать начнём?

— Да и вали к чертям! — Славик сидел в углу, зализывая укушенную руку. — Одной пастью меньше!

— Лен, не дури... — Кристина подошла ближе. — Замёрзнешь же.

— Лучше замёрзнуть человеком, чем жить скотиной.

— Тупая дура! — Славик не поднял головы. — Посмотрю я на тебя через час на морозе!

Кристина бросила взгляд на Лену, но ничего не сказала.

Лена встала. Подошла к Кристине, коснулась её руки.

— Спасибо.

Та кивнула, отвернулась. Не могла смотреть, как подруга уходит на смерть.

***

У выхода из спорткомплекса Лена остановилась. За дверью — минус шестьдесят три. Смерть за двадцать минут, если повезёт.

Взглянула в темноту.

— Только не сейчас... не мороз...

Бади зашевелился под курткой. Тёплый и живой. Если не сейчас, то никогда. Завтра Славик убьёт кота. Или её. Или превратит в такую же скотину, как сам.

Толкнула дверь.

🐈‍⬛ 🐈‍⬛ 🐈‍⬛

Глава 10. Три дня на яхте

«Море помнит всех, кто его любил. И прощает тех, кто вернулся.» — из судового журнала «Чайки»

12 января 2027 | День 12 катастрофы

Локация: Яхта «Чайка», пристань Владивостока

Температура: -65°C | Ветер: слабый

Связь: отсутствует

Ресурсы: еда на 2 дня, газовые баллоны (7 штук)

***

День первый на яхте

12 января | 09:00 | Пробуждение

Антон проснулся от непривычного ощущения: тепло. Не просто «не холодно», а по-настоящему тепло. Секунду лежал с закрытыми глазами.

Это сон. Сейчас открою глаза — и снова лёд, холод, смерть.

Но нет. Низкий потолок каюты. Тишина вмёрзшей в лёд яхты. Треск дров в печке.

Рядом сопели Надя с детьми. Катя спала между Надей и Алисой, вцепившись в чужой рукав. Марк свернулся калачиком, солдатик в кулаке.

Яхта стояла неподвижно, вмёрзшая в лёд. Только иногда корпус тихо поскрипывал от напряжения. Металл сжимался от холода.

— Проснулись? — тихий голос Василия Петровича донёсся из угла. — Чай ставлю. Морской — крепкий. Как жизнь.

Старик возился у печки. В тусклом свете из иллюминатора его лицо — сплошные морщины и седая борода.

— Который час? — прохрипел Антон.

— Девятый час. Выспались. Правильно сделали.

Постепенно проснулись все. Марк сел, потёр глаза кулачками, огляделся. Потом подошёл к иллюминатору, дохнул на стекло, начал рисовать пальцем в оттаявшем кружке.

— Что рисуешь? — спросил Василий.

— Ледокол. Вон тот.

Все подошли к иллюминатору. Действительно, в нескольких сотнях метров высился силуэт «Капитана Хлебникова». Даже отсюда было видно, как лёд облепил его борта, превратив в часть ледяного пейзажа.

— Неделю назад видел в бинокль, — сказал Василий, накрывая на стол. — Трое к ледоколу шли. Двое на полпути упали. Один дополз, но... — он махнул рукой. — Четыре метра вверх по льду не залезешь. Так и остался. У трапа.

— А вы не думали сходить? — спросила Надя.

— Старый я. Ноги не те. Даже если найду что, унести будет непросто. Слишком опасно.

Завтрак был простой: каша из последней крупы, чай без сахара. Но после холода и голода это казалось пиром.

— На ледоколе точно есть всё, — продолжал Василий, макая сухарь в чай. — Еда, медикаменты, арктическая одежда. И транспорт наверняка — спасательные шлюпки на моторах, может, даже снегоход в трюме.

Антон задумался. Транспорт — это же совсем другое дело. На снегоходе можно до дачи за пару часов добраться. Пешком хрен знает сколько.

— Подняться как-то вообще можно? — спросил он. — Или шансов нет? Потом же ещё спуститься как-то.

— Швартовые концы смотреть надо. Канаты толстые. Если не все льдом схватило — можно попробовать. Но полезть первым надо. Кто-то лёгкий и... ну, сильный.

Все посмотрели на Антона. Он кивнул. Других вариантов не было.

***

— Ну что, — Антон встал и взял пульс у раны на ладони. — Вот блин... воспалилось малость.

Василий обработал йодом из судовой аптечки.

— Заживёт. Главное — следить, чтоб хуже не стало. В холоде, это да, инфекция медленнее. Но всё равно.

Алиса радовалась, что нога зажила.

— Смотри, пап! Даже шрама почти нет!

Прыгала по каюте. После стольких дней хромоты. Кайф просто ходить нормально.

Блин, как же хорошо, когда ничего не болит.

К обеду Марк вдруг замер у иллюминатора.

— Мама... а Бади?

Тишина как обухом. Все переглянулись. В суматохе, в тепле... просто забыли.

— Бади там остался, — тихо сказала Надя. — В спорткомплексе, малыш. Мы же... прости...

Глаза Марка наполнились слезами.

— Он же... холодно ему... Ждёт наверное нас...

Алиса тоже всхлипнула. Вспомнила тёплое тельце кота, мурлыканье.

— Коты — они живучие, — подал голос Василий. — Девять жизней. Тёплое место найдёт. Выживет.

Но все понимали. Домашний кот. В минус шестьдесят. Шансов — никаких. Марк плакал тихо, уткнувшись маме в плечо. Потом сел к окну и начал рисовать на запотевшем стекле. Кот получился грустный — уши прижаты, хвост опущен.

— Солдатик говорит, Бади не один, — прошептал он. — Кто-то его греет.

Надя и Антон переглянулись. Утешительная фантазия? Или очередное странное предчувствие?

Катя весь день была тихой, но Надя заметила изменения. Девочка больше не сидела в углу. Подходила к Марку, смотрела, как он играет с солдатиком. Время от времени проверяла часы на запястье. Стрелки упрямо отсчитывали минуты. Один раз даже улыбнулась, когда Василий показывал морской узел.

— Папа тоже узлы знал, — сказала она тихо. — В поход любил ходить и на охоту.

Первые слова о семье без слёз.

***

13 января | 08:00 | Утренний совет

День второй на яхте

— Вот смотрите. Мы здесь. Ледокол там. По прямой — метров четыреста. Но лёд неровный. Вот тут видел трещину позавчера. А здесь торосы — нагромождения льдин.

— И всё же это ближе, чем до дачи, — сказал Антон.

— Намного ближе. Но подняться на борт... — Василий почесал бороду. — Хотя если швартовые целы, и если нас будет несколько...

— Вы с нами пойдёте? — удивилась Надя. — Но вы же сами говорили...

— Ну говорил. Мало ли что я говорил. А что мне тут? — буркнул старик. — Помру через неделю без еды. Если уж уходить — так не на койке. В море.

— Не говорите так! — Надя всплеснула руками.

— Да ладно вам. Свою жизнь прожил. Море видел, шторма пережил. Внуков только не увидел... — он покачал головой. — Но вы молодые. Вам жить надо. Детей поднимать.

— Может тут останемся? — спросила Алиса.

— Малышка, ну мы ж не можем тут остаться навсегда, — Надя обняла детей. — Еда кончается, дрова тоже. Нас сильно много тут.

— А если там опасно? — Алиса нервно теребила рукав.

— Не переживай. Папа сильный. И Василий Петрович с нами. Справимся!

Старик весь день рассказывал истории. О том, как в молодости ходил на Северный морской путь. Как застряли во льдах на два месяца.

— Думали — всё, конец. А потом ледокол пришёл. Прорубился к нам. Спас. С тех пор я ледоколы уважаю. Это не просто корабли — это надежда для тех, кто во льдах.

Алиса записывала истории Василия в блокнот. Почему-то казалось важным сохранить.

«13 января. Василий Петрович рассказывал про шторма. Говорит, ледокол — это надежда для тех, кто во льдах. Завтра пойдём туда.»

«P.S. Мне страшно»

***

Марк целый день провёл у иллюминатора. Время от времени что-то шептал солдатику, кивал, снова смотрел на лёд.

— Что он говорит? — спросила Надя.

— Говорит, ночью по льду кто-то ходит. С фонариками. Ищут.

— Кого ищут?

— Нас.

К вечеру стало ясно: завтра нужно идти. Еда почти кончилась, дрова для печки тоже. Василий отдал последние запасы семье, сам ел символически.

— Старикам много не надо, — отмахивался он от протестов.

***

14 января | 05:00 | День ухода

День третий на яхте

Проснулись затемно. Успеть до рассвета. Дойти и вернуться. Или найти новое убежище. При свете дня ветер поднимется. Тогда — смерть.

Завтрак: последние остатки. Василий открыл припрятанную банку шпрот.

— Праздничные. На чёрный день берёг. Вот он и настал.

Делили поровну, до последней рыбки. Даже маленькая Катя получила полную порцию. В новом мире дети не могли оставаться детьми. Они должны были есть, чтобы идти. Чтобы выжить.

— Василий Петрович, а вы правда с нами пойдёте? — спросил Марк.

— А как же. Вы без меня на ледокол не залезете. Старый морской волк ещё пригодится.

Но он смотрел на детей так, как смотрят на море перед штормом. Спокойно. Прощаясь.

К двум часам ночи были готовы. Оделись слоями, проверили снаряжение. Василий обошёл яхту в последний раз.

— Прости, старушка, — он провёл ладонью по переборке. — Десять зим вместе. Хорошие были зимы.

Снял со стены фотографию внуков, спрятал под куртку. Достал лист бумаги, написал корявым почерком:

«Если кто найдёт — яхта свободна. Берегите её. Василий Петрович, старпом в отставке.»

Положил записку на стол. Секунду подумал, потом снял с пояса свой морской нож в потёртых кожаных ножнах. Покрутил в руках — старый друг, прошедший с ним огонь и воду, шторма, всю жизнь. Положил рядом с запиской и дописал.

«На крючке у двери — запасные ключи. Нож оставляю вам. Он приносил удачу. Теперь — ваш.»

***

14 января | 02:30 | Температура: -68°C | Ветер: штиль

Вышли в ночь.

Минус шестьдесят восемь. Полный штиль. Луна огромная, яркая. Ледяная пустыня залива.

— За мной, — скомандовал Василий. — Шаг в шаг. Я знаю лёд.

Двинулись цепочкой. Старик впереди. За ним Антон. Потом Надя с Катей. Марк. Алиса замыкающая.

Шесть фигур на белом безмолвии.

Лёд скрипел под ногами. Где-то вдали ухнуло — лопнула от напряжения льдина. Но Василий уверенно вёл их, обходя опасные места.

Пять минут пути.

Холод уже пробирался сквозь одежду. Сначала пальцы ног, лёгкое покалывание. Потом щёки, несмотря на шарф. Дыхание обжигало горло ледяными иглами.

Ледокол вырастал впереди. Огромный. Мёртвый.

Марк остановился.

— Смотрите! Огоньки! Огоньки!

Все обернулись. На берегу, далеко, но различимо: огни фар. Машина двигалась медленно вдоль береговой линии.

— Военные, — сказал Василий. — Патруль.

Грузовик полз как жук, из динамика доносились обрывки слов: «...убежище... тепло... правительственная база...»

— Может, позвать их? — предложила Надя.

— Далеко. Не услышат.

Машина почти проехала мимо. Огни фар уже начали удаляться. Визг тормозов. Грузовик встал.

Прожектор на крыше кабины ожил, начал шарить по льду залива. Луч скользил по белой поверхности, выхватывая торосы, трещины.

И нашёл их.

Алиса вскинула руку, закрывая лицо от слепящего света. Надя сжала ладонь Кати крепче.

Шесть маленьких фигурок на огромном ледяном поле. Прожектор замер, удерживая их в круге света.

Секунда. Две. Потом из кабины выскочил человек. Даже на расстоянии было видно, как он бежит — спотыкаясь, падая, поднимаясь. Бежит к ним.

Солдат добежал, тяжело дыша. Молодой парень, лет двадцати. Без оружия, только фонарь и рация в руках. Секунду смотрел на них. Потом схватил рацию:

— База, база, это Павел! У нас выжившие! Повторяю — выжившие на льду! — голос срывался. — Семья! Господи, тут дети! Трое детей!

Повернулся к ним:

— Вы откуда? Как долго на льду? Есть раненые?

Антон пытался ответить, но язык плохо слушался. Холод сковал губы.

— Мы... с яхты... К ледоколу шли вот...

— К ледоколу? — Павел покачал головой. — С ума сошли что ли? Там же... Ладно, потом разберёмся. Сейчас — в тепло!

Он снова закричал в рацию:

— Срочно сюда! Одеяла, носилки если есть! Тут дети мёрзнут!

Повернулся к семье:

— У нас тут бункер, правительственное убежище. Тепло-2 называется. Там врачи, еда, отопление. Нормальное отопление! Несколько таких по городу организовали. Вам повезло — мы последний объезд делаем.

— А это... это безопасно? — спросил Антон. — После той школы...

Не хочу больше никаких «убежищ» с психами.

— Военные охраняют. Порядок. Никакого самоуправства, — Павел говорил быстро. — Там уже человек двести спасённых. Семьи в основном.

Из темноты выбежали ещё трое солдат. В руках одеяла, термосы, носилки.

— Давайте быстрее! — скомандовал сержант. — Детей первыми!

Марка и Катю завернули в одеяла, подхватили на руки. Алисе накинули на плечи чью-то шинель.

— Я сам дойду, — пробурчал Василий, когда к нему подошли с носилками.

— Дед, не геройствуй, — сержант был категоричен. — Видишь, еле на ногах стоишь.

Пока шли к берегу, Павел рассказывал:

— Вы последние, наверное. Третью ночь ездим — никого. А тут смотрю на льду какое-то движение. Думал, показалось. А это вы...

Военный грузовик ждал на берегу. Кабина обмотана тряпками, картоном и верёвками, кузов тоже. В кузове печка-буржуйка, лавки вдоль бортов. И тепло. Настоящее тепло.

Забрались внутрь. Солдаты сразу начали наливать чай из термосов. Горячий, сладкий. Первый за двенадцать дней.

— Ехать минут сорок, — сказал Павел. — Бункер в центре. Там врачи вас осмотрят, помоетесь, поедите нормально.

Марк сидел, закутанный в три одеяла, и шептал солдатику:

— Видишь? Они хорошие. Искали нас.

Василий сидел тихо, глядя через брезентовое окошко на удаляющийся залив. Где-то там остались его яхта и несбывшаяся мечта о ледоколе. Но он не жалел. Он привёл их.

Алиса достала блокнот, начала писать дрожащей рукой:

«14 января. Нас спасли военные. Едем в убежище Тепло-2. Боюсь, что будет как в школе.»

***

Грузовик тронулся, увозя их от ледяного залива. В кузове было тепло. Пахло соляркой и мокрой шерстью одеял.

❄❄❄

Глава 11. Спасение

«Тепло стоит жизней. Но холод забирает их даром.» — из дневника рядового Павла Соколова

14 января 2027 | День 14 катастрофы

Локация: Военный грузовик → Бункер "Тепло-2"

Температура: -68°C | Ветер: слабый

Связь: отсутствует

Ресурсы: не критично (военные обеспечивают)

***

Тепло обрушилось на них как благословение.

После недель ледяного ада кузов военного грузовика казался раем. Печка-буржуйка гудела в углу, от неё шли волны живого тепла. Брезентовые стены были утеплены старыми матрасами и картоном. Кустарная работа, но эффективная.

Антон прижимал к себе детей. Руки не разжимались. Марк дремал у него на коленях, солдатик зажат в кулачке. Алиса сидела рядом, закутанная в чью-то шинель, и смотрела огромными глазами на солдат. Надя баюкала Катю. Девочка всхлипывала во сне, но уже спокойнее.

В углу на носилках лежал Василий Петрович. Он молчал, глядя через маленькое окошко в брезенте на удаляющийся залив. Где-то там осталась его «Чайка». Десять зим вместе. И последняя — врозь.

— Держите, — молодой солдат протянул им термос. — Чай сладкий. Сахар ещё есть, пока есть.

Это был тот самый рядовой, который первым добежал до них по льду. Павел, так он представился. Лет двадцати, не больше. Лицо обветренное, щёки обморожены, но глаза живые, не потухшие.

— Спасибо, — Надя взяла термос дрожащими руками. — Спасибо вам... за всё...

— Да ладно вам, — Павел смутился. — Работа такая.

Он сел напротив них на ящик из-под патронов. Налил себе чаю в железную кружку, подул на неё. Руки у него тоже дрожали: то ли от холода, то ли от усталости.

Грузовик покачивало на ухабах. Где-то впереди, в кабине, переговаривались водитель и сержант. Мотор ревел натужно. Дороги превратились в ледяные торосы.

— Далеко ещё? — спросил Антон.

— До бункера еще минут тридцать, если не застрянем.

— Бункер? — Антон нахмурился. Слово вызывало нехорошие ассоциации после школы Степана. — Что за бункер?

— Старый советский. Спецобъект МПВО номер один. — Павел отхлебнул чаю. — Для партийных боссов строили в сороковых. На случай ядерной войны.

— И вы там... живёте?

Павел помолчал, глядя в кружку. В полумраке кузова его лицо казалось старше.

— Да. Живём. Вернее, выживаем. Двести сорок человек сейчас. Может, чуть больше.

— Как вы вообще там оказались? — Антон подался вперёд. — Военные, бункер... Откуда всё это?

Павел поднял глаза. В них мелькнуло что-то — боль? Усталость? Он сделал ещё глоток, словно собираясь с мыслями.

— Второго января нас было сто двадцать человек. Полная рота. Майор Морозов получил приказ...

Голос его стал тише, монотоннее. Будто он рассказывал не им, а самому себе. Или пытался понять то, что произошло.

— Хотите послушать? Дорога длинная.

Антон кивнул. Надя прижала к себе детей крепче. Даже Василий Петрович повернул голову, прислушиваясь.

Павел смотрел сквозь них, сквозь брезентовые стены, в прошлое. Грохот мотора, покачивание грузовика, тепло от буржуйки — всё начало расплываться, уступая место его воспоминаниям.

***

2 января 2027 | День 2 катастрофы

База ВДВ, окраина Владивостока

Рота собралась в ангаре. Сто двадцать человек в полной выкладке. Снаружи минус сорок восемь, внутри — минус двадцать, но приказ есть приказ.

Майор Морозов вышел перед строем. Пятьдесят два года, седые виски, прямая спина. Грузия, Чечня, Сирия — вся грудь в орденах, только он их редко носил. Говорил:

«Железки для парадов, а не для работы».

— Товарищи! — голос майора прозвучал как удар колокола. — Получен приказ командования. В связи с продолжающимся ухудшением погодных условий необходимо подготовить защищённый пункт управления для координации спасательных операций.

Он развернул карту.

— Спецобъект МПВО номер один. Старый партийный бункер под Почтовой сопкой. Наша задача — занять, расчистить, восстановить системы жизнеобеспечения. Срок — трое суток.

Кто-то в строю тихо выругался. Трое суток на восстановление бункера, которому больше восьмидесяти лет.

— Вопросы? — майор обвёл взглядом роту.

— Товарищ майор! — подал голос старший лейтенант Воронов. — Состояние объекта известно?

— Отрицательно. По данным разведки, вход не завален. Остальное выясним на месте.

Морозов сложил карту, спрятал под бушлат.

— Выдвигаемся через час. Взять недельный запас провианта, инструменты, всё тёплое обмундирование. Условия экстремальные, потерь не исключаю. Но людям нужно убежище. А мы — солдаты. Наш долг — дать им это убежище.

Он помолчал, глядя на молодые лица. Большинству едва за двадцать. Срочники, контрактники первого года. Мальчишки, которые ещё месяц назад жаловались на холодную кашу в столовой.

— И ещё. Кто из вас помнит присягу?

Лес рук взметнулся вверх.

— Вот и отлично. «Мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество». Народ сейчас мёрзнет и умирает. Отечество покрывается льдом. Наша задача — дать людям шанс. Хотя бы шанс. Разойдись!

***

Первая ночь забрала двенадцать человек. Работали при минус сорока пяти внутри бункера: ломали лёд, расчищали проходы, пытались запустить генератор. К утру майор Морозов стоял над телами с каменным лицом. Потом сказал только: «Продолжаем работу.»

К вечеру второго дня из трубы котельной пошёл первый дымок. Температура поднялась до минус двадцати. После минус сорока пяти казалось, что лето наступило.

На третий день умер сам майор Морозов.

***

— Это случилось в котельной, — голос Павла дрогнул. — Майор пришёл проверить работы. Увидел рядового Пашкова. Пацан из Сибири, восемнадцать лет только исполнилось. Дрожал в тонкой куртке: свой бушлат отдал больному товарищу.

Павел сжал кружку сильнее.

— Майор молча снял свой полушубок, накинул на парня. Пашков попытался отказаться, но Морозов рявкнул: «Молчать! Это приказ.» И продолжил обход в одной форме. Никто не заметил, когда он начал слабеть. Просто в какой-то момент привалился к стене и... всё.

В грузовике повисла тишина. Только мотор гудел да поскрипывал брезент.

— Последними словами были: «Присяга... помните... народ и Отечество...» — Павел потёр лицо рукой. — Когда расстегнули китель, нашли фотографию. Жена и дочки-близняшки. Они в Хабаровске были. Может, тоже...

Не договорил.

— А потом? — тихо спросила Надя.

— А потом остался я. Точнее, остались мы — шестьдесят три человека из ста двадцати. Капитан Сомов был в коме, старлей Воронов погиб при расчистке. Кто-то должен был принимать решения. Почему я? — Павел пожал плечами. — Наверное, потому что другие на меня смотрели.

Он рассказал, как запускали системы. Как группа сержанта Михайлова пробилась на железнодорожный склад за углём. Как на пятый день генератор ожил, котёл заработал, температура поползла вверх.

— Когда термометр показал ноль, мы орали «Ура!» как дети. А в тот же день пришли первые спасённые. И бункер ожил.

Павел помолчал, долил чаю из термоса.

— Следующие дни — патрули, поиски выживших. Находили всё меньше. В основном... — он не договорил.

— Тринадцатого января новый командир — майор Ковалёв — приказал прекратить поиски. Сказал, ресурсы не резиновые. Логика железная, но... — Павел покачал головой. — Майор Морозов не остановился бы.

— А этот Ковалёв, он... нормальный? — осторожно спросил Антон.

Павел задумался.

— Смотря что считать нормальным. Он прагматик. Считает людей как ресурсы: столько-то ртов, столько-то рабочих рук. Но порядок держит железный. И людей бережёт. По-своему.

— По-своему?

— Он на войне медиком был. На Украине. Видел, как люди умирают от того, что командиры пытались всех спасти. Теперь спасает тех, кого можно спасти наверняка.

В голосе Павла не было осуждения. Просто усталость.

— И утром четырнадцатого — сегодня то есть — мы выехали на последний патруль. Я уже хотел возвращаться, но что-то потянуло к заливу. И увидел вас. Шесть точек на льду.

Он поднял глаза на семью.

— Майор Морозов сказал бы, что это судьба. Ковалёв скажет — статистическая аномалия. А я просто рад, что успели.

***

— Приехали, — голос водителя из кабины.

За брезентом послышались голоса, хлопанье дверей. Грузовик остановился.

Павел встал, отряхнул форму.

— Ну что, пойдёмте. Покажу ваш новый дом.

Выход из грузовика стал испытанием. После тепла кузова мороз ударил как кулаком. Воздух загустел, первый вдох застрял в горле. Но теперь Антон знал: это последние пятьдесят метров холода. Впереди ждало спасение.

Ноги не слушались, онемели за время поездки. Алиса споткнулась на подножке, Антон подхватил её. Кожа на лице мгновенно стянулась от мороза, глаза заслезились.

— Быстрее, не останавливайтесь! — крикнул Павел.

Они побежали — вернее, попытались. Скорее, это было быстрое ковыляние. Надя тащила Катю, Марк цеплялся за отца. Позади солдаты несли Василия Петровича на носилках.

Тридцать метров. Двадцать. С каждым шагом холод вгрызался глубже, находил щели в одежде.

Десять метров.

Массивная стальная дверь. Часовой дёрнул засов, металл взвизгнул. Дверь распахнулась, выпуская клуб тёплого воздуха, пахнущего углём и машинным маслом.

Семья ввалилась внутрь, задыхаясь. Дверь захлопнулась за ними с глухим лязгом.

И сразу — благословенное тепло. Не теплее, а именно тепло. Оно накатило волной, проникло сквозь промёрзшую одежду, добралось до костей. Стены дышали паром от труб отопления. Где-то капала вода — конденсат с потолка.

— Боже... живые... мы смогли... — Надя опустилась на колени, всё ещё прижимая к себе Катю.

Марк расплакался. От облегчения, от тепла, от того, что больше не надо бояться. Алиса стояла, прислонившись к стене, и смотрела на свои руки — грязные, потрескавшиеся, чужие. Пальцы начали покалывать. Кровь возвращалась в онемевшие конечности.

— Нормально, — сказал часовой. — Все так реагируют. Посидите, отдышитесь.

Василий Петрович, которого внесли на носилках, приподнялся на локте.

— Прямо как в кочегарке... Только волн нет...

А потом засмеялся, хрипло, искренне. Смех был заразителен. Алиса хихикнула, потом Надя. Даже Антон улыбнулся. Они сидели на полу в прихожей бункера и смеялись. От облегчения, от радости, от того, что выжили.

Живые. В тепле. В безопасности.

Пока.

***

В приёмной их уже ждали. Майор Ковалёв вышел лично. Невысокий, лет сорока пяти, аккуратная стрижка, внимательные глаза. На кителе медицинские петлицы, нашивки полевого хирурга.

— Соколов, вижу, всё-таки нашёл кого-то. Молодец.

В голосе не было ни тепла, ни холода. Просто констатация факта. Но когда он посмотрел на детей, в глазах мелькнуло что-то. Боль? Воспоминание? Исчезло так быстро, что Антон засомневался: показалось или нет.

— Так точно, товарищ майор. Семья из пяти человек плюс пожилой мужчина.

Ковалёв кивнул, достал планшет.

— Профессия?

— Программист.

Брови майора чуть приподнялись.

— Ага... Программист... Ну, компьютеров у нас тут нет. Пока поможете с расчисткой бункера. А дальше посмотрим. — Он сделал пометку в планшете. — А вы? — повернулся к Наде.

— Переводчик. Английский, немецкий.

— Немецкий? Может пригодиться. Если связь восстановим.

Он сделал пометку в планшете. Потом посмотрел на фотографию, приколотую к доске объявлений. Семейное фото: женщина и девочка лет десяти. Губы майора дрогнули, но он тут же взял себя в руки.

— Простите за условия. Я всего лишь майор медицинской службы. После гибели майора Морозова... делаю что могу

— Комнату... — задумался. — Сорок седьмую. Там восемь коек.

— Восемь? Но нас шестеро.

— Запас, — Ковалёв пожал плечами, но в голосе прозвучала странная нотка. — Мало ли... кого ещё найдёте.

Сказал и сам удивился своим словам. Покачал головой, будто отгоняя наваждение.

— Ладно. Дежурный, оформить по полной форме. Медосмотр, регистрация, распределение. И... — он замялся, снова глянул на фото на стене. — Детям дополнительный паёк. На адаптацию.

Дежурный удивлённо посмотрел на майора. Дополнительный паёк? Это не в правилах. Но Ковалёв уже развернулся и ушёл, бросив через плечо:

— Выполнять.

***

Следующие два часа прошли как в тумане. Медосмотр: пожилая женщина-врач цокала языком, осматривая обморожения. Регистрация, заполнение карточек. Выдача одежды: тёплое бельё из запасов ГО, свитера, носки.

И наконец — душ. Горячий душ.

Антон стоял под струями воды, и кожа горела. Каждая капля обжигала тело, отвыкшее от тепла за две недели. Две недели без возможности нормально помыться. Грязь, пот, кровь — всё смывалось, утекало в канализацию вместе с кошмарами последних дней.

Рядом, в женской части, визжали от восторга Алиса с Надей. Даже маленькая Катя смеялась. Первый раз за много дней.

Чистые, переодетые, они наконец попали в свою комнату. Номер 47 оказался небольшим помещением с четырьмя двухъярусными койками. Советская мебель, простые одеяла, но всё чистое, сухое, тёплое.

— Смотрите, настоящие кровати! — Марк запрыгнул на нижнюю койку, подпрыгнул пару раз. — Мягкие!

— Осторожно, не сломай, — одёрнула его Надя, но улыбалась.

Разложили немногие вещи. Алиса сразу достала блокнот, начала писать. Катя забралась на верхнюю койку, свернулась под одеялом. Девочка всё ещё была слаба.

Василий Петрович сел на свою кровать, огляделся.

— Как на корабле. Кубрик. Только качки нет.

— Не хватало ещё качки, — улыбнулся Антон.

В дверь постучали. Вошёл дежурный, молодой солдат с повязкой на рукаве.

— Ужин через полчаса. Столовая на втором уровне, по указателям. Не опаздывайте — потом ничего не дадут.

— А что дают? — спросил Марк.

Солдат улыбнулся.

— Сегодня суп гороховый, каша гречневая, хлеб. И чай. Всегда есть чай.

— Ух ты! Гороховый суп!

Когда дежурный ушёл, семья переглянулась. Надо идти в столовую. В общее пространство. С двумя сотнями незнакомых людей.

— Ну что, пойдём знакомиться с соседями? — сказал Антон, стараясь звучать бодро.

***

Столовая располагалась в самом большом зале бункера, бывшем убежище для населения. Длинные столы, лавки, раздача в дальнем конце. И люди. Много людей.

Семья остановилась в дверях, ошеломлённая шумом. После недель тишины и изоляции: гул голосов, смех, звяканье посуды. Жизнь.

— Пойдёмте, — Надя взяла детей за руки. — Не бойтесь.

Встали в очередь за подносами. Люди оглядывались на новеньких. С любопытством, но без враждебности. Некоторые кивали, улыбались.

— Новенькие? — спросила женщина перед ними. — Сегодня привезли?

— Да, только что.

— Повезло вам. Тут тепло. И кормят неплохо. Держитесь правил — и всё будет хорошо.

Получили свои порции: действительно гороховый суп, густой и наваристый. Каша. Хлеб. Кружка чая. После недель голодного пайка это был царский пир.

Сели за дальний столик, в углу. Ели молча, жадно, стараясь не обжечься. Вокруг гудела столовая: обрывки разговоров, смех, звон посуды. Нормальная жизнь. Почти.

Алиса замерла с ложкой на полпути ко рту.

— Мама, — Алиса схватила Надю за рукав. — Мама, смотри...

В дальнем углу столовой, спиной к ним, сидела девочка-подросток. Худенькая, в большом свитере. И кормила кого-то у себя на коленях. Кого-то полосатого, с белыми лапками.

— Боже мой, — выдохнула Надя. — Это же...

— Бади! — заорал Марк, вскакивая.

Весь зал обернулся на крик. Девочка тоже повернулась: испуганное лицо, большие глаза. И на коленях у неё, да, это был Бади. Их Бади. Живой.

Марк уже бежал через весь зал, петляя между столами. Алиса за ним. Антон с Надей поспешили следом.

Кот поднял голову на знакомые голоса. Секунду смотрел, потом мявкнул. Тихо, вопросительно. Узнал.

— Бади! Бади, это мы! — Марк остановился в метре от стола, боясь спугнуть.

Девочка прижала кота к себе, подалась назад. Пальцы побелели на шерсти.

— Это мой кот, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я его спасла.

— Это наш Бади, — Алиса подошла ближе. — Мы его... мы его потеряли. В спорткомплексе.

— Я там его и нашла. Он один был. Мёрзнул.

Повисла неловкая пауза. Кот сидел на коленях у девочки, но смотрел на Марка. Мальчик протянул руку. Бади потянулся, обнюхал пальцы. Лизнул.

— Он помнит, — прошептал Марк. — Бади, ты нас помнишь?

— Как тебя зовут? — мягко спросила Надя у девочки.

— Лена.

— Лена, послушай. Мы не хотим забирать кота. Видим, как ты его любишь. Просто... он был с нами с самого начала. Мы думали, он погиб.

Лена смотрела на них, потом на кота. Бади мурлыкал, тёрся головой о её руку, но поглядывал на Марка.

— Он меня спас, — сказала она тихо. — Я бы без него с ума сошла. Или замёрзла.

— Мы понимаем, — Антон присел на корточки рядом. — Ты молодец, что спасла его. Спасибо тебе большое.

Лена посмотрела на него с удивлением. Спасибо? За то, что забрала их кота?

— Может... — начала Надя. — Может, будем делить? Бади большой кот, любви хватит на всех.

— Делить? — Лена нахмурилась.

— Ну, он будет жить с тобой. Но иногда приходить к нам. Марк по нему очень скучает.

Лена посмотрела на Марка. Мальчик смотрел на неё так, что Лена отвела глаза, сглотнула. Она вспомнила, как сама смотрела на Бади в первый день.

— Ладно, — сказала она наконец. — Но он спит со мной.

— Хорошо! — Марк просиял. — Бади, слышишь? У тебя теперь две семьи!

Кот мяукнул, будто соглашаясь. Спрыгнул с колен Лены, подошёл к Марку, потёрся о ноги. Потом вернулся к Лене. Туда-сюда, как маятник, между старой и новой семьёй.

— А где твои родители? — осторожно спросила Надя.

Лена опустила глаза.

— Не знаю. Я к подруге пошла в гости, когда всё началось. Потом... потом не смогла вернуться.

— Одна? Все эти дни?

— Не одна. Сначала с ребятами была. Потом ушла. Потом кота нашла.

Надя переглянулась с Антоном. Девочке на вид лет двенадцать-тринадцать. Две недели одна в ледяном аду. И выжила.

— У нас есть свободные места в комнате, — сказала Надя импульсивно. — Номер сорок семь. Если хочешь...

Лена подняла глаза. На секунду лицо открылось, потом снова стена.

— Зачем вам это?

— Затем, что ты спасла нашего кота. И... — Надя помолчала. — Никто не должен быть один. Особенно сейчас.

Лена смотрела на них — на Надю с её тёплыми глазами, на Антона с усталым лицом, на сияющего Марка, на Алису с блокнотом подмышкой. На маленькую Катю, которая сонно тёрла глаза. На Василия Петровича, который подошёл посмотреть, что за шум.

Семья. Большая, странная, но семья.

— Я... я подумаю, — сказала она тихо.

— Конечно. Подумай.

Вернулись к своему столу. Доели остывший ужин. Но настроение было приподнятое: Бади жив, это главное.

— Пап, она придёт? — спросил Марк.

— Не знаю, малыш. Может быть.

— Придёт, — уверенно сказал мальчик. — Солдатик сказал — Бади приведёт её. Он умный, знает где хорошо.

***

Перед отбоем в дверь постучали. Лена стояла в коридоре с маленьким узелком вещей. Бади сидел у её ног.

— Это... если предложение ещё в силе...

— Конечно! — Надя отступила в сторону. — Заходи. Вот твоя кровать, верхняя над Алисой. Устраивает?

Лена кивнула. Поставила узелок, осторожно забралась наверх. Бади вспрыгнул следом, устроился в ногах.

— Спокойной ночи, — сказала она тихо.

— Спокойной ночи, Лена.

Погасили свет. В темноте было слышно дыхание восьми человек и мурлыканье кота.

Алиса достала блокнот, писала в темноте, на ощупь:

«14 января. Нас спасли. Нашли Бади. У него теперь две семьи — мы и Лена. Мы тоже теперь больше. Шесть человек в комнате 47. В бункере тепло, но душно. Многие кашляют. Майор Ковалёв странный, но дал дополнительный паёк. Павел — настоящий герой. Боюсь поверить, что мы в безопасности. Но хотя бы тепло.»

За стеной, в коридоре, слышались шаги дежурных. Где-то далеко гудел генератор. Ещё дальше, в котельной, горел уголь, грея воду в старом котле Шухова.

Пятьдесят семь солдат отдали жизни за это тепло.

В темноте голос Марка, сонный, тихий.

— Мама, мы теперь здесь будем жить?

— Да, малыш. Пока холода не кончатся.

— А они кончатся?

— Конечно. Всё когда-нибудь кончается. И холод тоже.

— А семья?

Надя улыбнулась в темноте.

— А семья — нет. Семья не кончается. Она только растёт.

Марк удовлетворённо вздохнул, прижал солдатика.

— Хорошо. Солдатик тоже так говорит.

Скоро все уснули. Семь человек и кот в комнате номер сорок семь. Маленькая расширенная семья в большом бункере, в замёрзшем городе, в ледяном мире.

Но в тепле.

❄❄❄

Глава 12. Тепло-2

«В бункере смерть — общее дело. А жизнь — личный выбор.» — из дневника неизвестного выжившего

15 января 2027 | День 15 катастрофы

Локация: Бункер «Тепло-2», подземные уровни

Температура снаружи: -69°C | Ветер: умеренный

Связь: отсутствует

Ресурсы: централизованное обеспечение

***

Сирена разорвала предрассветную тишину как ржавый нож.

Марк подскочил на койке, ударился головой о верхнюю полку. В темноте комнаты номер сорок семь раздался испуганный вскрик, потом шорох. Бади метнулся под кровать к Лене.

— Что это? — Марк сел на койке, вцепился в солдатика.

— Подъём, — хрипло ответил Антон, нашаривая выключатель. — Привыкай.

Тусклая лампочка под потолком замерцала, осветила восемь коек в два яруса. Советская мебель, крашенный масляной краской пол, трубы отопления вдоль стены. Пахло хлоркой, машинным маслом и чем-то неуловимо казённым. Запах убежища.

— Шесть утра, — Василий Петрович уже сидел на койке, растирая больное колено. — В море в такую рань только по тревоге поднимали.

Надя спустилась с верхней койки, поёжилась. После недель ледяного ада бункер казался тёплым, но утренняя прохлада всё равно пробирала.

— Девочки, вставайте. Нужно успеть умыться до толпы.

Алиса застонала, натягивая на голову казённое одеяло. Лена уже слезла со своей койки, присела на корточки.

— Бади, вылезай. Не бойся, это просто будильник.

Кот высунул морду, принюхался. От коридора тянуло запахом каши. Кухня уже работала. Бади осторожно вылез, потянулся.

— Смотри, он учуял еду, — улыбнулась Лена. — Там еда, Бади. Настоящая еда.

Катя сидела на койке, кутаясь в одеяло. Часы на худой руке показывали шесть десять. Она машинально подкрутила заводную головку. Привычка от отца.

В коридоре толпился народ: сонные лица, помятая одежда, очередь в уборные. Двести человек, четыре туалета на этаж. Математика простая и безжалостная.

— Новенькие! — окликнул их пожилой мужчина из соседней комнаты. — В столовую поторопитесь. А то одни объедки достанутся.

Умывались холодной водой. Горячую давали два раза в неделю, по расписанию. Марк фыркал под струёй, Алиса жаловалась на ледяную воду. Обычное утро. Почти как до катастрофы. Если не думать.

В столовой: длинные столы, лавки, советские плакаты на стенах.

«Экономьте продукты питания!»

«Гражданская оборона — дело всенародное!»

Часть надписей заклеена свежими объявлениями: распорядок дня, правила поведения, списки дежурств.

Встали в очередь к раздаче. Впереди незнакомые лица, позади тоже. Люди оглядывались на новеньких с любопытством, перешёптывались.

— Откуда вас привезли? — спросила женщина с подносом.

— С залива. Военные подобрали.

— Повезло. Мы тут с третьего января. С Чуркина. Еле добрались.

Кто-то сзади буркнул громче.

— Новенькие? С улицы? Небось заразу принесли.

Антон обернулся, но говоривший уже отвернулся.

Получили свои порции. Пшённая каша, густая, с комочками, но горячая. Кусок хлеба. Кружка чая грела ладони сквозь тонкий металл. После недель голода, царский завтрак. Сели за дальний стол, в углу.

Марк ел жадно, обжигаясь. Алиса записывала в блокнот первые впечатления.

«15 января. Бункер как муравейник. Все куда-то спешат. Тепло.»

***

Четвёртый подуровень встретил Антона холодом и сыростью. Бетонные стены покрыты инеем, с потолка капает. Вода просачивается сверху и тут же замерзает. В дальнем конце коридора ледяная стена. Прорыв был месяц назад, вода хлынула через вентиляцию, потом замёрзла.

— Новенький? — бригадир, мужик лет пятидесяти, протянул кирку. — Держи. И аккуратнее тут. Видишь трещину в потолке? Месяц назад обвал был. Трое не вышли.

В бригаде десять человек. Среди них рядовой Мельников, грубый мужик с вечно нахмуренным лицом. На поясе резиновая дубинка.

— Опять гражданских прислали, — буркнул он. — Развели тут детский сад. В армии бы уже...

— Заткнись, Мельников, — оборвал его бригадир. — Работай давай.

Работа оказалась адской. Долбить лёд киркой, выносить куски наверх. Холод пробирался сквозь одежду, руки немели. Но это был знакомый враг. После недель на морозе Антон знал, как с ним бороться.

К обеду пробили проход в соседнее помещение. Луч фонарика выхватил из темноты стеллажи.

— Склад! — крикнул кто-то. — Смотрите, консервы!

Ряды банок, покрытых инеем. Тушёнка, сгущёнка, рыбные консервы. Восьмидесятые годы, судя по этикеткам. Стратегический запас времён холодной войны.

— Не трогать! — рявкнул Мельников. — Сначала майору доложим.

— А если скажем, что нашли меньше? — предложил кто-то из рабочих.

Мельников выхватил дубинку.

— Попробуй только! За воровство — в изолятор. А там холодно. Очень холодно.

Антон промолчал. Рабочие тоже.

Надя осваивалась на кухне. Огромные кастрюли, печи времён Хрущёва, запах варёной капусты. Старшая повариха Зинаида Павловна, бывший завхоз школы, командовала пятью женщинами.

***

— Новенькая? Вставай к картошке. Двести ртов кормить, а картошка не чистится сама.

Надя взяла нож, села за стол. Рядом другие женщины. Чистили молча, механически. Горы очисток росли в вёдрах.

— Откуда сама? — спросила соседка, худая женщина лет сорока.

— Первая речка. А вы?

— Снеговая падь. Муж в первый день на работе был. Не вернулся. С дочкой вдвоём теперь.

Истории лились вместе с картофельными очистками. У каждой своя трагедия. Потерянные мужья, дети, родители. Кухня стала исповедальней.

К обеду Зинаида Павловна подозвала Надю.

— Иди сюда. Научу, как суп для детей варить.

Подвела к отдельной кастрюле, поменьше.

— Детям отдельно готовим. Негласно. Начальство глаза закрывает.

Достала из кармана старый половник, потёртый, с вмятинами.

— Держи. Это от Марии, первой поварихи бункера. Передаётся новеньким, кто остаётся. Теперь твой.

Надя взяла половник. Алюминий потёртый, вмятина на ручке. Чужой, а лёг в ладонь как свой.

— А это, — Зинаида достала маленькую баночку, — для вкуса. Приправы. Чтоб детям вкуснее было. Только тихо. Это наш секрет.

— Спасибо.

— Не за что. Мы тут все держимся друг за друга. Большие и не очень дружные, но держимся.

***

В импровизированной школе Марк сидел за партой, старательно выводил буквы. Рядом Алиса, через проход Катя. Ещё десять детей разного возраста.

Учительница, Мария Сергеевна, бывший завуч, диктовала.

— «Мы живём в убежище. Здесь тепло и безопасно.»

Марк написал как мог, достал солдатика. Начал рисовать на полях тетради. Ледокол, застывший во льдах. Как рассказывал дедушка Василий.

— Марк, что мы рисуем? — учительница подошла сзади.

— Ледокол. Большой. Он может лёд ломать.

— Красивый рисунок. Но давай нарисуем что-то более... позитивное? Солнышко, например?

— Солнышка нет. Только лёд.

Мария Сергеевна вздохнула.

— Хорошо. Рисуй ледокол.

На перемене к Марку подошёл мальчик постарше. Серёжа, местный, из тех, кто в бункере с первых дней.

— Дай солдатика.

— Это мой солдатик.

— Теперь мой. У новеньких ничего своего нет!

Схватил игрушку, дёрнул. Марк вцепился покрепче.

— Отдай!

— Что тут происходит? — Алиса встала между ними. — Отпусти солдатика.

— А ты кто такая?

— Его сестра. И если ты сейчас же не отпустишь...

Алиса не повысила голос. Серёжа посмотрел на неё, потом на свои руки. Разжал пальцы.

— Ладно. Но ещё поквитаемся.

Ушёл, бросая злые взгляды.

— Спасибо, — Марк шмыгнул носом.

— Не за что, — Алиса сжала его плечо. — Мы же семья.

***

Вечером все собрались в комнате сорок семь. Делились впечатлениями о первом дне. Антон растирал натруженные руки, Надя рассказывала о кухонных секретах.

— А я буквы писал, — сообщил Марк. — И ледокол нарисовал.

— У меня в медблоке тихо, — добавил Василий. — Лекарств мало, но пока справляемся. Главное — серьёзных травм нет.

Кот спрыгнул с кровати Лены. Подошёл к Марку. Обнюхал, потёрся головой о ногу. И запрыгнул к нему на койку.

— Бади! — Марк осторожно погладил кота.

Тот замурлыкал. Громко, басовито. Казалось, мурлыканье заполнило всю комнату.

— Так громко мурчит, — тихо сказала Надя.

Лена улыбнулась.

— Он выбрал нас обоих. Значит, мы теперь... — она замолчала, подбирая слова. — Значит, мы неразрывны.

Марк обнял кота, уткнулся лицом в тёплую шерсть. Слёзы текли, и он сам не понимал, то ли от радости, то ли просто потому, что Бади был рядом. Тёплый. Живой. Мурлыкающий.

***

18 января | Новая рутина

Дни потекли размеренно. Подъём в шесть, завтрак, работа, обед, работа, ужин, отбой в десять. Советская дисциплина, помноженная на военную необходимость.

Антон привык к кирке, мозоли огрубели. На четвёртом уровне медленно, но упорно пробивались дальше. Нашли ещё один склад: медикаменты, просроченные, но Василий сказал, что многое ещё годится.

Надя освоилась на кухне. Научилась варить суп на двести сорок человек, резать хлеб ровными кусками, экономить каждую крупинку. Зинаида Павловна хвалила. Редко, но веско.

Дети привыкли к школе. Мария Сергеевна оказалась строгой, но справедливой. Серёжа больше не задирался. После стычки с Алисой предпочитал обходить новеньких стороной.

***

20 января

После ужина, к их столу подошёл солдат. Тучный, добродушный, с круглым лицом.

— Малец, это твой кот? — обратился он к Марку.

— Да. Мой и Лены.

— Вижу, хороший кот. Держи.

Достал из кармана кусочек колбасы.

— Для него. Видел, как на кухне крутился.

— Спасибо! А вы кто?

— Ефрейтор Бельских. Гриша. Люблю животных.

Присел рядом, смотрел, как Бади ест колбасу.

— А у вас был кот? — спросил Марк.

— Пёс был. Рекс. Овчарка. Умный, как человек.

Гриша замолчал, рука замерла на Бади.

— На первой вылазке со мной был. Лёд треснул подо мной. Я уже проваливался, а Рекс... он схватил за воротник, тащил. Вытащил почти. А потом лёд обломился больше. Я выкарабкался, а он...

Замолчал. Погладил Бади.

— Береги его, малец. Животные — они чувствуют больше нас. Знают, когда беда близко.

Василий Петрович в медблоке перебирал остатки лекарств.

— Эх, — вздохнул фельдшер Кузнецов. — Был у нас главврач, полковник Ильин. Золотые руки. Но в первый день ушёл спасать персонал городской больницы. Не вернулся. Теперь вот — я да Ковалёв. А он хоть и военврач, но...

***

23-25 января | Нарастание тревоги

Двадцать третьего января первые признаки беды проявились утром. Патруль вернулся. Из пяти — трое. Промёрзшие, измождённые.

В столовой Павел сидел мрачнее тучи.

— Дошли только до Второй речки. Дальше — сплошной лёд. Растёт, наступает. Как живой.

— А продукты? Склады проверяли? — спросил кто-то из гражданских.

— Какие склады? — Павел усмехнулся горько. — За мостом всё подо льдом, метра три минимум. В первые дни вывезли всё из супермаркетов в радиусе пяти километров. Да и горючего... — он понизил голос. — Майор сказал, осталось на две недели, не больше. Экономим. КамАЗ жрёт как не в себя, а заправиться негде. Дальше Второй речки соваться — самоубийство. Застрянем — всё, не вернёмся.

Солдаты ели молча, механически. Никто не поднимал головы от миски.

В коридоре столкнулись с рядовым Мельниковым. Марк бежал из школы, радостный. Мария Сергеевна похвалила рисунок. Мельников грубо толкнул его плечом.

— Бегать нельзя — карантин!

Марк упал, ударился коленом. Солдатик выпал из рук, откатился.

— Эй! — Гриша оказался рядом. — Ты чего, Мельников? Он же ребёнок!

— Правила для всех!

— Правила, говоришь? А человеком быть — не правило?

Мельников сплюнул, ушёл. Гриша помог Марку подняться, подал солдатика.

— Не обращай внимания. Он всегда такой был. А сейчас совсем озверел.

Двадцать четвёртого стало хуже. Очереди в столовой удлинились. Порции уменьшались. В воздухе висело напряжение.

Вечером Антон проходил мимо кабинета майора. Дверь была приоткрыта. Изнутри донёсся кашель, сухой, надрывный. Потом скрип стула, шаги. Антон быстро прошёл мимо.

Через минуту дверь открылась. Ковалёв вышел. Лицо каменное, спина прямая. Будто и не кашлял вовсе.

— Малков? Что стоите?

— Иду с работы, товарищ майор.

— Идите. И помните — паника убивает быстрее холода.

Ночью Марка разбудил кашель за стенкой. Долгий, мучительный. Потом плач ребёнка. Потом тишина.

Бади не спал. Ходил от койки к койке. От Марка к Лене, от Лены к Кате. Чувствовал тревогу, пытался успокоить всех сразу.

Алиса сидела с фонариком под одеялом, рисовала в блокноте. Кот с крыльями парил над ледяным городом.

«Чтобы улетел отсюда. Подальше. Туда, где тепло.»

Двадцать пятого января утром патруль снова ушёл. Пять человек. Гриша помахал Марку на прощание.

К вечеру никто не вернулся.

В столовой опустел стол, где обычно сидели солдаты. Люди косились на пустые места, быстро отводили взгляд.

На стене коридора появилась табличка. Кто-то написал от руки.

Патруль 25.01.2027

Ушли: 5

Вернулись: 0

Помним

Дети проходили мимо молча. Даже самые маленькие понимали, что значит эта табличка.

За ужином Гриши не было. Марк ждал, надеялся. Может, задерживаются? Может, нашли что-то важное?

Но знал: Гриша не вернётся. Как не вернулся его пёс Рекс.

***

26 января | Первые симптомы

Утренний подъём прошёл как обычно, но что-то изменилось. В соседней комнате кашляли всю ночь. Теперь оттуда не выходили.

В столовой пустовала четверть столов. Люди шептались.

— В тридцать второй никто не выходит второй день.

— Грипп, наверное. Или простуда.

— Какая простуда? Это похуже будет.

Алиса нашла записку, засунутую в щель двери их комнаты. Неровный почерк, карандаш.

«Помогите. Дочка умирает. Комната 38.»

Показала родителям. Те переглянулись, не знали, что сказать.

— Мы не можем, — наконец сказал Антон. — Если это заразно...

— Но там же ребёнок!

— И здесь дети. Наши дети.

Алиса смотрела на отца. Антон отвёл взгляд.

После завтрака Василий Петрович пришёл встревоженный.

— В медблок поступают. Высокая температура, кашель с кровью. Это пневмония. В тесноте, в холоде — распространяется как пожар.

В обед майор Ковалёв созвал общее собрание в столовой. Встал на возвышение, обвёл взглядом притихших людей.

— Товарищи. У нас вспышка острой пневмонии. Это серьёзно, но паниковать не стоит. Вводятся карантинные меры. Все больные — в изолятор. Контакты минимизировать. Дезинфекция усилена.

— А лечить чем будете? — крикнул кто-то из толпы.

— Лекарства есть. Но ограниченно. Поэтому — профилактика. И изоляция больных.

— В изолятор? Это же дальний блок! Там холодно!

Ковалёв поджал губы.

— Холодно — да. Но живые. Распространим заразу — умрём все. Выбор очевиден.

Кто-то всхлипнул. Женский голос.

— А дети? Больные дети тоже в холод?

— Правила для всех. Без исключений.

В голосе майора — железо. Но Антон заметил, как дрогнула его рука. Как взгляд метнулся к фотографии на стене кабинета.

***

28 января | Карантин

Утром начался ад.

Медицинские бригады ходили по комнатам с термометрами. Температура выше 37.5 — в изолятор. Крики, плач, мольбы.

Антон видел из коридора, как из тридцать восьмой комнаты выносили девочку. Лет семи, без сознания. Мать цеплялась за носилки.

— Пожалуйста! Она без меня не справится! Ей всего восемь!

Солдат отцеплял её руки. Механически, без эмоций.

— Приказ есть приказ, женщина. Отойдите.

— Я с ней! Пустите меня с ней!

— Здоровых в изолятор не пускаем. Отойдите, или применю силу.

Другой солдат тихо сказал напарнику.

— Уже привык. Вчера троих детей отвели. Позавчера — пятерых.

Мать упала на колени, выла. Соседи оттащили её в комнату.

В котельной Антон нашёл Павла. Тот сидел на трубе, смотрел в пустоту.

— Видел изолятор? — спросил солдат, не оборачиваясь.

— Нет.

— И не смотри. Там... там дети лежат рядами. Блок в дальнем крыле — старые трубы, греют слабо. Градусов двенадцать, не больше. Для здоровых — терпимо. Для больных с высокой температурой... Лекарств — по минимуму. Это не лечение. Это отсрочка.

Павел повернулся. Провёл ладонью по лицу.

— Вчера девочка умерла. Лет пяти. Звала маму до последнего.

Помолчали.

— Это неправильно, — сказал Павел. — Майор Морозов так бы не поступил.

— А что бы он сделал?

— Не знаю. Но не это. Точно не это.

***

29 января | Болезнь Кати

Утром Катя не смогла встать. Надя подошла к её койке, тронула лоб. Горячий.

— Ничего, милая. Сейчас водички дам.

Руки тряслись, когда наливала воду. Алиса и Лена переглянулись. Начали создавать ширму из простыней, загораживать койку от двери.

Катя металась в жару, бредила.

— Папа... где папа... Холодно...

— Бади, — позвала Лена. — Иди сюда.

Кот подошёл, обнюхал девочку. Прыгнул на койку, улёгся рядом. Громко замурлыкал, прижимаясь тёплым боком.

— Вот, согревает тебя. Всё хорошо.

Марк стоял в стороне, прижимал солдатика. Слёзы текли по щекам.

— Солдатик говорит — ей очень плохо. Очень.

Весь день прятали болезнь. Сбивали температуру мокрыми тряпками, поили водой, молились всем богам.

К вечеру пришла проверка. Медсестра с термометром, два солдата за спиной.

— Все здоровы? — устало спросила медсестра. Видно было — ей самой тошно от этой работы.

— Да, все здоровы, — быстро ответила Надя.

Медсестра обошла койки. Остановилась у ширмы.

— А там кто?

— Дочка. Спит. Устала очень.

— Проверить надо.

— Не надо будить...

— Правила.

Отодвинула простыню. Катя лежала, раскрасневшаяся. Бади прижимался к ней, грел.

Термометр под мышку. Минута ожидания — самая долгая в жизни.

— 37.8.

— Это... это не опасно! Небольшая температура!

— Выше 37.5 — изолятор. Собирайтесь.

— Она же ребёнок! — Надя встала между медсестрой и койкой. — Там холодно! Она умрёт!

— Простите, не я решаю. Правила...

— К чёрту правила!

Шум привлёк внимание. В дверях появился майор Ковалёв. Окинул взглядом комнату: больную девочку, Надю у койки, медсестру с термометром.

— Что за шум?

— Температура 37.8. Отказываются в изолятор отдавать.

Ковалёв подошёл к койке. Посмотрел на Катю, бледную, худенькую. На старые часы на тонком запястье. Что-то дрогнуло в его лице.

— Возраст?

— Шесть лет.

Он отвернулся к стене. Плечи майора напряглись. Минуту он стоял неподвижно. Потом быстро вытер щёку — по ней скатилась одинокая слеза.

Повернулся обратно. Лицо снова каменное.

— Правила для всех. Иначе все умрём.

Последнее слово вышло тише остальных.

— У меня тридцать доз антибиотиков на двести сорок человек. Тридцать! Если начну выбирать, кого лечить... — он не договорил.

— Товарищ майор, — взмолилась Надя. — Пожалуйста! Мы сами вылечим!

— Нет. Мы держимся за правила, потому что иначе всё развалится. Но я всё понимаю.

Замолчал. Потом тише.

— Найдите Соколова.

Развернулся к солдатам.

— До вечера. Если температура не спадёт — в изолятор. Силой, если потребуется.

Уходя, бросил через плечо.

— И найдите Соколова. Павла. Он... может что-то подскажет.

Ушёл. Медсестра облегчённо выдохнула.

— До вечера. Но потом — заберут.

***

В котельной Антон нашёл Павла. Тот будто ждал.

— Майор передал — ты меня искал?

Антон кивнул. Понимал: знак от Ковалёва. Не прямой приказ, но...

— У нас девочка больна. Шесть лет. В изолятор заберут.

— Знаю. Слышал.

Павел огляделся. Котельная пустая, только гудят трубы.

— Я видел изолятор. Там уже пятеро детей. Двое не дожили до утра. В таком холоде, без нормального лечения...

— Что делать?

Павел помолчал. Потом решился.

— Есть технические шахты. Старые, со времён стройки. Ведут к гаражу. В гараже — ГАЗ-66. Заправлен, готов к патрулю.

— Побег?

— Не побег. Спасение ребёнка.

— А топливо? — спросил Антон.

— Чуть больше половины бака. Далеко не уедем, нужно заранее продумать маршрут. — Павел помолчал, прикидывая. — Километров на двести-двести пятьдесят, не больше. В одну сторону. Если повезёт с расходом.

Соколов посмотрел куда-то вдаль и поднял руку с вытянутым пальцем.

— Там в тёплом боксе стоит, должен завестись. Арктической солярки уже нет, обычная, но в тепле гаража сработает. Главное — не глушить на морозе.

Достал из кармана потёртый армейский жетон. На металле выцарапано.

«Долг. Честь. Совесть.»

— Это майора Морозова было. Того, кто бункер для людей открыл. Он бы хотел, чтобы вы его взяли.

Антон взял жетон. Холодный металл.

— А ты?

— Если поймают — скажите, что нашли. Я подтвержу. В три ночи смена караула. У вас будет пятнадцать минут. Код от решётки — 1709. Дальше по указателям.

— Почему ты это делаешь?

Павел смотрел на трубы.

— Майор Морозов спас людей. Отдал жизнь за это. А мы? Мы детей в холод отправляем. Это неправильно. Он бы... он бы гордился мной.

***

Вечер прошёл в сборах. Тихо, осторожно. Самое необходимое: еда, тёплые вещи, аптечка. Василий проверил Катю, дал последний аспирин из личных запасов.

— Держится девочка. Но в холоде долго не протянет.

Лена сидела на своей койке, смотрела на сборы.

— Я с вами.

— Лена, это опасно...

— Вы теперь мои... Своих не бросают.

За ужином дети прощались взглядами. С учительницей Марией Сергеевной, которая всегда хвалила рисунки. С соседями по столу.

У выхода из столовой стоял Серёжа. В руках — что-то маленькое.

Подошёл к Марку. Протянул руку. На ладони — солдатик. Новый, пластмассовый.

— Возьми. На удачу.

Марк взял, кивнул. Мальчики смотрели друг на друга. Всё понимали без слов.

— Спасибо.

— Береги себя. И сестру.

На парте в классе Марк оставил рисунок. Ледокол, пробивающийся сквозь льды. Внизу подпись.

«Для всех детей. Не сдавайтесь.»

Алиса писала в блокноте последнюю запись.

«30 января. Последняя ночь в тепле. Боюсь. Но надо спасать Катю. Бади идёт с нами. Нас теперь семь.»

В комнате сорок семь выключили свет в десять, как обычно. Лежали одетые, ждали.

***

02:45. Тихий стук в дверь. Три коротких, один длинный.

Антон встал первым. Подошёл к двери, прислушался. За дверью — дыхание.

— Время, — прошептал голос Павла.

Открыл. В коридоре призрачный свет аварийных ламп. Павел в форме, но без оружия.

— Быстро. У вас пятнадцать минут до смены.

Вышли в коридор. Антон нёс рюкзаки. Надя — Катю, укутанную в три одеяла. Девочка была без сознания, дышала тяжело. Марк прижимал к груди Бади — кот понимал, молчал. Алиса и Лена замыкали.

Шли по коридору. Каждый шаг отдавался эхом. Мимо дверей с номерами: 45, 43, 41... За каждой — люди. Спящие. Не знающие.

У решётки технической шахты Павел набрал код. 1709. Щелчок. Решётка открылась.

За ней узкий проход, труба вентиляции. Холодный воздух ударил в лицо.

— Прямо, потом налево. Выйдете к гаражу. Ключи в бардачке. На КПП скажете — патруль. Утренний патруль. Документы в машине.

— Паш...

— Идите. Быстро.

Антон протянул руку. Павел пожал. Крепко.

— Майор Морозов гордился бы тобой.

— Надеюсь. Идите. Время.

Полезли в шахту. Сначала Антон с фонариком. Потом Василий. Надя с Катей — труднее всего. Дети. Лена последняя.

Павел закрыл решётку за ними. Щёлкнул замок.

Постоял секунду, глядя в пустой коридор.

Впереди — темнота технических шахт. Трубы дышали паром, конденсат капал с потолка как слёзы. Холодно, но не так, как снаружи. Пока.

Позади — бункер. Тепло. Правила.

Антон посветил фонариком вперёд. Труба уходила в темноту.

— Пошли. Главное — не останавливаться.

И они пошли. Семь человек и кот.

В руках Марка — тёплый комочек, свернувшийся клубком. Бади мурлыкал.

Они прошли метров двадцать по трубе, когда сзади донёсся приглушённый голос.

— Стойте!

Все замерли. Рука Антона легла на топор. Надя прижала Катю крепче.

Из темноты показался Павел. Запыхавшийся, без формы — в гражданской куртке поверх тельняшки. Он остановился в паре метров, упёрся руками в колени, тяжело дыша.

— Можно... — он поднял голову, посмотрел им в глаза. — Можно мне с вами?

Повисла тишина. Только капало сверху. Конденсат с труб.

— Ты же... — начал Антон.

— Я больше не могу, — Павел выпрямился. — Не могу отправлять детей в холод. Не могу делать вид, что это правильно. Майор Морозов... он бы не остался.

Голос ровный. Он уже решил.

— А как же...

— Напишут — дезертир. Или пропал при исполнении. Какая разница? — Павел усмехнулся. — Я знаю дорогу. Знаю коды от ворот. Умею водить ГАЗ-66. Пригожусь.

Антон посмотрел на Надю. Та кивнула — едва заметно.

— Идём, — сказал Антон. — Времени мало.

Павел встал в конец колонны. Теперь их было восемь. Восемь человек и кот.

Трубы уходили вперёд, теряясь в черноте.

❄❄❄

Глава 13. Волчья доля

«Волки не злые. Они просто голодные. Как и мы.» — нацарапано на стене заброшенной заправки

30 января 2027 | День 30 катастрофы

Локация: Техшахты бункера → Гараж

Температура: -61°C | Ветер: слабый

Связь: отсутствует

Ресурсы: взяли из бункера (ограниченно)

***

03:00 | Выход

Труба вентиляции пахла машинным маслом и ржавчиной. Антон полз первым, фонарик в зубах скользил от слюны, челюсти ныли от напряжения. Рюкзак волочился сзади, цепляясь за неровности. Каждый метр давался с трудом — колени горели даже через штаны, локти стёрлись до тупой боли. Бетон был шершавый, холодный, высасывал тепло через одежду.

Позади — тяжёлое дыхание Василия Петровича. Потом Надя с Катей. Девочка стонала в бреду, звук множился эхом. Далее — Алиса с Марком. Затем Лена с Бади за пазухой. Последним полз Павел, оборачиваясь каждые три метра.

— Тише, малышка, тише... — шептала Надя.

Но Катя не слышала. Температура за сорок. Время шло против них.

Решётка в конце трубы. Антон толкнул — не поддаётся. Ещё раз, вложив плечо. Металл взвизгнул, решётка распахнулась.

Гараж.

Тепло ударило в лицо — не настоящее тепло, но после ледяной трубы минус двадцать казался баней. В углу гудела буржуйка, рядом — пустая раскладушка дневального.

— Быстрее, — Павел вылез последним. — У нас минут десять до обнаружения.

ГАЗ-66 стоял у дальней стены. Металлический кунг с самодельной печкой, высокие колёса, военная окраска. Машина войны, ставшая машиной спасения.

Павел сорвал брезент с кабины, полез внутрь. Ключ в замке — по уставу, для экстренного выезда. Повернул.

Стартер захрипел. Раз. Два. На третий мотор ожил — неровно, с перебоями, но работал.

— Грузитесь!

Забросили вещи. Надя с Катей и детьми — в кабину, остальные — назад. Павел сел за руль. Антон растопил печку.

— Готовы? — Бросил Павел через плечо. — Тогда держитесь.

Ворота гаража открылись с грохотом. Холод ворвался внутрь — минус шестьдесят один. На восемь градусов теплее, чем неделю назад.

— Теплеет, — заметил Василий Петрович из кузова.

— Всё равно убьёт за двадцать минут, — откликнулся Антон.

ГАЗ-66 выехал на дорогу. Позади остался бункер, тепло, еда. Впереди — ночь и мороз.

Первые километры ехали молча. Только мотор гудел натужно, да ветер свистел в щелях кабины. Марк прижимался к маме, Бади спрятался под куртку к Лене.

— Папа, мы не вернёмся? — спросил мальчик.

— Не знаю, малыш.

— Солдатик говорит — не вернёмся. Но это хорошо.

Павел вёл машину уверенно, объезжая брошенные автомобили. Фары выхватывали из темноты ледяные скульптуры — бывшие машины, теперь просто препятствия.

***

03:30 | Маршрут

— Куда едем? — прикрикнул Антон, чтобы было слышно в кабине.

— Шамора. Где-то сорок километров отсюда. Там баз отдыха — десятки. Деревянные домики, бани, печи. Шанс переждать.

— А топлива у нас хватит?

Павел глянул на приборы. Стрелка показывала чуть больше половины.

— В один конец — да. Обратно... — он покачал головой. — Резервные канистры в оружейке остались. Под замком. После прошлого воровства майор приказал.

Из кабины донёсся стон. Катя металась в жару, Надя обтирала её лоб мокрой тряпкой.

— Папа... папа, холодно... — бредила девочка.

— Сколько ей? — спросил Павел.

— Шесть.

— Та же, что у... — он осёкся.

Антон понял. У кого-то из близких Павла. Потому и помог.

Василий Петрович громко сказал из кузова, чтобы его услышали.

— На Шаморе летом хорошо. Песок, тёплое море, небольшие волны, куча народа. Любимое место у владивостокцев. А вот зимой я тут не бывал. Слышал, что кто-то отмечает Новый год здесь, но самому не доводилось.

— Может, кто остался жив, — уверенно сказал Павел. — Может, даже на кухнях и складах что-то есть. Конечно, если мародёры уже всё не прошерстили...

Не договорил. В зеркале заднего вида вспыхнули огни.

***

04:00 | Погоня

— Твою мать! — Павел вдавил газ.

Позади, в километре, мчался КамАЗ. Военный, с прожектором на крыше. Луч шарил по дороге, нащупывая беглецов.

— Как они так быстро? — Антон вцепился в поручень.

— Наверное, сменщик дневального поднял тревогу. Или кто-то видел в коридоре.

ГАЗ-66 набирал скорость медленно. КамАЗ догонял. Пятьсот метров. Четыреста.

— Держитесь! — крикнул Павел.

Резкий поворот. Машину занесло, правые колёса на секунду оторвались от земли. Марк вскрикнул, Надя прижала его к себе.

КамАЗ не успел затормозить, проскочил поворот. Но развернулся быстро — водитель знал своё дело.

Впереди — мост. Узкий, с металлическими ограждениями. Под ним — обломки машин, занесённые снегом.

— Давай, давай... — шептал Павел, выжимая из старого ГАЗа всё возможное.

КамАЗ нагнал их на мосту. Ударил бампером сзади. ГАЗ-66 дёрнуло, но Павел удержал.

Второй удар сильнее. Скрежет металла. Заднее стекло кунга лопнуло, холод ворвался внутрь.

КамАЗ пошёл на обгон. Тяжёлая махина начала подрезать их к ограждению. Ещё метр — и ГАЗ слетит с моста.

— Нет! — Павел резко крутанул руль влево.

Машины столкнулись бортами. Искры. Визг металла. КамАЗ попытался оттеснить снова, но...

Под снегом скрывался кусок арматуры от разбитого ограждения. Переднее колесо КамАЗа наехало на него на полной скорости.

Взрыв. Колесо лопнуло, машину подбросило. Водитель потерял управление. КамАЗ развернуло, швырнуло в ограждение.

Металл не выдержал. Грузовик пробил барьер, на секунду завис в воздухе — и рухнул с моста.

Грохот. Скрежет. Тишина.

***

04:30 | Выбор

Павел остановил ГАЗ. Руки дрожали на руле.

— Нужно проверить, — сказал Антон.

— Зачем? Они хотели нас убить.

— Мы не знаем. Может, только вернуть.

Разбитое стекло закрыли тряпками. Спустились к КамАЗу. Кабина смята, как консервная банка. Водитель — Антон узнал Мельникова, того самого грубияна из бункера — явно мёртв. Шея под неестественным углом, глаза остекленели.

Но на пассажирском сиденье...

— Живой, — Павел проверил пульс. — Без сознания, но живой.

Молодой солдат, лет восемнадцати. Кровь на лбу, но дышит.

— Это Серёга Птицын, — сказал Павел тихо. — Хороший парень. Из детдома. В армию пошёл, чтобы было где жить.

Все молчали.

Лишний человек — лишний рот, лишние проблемы.

— Оставим — замёрзнет, — сказала Надя. — Заберём — будет ли он другом?

— Или врагом, — добавил Антон. — Очнётся, попытается нас вернуть.

Алиса смотрела на кровь на лбу парня. Потом тихо сказала.

— У него кровь на лбу.

Павел склонился над Серёгой.

— Я его знаю. Он... он не плохой. Просто выполнял приказ. Как я. До сегодняшней ночи.

Никто не двигался.

— Забираем, — наконец сказал Антон. — Места хватит. А там... посмотрим.

Перенесли Серёгу в кузов. Лёгкий — детдомовские дети не перекормлены. Уложили рядом с Василием Петровичем.

— Дурак ты, — пробормотал старый моряк. — Но правильный дурак.

***

05:00 | Поломка

Ещё двадцать километров. Дорога петляла между сопок, ныряла в распадки. Слева и справа — тёмный лес, занесённые снегом дома.

Мотор засвистел. Тонко, жалобно. Потом добавился скрежет.

— Чёрт! — Павел ударил по рулю.

Остановились у жуткого места — старый сельский погост. Покосившиеся кресты торчали из снега, как пальцы мертвецов. Рядом — руины часовни, крыша провалилась, стены в трещинах.

— Отнесите Катю в кузов. Ненадолго, — сказал Павел. — Кабину откидывать надо.

Пока Надя устраивала девочку среди вещей, Павел дёрнул рычаг. Кабина начала подниматься на гидравлике — скрипела от мороза, но работала. Антон подхватил какое-то, подпёр кабину.

— Василий Петрович, принесите ящик с инструментами из кузова! — крикнул Павел.

Старик кивнул, пошёл к машине.

Павел и Антон склонились над открытым двигателем. Морозный пар ударил в лицо.

— Ремень генератора. Порвался.

— Это плохо? — спросил Антон.

— Без генератора — аккумулятор на морозе быстро сядет.

Руки мёрзли даже в перчатках — металл обжигал холодом. Старый ремень висел обрывками.

— Запасного нет? — спросил Антон.

— В обычное время был бы. Сейчас... — Павел выругался. — Хотя, погоди.

Он полез в кузов, вернулся с мотком толстой верёвки.

— Армейский буксировочный трос. Для Арктики делали, морозостойкий.

Начали импровизировать. Верёвку пытались натянуть на шкивы. Пальцы не слушались, узлы не вязались. Верёвка выскальзывала, узел трижды распадался.

— Папа... — голос Марка из кабины. — Папа, там глаза.

Василий Петрович как раз вытаскивал тяжёлый металлический ящик из кузова. Старый армейский — побитый зелёный металл, ручка примотана проволокой, на боку выцветшая надпись.

***

05:20 | Волки

Антон поднял голову. В темноте между крестами — жёлтые точки. Парные. Много.

— Волки, — сказал Павел тихо.

Они выходили из-за надгробий медленно, без спешки. Тощие до невозможности — рёбра проступали сквозь свалявшуюся шерсть. Один волк тащил заднюю лапу. У второго не было глаза — чёрная дыра на месте.

Но страшнее всех был вожак.

Огромный, даже в истощении. На шее — остатки веревки. Ездовая собака или помесь. Одичавшая, голодная.

— Это не волки, — сказал Василий Петрович, губы едва двигались. — Это голод на четырёх лапах.

Бади зашипел, выгнул спину. Инстинкт древнее разума — кот чувствовал смерть.

Стая окружила машину полукольцом. Не нападали — считали.

— В кабину, — тихо сказал Павел. — Медленно.

Но было поздно.

***

05:30 | Атака

Первый волк прыгнул без предупреждения. Не на взрослых — на Лену, самую маленькую. Челюсти щёлкнули в сантиметре от горла.

Василий Петрович двигался быстрее, чем можно было ожидать от старика. Замахнулся ящиком с инструментами, ударил волка по морде. Металл встретился с черепом с глухим звуком. Ящик раскрылся, инструменты рассыпались по снегу.

Волк взвыл, отскочил. Но второй уже вцепился старику в ногу. Сначала — рывок, потом острая боль, когда клыки пробили штаны. Василий Петрович почувствовал, как зубы смыкаются на икре, как тёплая кровь начинает пропитывать носок. Вскрикнул коротко, по-стариковски, больше от неожиданности, чем от боли, схватил первое, что попалось под руку — большую отвёртку с широкой ручкой. Ударил волка рукояткой по морде, заставив разжать челюсти.

— В машину! Все в машину! — орал Антон, размахивая монтировкой.

Павел выхватил ракетницу — единственное оружие, что успел взять. Выстрел. Красная звезда взлетела вверх, на секунду ослепив волков.

Алиса схватила кусок арматуры из кузова, встала между Марком и волками. Била наотмашь, не целясь — главное не подпустить.

Вожак рванулся.

***

05:40 | Цена спасения

Огромная туша сбила Василия Петровича с ног. Челюсти сомкнулись на предплечье — старик успел подставить руку, защищая горло. Хруст. Кровь брызнула на снег.

Но старик не сдавался. В правой руке всё ещё была отвёртка — он не выпустил её даже падая. Собрал последние силы, воткнул остриё в шею зверя. Глубоко, с хрустом пробивая хрящи. Провернул.

Вожак дёрнулся, челюсти разжались. Попытался отползти, но ноги не держали. Упал на бок, дёргаясь в агонии.

Стая отступила. Не убежала — отошла на полсотни метров. Сели полукругом и завыли. Вой — долгий, первобытный. Не плач. Обещание.

— Дедушка! — Марк бросился к Василию Петровичу.

Старик лежал в снегу. Рваные раны на ноге и руке кровоточили, но холод быстро сворачивал кровь. Природный коагулянт.

— Живой... ещё... — прохрипел он. — Надо... ехать... Волки... вернутся...

Павел и Антон лихорадочно доделывали ремонт. Верёвка обмотана вокруг шкивов, натяжитель ослаблен до предела. Руки не слушались — нужен был морской узел, но пальцы коченели.

— Давай вместе, — сказал Павел.

Впервые они работали как команда. Без приказов, без недоверия. Антон держал, Павел вязал. Потом наоборот.

Павел перевёл дыхание.

— Не смог бы один.

— Потому и не дал бы, — ответил Антон.

Узел затянулся. Верёвка провисла на сантиметр — больше нельзя, разлетится.

— Километров двадцать протянет, — сказал Павел. — Если повезёт.

Погрузили Василия Петровича в кузов. Антон разорвал какие-то тряпки на бинты. Лена прижимала Бади — кот дрожал, но не от холода, а от пережитого ужаса. Сергей лежал без сознания.

Раз. Два. Три. Ничего. Ещё раз. Мотор взревел. Временный ремень держался. ГАЗ-66 тронулся, оставляя позади кладбище.

В зеркале заднего вида Антон видел — волки всё сидели полукругом. Неподвижные, как изваяния. Провожали.

Нет. Запоминали.

***

06:00 | База

Шамора встретила тишиной. Десятки баз отдыха вдоль берега — «Лесная сказка», «Солнечная», «Приморье». Ворота открыты, следов нет.

Выбрали первую — «Лесная сказка». Деревянные домики, административный корпус, столовая. И главное — большая баня с кирпичной печью.

В домике администратора их встретила смерть.

Семья из четырёх застыла за новогодним столом. Отец, мать, двое детей. Лица в инее, но выражения сохранились — они улыбались, подняв бокалы для тоста. Ёлка в углу, гирлянда разряжена. На игрушках — иней.

— Господи... — Антон отвёл взгляд. — Холод ударил мгновенно. Без предупреждения.

Павел осмотрелся, заметил выбитое окно в дальней комнате, занесённое снегом.

— Окно лопнуло от первого удара мороза. В новогоднюю ночь здесь, у залива, могло упасть до минус семидесяти за минуты. Океанский ветер, открытое пространство... Они даже встать не успели.

Он помолчал, потом добавил тише.

— Ребята из первых патрулей рассказывали. Видели такое в Славянке, в Зарубино, на Рейнеке — где дома стояли на продуве, без защиты. Но не везде так было. Кто в защищённых местах оказался, у кого печи горели — те первую ночь пережили. А эти... — он покачал головой. — Деревянный дом, большие окна, открытое место. Идеальная ловушка.

— Не смотрите, — Надя закрыла глаза детям.

Но Алиса уже видела. И Марк тоже — между маминых пальцев.

Быстрый осмотр базы. Пять домиков, столовая, склад. На складе — лопнувшие от мороза бутылки, но сухие продукты целы. Консервы, крупы, даже новогодние сладости.

— Греться будем в бане, — решил Павел. — Печь массивная, тепло держит.

***

06:30 | Первое тепло

Баня оказалась спасением. Огромная кирпичная печь, полки, даже дрова заготовлены — аккуратная поленница у стены.

Антон и Павел разожгли огонь. Сначала маленький — щепки, бумага. Потом больше. Пламя лизнуло сухие поленья, взревело.

Не пытались прогреть всю баню — только пространство у печи. Принесли матрасы из домиков, устроили лежанки на полках. У самой печи температура поднялась до плюс десяти. В углах всё ещё минус, но это неважно.

Обработали раны Василия Петровича. Глубокие, рваные, но жизненно важные органы не задеты. Холод спас — кровотечение минимальное, раны чистые.

— Заживёт, — сказал старик, морщась. — Не первый раз.

Серёга пришёл в себя ближе к вечеру. Сначала только стонал, потом начал метаться. К полуночи сознание прояснилось достаточно, чтобы понять где он.

— Где... где я? Где Мельников?

— Мельников мёртв, — сказал Павел. — КамАЗ разбился.

— А я... вы меня... зачем?

Молчание. Потом Надя сказала просто.

— Потому что ты живой. А живых не бросают.

Серёга отвернулся к стене. Плечи задрожали — плакал беззвучно.

Алиса смотрела на него из своего угла. Записала позже в блокноте.

« Когда очнулся — смотрел на нас по-доброму. Может, он хороший? »

***

22:00 | Ночь

Первая ночь в относительном тепле. Дежурили по очереди — кто-то должен подбрасывать дрова каждый час. Иначе печь остынет, и холод вернётся.

Марк проснулся от воя. Далёкого, но различимого. Волки. Секунду не мог понять — сон или явь. В темноте, освещённой только отблесками огня, граница стиралась.

Он, наверное, всё слышал раньше... КамАЗ, волков, крики. Но молчал. Как будто спал. Или притворялся, чтобы не пугать маму.

Прижался к матери, сказал тихо.

— Мама... они поют снаружи. Волки. Про холод поют.

— Спи, малыш. Мы в тепле. Мы в безопасности.

Но Марк знал — мама ошибается. Волки никуда не делись.

Катя дышала тяжело, но ровно. Надя осторожно коснулась её лба — горячий, но уже не обжигающий. Под тонкой кожей на висках просвечивали синие венки, веки подрагивали. Девочка повисла между жизнью и смертью, как монетка на ребре.

Вдруг девочка дёрнулась, глаза под веками забегали. Губы зашевелились.

— Не пускайте их... — выговорила она отчётливо. — Они уже в доме... в стенах...

Тишина.

Надя вздрогнула, прижала ладонь ко лбу девочки. Горячий, но не горячее, чем час назад. Просто бред. Просто температура.

Но Марк смотрел на Катю странным взглядом. Будто узнавал что-то. Будто слышал те же голоса.

Алиса писала в блокноте при свете луны.

«30 января. База отдыха на Шаморе. Здесь все мёртвые. Но есть дрова, еда и баня. Дедушка Василий сильно ранен — волки. Катя умирает. Может умирает. Не знаю. Не хочу знать.

Сергей (солдат из КамАЗа) в шоке. Добрый он? Не знаю...

Пока горит печь. Пока есть дрова. Но дров немного. Дров мало. Дров может не хватить.»

Она подняла глаза на окно. За стеклом виднелись огоньки — звёзды на чистом небе. Но когда она отвернулась, один огонёк остался. Два. Три. Четыре. Жёлтые, неподвижные.

Алиса пригляделась. Кто-то дышал на стекло. Долго, терпеливо.

Стекло тихо заскрипело. Снег на улице двигался.

Волки не ушли. Они просто ждали, когда печь остынет.

❄❄❄

Глава 14. Цена надежды

«Надежда — это свет в окне. Но иногда за светом скрывается смерть.» — найдено в дневнике Павла Соколова

31 января 2027 | День 31 катастрофы

Локация: База отдыха «Лесная сказка», Шамора

Температура: -58°C | Ветер: штиль

Связь: отсутствует

Ресурсы: дрова на 3 дня, еда из запасов базы

***

02:00 | Ночной дозор

Антон подбросил в печь очередное полено. Искры взметнулись вверх, на секунду осветив спящих. Надя обнимала Катю одной рукой. Девочка металась в жару, губы шевелились беззвучно. С другой стороны к Наде прижался Марк, свернувшийся комочком, солдатик зажат в кулачке. Рядом с Марком лежала Алиса, положив руку ему на плечо. Лена спала на отдельном матрасе, Бади у неё под боком, единственный, кто спал безмятежно.

Снаружи донёсся вой. Не просто вой — перекличка. Волки окружали базу, метили территорию, ждали.

Антон подошёл к окну, дохнул на стекло. В оттаявшем кружке увидел их: жёлтые точки в темноте. Пять. Семь. Больше.

Ждут, когда печь погаснет. Когда мы ослабнем.

Он вернулся к Кате, приложил ладонь ко лбу. Горячий. Слишком горячий.

— Папа... — прошептала девочка, не открывая глаз. — Холодно... где папа?

— Тише, малышка. Всё хорошо.

Но ничего не было хорошо. Температура не спадала третий день. Без жаропонижающего...

Лёд на окнах начал издавать странные звуки: потрескивать, поскрипывать. Антон прислушался. Минус пятьдесят восемь после минус шестидесяти девяти. Существенное потепление. Лёд расширялся.

— Папа?

Марк сидел на своей лежанке, смотрел в темноту.

— Спи, малыш.

— Солдатик не спит. Он слушает.

— Что слушает?

— Волков. Они поют про голод. И про нас.

Мальчик встал, подошёл к окну. Провёл пальцем по стеклу, рисуя невидимые узоры.

— Папа, смотри. Там огонёк. Как звёздочка.

Антон присмотрелся. Действительно, в дальнем домике, метрах в двухстах, мерцал слабый свет. Включался на несколько секунд, потом гас.

— Наверное, отражение луны.

— Нет. Это свет. Солдатик говорит — там кто-то есть.

***

03:30 | Надежда

К половине четвёртого проснулись все. Стояли у окна, смотрели на мерцающий огонёк.

— Может, люди? — в голосе Нади звучала надежда. — Вдруг у них есть лекарства?

— Или волки научились зажигать свет, — мрачно сказала Лена.

— Не говори глупостей, — одёрнула её Надя, но в голосе слышалась тревога.

Павел подошёл к окну, прищурился.

— Похоже на фонарик. Слабый. Может, на солнечной батарее.

— Значит, там точно кто-то есть! — Надя повернулась к мужу. — Нужно проверить!

— В темноте? С волками?

— А что делать? Катя... — она не договорила. Все понимали.

Алиса достала блокнот, начала писать при свете луны.

«В дальнем доме, похоже, кто-то есть.»

Катя закашлялась. Сухо, надрывно. Потом начала задыхаться, хватать ртом воздух.

— Паша... — прохрипела она между приступами. — Паша обещал... лекарство...

Павел вздрогнул. Девочка не знала его имени, но почему-то звала именно его.

Все переглянулись. Решение повисло в воздухе. Не обсуждаемое, но понятное всем.

— Я пойду, — сказал Павел.

— И я, — Сергей встал со своего места. — Вдвоём больше шансов.

Антон хотел возразить. Не доверял он бывшему преследователю. Но увидел в глазах Сергея не угрозу, а решимость.

— На рассвете волки уйдут охотиться, — подал голос Василий Петрович. — У вас будет минут десять. Не больше.

***

05:00 | Подготовка

Павел проверял шнурки: затянуты, узлы двойные. На морозе развязавшийся ботинок — смерть. Сергей молча засовывал в карман старый кухонный нож. На всякий случай.

— Я... я постараюсь не подвести, — сказал он, не поднимая глаз.

Павел положил руку ему на плечо.

— Мы оба постараемся.

Надя пыталась как-то помочь, отгоняя плохие мысли.

Нет. Не думать так. Они вернутся.

Она протянула две фляжки с кипятком.

— Последнее тепло. Если замёрзнете...

— Спасибо.

Она хотела сказать что-то ещё, но промолчала. Что тут скажешь? «Возвращайтесь»? «Будьте осторожны»? Слова казались пустыми.

***

06:00 | В ледяной ад

Дверь открылась с тихим скрипом. Рассвет был серым, безжизненным. Минус пятьдесят восемь ударило в лицо. После тепла бани казалось, что ныряешь в ледяную воду.

Волков не было видно, но их запах ещё висел в воздухе. Мускусный, звериный.

Первые шаги по снегу. Он был другой. Не такой плотный, как неделю назад. Более рыхлый. «Тёплый», если это слово вообще применимо к снегу при минус пятьдесят восьми.

Павел шёл первым, Сергей в трёх шагах позади. Считали секунды. На такой скорости: двести метров за три минуты. Туда три, обратно три. Четыре минуты на поиски. Десять минут — предел.

Ветер начал подниматься, закручивая позёмку. Мелкие ледяные иглы били в лицо, забивались под шарфы.

Сто метров. Ноги уже начали деревенеть. Пальцы в перчатках чужие, непослушные.

Полторы минуты.

Сто пятьдесят. В груди горело от ледяного воздуха. Каждый вдох — пытка.

Две минуты.

Домик вырос из метели внезапно. Одноэтажный, с маленькими окнами. У двери — следы. Человеческие поверх волчьих. Или наоборот? В полумраке не разобрать.

Две с половиной минуты.

***

06:10 | За закрытой дверью

Павел дёрнул ручку. Заперто. В замочной скважине — лёд.

— Эй! — крикнул он. — Есть кто живой?

Тишина. Потом скрип половиц. Или ветер? Или воображение?

Стучали кулаками, уже не чувствуя боли. Никто не открывал.

И тут — рычание. Низкое, утробное. Но откуда? Слева? Сверху? Звук шёл отовсюду и ниоткуда.

Три минуты пятнадцать секунд.

— К чёрту! — Павел отступил на шаг, ударил ногой в дверь.

Раз. Дерево треснуло.

Два. Петли заскрипели.

Три. Дверь распахнулась внутрь.

Они ввалились, спотыкаясь друг о друга.

***

06:15 | Дом мёртвых

Легкий запах ударил первым. Сладковатый, с металлическим привкусом. Запах смерти.

В полумраке комнаты три фигуры. Мёртвый волк сидел прямо у входа. Морда направлена к двери, глаза открыты, покрыты инеем. Страж, охраняющий мёртвых. Поза была неестественной, как у плохо набитого чучела.

За ним два трупа. Мужчина и женщина, обнявшиеся на кровати. Лица спокойные. Замёрзли во сне? Или...

На столе остатки последнего ужина. Нетронутые.

А на окне — источник света. Маленький фонарик на солнечной батарее. Почти разряженный, мигал последними вспышками.

— Быстрее! — Сергей уже шарил по полкам. — Нет премени!

Домик оказался складом. Кто-то методично собирал припасы со всей округи. Полки ломились от консервов, пакеты с крупой стояли вдоль стен, в углу гора одежды.

— Вижу! — Павел схватил белый пакет в углу. Внутри были сложены разные таблетки, целые пачки, открытые, пластыри, замерзший йод. — Можно уходить!

Звук. Снаружи — шаги. Тяжёлые. Волк. Не уходили они никуда. Просто ждали.

Четыре минуты.

***

06:20 | Ловушка

— Что делать? — прошипел Сергей. Пальцы побелели на рукояти ножа.

Павел огляделся. Окно маленькое, не пролезть. Других выходов нет.

Волк обнюхивал дверь. Было слышно его дыхание, хриплое, влажное.

И тут Павел увидел кровать.

— Помоги мне, попробуем его обмануть.

Вдвоём подняли кровать, поставили на попа у двери. Получился импровизированный щит.

— Открываем дверь, прячемся за кроватью. Когда войдёт — выскакиваем, закрываем его внутри.

— Это безумие!

— Есть идеи получше?

Четыре минуты тридцать секунд. Пальцы уже не гнулись. В груди — огонь.

Взяли пакеты с лекарствами, едой, какими-то вещами. Открыли дверь, спрятались за кроватью.

Секунды тянулись как часы. Пять. Десять. Пятнадцать.

Заходи же, тварь!

Волк вошёл медленно, осторожно. Голова опущена, но уши насторожены. Огромный, даже в истощении. Рёбра проступали сквозь свалявшуюся шерсть, но мышцы перекатывались под кожей. Подошёл к мёртвому сородичу, обнюхал. Зарычал. Низко, угрожающе.

Момент!

Павел толкнул кровать вперёд, сбивая волка с ног. Зверь взвыл от неожиданности, попытался вскочить. Но Сергей уже выскакивал наружу, Павел за ним. Дверь захлопнулась. Внутри раздался грохот, вой ярости.

Пять минут.

Дверь затрещала. В щель показались клыки.

— Бежим!

И они побежали.

***

06:25 | Последняя гонка

Волк вырвался быстрее, чем ожидали. Дверь не выдержала: петли вырвало, она рухнула наружу. Зверь выскочил, встряхнулся. Секунду принюхивался, потом бросился.

Преследовал на расстоянии, не нападая сразу. Загонял, как опытный охотник.

До бани — сто пятьдесят метров. Сто. Пятьдесят.

В окне — лица. Антон уже открывал дверь.

Тридцать метров.

Волк прыгнул.

Челюсти сомкнулись на икре Павла с хрустом, пробивая штаны, кальсоны, кожу. Острая боль прошила ногу от лодыжки до бедра. Павел упал лицом в снег, из горла вырвался крик.

Он попытался перевернуться, ударить волка. Но зверь уже перехватывал. Челюсти разжались на мгновение и сомкнулись выше, на бедре. Ещё один хруст. Кровь брызнула на белый снег, мгновенно впитываясь, окрашивая его в алый.

— Закрывай! — Павел повернул голову к Антону. В глазах — не страх, а что-то другое. Принятие? Облегчение? — Закрывай! Сергей...

Не договорил. Волк дёрнул головой. Павел вцепился в снег, но пальцы скользили, не находя опоры.

— Скажите маме... — голос стал тише. — Что я пытался...

Антон стоял в дверях. Секунду. Всего секунду смотрел в глаза Павла. В них не было упрёка, только просьба.

Рука дрогнула на ручке. Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

***

06:30 | Цена ошибки

Через маленькое окошко было видно всё.

Волк не торопился. Методично. Профессионально.

В бане мёртвая тишина. Даже дети не плакали. Смотрели в окно, не в силах отвернуться.

Сергей стоял у стены, в руках белый пакет. Дрожащими пальцами развязал верёвку.

— Вот... лекарства...

Антон механически взял пакет, заглянул внутрь. Высыпал содержимое на пол.

Крупа. Макароны. Рис.

Тишина стала ещё тяжелее. Давила на барабанные перепонки, на грудь, на горло.

Из дальнего угла донёсся хрип Кати.

— Дядя... лекарство?

Антон и Сергей одновременно повернулись к окну.

Там, в десяти метрах от того, что осталось от Павла, лежал прозрачный пакет. Внутри него даже отсюда было видно содержимое. Лекарства.

Сергей сполз по стене на пол.

— Я... там было темно... я схватил первый... или я просто...

Он не договорил. Что тут скажешь?

Никто не кричал. Не обвинял.

Но понимание не делало легче.

Надя подошла к детям, обняла их. Марк уткнулся ей в плечо.

— Солдатик говорит... Павел теперь с волками.

— Не говори глупостей, — сказала Лена тихо, но без злости.

— Это не глупость. Волки — они не злые. Они просто голодные. Как мы.

Алиса сидела с блокнотом, карандаш дрожал в пальцах.

«Герои умирают за макароны. Но думают, что умирают за лекарства. Это важно? Не знаю.»

***

14:00 | Ожидание

Весь день смотрели в окно. Волк ушёл к полудню, оставив на снегу тёмные пятна. Белый пакет лежал там же, присыпанный снегом.

Никто не говорил о том, что все видели. Никто не говорил о том, что все думали.

Нужно идти за пакетом. Нужно. Но...

«Но» висело в воздухе. В нём были жёлтые глаза в темноте. Последние слова Павла.

Сергей сидел в своём углу, не поднимая глаз. Иногда его губы шевелились. Молился? Просил прощения? У кого?

Кто-то всхлипывал в углу, может Алиса, может Лена, но все делали вид, что не слышат.

Катя металась в жару. Дыхание становилось всё более хриплым. Время работало против них.

***

16:00 | Возвращение

Антон стоял у двери уже полчаса. В руках — топор. На ногах самые лёгкие ботинки. Скорость важнее тепла.

— Я пойду с тобой, — Сергей поднялся.

— Нет. Один быстрее.

Но правда была в другом. Антон не хотел, чтобы кто-то видел его лицо, когда он рядом с...

Надя обняла его. Ничего не сказала. Просто держала, пока он не разжал кулаки.

Не думать. Просто сделать.

Рывок.

Холод ударил в лицо, но адреналин всё заглушал. Десять метров никогда не казались такими длинными.

Не смотреть вниз. Не думать. Схватить пакет. Развернуться. Бежать.

Пять секунд.

Семь.

Десять.

Дверь.

Внутрь.

Захлопнуть.

Только тогда он позволил себе упасть на колени, хватая ртом воздух.

Руки дрожали, когда открывал пакет. Высыпал содержимое на пол.

Бинты, пожелтевшие от времени. Йод. Активированный уголь. Какие-то травяные сборы. И на дне — начатая упаковка нурофена. Шесть таблеток из десяти.

— Взрослый, — Надя взяла коробку. — Но лучше, чем ничего. Половинку таблетки.

Растолкли между ложками, развели в тёплой воде. Катя выпила послушно, не открывая глаз.

Надя наклонилась ближе к Кате. — Спасибо.

***

20:00 | Дети апокалипсиса

После ужина, каждый справлялся со случившимся по-своему.

Алиса забралась в свой угол с блокнотом. Долго смотрела на чистую страницу. Как описать то, что произошло? Как объяснить будущим читателям смерть героя?

Наконец написала.

«31 января. Павел Соколов погиб, спасая нас. Он любил собак. Мы даже не знаем, где его семья.»

Подумала, добавила.

«Он умер зря? Не знаю. Но мы живы.»

Марк сидел у окна, водил пальцем по стеклу. Рисовал невидимые узоры.

— Солдатик говорит, Павел теперь бегает с волками. Учит их не бояться людей. А они учат его не бояться холода.

— Это глупость, — сказала Лена, но мягко. Она сама хотела в это верить.

— Он говорит, завтра волки не придут. Они сытые.

Детская логика. Страшная в своей простоте.

Алиса слушала брата и думала: «Хотела бы верить.»

Лена весь день молчала. Сидела с Бади, механически гладила кота. Но её глаза следили за всем: за дверью, за окнами, за лицами взрослых.

Вечером, когда думала, что никто не слышит, сказала тихо:

— Мы все умрём здесь.

Алиса услышала. Подсела рядом, попыталась обнять, но Лена отстранилась, отодвинулась.

— Не надо, — сказала она резко.

— Почему?

Алиса не отступила. Снова попыталась обнять.

— Может быть. Но не сегодня.

— А завтра?

— Завтра — это завтра. Сегодня мы живы. У нас есть еда и тепло.

— И завтра кто-то умрёт за это тепло.

Алиса не ответила. Потому что Лена была права.

Но всё равно не отпустила её. Сидели вместе, пока Лена не перестала сопротивляться.

***

23:00 | Спасение

К полуночи случилось то, на что почти не надеялись.

Катя вспотела. Сначала на лбу выступила испарина. Потом взмокли волосы. Потом пот покатился ручьями.

— Температура спадает! — Надя меняла мокрые тряпки. — Я уже и не надеялась!

Впервые за трое суток девочка спала спокойно, без метаний и бреда.

Марк прижался к маме.

— Павел спас её?

— Да, малыш. Павел спас.

— Хорошо.

***

24:00 | После бури

В печке трещали последние поленья этой ночи. Завтра нужно будет искать дрова. Или другое убежище. Или...

Сергей всё ещё сидел в своём углу. Антон подошёл, сел рядом.

Долгое молчание. Потом Сергей заговорил, не поднимая глаз.

— Я буду как он. Постараюсь.

— Мы все постараемся.

— Нет, вы не понимаете. Я... я всю жизнь выполнял приказы. В детдоме — слушайся воспитателей. В армии — слушайся командиров. А он... он сам решил. Спасти девочку. Пойти со мной. Прикрыть меня.

Сергей провёл рукавом по глазам.

— Я даже не знаю, где его мать.

— Никто не знает.

— «Скажите маме...» Что мы скажем? Кому скажем?

Антон молчал. На этот вопрос не было ответа.

Василий Петрович ворочался на своей лежанке. Раны заживали медленно, но заживали. Старый моряк оказался крепче, чем казался.

— Море тоже многих забрало, — сказал он в темноту. — Хороших парней...

Не договорил.

Алиса долго смотрела на огонь в печке. Языки пламени плясали, создавая тени на стенах. В этих тенях можно было увидеть что угодно. Волков. Людей на дороге. Снег.

Лена не спала. Слушала дыхание. Кати, ровное теперь. Марка, со всхлипами во сне. Антона и Нади, синхронное. Алисы, прерывистое от сдерживаемых слёз.

Все живы. Пока живы.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Непонятно кому. Павлу за жертву? Судьбе за ещё один день? Семье за то, что приняли? Алисе за то, что не отпустила?

Бади замурлыкал, почувствовав её настроение. Тихо, чтобы не разбудить остальных.

За окном тишина. Даже волки не выли. Сытые.

Завтра будет новый день. Новые опасности. Новые потери.

Но это завтра.

А сегодня они пережили ещё одну ночь.

❄❄❄

Глава 15. Последний февраль

«Рационально — значит без сердца. Но сердце мёрзнет первым.» — из записок старого моряка на пенсии

1 февраля 2027 | День 32 катастрофы

Локация: База отдыха «Лесная сказка», Шамора

Температура: -53°C | Ветер: слабый

Связь: отсутствует

Ресурсы: дрова на 2 дня, продукты из запасов базы

***

Василий Петрович проснулся от пульсирующей боли в ноге. Не резкой, как в первые дни после укуса, а глубокой, тянущей, точно кто-то медленно выкручивал кость. Он приподнялся на локте, стараясь не разбудить остальных, и посветил фонариком на рану.

Края покраснели, воспалились. Из-под корки сочился гной: жёлтый, с примесью крови. Запах слабый, но различимый. Сладковатый, с металлическим привкусом. Гниение.

— Заживает, как на собаке, — пробормотал он себе под нос. Последнее слово вышло сиплым.

За окном начинался рассвет, серый, безжизненный. Минус пятьдесят три. На десять градусов теплее, чем неделю назад. Но всё ещё смертельно.

За завтраком — последняя банка тушёнки на девятерых — Сергей заговорил первым.

— Недалеко есть воинская часть. Километров пятнадцать через лес. Там должны быть склады, техника. Может, даже БРДМ или снегоход.

Антон покачал головой.

— Пятнадцать километров по лесу в минус пятьдесят три? С детьми? А если там ничего?

— Можно без детей. Вдвоём. Или втроём.

— И оставить семью здесь? — Надя прижала к себе Марка. — Ни за что.

Василий Петрович поморщился. Не от боли. От необходимости говорить.

— С такой ногой я вас только задержу. Никуда идти не надо. Оставайтесь.

Все посмотрели на полупустую поленницу у стены. Дров осталось на два дня, не больше.

— Есть другой вариант, — медленно сказал Антон. — Соседние домики. Можем разобрать на дрова. Еду тоже поищем.

Сергей кивнул.

— Согласен. Это рационально. Мёртвым дом не нужен.

Слово повисло в воздухе как удар хлыста. Все вздрогнули. Память о Степане из школы-убежища была ещё свежа. Тот тоже любил это слово.

***

2 февраля | Температура: -49°C

Выбрали домик номер три, поближе от того, где нашли волка. Двухкомнатный, с верандой.

Антон ударил топором в дверь. Дерево поддалось неохотно: промёрзшее, твёрдое как камень. Внутри их встретили запахи прошлой жизни. Дом не проветривался с Нового года. Старый табак — хозяин курил. И что-то ещё, едва уловимое...

Ломали мебель методично. Сначала стулья: те легче поддавались. Потом стол. Шкаф развалился сам, стоило выбить среднюю доску. Работали молча, как автоматы. Только треск дерева нарушал тишину.

Сделали несколько заходов. На день-другой хватит.

К вечеру Василий Петрович уже не скрывал жар. Температура тридцать восемь с половиной, лоб горячий, глаза блестят нездоровым блеском.

— Принеси мне секстант, юнга! — вдруг сказал он Марку. — Надо определить координаты.

Марк испуганно посмотрел на маму.

— Это бред, — тихо объяснила Надя. — От температуры. Иди, принеси водички дедушке.

Катя, всё ещё слабая после своей болезни, села рядом с Василием Петровичем, взяла его за руку. Ладонь старика была горячая, влажная от пота.

— Не бойся, девочка, — прохрипел он, на секунду придя в себя. — Старые моряки... мы крепкие...

***

4 февраля | Температура: -44°C

В разбираемом доме нашли нежданное сокровище: банку сгущённого молока. Целую, не лопнувшую от мороза. Сергей держал её в руках как святыню.

— Делим поровну? — спросил он.

— Детям больше, — сразу сказала Надя.

— В армии все получают поровну. Так справедливо.

— Мы не в армии. Мы семья.

Слово «семья» заставило Сергея опустить глаза. Он молча отдал банку Наде.

Ели медленно, растягивая удовольствие. Алиса облизала свою ложку. Долго, тщательно. Не от голода, а чтобы не тратить воду на мытьё.

Записала в блокнот.

«4 февраля. Еда решает, кто человек, а кто зверь.»

***

5 февраля | Температура: -40°C

Василий Петрович метался в жару. Температура перевалила за сорок. Он то приходил в себя, то снова уплывал в бред.

— Видишь льдину? — говорил он Марку, показывая дрожащей рукой в окно. — Размером с дом. Плывёт прямо на нас. Но ледокол сильнее. Ледокол всегда сильнее.

Марк кивал серьёзно, будто действительно видел льдину.

— А капитан где? — спросил мальчик.

— Капитан... — Василий Петрович замолчал, потом улыбнулся. — Капитан ведёт нас домой. Всегда ведёт домой.

К вечеру бред усилился. Старик звал внуков, которых не видел двенадцать лет. Рассказывал им о кенгуру, о пляжах Австралии, куда так и не съездил.

— Скажите им... — схватил он Антона за руку. — Скажите, дед пытался. Пытался приплыть. Но льды... льды не пустили...

***

6 февраля | Температура: -37°C

Василий Петрович умер на рассвете. Тихо, во сне. Просто перестал дышать. Корабль пришёл в порт.

Марк подошёл к телу, посмотрел.

— Солдатик говорит, дедушка уплыл на своей яхте. К внукам.

Помолчал, потом добавил.

— И ещё говорит, что дедушке теперь не холодно.

Хоронили во дворе базы. Земля промёрзла настолько, что едва пробили яму глубиной в полметра. Завернули в простыню. Гроба не было.

Антон стоял над могилой, пытаясь найти правильные слова. Открыл рот, хотел сказать что-то морское. Не смог. Только кивнул. Резко, по-мужски.

Надя первой бросила горсть мёрзлой земли. Звук был глухой, окончательный. За ней — дети, каждый по щепотке.

Катя, поддерживаемая Леной, подошла к могиле. Посмотрела вниз, потом тихо сказала.

— Спасибо.

Все поняли, кому это спасибо. Без лекарств, добытых ценой жизни Павла, без ухода старого моряка она бы не выжила.

Вечером Сергей сидел в углу, раскачиваясь взад-вперёд. Губы шевелились. Разговаривал с кем-то невидимым.

— Я не хотел, Паш... Я правда думал, там лекарства... Прости, брат, прости...

Антон подошёл, сел рядом.

— С кем говоришь?

Сергей вздрогнул, будто проснулся.

— Ни с кем. Просто... просто думаю вслух.

Но глаза его не стояли на месте.

***

7 февраля | Температура: -35°C

Утром Сергея не было.

На его лежанке — записка, нацарапанная угольком на обрывке бумаги.

«Иду исправить ошибку. Простите.»

Рядом с запиской — его алюминиевая ложка. Та самая, из столовой бункера. Аккуратно положенная, начищенная до блеска.

Алиса взяла ложку, повертела в руках. Потом записала в блокнот. Сухо. Страшно.

«7 февраля. Сергей ушёл. Он ушёл без ложки.»

Следы вели в сторону леса. Антон хотел пойти следом, но Надя удержала.

— Тош стой. Это его выбор.

— Но он же погибнет!

— Он уже погиб. В ту ночь, когда перепутал пакеты.

Антон опустил голову и обнял Надю.

Марк стоял у окна, смотрел на следы.

— Солдатик говорит, лёд больше не злой. Он устал.

И правда, звуки за окном изменились. Треск стал другим. Не рост, а усталость. Не угроза, а агония.

***

8 февраля | Температура: -33°C

После завтрака Антон собрал всех.

— Завтра мы дойдём.

— Куда дойдём? — спросила Лена.

— На дачу. На Синюю сопку.

Надя нахмурилась.

— А может, домой вернёмся? В город?

Антон покачал головой.

— В нашем доме в каждой квартире трупы. Весь город мёртвый. Нужно место на окраине, автономное. Переждать, пока не прибудут... — он улыбнулся. — Кто-нибудь. Власти. Спасатели. Не знаю.

Решение было принято. Начали собираться. Не торопились.

Катя уже окрепла, могла идти сама. Помогала собирать вещи, тихо, сосредоточенно. На запястье всё так же тикали отцовские часы.

Марк упаковывал солдатика в самый безопасный карман.

— Солдатик говорит, на даче будет хорошо. Там печка настоящая.

Перед уходом Антон написал на доске у входа. Мёрзлое дерево скрежетало под угольком, каждая буква давалась с усилием.

«Ушли на Синюю сопку. Семья М.»

На случай, если кто-то придёт. Если кто-то ещё остался.

***

10 февраля | День перехода | Температура: -31°C

Вышли в девять утра. Слабый ветер, температура с учётом ветра около минус тридцати пяти. После недель при минус шестьдесят-восемьдесят это действительно казалось тёплым.

Шли без слов, но спокойно. Это был не побег, а переход. Размеренный, продуманный. Под ногами снег хрустел по-другому. Не плотный, звенящий хруст смертельного мороза, а мягкий, рыхлый. Откуда-то сверху доносились новые звуки. Старые деревья вдоль дороги поскрипывали, будто потягивались, просыпаясь после долгого оцепенения.

Бади сидел в рюкзаке у Нади, мяукал от холода и тряски. Глухо, жалобно, но терпеливо.

Проходили мимо замёрзших машин. Теперь те выглядели не так страшно. Просто препятствия на дороге. Мимо домов с выбитыми окнами. Мимо следов чьих-то трагедий.

На полпути остановились отдохнуть на автобусной остановке. На ржавом каркасе хлопал обрывок расписания: "Маршрут №112. Интервал движения 20 минут". Хлоп-хлоп-хлоп. Метроном прошлой жизни.

Марк шёл медленно. Не бежал, как раньше. Двигался осторожно, как старик. Месяц выживания научил экономить силы. Катя держалась за руку Лены. Не просто держалась. Переплела пальцы.

Алиса достала блокнот.

«10 февраля. Минус 35. Мы идём не спеша. Как будто на прогулке.»

— Смотрите! — Катя показала на столб.

Объявление, примёрзшее к дереву. Полустёртое, но читаемое.

«Выжившие! Сбор в посёлке Де-Фриз. Еда, тепло, медпомощь.»

Дата неразборчива. Может, неделю назад. Может, месяц.

— Де-Фриз — это в другую сторону, — сказал Антон. — Километров двадцать.

Постояли, глядя на объявление. Потом двинулись дальше. К даче. К своей цели.

***

В три часа дня увидели крышу.

Дача стояла целая. Снег на крыше осел, но не обвалился. Стёкла целы. Маленькое чудо.

Дверь открылась со скрипом. Внутри их вещи, оставленные два месяца назад. Будто вчера ушли. Первым ударил в нос запах: старая краска, пропитанная солнцем древесина, лёгкая затхлость закрытого помещения. Но под всем этим запах дома. Консервы в погребе. Крупы в шкафах. И главное — печка. Настоящая кирпичная печь с запасом дров в сарае.

Антон растопил огонь. Не буржуйку, не времянку — настоящую печь. Дрова затрещали, и запах был другой. Не едкий дым выживания, а тепло дома. Запах детства, когда приезжали к бабушке в деревню.

Марк сразу побежал к своему углу, где оставил игрушки. Машинки, конструктор, книжки. Всё на месте. Схватил плюшевого мишку, прижал к груди.

— Мишка! Ты меня ждал!

Даже Бади оживился. Обошёл все комнаты, обнюхал каждый угол, проверяя, всё ли на месте. Потёрся о косяк двери, оставляя метку. Дом снова его. Нашёл свою старую лежанку у печки, покрутился на месте, примеряясь, свернулся клубком. Замурлыкал — громко, басовито.

К вечеру дом прогрелся. Настоящее тепло, не выживание у буржуйки. Можно было снять куртки, ходить в одних свитерах.

Алиса села у окна с блокнотом.

«10 февраля. Мы дома. Почти дома.»

Подумала, дописала.

«Завтра будет ещё теплее. Может, даже минус двадцать. Для нас это уже почти весна. Интересно, есть ли ещё кто-то живой в мире? Что с Кариной? С ребятами из школы?»

За окном на ветке сидел воробей. Серый, невзрачный. Но живой. Чистил пёрышки, поглядывал в окно.

Первая птица за месяц.

— Мама, смотри! — позвал Марк. — Воробей!

Все подошли к окну. Надя прижала ладонь к стеклу. Алиса задержала дыхание. Даже Антон замер, боясь спугнуть. Смотрели на маленькую птицу как на чудо.

Воробей наклонил голову, посмотрел на них одним глазом. Любопытно, без страха. Посидел ещё немного, потом вспорхнул, улетел. Но он был. Значит, жизнь возвращается.

Антон включил старое радио на батарейках. Покрутил ручку настройки. Шипение, треск, помехи. Обрывок голоса.

«...выжившие Приморского края... температура продолжает повышаться... ждите дальнейших...»

Сигнал пропал. Но и этого было достаточно.

Марк вскочил с места.

— Солдатик говорит — это хорошие люди! Они ждут нас!

— Откуда он знает? — улыбнулась Надя.

— Он чувствует. Как Бади чувствует дом.

Алиса посмотрела на брата задумчиво, потом тихо сказала.

— Может, ты прав. Может, солдатик знает.

Кто-то вещает. Кто-то остался. Мир не умер окончательно.

За ужином ели молча, но это была не тяжёлая тишина потерь. Это была тишина дома. Пусть временного. Пусть на окраине. Но дома.

Марк уснул первым, обняв мишку и солдатика. Катя свернулась рядом с Леной. Бади устроился между ними.

Антон и Надя сидели у печки, смотрели на огонь.

— Что будет дальше? — спросила Надя.

— Не знаю малышка. Ждём.

— Чего ждём?

— Весны. Людей. Нормальной жизни.

— А если она не вернётся? Нормальная жизнь?

Антон обнял жену.

— Тогда создадим новую нормальность. Здесь.

В печке потрескивали дрова. За окном ветер стих совсем. Минус тридцать один. Для февраля во Владивостоке почти обычная температура.

Почти.

Если забыть про месяц ледяного ада. Про тех, кто не дожил. Про города подо льдом.

Но сегодня они были живы. В тепле. Вместе.

И воробей за окном обещал, что будет завтра.

А большего и не нужно.

***

10 февраля 2027 | 15:00 | Школа №38

Степан Игоревич сидел за учительским столом в подвале, протирая разбитые очки. Одна дужка отсутствовала, вторая держалась на скотче. В полумраке подвала оставшиеся восемнадцать человек сбились в дальнем углу — подальше от него.

Воздух был тяжёлый, спёртый. Пахло сыростью, которая въелась в бетонные стены за месяц жизни без вентиляции. К ней примешивался едкий запах дыма от самодельных печек и острый аромат хлорки. Последние попытки поддерживать санитарию. Но сильнее всего пахло кислым потом и немытыми телами.

— Степан Игоревич, — подошёл один из охранников, бывший студент. — Дрова кончаются. И еда тоже.

Степан поднял глаза. В них больше не было холодной рациональности. Только усталость.

— Сколько осталось?

— Две банки тушёнки. Пачка гречки. На восемнадцать человек.

Степан достал из кармана фотографию. Помятая, со следами крови в углу. На ней — женщина и двое детей. Улыбаются.

— Знаешь, Миш, — сказал он тихо. — Моя дочь была бы сейчас как та девочка. Которую забрали Малковы.

Охранник молчал.

— Откройте склад, — сказал Степан. — Раздайте всё.

— Но... правила распределения по полезности...

— К чёрту правила.

Степан встал, пошатнулся. Последние дни он почти не ел. Отдавал свою порцию детям. Втайне от всех. Нарушая собственные правила.

В углу подвала маленькая девочка лет пяти рисовала углём на стене. Солнышко. Как в том доме, который разобрали на дрова Малковы.

— Рита, что рисуешь? — Степан подошёл, сел на корточки.

— Солнышко. Мама говорит, оно скоро вернётся.

— Да. Скоро вернётся.

Степан посмотрел на термометр. Минус тридцать три. После минус восьмидесяти почти тепло. Можно дойти до других убежищ. Можно попытаться.

— Собирайтесь, — сказал он громко. — Уходим. Все.

— Куда? — спросил охранник.

— В город. Искать людей. Искать... прощение.

Последнее слово он произнёс едва слышно. Но все услышали.

К вечеру школа опустела. На доске остались слова, написанные рукой Степана.

«Система создавалась для спасения людей. Но забыла о человечности. Простите. Ищите нас в городе. С.И.»

Под надписью — детский рисунок. Солнышко, которое обязательно вернётся.

***

10 февраля 2027 | 16:30 | Бункер «Тепло-2»

Майор Ковалёв стоял в изоляторе. Восемь маленьких коек. Три из них — пустые. Накрытые простынями.

— Товарищ майор, — вошла медсестра. — Температура у Ани упала до 37.2. Можно перевести в общую палату.

— Переводите. И увеличьте порцию. Двойную.

— Но нормы...

Ковалёв резко повернулся. В глазах — боль.

— Я сказал — двойную. Это приказ.

Медсестра ушла. Ковалёв подошёл к одной из пустых коек. На тумбочке — игрушка. Потрёпанный зайчик.

Девочку звали Маша. Шесть лет. Как его дочери. Как Кате, которую спасли Малковы.

Он не смог спасти Машу. Слишком поздно нарушил собственные правила. Слишком поздно вспомнил, что он не только майор, но и человек. И отец.

В дверях появился Павел... нет, другой Павел. Ефрейтор Гусев.

— Товарищ майор, радиосвязь восстановлена. Недавно поймали Москву!

— Москву? — Ковалёв резко повернулся. — Но там же...

— Минус двадцать пять, товарищ майор. Сообщение пришло в 15:47. Температура растёт по всей стране. В столице смогли добраться до правительственной радиостанции. Передают координаты сборных пунктов.

Ковалёв опустился на стул. Москва. Значит, не только у нас теплеет. Значит, это действительно конец катастрофы, а не временная передышка.

Вышел из изолятора, направился в свой кабинет. По пути остановился у комнаты номер сорок семь. Той самой, где жили Малковы.

Дверь была приоткрыта. Внутри — другая семья. Мать с тремя детьми. Младшему около пяти.

— Как устроились? — спросил Ковалёв.

Женщина вздрогнула, увидев майора. Но в его голосе не было прежней жёсткости.

— Хорошо, товарищ майор. Спасибо за дополнительные одеяла.

— Если что нужно — обращайтесь. Напрямую ко мне.

Он помнил, как выгнал Малковых. Как Соколов помог им бежать. Тогда он считал это предательством. Теперь...

Теперь он завидовал их смелости. Смелости выбрать семью, а не систему.

В столовой объявили новость о радиосвязи. Люди плакали, обнимались. Впервые за месяц в бункере звучал смех.

Эхо голосов металось по бетонным коридорам, множилось, и казалось, что людей больше, чем есть. Где-то гудел генератор. За эти недели его гул стал голосом жизни. Шаги дежурных: цок-цок-цок.

— Мы выживем! — кричал кто-то. — Мы дождались!

Ковалёв смотрел на радующихся людей и думал о тех, кто не дождался. О девочке Маше с зайчиком. О солдатах, погибших при расчистке бункера. О майоре Морозове, который отдал свой полушубок солдату.

— Павел был прав, — сказал он себе. — Морозов гордился бы.

Но не им. Теми, кто ушёл. Кто выбрал человечность, а не выживание любой ценой.

К вечеру температура поднялась до минус двадцати восьми.

На стене столовой появилась новая надпись. Не официальная инструкция, а простые слова.

«Мы выжили. Но какой ценой? Помните тех, кого потеряли. Помните тех, кто ушёл. Они сделали выбор. Может быть, правильный.»

Подписи не было. Но все знали чей это почерк.

***

10 февраля 2027 | 22:00 | Владивосток

Где-то в замёрзшем городе восемнадцать человек из школы искали новое убежище.

Где-то в бункере сто сорок два человека готовились к походу в Находку.

А где-то на окраине, в маленькой даче, семья из семи человек и одного кота сидела у печки. Бади мурлыкал. Марк спал, прижимая солдатика к груди.

❄❄❄

Глава 16. Новый мир

«Дом — это не место. Это люди рядом.» — из дневника Алисы Малковой

10 февраля 2027 | День 41 катастрофы

Локация: Дача на Синей сопке

Температура: -31°C | Ветер: слабый

Связь: радио работает с перебоями

Ресурсы: консервы на 10 дней при экономии

***

10 февраля | Иллюзия дома

Утро началось с треска дров в печи. Обычный звук, почти забытый за недели выживания у буржуек. Антон лежал на старом диване, слушал это потрескивание. Они дома. Почти дома.

Рядом на полу спали дети. Марк обнимал плюшевого мишку. Нашёл его вчера в своём углу, где оставил два месяца назад. Алиса свернулась калачиком, блокнот под подушкой. Катя между Надей и Леной. Маленькая приёмная дочь нашла своё место в семье. Бади растянулся у печки, на своей старой лежанке. Мурлыкал во сне: громко, басовито, как маленький мотор.

— Доброе утро, — Надя села, потянулась. — Как странно... просыпаться в тепле.

— И в тишине, — добавил Антон. — Без сирен, без криков.

Она подошла к окну, дохнула на стекло. В оттаявшем кружке — белое безмолвие. Но что-то изменилось. Снег выглядел по-другому. Не плотный, звенящий от мороза, а более рыхлый. Живой.

— Минус тридцать один, — прочитал Антон на термометре за окном. — Почти лето.

Позавтракали остатками вчерашней каши. Антон пересчитал запасы в кладовке: двенадцать банок тушёнки, несколько пачек гречки и макарон. При строгой экономии, дней на десять.

— Хватит, — сказал он вслух. Больше для себя, чем для Нади.

— А потом?

— Потом... посмотрим.

На старом радио покрутил ручку настройки. Треск, шипение. И вдруг — голос.

«...правительство Приморского края сообщает... для учёта выживших организованы пункты регистрации... район Заря, территория отделения ГАИ номер один... район Чуркин, площадь у Мариинского театра... просьба к выжившим пройти регистрацию для координации помощи...»

Сигнал пропал так же внезапно, как появился. Но услышанного хватило.

— Значит, кто-то организовывает, — сказала Надя. — Военные? Власти?

— Кто бы ни был. Главное — мы не одни.

Марк подошёл к отцу, дёрнул за рукав.

— Пап, а мы пойдём туда? К людям?

— Пока нет, малыш. Сначала отдохнём тут.

Мальчик кивнул, но в глазах мелькнуло что-то. Достал солдатика из кармана, повертел в пальцах.

— Солдатик неспокойный.

— Почему?

— Не знаю. Просто чувствует что-то.

День прошёл в попытках создать подобие нормальной жизни. Надя с девочками разбирали вещи, планировали, как растянуть припасы. Антон проверял дом: что работает, что нужно починить. Марк вышел во двор. Впервые за полтора месяца мог играть на улице без страха замёрзнуть за минуты.

К вечеру Алиса села у окна с блокнотом.

«10 февраля. Мы дома.

По радио говорят про регистрацию. Мама обрадовалась. Папа молчал. Я тоже молчу. После школы Степана не хочу больше никаких записей и списков.

Марк лепил снеговика. К вечеру снеговик подтаял. В феврале. При минус тридцати.

Все делают вид, что не замечают.»

***

16 февраля | Переход через ноль

Проснулись от капели.

Кап. Кап. Кап.

Мерный звук, которого не слышали месяц. Антон вскочил, подбежал к окну. С крыши срывались капли, редкие пока, но упрямые.

— Плюс два, — прочитал на термометре. — Господи... плюс два.

Все высыпали на крыльцо. Стояли, подставляли лица под капли. Надя закрыла глаза, выдохнула.

— Вода. Настоящая вода, не лёд.

Но в её голосе звучала не радость. Тревога. После недель борьбы с морозом тепло пришло слишком быстро. Неестественно быстро.

Дети начали лепить снеговика. Снег был липкий, тяжёлый. Катился легко, но что-то было не так. Руки дрожали — не от холода.

— Снег странный, — сказала Алиса тихо. — Как будто тает слишком быстро.

К обеду снеговик осел. К вечеру превратился в бесформенную кучу. Марк стоял над ней, сжимал солдатика.

— Он растаял. Как тот дядя на мосту.

Все поняли, о ком он. Человек, который стучался в дверь Land Cruiser'а. Которого не впустили.

За ужином ели молча. По радио всё чаще.

«...мание! Аномальное потепление на территории Приморского края. Всем выжившим рекомендуется пройти регистрацию для координации действий... для учёта выжи... »

— Аномальное, — повторил Антон. — Значит, не только у нас.

Ночью не спалось. Капель усилилась, с крыши лилось уже ручьями. В темноте — будто дом плакал. К часу ночи крыша была совсем чистой.

***

20 февраля | Смерть хищника

Термометр за окном показывал пятнадцать градусов тепла. Снега совсем не осталось.

Утром Марк нашёл его у дороги.

— Папа! Папа, иди сюда!

Антон подбежал, замер. У обочины лежал волк. Тот самый, одноглазый, с которым они встретились на кладбище. Узнал по шраму через морду, по отсутствующему глазу.

Но умер зверь не от старых ран. Язык вывалился, вся шерсть взмокла. На земле вокруг: следы агонии. Катался, пытался охладиться.

— Папа, — Марк присел рядом, не боясь мёртвого хищника. — Волк сильно вспотел?

— Не знаю, сынок. Похоже.

— Если волки потеют, что будет с нами?

Антон не ответил. Что тут скажешь шестилетнему?

К вечеру нашли ещё трупы. Лиса у ручья. Две вороны под деревом. Все погибли от перегрева. В феврале. При плюс пятнадцати.

По радио тревога нарастала.

«...рочное сообщение! Температура продолжает аномальный рост. Зафиксировано плюс пятнадцать градусов. Всем выжившим настоятельно рекомендуется явиться в пункты сбо...»

За ужином: последняя банка тушёнки на шестерых. Делили поровну, до последней крошки.

Антон положил ложку.

— Завтра идём в город.

Надя посмотрела на детей. Побледнела.

— А если это как в школе? У Степана тоже всё начиналось с помощи.

Все вспомнили. Тёплый подвал. Систему талонов. Штрафную зону. Пожар.

Марк сжал солдатика, прошептал.

— Солдатик... неспокойный. В городе что-то ждёт.

Тишина. Потом заговорила Катя, впервые за ужином.

— Нужно идти. Дядя Павел не прятался.

Простые слова шестилетней девочки. Но в них была правда. Павел погиб, пытаясь помочь. Прятаться — значит предать его память.

Решение принято. Без долгих споров. Голод сильнее страха.

***

26 февраля | Точка сбора

Вышли на рассвете. Температура плюс семнадцать. Абсурд для февраля. Шли по знакомой дороге, но ничего не узнавали. Вместо сугробов — грязь и лужи. Из-под растаявшего снега показались страшные находки: трупы животных, брошенные машины, мусор двухмесячной давности.

По пути встречали других. Молчаливые фигуры, бредущие в том же направлении. Кивали друг другу. Универсальное приветствие выживших. Слова были не нужны. Все прошли через одно и то же.

ГАИ на Заре превратилось в человеческий муравейник. Военные палатки на парковке, грузовики, полевая кухня. Дым из трубы: варят суп на сотни человек. У входа огромный плакат с надписью большими буквами.

«Регистрация выживших».

Очереди. Длинные, терпеливые. Люди стояли молча, только дети иногда плакали.

Подошли к столу регистрации. Военный, молодой парень с красными от недосыпа глазами, записывал в толстую тетрадь.

— Фамилии, имена, пол и возраст.

— Малковы. Антон, Надежда, Алиса, Марк. Двое приёмных: Елена Спасская и Екатерина Часова.

— Ладно, хватит, — устало прервал военный. — Номер М-2847. Следующий!

Выдал картонку с номером. Всё. Никаких расспросов, никакого распределения. Просто учёт.

В очереди Катя вдруг дёрнула Надю за рукав.

— Надя, а почему часы идут быстрее?

Все посмотрели на её запястье. Старые механические «Слава» действительно спешили. Минут на пять.

— Не знаю, милая. Может, сломались.

— Нет, — Катя покачала головой. — Папа говорил — часы врут когда что-то не так.

Детские слова повисли в воздухе. «Мир ломается». Слишком точное определение происходящего.

***

Антон заметил его первым. В соседней очереди, метрах в двадцати.

Степан.

Бывший создатель «идеальной системы» изменился до неузнаваемости. Похудел так, что одежда висела мешком. Вместо очков, кривая проволочная конструкция. С ним человек двенадцать. Всё, что осталось от школы-убежища.

Степан тоже увидел их. Секунду смотрели друг на друга через головы толпы. Потом он двинулся к ним. Люди из его группы напряглись, но он махнул рукой: всё в порядке.

Подошёл. Остановился в трёх шагах. Медленно поднял руки.

— Не бейте. Пожалуйста.

На запястьях — шрамы. Глубокие, ещё свежие.

— После пожара... пытался. Но меня сняли. Сказали — живи и помни.

Антон молчал. Что тут скажешь человеку, чья «рациональная система» убила десятки людей?

— Игорь мёртв, — наконец сказал он.

— Знаю. Я каждую ночь вижу его. И других. Всех, кто... кто не вписался в систему.

— Это не вернёт их.

— Нет. Но я могу попытаться... что-то исправить.

Степан достал из кармана сложенный лист.

— Списки тех, кто выжил из школы. Имена, приметы. Может, кого ищете.

Протянул. Антон взял автоматически. Просмотрел. Десятки имён. Живы.

— Зачем вы это делаете?

Степан усмехнулся. Горько, без радости.

— Пытаюсь вспомнить, что мы спасали людей, а не статистику. Корректирую... приоритеты.

Хотел уйти, но Антон окликнул.

— Степан.

Тот обернулся.

— Мы квиты.

Кивок. Больше ничего не нужно. Оба понимали: прощения не будет. Но и мести тоже.

***

Объявление раздалось из динамиков, установленных на столбах.

«Внимание! Говорит полковник Громов. Через пятнадцать минут — общее собрание на парковке. Информация о ситуации. Явка желательна.»

Толпа двинулась к импровизированной сцене. Кузов грузовика. Полковник поднялся, окинул взглядом сотни лиц. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Видно, что не спал сутками.

— Граждане. Буду краток. Выжило... двести тысяч из двух миллионов в крае. Пятнадцать процентов... по стране. Электричество восстановим — первая группа на Артёмовской ТЭЦ. Кто может помочь — записывайтесь.

Из толпы крикнули.

— А что с температурой? Почему так тепло?

Полковник замер. Смотрел куда-то поверх голов, будто искал ответ в февральском небе. Потом очень тихо, почти себе под нос.

— Не знаю. Просто хочу, чтобы дети пережили это.

Развернулся и спустился с грузовика.

Толпа молчала. Даже дети перестали плакать. Все смотрели на его спину.

Долгая пауза. Ветер донёс запах талого снега.

Потом, уже у самой палатки, обернулся.

— Берегите детей.

Два слова. И ушёл.

***

Вдруг прямо у стола регистрации раздался глухой удар. Пожилая женщина рухнула лицом вниз. В толпе заволновались, но никто не двинулся. Все устали от чужих бед.

Антон среагировал первым. Бросился к женщине, перевернул. Следом — ещё несколько человек. Среди них... Степан.

Вместе подняли, понесли в тень к палатке. Кто-то принёс воду. Кто-то обмахивал документами. Но большинство просто переступало через место, где она упала. Спешили занять освободившееся место в очереди.

— Давление, — определил кто-то из врачей. — От жары. В её возрасте...

Женщина пришла в себя. Смотрела мутными глазами, бормотала.

— Внучку ищу... Машенька... Пять лет... Голубое пальтишко...

Никто не знал никакой Машеньки. Но все кивали, обещали.

— Найдём. Обязательно найдём.

Антон и Степан стояли рядом. Только что вместе несли человека. Без слов, без договорённостей. Просто потому, что надо.

— Вы записались в добровольцы? — спросил Степан.

— Пока ещё нет.

— Я записался. В группу по расчистке. Может... вместе?

Антон кивнул. Почему нет? Мёртвые трупами не воскреснут. Но хоть живым помочь можно.

***

27 февраля | Дом мёртвых

Решение пришло утром.

— Схожу домой, — сказал Антон за завтраком. — Документы забрать, фотоальбомы.

— Тош, но там же... — Надя не договорила.

— Знаю. Трупы. Их всё равно нужно вынести. Соседи же.

— Тогда, я с тобой.

— Не надо... Я сам.

— Так! Мы вместе прошли через всё! И это пройдём.

Детей оставили на детской площадке при пункте сбора. Там организовали что-то вроде детсада. Лена осталась присматривать за младшими.

Шли молча. Город изменился. Снег сошёл, обнажив следы катастрофы.

Их дом выглядел мёртвым. Окна тёмные, некоторые выбиты. У подъезда — лужа талой воды.

Дверь открылась со скрипом. Запах ударил сразу: сладковатый, тошнотворный. Начальная стадия разложения.

В квартире на четвертом этаже — баба Лида лежала так же, как месяц назад. Только теперь оттаяла.

Работали молча. Антон взял за плечи, Надя — за ноги. Вынесли во двор. Положили аккуратно, прикрыли лицо её же платком.

В квартире Михалыча дверь была закрыта. Пришлось выбивать. Он сидел в кресле у окна. Будто просто заснул, глядя на улицу. Если не смотреть на цвет кожи.

Вынесли и его. Положили рядом с бабой Лидой.

К Кравченко попасть не смогли...

Потом нашли картонку, написали.

«Лидия Васильевна Кошкина, 72 года. Михаил Семёнович Снегирёв, 68 лет. Соседи.»

В свою квартиру зашли быстро. Всё покрыто плесенью от влаги.

Взяли только самое необходимое. Документы из сейфа. Флешку с семейными фото. Антон постоял у своего рабочего стола. Ноутбук, мониторы, клавиатура. Инструменты прошлой жизни. Теперь просто хлам.

— Пойдём малыш, — Надя тронула за плечо. — Здесь больше нет нашего дома.

— Да, я просто... — грустно сказал Антон. — Пошли скорее к детям.

***

28 февраля | Выбор

Утром температура достигла плюс двадцати. В феврале. Люди ходили в футболках, но никто не радовался. Все понимали: это неправильно. Это страшно.

Экстренное объявление прогремело из всех динамиков.

«Внимание! Организуется эвакуация в Хабаровск! Там температура плюс пять! Автобусы завтра в шесть утра! Количество мест ограничено! Запись в палатке номер три!»

Паника. Толпа ринулась к палатке. Все хотели уехать туда, где прохладнее. Где ещё есть шанс.

Семья собралась в выделенной им комнате. Бывшее здание военкомата, переоборудованное под временное жильё.

— Может тоже поедем? — Надя схватилась за эту надежду как утопающий за соломинку.

Антон сидел у окна, смотрел на город. Наконец заговорил.

— Я не верю им. Но я не знаю, что делать.

Честные слова. Он всегда знал, что делать. Всегда был план. А теперь...

Марк достал солдатика, повертел в руках.

— Солдатик молчит.

— Он боится? — спросила Надя.

— Не знаю. Он ничего не говорит.

Лена прижала к себе Бади.

— Куда вы, туда и мы.

Катя смотрела на часы. Стрелки дёргались, будто спотыкались о невидимые препятствия.

Решили остаться. Не из героизма. Из-за усталости от обещаний, которые оборачиваются ловушками.

***

Последняя запись Алисы. Она сидела на подоконнике, грызла карандаш. Потом начала писать, быстро, будто боялась не успеть.

«28 февраля 2027. +22°C ночью. Комары в феврале.

Животные умирают от жары. Механические часы врут.

90% людей умерли от холода.

Сколько умрёт от жары?

Родители вынесли трупы соседей. Не из благородства —

из страха, что летом запах будет невыносим.

Летом в марте.

Я боюсь забыть их лица. Подружек. Бабушку Лиду. Дядю Михалыча. Павла.

Игоря, который сжёг себя ради нас. Дедушку Василия.

Солдатик Марка больше не говорит.

Солдатик просто молчит. Марк не знает, что это значит.

Сегодня Катя улыбнулась.

Первый раз — просто так, без причины.

P.S. Бади поймал комара. В феврале.

Даже кот понимает: нормальности больше нет.

Но семья есть.»

***

Ночь. Плюс двадцать два. У окна кружились насекомые.

Антон не мог спать. Вышел на крыльцо. Там уже стоял Степан, курил.

Молча встали рядом. Смотрели на небо Владивостока. Там полыхали странные всполохи: то ли зарницы, то ли северное сияние. Неправильные цвета для февраля. Неправильные для этой широты.

— Красиво, — сказал Антон.

— Страшно, — ответил Степан.

Помолчали.

— Как ты думаешь, всё будет хорошо?

— Десять процентов выжили в холоде.

— А в жаре?

— Другие десять.

Степан затушил окурок о перила.

— Завтра кормить детей.

Вернулись в здание. Антон прошёл мимо детской комнаты. Остановился — оттуда доносился смех. Тихий, приглушённый, но узнаваемый. Марк и Катя о чём-то шептались, хихикали.

Заглянул. Катя держала часы у уха.

— Дядя Антон, они остановились. Совсем.

— Это плохо?

Она улыбнулась. Странная улыбка для шестилетней девочки. Слишком взрослая, слишком понимающая.

— Не знаю. Они не тик-так больше.

Антон не нашёлся, что ответить. Просто кивнул.

Вернулся к себе. За окном градусник показывал плюс двадцать три.

Жужжали комары. Смеялись дети — неправдоподобно нормальный смех. Где-то тикали чьи-то часы, но не часы Кати.

Градусник за окном дрогнул. Плюс двадцать четыре.

❄❄❄