"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21

Пролог

Она пробиралась через влажную темноту тоннеля.

Стены пахли железом и гнилью. Знакомо. Безопасно.

Белые нити тянулись из трещины. Коснулись кожи — тепло, почти нежно.

А потом пришли голоса.

🦷🦷🦷

Последняя передача из Архангельска

«Радио молчит. Но под полом новые частоты.» Вырезано на столе диспетчерской, порт Архангельск

Март 2032 года

19:47 местного времени

Температура: -12°C | Ветер: северо-западный, 15 м/с

Видимость: 5 метров (туман)

***

Говорит радиолюбитель Р4А... неважно. Зерновой склад в трёх километрах от Патракеевки. Это в сорока километрах к северу от Архангельска. Или от того, что от него осталось.

[Треск помех. Металлический скрип конструкций на ветру]

Патракеевка жива. Сто пятьдесят душ. Река даёт рыбу: навагу, сельдь. Лес даёт дрова. Маленькие деревни они не трогают. Пока.

Мы думали, переждём на складе весну. А весной по реке в море, на острова. План был хороший. Был.

[Звук перелистываемых страниц]

Три недели назад всё было... почти хорошо. Склад оказался с запасами: мешки с мукой, промёрзшей в камень, но съедобной. Банки со сгущёнкой, ящик тушёнки времён СССР. На этикетке: «Изготовлено в 1987». Моложе меня.

Устроили праздник. Первый за пять лет. Дядя Коля достал баян. Надо же, в чехле сохранился, только мех подклеить. Пели «Вечер на рейде», дети танцевали неумело, путали слова. Машенька — ей шесть — первый раз в жизни попробовала сгущёнку. Измазалась вся, смеялась. Губы липкие, пальцы липкие. Счастливая.

[Долгая пауза. Слышно, как ветер воет в щелях]

Это было три недели назад. Теперь дядя Коля мёртв. И ещё сорок человек. А Машенька... Машенька всё ещё рисует.

***

Меня в эфире знали как Р4А, радиолюбитель четвёртого Архангельска. Начал ещё подростком, в восьмидесятых. Антенну сам паял, из медной проволоки от старых трансформаторов. Ловил Би-би-си, Голос Америки, радио Люксембург. По ночам, под одеялом, чтобы родители не ругались. Казалось, весь мир на расстоянии поворота ручки. Лондон, Вашингтон, Париж. Все говорили со мной.

Теперь кручу весь диапазон — тишина. Шипение статики, как морская пена. Только иногда автоматические маяки. Мёртвые голоса мёртвых станций. «Маяк номер 47 работает в штатном режиме». Кому докладывает? Кто слушает?

И шорох. Внизу, под полом, тоже есть свой диапазон. Свои частоты. Я их научился различать. Мелкая дробь — разведчики. Глухой гул — основные силы. А иногда... иногда тишина. И эта тишина хуже любого шума.

Если кто-то слышит, скажите, что Р4А всё же говорил правильно. Я не сдался. Просто... просто не успел. На стене радиорубки вырезал перочинным ножом: «Р4A». Глубоко, до самого бетона. Может, кто найдёт.

[Скрип двери. Приглушённый голос]

Простите, если несу чушь. Я уже не всегда понимаю, говорю вслух или... про себя. Вчера ночью кто-то сказал: «Выключи радио. Они слушают.» Чёткий голос, прямо над ухом.

Но я один был в радиорубке. Один же был? Проверил: дверь заперта изнутри, окно заколочено. Только я, микрофон и эта чёртова передача в никуда.

[Звук шагов по бетонному полу]

Хотя нет. Серёга ещё есть. Сидит у южной стены, прислушивается. Третий день не ест, не спит. Говорит, слышит, как они думают. Говорит, у них теперь есть планы. Чертежи. Маршруты.

Вчера нарисовал на полу схему. Пальцем по пыли. Наш склад в центре, круги вокруг. «Вот так они придут,» — сказал. «Снизу и сверху одновременно.»

Я стёр рисунок ногой. Но он прав оказался. Утром нашли следы. Точно по его схеме.

***

Архангельск умер не как южные города. Там огонь и радиоактивный пепел. Видел фотографии. У нас всё случилось 25 марта 2027-го. Помню дату, потому что это был мой день рождения. Сорок пять исполнилось. Последний нормальный день рождения.

Газовое хранилище у порта. СПГ, сжиженный природный газ. Одна искра, один взрыв — и температура поднялась на тридцать градусов за два часа. Термометр за окном показывал плюс тридцать пять, потом пятьдесят. Стекло треснуло от перепада. А потом...

Вода в Северной Двине закипела. Буквально закипела. Видели пар над рекой километровым столбом. Как гейзер, только горизонтальный. Рыба всплыла брюхом вверх, варёная. Потом лёд треснул, и они вышли.

Говорят, они всегда были там. В трюмах брошенных судов, в портовых складах, в канализации. Холод их усыпил, а жар разбудил. Миллионы. Обваренные, ошпаренные, с выпученными красными глазами — но живые. Голодные. Злые.

А мы-то думали, минус девяносто их убило. Дураки.

[Стук капель по металлической крыше, ритмичный, как метроном]

Сначала они хаотично метались. Жрали всё: трупы, мусор, друг друга. Потом организовались. Начали использовать реки как магистрали. Северная Двина, главный проспект их империи. Ширина потока в самом узком месте: двести метров серой массы. Текут как нефть, только живая.

А главное, они адаптируются. На юге роют, слышал по радио. Здесь другое. Используют старые канализации, дренажные системы совхозов, мелиоративные каналы. Всё, что человек построил для воды, теперь служит им.

Вчера видели, как переплывают Северную Двину организованно. Первые: разведка, пробуют течение. Потом основные силы. Плывут цепочкой, держась друг за друга. Задние хватают передних за хвосты зубами, будто змеи, только с тысячами ног. Верёвка из плоти, километр живой материи через ледяную воду. Те, кто тонет, не борются. Просто застывают, становятся мостом для остальных. Через час по трупам идут посуху.

Они. Учатся. Плавать.

***

Смотрел сегодня утром в бинокль на вышку в Патракеевке. Старый водонапорный бак, переделанный под наблюдательный пост. Дед Архип там всегда дежурил, фонарь керосиновый зажигал на закате. Сигнал: всё в порядке, живы ещё.

Уже три дня — темно. Ни огонька, ни дыма из труб. Снег вокруг деревни чистый, нехоженый. Только одна тропа, широкая, утрамбованная. От реки к домам и обратно.

[Глухой удар где-то внизу. Пауза]

Мы последние в радиусе... даже не знаю. Пятидесяти километров? Ста? Может, вообще последние к северу от Вологды.

Машенька всё рисует. Старая учительская привычка. Я всё ещё говорю: «Подними руку, если хочешь показать». Как на уроке физики в восьмом «Б». И она поднимает. Тянет вверх худенькую ручку, улыбается. В другой руке огрызок карандаша.

Вчера показала новый рисунок. Наш склад, узнаваемый, с покосившейся крышей. И вокруг чёрные круги. Аккуратные, словно циркулем чертила.

— Что это? — спросил я.

— Норки. Там живут серые дядьки.

— Дядьки?

— Они не злые. Просто всегда голодные. И хотят, чтобы мы с ними поигрались.

Я чуть не сказал «молодец», как говорил отличникам за правильное решение задачи. Но это же не задача по физике. Это...

[Треск. Помехи усиливаются]

Сегодня утром нашли эти круги. В точности как на рисунке. В ста метрах от склада, в снегу. Свежая земля, выброшенная наверх. Входы диаметром с канализационный люк. Ведут вниз, в мёрзлую землю.

Серёга подошёл к одному, прислушался. Потом отшатнулся, зажал уши.

— Что? — спросил я.

— Копают. Тысячи. Слышу, как когти скребут по камням. И... и поют. Тонко так, как комары. Только это не комары.

***

Знаете, как движется морской лёд весной? Сначала тихо потрескивает. Едва слышно: кр-кр-кр. Как костяшки пальцев, когда разминаешь. Потом трещина, тонкая, как волос. Можно не заметить, если не присматриваться. Потом грохот, и всё рушится. Тонны льда уходят под воду за секунды.

Они двигаются так же. Вчера — шорох в километре. Сухой, как шелест газеты. Сегодня утром треск под фундаментом. Ритмичный. Методичный. Словно кто-то долбит снизу.

А сейчас...

[Удар. Ближе, чем предыдущий]

Сейчас лёд ломается.

***

Туман с моря. Густой, солёный, пахнет тиной и гнилыми водорослями. Видимость: метров пять, не больше. Огни во дворе. Жёлтые пятна в молоке. Но я их слышу.

[Фоновый шёпот Серёги из угла]: «Семь... восемь... девять кругов... снизу вверх... всегда снизу вверх...»

Мокрые. Они приходят мокрые с реки. Шлёпанье сотен тысяч лап по подмёрзшей грязи. Чавканье. Сопение. Запах, как из засорившейся раковины летом. Сладковатый, тошнотворный.

[Скрежет металла, длинный, протяжный]

[Серёга громче]: «Тринадцать... четырнадцать... скоро шестнадцать...»

Дверь. Грызут дверь. Слышу, как крошится металл под зубами. Но это отвлечение. Я знаю. Я же сам учил детей: всегда ищите второе решение задачи. Основные силы снизу, через...

[Шёпот совсем рядом]: «Они не идут. Они уже здесь. Под нами. Всегда были под нами.»

Серёга? Когда он вошёл? Дверь же заперта...

[Удар снизу. Грохот рушащегося бетона]

Пол! Продавили пол в углу! Вода! Они пустили воду из реки по трубам! По старой мелиорации!

Машенька! Где Машенька?!

[Крики. Плеск воды. Топот]

На балки! Все на балки! Машенька, держись за папу! Не смотри вниз! Не смо—

[Грохот падающих тел. Плеск]

[Тишина. 3 секунды]

[Глухой детский смех. Спокойный, довольный]

[Мягкий шорох множества тел]

[Обрыв]

***

[Через 10 секунд тишины]

[Слабый сигнал. Автоматическое воспроизведение на частоте 27.185 МГц]

«...не идите в города... города мертвы... они там строят... не идите в... города... города мертвы... города... мертвы... горо... да... мерт... [сбой частоты] ...вы... вы... вы...»

[Сигнал деградирует в статике]

[Конец передачи]

🦷🦷🦷

Глава 1. Последний урожай

«Крысы не боятся огня. Только порядка. Пока мы организованы — у нас есть шанс.» — Из дневника Алисы Малковой

1 мая 2032 | Год 5 новой эры

Локация: Ферма Малковых, 30 км к востоку от мёртвого Владивостока

Температура: +18°C | Утренний туман

Угроза: Крысиные магистрали в 2 км от дома

Ресурсы: Запасы на 3 недели, огород засажен, 8 патронов для дробовика

Семья: Антон и Надя (родители), Лена (19), Алиса (18), Марк (11), Катя (11), кот Бади (6)

***

06:32

Марк проснулся от того, что солдатик упал с подушки. Пластиковый десантник стукнулся о деревянный пол, негромко, но мальчик услышал. Всегда слышал.

Подобрал игрушку, провел пальцем по обугленному боку. Голубая краска на берете почти стерлась, один глаз расплавился. Наследие прошлых зим. Но солдатик был живой. Марк это знал.

Накинул желтую бейсболку, подарок отца на прошлый день рождения, и выскользнул из комнаты. В доме еще спали. Только Бади сидел у двери на кухню, ждал. Кот посмотрел на мальчика, медленно моргнул. Марк погладил его по голове.

— Тоже не спится?

Бади не ответил. Просто смотрел на дверь. На запад.

Из дома донёсся звук: Лена готовила завтрак, напевая что-то тихое. Пять лет назад она была просто чужой девочкой, рискнувшей жизнью ради кота. Теперь — старшей сестрой, которая вставала раньше всех и пела младшим, когда те не могли заснуть от кошмаров.

Марк вышел на крыльцо. Утренний воздух был прохладный, чистый. Роса блестела на траве огорода. Вдали, на горизонте, над руинами Владивостока висела серая дымка. Как всегда. Пять лет уже как всегда.

Сел на верхнюю ступеньку. Поставил солдатика на перила, начал водить им вдоль края.

— Разведка донесла — сегодня тихо, — прошептал Марк. — Но ты неспокойный, да?

Солдатик молчал. Марк поднес его к уху, прислушался. Потом кивнул.

— А... понятно.

Где-то заскрипела дверь. Антон вышел с кружкой чая. На нем старая футболка с логотипом его давно умершей IT-компании, спортивные штаны. Пятнадцать лет во Владивостоке работал программистом. Теперь — фермером. Если это можно так назвать.

— Рано встал, малыш.

— Солдатик упал. Наверное не спал. Он слушал.

Антон сел рядом, отхлебнул чай. Посмотрел на дымку над городом. Черная сегодня. Обычно серая.

— И что он услышал?

Марк пожал плечами.

— Не знаю. Но ему не нравится.

Отец хотел улыбнуться: детские фантазии. Но улыбка замерла. За эти годы он научился прислушиваться к странностям сына. Иногда солдатик оказывался прав.

Марк встал, подошел к краю крыльца. Присел на корточки у грядки с морковью.

— Пап, смотри.

Антон подошел. На грядке свежие холмики земли. Будто кто-то рыл снизу.

— Кроты, наверное.

— Не-а. Кроты по-другому роют.

Антон присмотрелся. Холмики шли ровной линией от забора к дому. Слишком ровной.

В курятнике заквохтали куры. Потом резко замолчали. Антон напрягся.

— Сиди здесь.

Быстрым шагом направился к курятнику. Дверь была закрыта, но что-то было не так. Открыл.

Куры сидели на насестах, тесно прижавшись друг к другу. Все смотрели в один угол. Там, в соломе, чернела дыра. С кулак размером.

— Твою мать...

— Папа ругается! — крикнул Марк с крыльца.

— Так! Иди завтракать! — отозвался Антон. — Сейчас приду!

Но мальчик не ушел. Стоял, смотрел на муравейник у забора. Муравьи выползали длинной цепочкой, тащили яйца. Уходили. Все в одну сторону, на восток. Прочь от города.

Марк поднес солдатика к глазам.

— Они тоже слышат, да? То, что под землей.

Солдатик молчал. Но Марк понимал. Солдатик всегда молчал, когда соглашался.

— Марк! Завтрак! — голос Алисы из дома.

Мальчик вздохнул. Посмотрел на город в последний раз.

— Папа, а почему дым сегодня не серый, а черный?

Антон замер у курятника. В руке доска, которой хотел заколотить дыру. Посмотрел на горизонт. Действительно. Черный. Густой. Будто что-то большое горело. Что-то новое.

— Не знаю, сынок. Пойдем в дом.

***

07:45

За завтраком собралась вся семья. Надя в своем любимом свитере с заплатками разливала кашу по тарелкам. Волосы собраны в хвост, на лице сеточка морщин. Последние годы состарили ее больше, чем предыдущие сорок.

Алиса сидела в отцовской футболке, с частично облезшим принтом мультфильма «Рататуй». Забрала себе, когда своя одежда износилась. Восемнадцать лет, но выглядела старше. Взгляд взрослый, движения экономные. Научилась не тратить силы зря.

Катя рисовала в блокноте. Карандаш за ухом, запасной. Одиннадцать лет, но рисовала как взрослый художник. Фотографическая память превращала каждый набросок в документ.

— Кать, убери блокнот. Кушать надо, — мягко сказала Надя.

Девочка нехотя отложила рисунок. На листе их дом, семья на крыльце, Бади на коленях у Марка. Идиллия. Которой уже не было.

Лена ставила тарелки на стол. Движения автоматические, за пять лет выучила, кто где сидит. За пять лет стала читать эту семью как открытую книгу. Бади следовал за ней по пятам, надеясь на кусочек. Только ей он доверял полностью с того дня, как она спасла его.

Марк ел механически, не выпуская солдатика из левой руки. Антон рассказывал про дыру в курятнике.

— Заколочу после завтрака. И сетку на пол постелю.

— Может, капкан поставить? — предложила Алиса.

— На крота?

— Это не крот, — тихо сказал Марк.

Все посмотрели на него.

— Почему?

— Кроты не ходят строем.

Повисла тишина. Надя первая нарушила ее, привычно переводя на бытовое.

— Съешь кашу. Остынет же.

Молчали. Из-за горизонта тянуло гарью.

После завтрака Антон пошел проверять периметр. Взял дробовик, на всякий случай. В кармане блокнот с записями. Пять лет записывал все странности. Следы, тропы, изменения. Толстая тетрадь стала хроникой невидимой войны.

Обошел забор. На восточной стороне доски погрызены снизу. Не сильно, но заметно. Словно пробовали на прочность.

Присел, провел пальцем по следам зубов. Мелкие, частые. Но борозды глубокие. Кто-то грыз методично, целенаправленно.

В земле у забора та же борозда, что видел Марк. Только здесь шире. Сантиметров пятьдесят. И глубже вдавлена. Будто по ней протащили что-то грузное. Много раз.

Достал блокнот, пролистал.

«2029 — первые следы возле компостной кучи. Ширина 10 см. Хаотичные, петляющие.

2030 — появляются каждую весну. 25-30 см. Ведут от города к лесу и обратно.

2031 — первые постоянные тропы. 50 см. Огибают препятствия. Избегают капканов.

2032, февраль — зимние следы (!). Никогда раньше зимой не видел.

2032, май — ???»

Взял карандаш, дописал.

«Ширина — до 70 см. Прямая линия от города. Ведет к дому. Подкопы. Методичные, целенаправленные. Разведка?»

Руки вспотели. Пять лет они обходили стороной. А теперь...

— Антон! Антооон!

Голос Василия, соседа. Встревоженный. Нет — испуганный.

Антон сунул блокнот в карман, поспешил на голос.

***

10:15

Василий стоял у своего сарая. Лицо бледное, руки дрожат. Старик — семьдесят два года, но крепкий. Пережил и холод, и жару. А сейчас выглядел как смертельно больной.

— Что случилось?

— Иди... просто иди за мной.

Обошли сарай. Антон остановился.

У фундамента — дыра. Нет, не дыра. Туннель. Диаметром с канализационный люк. Уходил под землю под углом. Края ровные, будто выбурены.

— Когда?

— Этой ночью. Я... я слышал что-то. Думал, собаки воют. А утром...

Антон присел на корточки, посветил фонариком внутрь. Из дыры тянуло сырой землёй и чем-то кислым, звериным. Темнота. Но где-то в глубине — звук. Тихий. Капает вода. И еще что-то. Шуршание? Дыхание?

Бросил камень. Стук, покатился вниз. Долго. Потом тишина.

И вдруг — движение. Быстрое шуршание, будто тысячи лап по земле. Приближается.

Антон отскочил.

— Уходим. Быстро.

Отбежали метров на десять. Обернулись. Из дыры ничего не появилось. Но звук остался. Тихий, на грани слышимости. Как дыхание спящего зверя.

— Я уезжаю, — сказал Василий. — Сегодня. Сейчас. И вам советую.

— Куда? Везде то же самое.

— На север. К якутам. Там двоюродный брат. Там холоднее. Они холод не любят.

— Мы только обустроились...

Василий посмотрел на него как на идиота.

— Антон, я тебя умоляю. Это не просто крысы. Ты же видишь. Они... они думают. Планируют. Эта дыра — она ведет куда-то. И я не хочу знать куда.

Старик пошел к дому. Обернулся.

— У тебя дети, Антон. Подумай о них.

***

12:47

Антон бежал домой. В голове калькуляция. Сколько времени есть? Часы? Дни?

Поднялся на холм за домом. Старое место для пикников, отсюда видна вся долина. Замер.

Внизу, через зеленые поля, тянулась серая полоса. Как шрам. Как русло высохшей реки. Только это была не река.

Крысиная магистраль.

Ширина метра три. Может, четыре. Трава вытоптана до земли, грунт утрамбован тысячами лап. И эта дорога вела прямо к их дому. Оставалось километра два. Не больше.

Антон достал блокнот. Руки дрожали, буквы выходили корявыми.

«12:47. Магистраль. Идет от города. Направление — наш дом. Ширина 3-4 м. Расстояние ~2 км. Боковые тропы сходятся к основной. Они идут к нам. Целенаправленно. Это не случайная миграция.»

Сунул блокнот в карман. Побежал вниз.

Во дворе мирная картина. Надя с Леной развешивают белье. Алиса помогает, подает прищепки. Катя сидит на крыльце, рисует. Марк рядом, играет с солдатиком.

— Надя! Собираемся. Быстро.

Жена обернулась. Увидела его лицо. Прищепка выпала из рук.

— Что случилось?

— Они идут. Прямо к нам. У нас максимум до вечера.

— Но как же...

— Потом! Бери документы, лекарства, еду. Только самое необходимое. Все, быстро в дом!

Лена взяла прищепки. Алиса схватила корзину с бельем. Катя прижала блокнот к груди. А Марк спокойно встал, отряхнул штаны.

— Пап, — сказал он. — Солдатик говорит, нужно собираться.

— Откуда ты...

— Он знал с утра. Просто ждал, когда ты поймешь.

***

16:23

Катя рисовала за кухонным столом. Последний рисунок в этом доме. Семья на крыльце, Бади на руках, солнце над крышей. Хотела запомнить хорошее.

Карандаш замер над бумагой.

Тишина.

Полная, абсолютная тишина. Не пели птицы. Не жужжали мухи. Даже ветер затих.

Катя медленно встала. Подошла к окну. Посмотрела на огород.

Морковные грядки шевелились. Нет — что-то шевелилось между ними. Серое. Текучее. Как вода, только гуще.

Первая волна.

Катя открыла рот, но крик застрял в горле. Как всегда, когда очень страшно. Голос просто исчезал.

Схватила блокнот. Лихорадочно написала большими буквами.

«Они здесь»

Побежала на кухню. Сунула листок матери.

Надя прочитала. Лицо побелело.

— Антон! Антон, они здесь!

Грохот наверху: отец спускается, прыгая через ступеньки. Алиса выбегает из комнаты.

— Мам, что... о боже!

За окном огород исчез. Вместо него — серое море. Волны тел перекатывались через грядки, текли к дому. Тысячи. Десятки тысяч.

— Все слушайте! — Антон побежал за дробовиком. — Окна! Двери! Быстро!

Все бросились заколачивать окна досками, которые Антон приготовил год назад. Лена с Алисой взяли дальнюю комнату, Надя с Катей — кухню.

Марк стоял посреди комнаты с солдатиком. Спокойный. Будто ждал этого.

— Марк, помоги сестрам! — крикнула Надя.

— Они не сразу нападут, — сказал мальчик. — Сначала проверят. Потом позовут других.

— Откуда ты знаешь?

— Солдатик видел это раньше. В другом месте. В другое время. Но узор тот же.

Грохот в дверь. Кулаками бьют. Человеческими кулаками.

— Откройте! Пустите! Ради Христа, откройте!

Антон подбежал к окну. За дверью трое мужчин. Бегут через серое море, крысы текут за ними по пятам.

— Антон, мы не можем... — начала Надя.

— Если откроем — все погибнем.

— Пустите! — крик снаружи. — У меня дети! Пустите!

Алиса прильнула к щели в досках. Ахнула.

— Мама... это дядя Женя. Наш сосед с соседней улицы.

Надя дернулась к двери. Антон удержал.

— Нет!

— Но это же Женя! Он нас знает! Мы столько лет соседи!

Грохот усилился. Потом звон: выбили окно кухни. Не успели заколотить.

Мужчина просунул голову, протиснулся внутрь. Грузный, потный. Воняло перегаром и страхом. Алиса узнала запах. Он приходил иногда к родителям. Всегда по выходным. Всегда пьяный.

— Алиска! — увидел ее. — Алиска, это я! Сосед! Ну! Дядя Женя!

Протянул руку. Схватил Катю. Она оказалась ближе.

— Теперь впустите остальных! А то девчонке конец!

Катя дернулась, но хватка была крепкой. В глазах ужас. Рот открыт в беззвучном крике.

Секунда застыла.

Алиса схватила садовую лопату. Первое, что попалось под руку. Замахнулась.

— Але, ты что! Это же я! Дядя Женя! Я же на твой день рождения приходил!

Удар.

Звук был неправильный. Мокрый. Как дыня падает на асфальт.

Женя покачнулся. На лбу вмятина. Глаза удивленные.

— Ты... зачем?

Второй удар. Третий.

Он упал. Кровь потекла по кухонному полу. Катя отскочила к стене, смотрела широко открытыми глазами. На ее рисунок капала кровь. Красные точки на солнечном домике.

Алиса стояла с лопатой. Смотрела на красное лезвие. На руках — капли. Теплые.

Долгая пауза. Запах железа. Только капает кровь.

Тик. Тик. Тик.

Лопата выпала из рук. Грохнулась на пол.

Алиса смотрела на свои ладони. Они дрожали — нет, это всё тело дрожало, мелко, как при ознобе. Во рту появился металлический привкус, в ушах зазвенело. Комната качнулась.

— Я... я не хотела... Он схватил Катю...

Колени подогнулись. Надя подхватила дочь, усадила на стул.

— Дыши. Глубоко дыши.

— Мама...

— Дыши. Просто дыши.

Надя прижала дочь к себе. Одной рукой гладила по голове, другой уже разматывала тряпку, перевязать ссадины на ладонях.

Лена молча взяла молоток, начала заколачивать разбитое окно. Делать что-то, что угодно, только не смотреть на кровь.

— Почему «правильно» так больно? — спросила Алиса у пустоты.

За окном крики. Потом тишина. Крысы добрались до остальных.

Катя подняла свой рисунок. Кровь превратила дом в красное пятно. Она взяла черный карандаш. Начала рисовать поверх. Волны. Черные волны вокруг красного дома.

Потом резко остановилась. Посмотрела на рисунок. Медленно, методично вырвала страницу из блокнота. Скомкала. Подошла к телу дяди Жени. Положила смятый рисунок ему на грудь.

Вернулась к столу. Открыла блокнот на чистой странице. Села рисовать заново.

Антон заколотил окно. Теперь они в осаде.

***

18:11

В доме темно. Щели в досках пропускали тусклый свет. За окнами шуршание. Скрежет. Грызут.

Семья собралась в гостиной. Рюкзаки упакованы: документы, лекарства, еда, вода. Самое необходимое. Остальное придется оставить.

Алиса сидела в углу. Переоделась: футболка в крови. Но руки все равно дрожали. Смотрела на них, будто чужие.

— Через парадную не выйти, — сказал Антон, осматриваясь. — Но есть подвал. Там выход за домом.

— А если они и там? — спросила Надя, прижимая к себе младших.

— Риск есть. Но сидеть здесь — верная смерть. Слышишь? Они прогрызут стены. Вопрос времени.

Марк подошел к сестре. Сел рядом.

— Не бойся. Ты спасла Катю.

— Я убила человека, Марк. Убила.

— Солдатик говорит — в новом мире это нормально. Защищать семью.

— Твой солдатик жестокий.

— Нет. Просто честный. Он помнит старый мир, но живёт в новом.

Скрежет усилился. В стене появилась дырка. Маленькая, но ее хватило. Серая морда просунулась, блеснули красные глаза.

Антон выстрелил. Морда исчезла. Но дыра осталась. И она росла.

— Уходим. Сейчас.

***

19:45

Подвал встретил их затхлостью и паутиной. На полках лежали старые вещи: коробки, сломанная мебель, банки с заготовками трёхлетней давности.

Выход был в дальнем углу. Деревянная дверь, обитая железом. Антон дернул. Заперто.

— Черт. Ключ наверху.

— Давай ломом, — Алиса подала инструмент. Глаза сухие. Руки больше не дрожат. Что-то в ней сломалось. Или наоборот — закалилось.

Выбили замок. Дверь открылась со скрипом.

Сверху грохот. Обвалилось что-то тяжелое. Дом умирал.

— Быстрее, — Надя подгоняла. — Они могут найти вход.

Вылезли. Побежали. Солнце садилось, окрашивая небо в кровавые тона.

Марк бежал спокойно, держа солдатика. Катя прижимала к груди блокнот. Алиса несла тяжёлый рюкзак, Лена — кота. Бади не сопротивлялся.

У старого колодца они обернулись.

Дом еще стоял. Но вокруг него клубилось серое море. Крысы текли по стенам, крыше, грызли, ломали, крушили. Окна выбиты. Дверь сорвана с петель. Тянуло палёным деревом и чем-то едким, пластиковым.

И вдруг — вспышка. Огонь вырвался из кухонного окна. Керосиновая лампа? Газ?

Пламя быстро охватило первый этаж. Крысы отхлынули. Огонь они всё-таки боялись. Но не ушли. Окружили горящий дом, ждали.

— Мама, дом плачет, — сказал Марк.

— Нет, милый. Это я.

И правда, по щекам Нади текли слезы. Пять лет они строили этот дом. Растили детей. Сажали огород. Жили.

Теперь все горело.

— Надо идти, — Антон взял жену за руку. — Пока они отвлечены.

Двинулись к дороге.

Вдруг раздался взрыв: рванул газовый баллон на кухне. Земля дрогнула под ногами. Марк споткнулся, руки разжались, солдатик выпал, отлетел в высокую траву.

— Солдатик! Мой солдатик!

Мальчик рванулся назад, но серая волна была уже в десяти метрах. Антон схватил сына в охапку, прижал к себе.

— Нельзя! Нельзя, сынок!

— Но он там! Он один! Он боится быть один!

— Марк, это просто игрушка...

— Нет! — мальчик бился в руках отца. — Он друг!

Алиса сбросила рюкзак. Прежде чем кто-то успел среагировать, бросилась назад. Нырнула в высокую траву.

— Алиса! Нет!

Серое море в десяти метрах. Пять. Три.

Алиса вынырнула. В руке — солдатик. Побежала к ним.

Крыса отделилась от общей массы. Прыгнула. Алиса упала, покатилась. Вскочила. На плече — рваная рана. Но солдатик в руке.

— Беги!

Добежала. Антон подхватил ее под одну руку, Лена — под другую, даже держа Бади. Втроём побежали быстрее.

За спиной дом рухнул. Столб искр взметнулся к небу. В отблесках пламени крысиная река казалась расплавленным металлом.

***

22:08

Шли по дороге на восток. Подальше от города. От крысиных магистралей. От прошлого.

Ночь была ясная. Звезды яркие, как тогда, пять лет назад. Когда мир начал умирать.

Катя шла молча. За весь вечер не произнесла ни звука. Только иногда показывала что-то знаками. Она запоминала дорогу: каждый поворот, каждое дерево, каждый камень. Когда-нибудь она нарисует точную карту их пути. И эта карта, возможно, спасёт других.

«Теперь у нас нет дома?» — спросила она у матери.

— Да, милая.

Марк прижимал солдатика. На пластике кровь Алисы. Он не вытирал.

— Солдатик говорит — это только начало.

— Начало чего? — устало спросил Антон.

— Не знаю. Он не объясняет. Просто знает. Говорит, что видел это раньше. Много раз. В разных местах.

Шли молча. Алиса отставала. Плечо болело. Кровь просачивалась сквозь импровизированную повязку. Марк обернулся.

— Почему ты не плачешь?

— Что?

— Тебе же больно. Почему не плачешь?

Алиса задумалась. Правда — почему? Убила человека. Потеряла дом. Ранена. А слез нет.

Надя обняла младших детей. Антон нес рюкзаки. У Лены в руках Бади тихо мурлыкал — не от удовольствия, а чтобы успокоить её. Они понимали друг друга без слов.

Обернулись последний раз. Далеко, на горизонте, алело зарево их горящего дома. Дым поднимался к звездам, черный столб в ночном небе.

— Я думал, хуже, чем в двадцать седьмом, уже не будет, — тихо сказал Антон. — Может... мы просто ошиблись с местом.

— Не говори так. Мы пять лет прожили.

Он достал блокнот. Подержал в руках. Потом швырнул в канаву.

— К черту. Больше не буду записывать. Нет смысла вести хронику конца света.

Но Алиса подобрала тетрадь. Отряхнула.

— Нет. Это важно. Кто-то должен записывать. Чтобы помнили.

Открыла блокнот на последней странице. Достала карандаш. Начала писать прямо на ходу, при свете луны.

«1 мая 2032.

День, когда мы потеряли дом.

День, когда я убила.

День, когда Марк чуть не потерял солдатика...»

Закрыла блокнот. Сунула в рюкзак рядом с отцовским.

Дорога уходила в темноту. Где-то там, на востоке, может быть, еще оставались места без крысиных магистралей. Без серых рек. Без страха.

А может, и нет.

Но они шли. Шестеро людей и кот. Семья. Уцелевшая, раненая, но живая.

Солдатик в руке молчал. Но Марк знал — он больше не просто игрушка. Он уже думает. Учится. Планирует.

Как и они все.

Надя не оглядывалась. Знала — если обернется, то не сможет уйти. А дети смотрели вперед. В их глазах не было страха. Только усталость и готовность.

Марк переложил солдатика в другую руку. Посмотрел назад. Бади на руках у Лены повернул голову на запад и долго смотрел в темноту.

🦷🦷🦷

Глава 2. Тайга не спасёт

«В тайге нет предателей. Только те, кто выжил, и те, кто помог им выжить.» — Из записок староверов, найденных в заброшенной деревне

2 мая 2032 | День после исхода

Локация: Таёжный лагерь, 120 км к востоку от мёртвого Новосибирска

Температура: +14°C | Утренний туман

Угроза: Крысиные тропы в 5 км, приближаются

Ресурсы: Последний флакон антибиотика, еда на неделю

Семья: Артём (21), Лена (27), Ваня (10, приёмный), Максим (4)

***

06:45

Лена проснулась от того, что в доме было слишком тихо. Не мёртвая тишина опасности — просто отсутствие привычного утреннего кашля Максима.

Она резко села на узкой кровати. Матрас скрипнул. Старые пружины, найденные в заброшенной деревне три года назад. Рядом Артём спал неспокойно, веки подрагивали. Снова кошмары. В двадцать один год у него уже были кошмары старика. Слишком много смертей.

На соседней кровати — пустота. Максим уже встал.

Накинула свитер поверх майки. Шерсть кололась, но грела. В таёжном домике по утрам холодно даже в мае. Босые ноги коснулись деревянного пола. Ледяной, как всегда. Сунула ноги в стоптанные тапочки.

На кухне Ваня уже возился у печки. Десять лет, но движения взрослые, выверенные. Заваривал травяной чай: смесь иван-чая, смородиновых листьев и чего-то ещё, что нашёл в лесу.

Максим сидел на табурете, болтал ногами. В руках деревянная ложка с выжженными инициалами: М.К. В честь брата, которого Артём потерял в первые дни. Он никогда не говорил об этом, но Лена знала.

— Вань, а почему птицы больше не поют как раньше? — спросил Максим, глядя в окно.

Ваня не обернулся, продолжая помешивать чай.

— Может, разучились. Долго не пели — забыли как.

— А люди могут забыть, как говорить?

— Могут. Если долго молчать.

Лена подошла к аптечке. Фанерный ящик на стене, облупившаяся зелёная краска. Внутри жалкие остатки прошлой жизни. Бинты, пожелтевшие от времени. Йод в пузырьке с треснувшей пробкой. И последний флакон антибиотика. Просроченный на год, но другого нет.

Взяла флакон, посмотрела на свет. Мутноватая жидкость, на дне осадок. Встряхнула, хлопья поднялись, закружились, как снег в стеклянном шаре. Может, ещё сработает. Может.

— Мам, дядя Пётр вчера сказал, что нашёл новые следы, — Ваня протянул ей кружку с чаем. — У северной границы. Свежие.

Пар от чая поднимался к потолку. Запах хвои и чего-то горького. Как будто лес болеет, подумала Лена. Даже травы пахнут неправильно.

— Папа знает?

— Он с ним сейчас говорит. На веранде.

Лена выглянула в окно. Артём стоял у стола из грубых досок, над картой склонился. Самодельная, нарисованная углём и цветными карандашами, найденными в школе мёртвой деревни. Красные точки помечали склады. Чёрные линии, крысиные тропы. Зелёные пятна, безопасные зоны. Зелёных становилось всё меньше.

Даже со спины было видно, как напряжены его плечи. Она помнила его в семнадцать: испуганный подросток, потерявший брата. Теперь он сам отец. Слишком рано.

Пётр стоял рядом, что-то показывал на карте. Сорок пять лет, борода с проседью, взгляд всегда немного в сторону. Хороший человек. Или казался таким. В новом мире трудно понять, кто есть кто.

— Максим, покажи язык, — Лена присела перед младшим.

Мальчик послушно открыл рот. Язык бледный, с белым налётом. Дыхание слабое, с хрипом на выдохе. Но сегодня не кашлял. Это либо очень хорошо, либо очень плохо.

— Больно где-нибудь?

— Не-а. Только вот тут иногда, — Максим приложил ладошку к груди. — Как будто кто-то внутри стучится. Тук-тук-тук.

Лена задержала дыхание. Пальцы на флаконе побелели. Нельзя показывать страх. Дети всё чувствуют.

— Это сердечко стучит. Говорит тебе: живи, Максимка, живи. Как дядя Максим — твой тёзка. Он тоже был сильным.

— Папа рассказывал про дядю Максима?

— Немного. Он герой был. Спасал людей.

— И я буду спасать?

— Конечно, малыш. Когда вырастешь.

Ваня поставил на стол миску с кашей. Пшённая, на воде, с ложкой сахара, последнего из запасов. Максим начал есть, причмокивая. Здоровый аппетит. Хороший знак. Или просто детский организм не понимает, что умирает.

***

09:30

На веранде собрался импровизированный совет. Артём, Лена, Пётр, ещё трое мужчин из лагеря. Старовер Кузьмич, шестьдесят лет, крепкий как дуб. Молчаливый Серёга, бывший военный, о прошлом не рассказывает. Толик, самый молодой после Артёма, двадцать два, из местных.

Карта лежала на столе, придавленная по углам камнями. Утренний ветер шевелил края, будто пытался стереть нарисованные границы.

— Нашёл свежие следы у северной границы, — Пётр водил пальцем по карте. — Они обходят нас по дуге. Вот здесь, здесь и здесь. Метров триста от крайних домов.

— Разведка? — спросил Артём. Голос звучал уверенно, но Лена заметила, как он теребит край карты. Детская привычка.

— Похоже на то. Тропа узкая, сантиметров тридцать. Но плотная. Как будто по ней прошли сотни раз за ночь.

Кузьмич сплюнул через плечо. Старая привычка.

— В моё время крысы так себя не вели. Тупые были, жрали что дадут.

— В твоё время и зимы были нормальные, — буркнул Серёга. — А не минус семьдесят. И парни в двадцать один год детей не растили в лесу.

Серёга кивнул Артёму. Коротко, как своему.

Артём смотрел на карту. Красные точки складов манили и пугали одновременно. Ближайший — в пятнадцати километрах. В серой зоне. Где воздух жжёт горло, а земля мертва на метры вглубь.

— Максиму нужны антибиотики, — сказал тихо. — Без них...

Не договорил. Все понимали. Четырёхлетний мальчик, названный в честь героя, может не дожить до пяти.

— Склад номер семь ещё может быть цел, — Пётр ткнул в красную точку. — Военный медпункт. Глубокий подвал, бетонные стены. Если крысы не прогрызли...

— Это два часа туда, час на поиски, два обратно, — прикинул Артём. — В серой зоне респираторы продержатся часа три-четыре. Риск большой.

— А какой выбор? — Лена смотрела в сторону дома, где остались дети. — Максим слабеет. Вчера не смог пройти до ручья. Сегодня не кашляет. Лёгкие уже не борются.

Никто не сказал вслух. Не надо.

— Я пойду с тобой, — сказал Пётр. — Знаю те места. До катастрофы там охотился. И... есть ещё кое-что.

Слишком быстро согласился, подумал Артём. Обычно Пётр спорил о каждой вылазке, предлагал альтернативы. А тут сразу — да. И это "кое-что" прозвучало странно.

— Что за кое-что? — спросил прямо.

Пётр замялся, потом махнул рукой.

— Потом расскажу. В пути.

— Я тоже пойду, — Ваня встал в дверях. Как долго слушал?

— Ты остаёшься, — отрезал Артём.

— Пап, я умею стрелять. Ты сам учил. Два ствола лучше одного.

— Ваня, — Артём встал, подошёл. Положил руку на плечо — костлявое, угловатое, подростковое. — Если со мной что-то случится, ты — единственный мужчина здесь. Понимаешь?

Мальчик — уже не мальчик — смотрел в глаза отцу. Не отвёл.

— Понял, пап. Понял.

На шее у Вани болтался жетон на цепочке. «23.03.27», выцветшие цифры. Он сделал его сам. День, когда Артём нашёл его в подвале.

— Выходим через час, — сказал Артём. — Пётр, проверь респираторы. Я соберу медикаменты для обмена, если встретим кого.

Разошлись. Только Кузьмич остался, смотрел на лес.

— Не нравится мне это, — пробормотал. — Пётр что-то знает. Вижу по глазам. У него взгляд как у моего пса перед тем, как тот сбежал к волкам.

***

11:15

Границу видно невооружённым глазом.

Зелёная тайга обрывалась резко, будто кто-то провёл линию. Дальше — серая пустошь. Деревья стояли голые, ветви торчали как сломанные кости. Потом и они исчезали, оставались только обугленные пни. А потом просто пепел.

Артём поправил респиратор. Старая советская модель, найденная на складе ГО. Резинки впивались в кожу.

Пётр шёл впереди, уверенно выбирая путь между оврагами. Знает дорогу. Слишком хорошо знает для человека, который утверждал, что не ходил сюда с начала катастрофы.

Под ногами хрустел пепел. Не снег. Пепел выглядит похоже, но звук другой. Снег скрипит. Пепел шуршит, будто шепчет что-то. И пахнет. Даже через респиратор — горький, металлический запах.

Первые следы увидели через полчаса. Крысиная тропа пересекала их путь. Свежая — края чёткие, не размытые ветром. В пепле отпечатались тысячи маленьких лапок. И что-то ещё. Тащили что-то. Волоком.

— Не останавливаемся, — сказал Пётр через респиратор. Голос глухой, искажённый. — Чем быстрее пройдём, тем лучше.

Но Артём остановился. Присел, изучая. Среди крысиных следов были человеческие. Босые ноги. Маленькие. Детские или женские.

— Пётр, кто здесь ходил?

— Идём, Артём. Время.

Склад появился через два часа. Приземистое бетонное здание, наполовину ушедшее в холм. Железная дверь висела на одной петле. Внутри — темнота.

Включили фонари. Лучи выхватывали из мрака стеллажи, ящики, медицинское оборудование под слоем пыли. И ещё. Следы. Везде следы.

Свежие.

— Кто-то был здесь, — прошептал Артём. — Вчера. Может, сегодня утром.

Пётр уже копался в ящиках. Слишком целенаправленно. Будто знал, что искать и где.

— Вот! — вытащил металлический контейнер. — Антибиотики. Армейские, срок годности ещё два года.

Артём подошёл, проверил. Действительно. Целая упаковка ампул, нераспечатанная. Чудо в этом аду. Слишком большое чудо.

— Пётр, как ты знал, где искать?

— Опыт.

— Не ври мне. Что происходит?

В кармане Петра что-то шевельнулось. Тот быстро сунул руку, придержал. Но Артём успел увидеть. Пакетик. Маленький, целлофановый. С зерном.

Мокрый от слюны.

Пальцы сжались в кулак. Разжались. Снова сжались.

— Пётр, — голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. — Покажи карманы.

— Что? Ты о чём?

— Покажи. Карманы.

Пётр застыл. В полумраке склада его лицо казалось маской. Потом медленно полез в карман. Вытащил пакетик. Зёрна склеились от влаги. Пахло. Даже через респиратор: кислый запах крысиной слюны.

— Ты кормишь их, — это был не вопрос.

— Артём, послушай...

— Ты, сука, кормишь крыс!

Эхо прокатилось по складу, вернулось искажённым.

— Я спасаю нас! — Пётр отступил к выходу. — Они идут туда, где еда! Я отвожу их от лагеря!

— Ты приманиваешь смерть к нашим детям!

— Я даю нашим детям время! — Пётр сорвал респиратор. Лицо красное, вспотевшее. — Ты думаешь, заборы их остановят? Ты видел эти тропы — они как реки! Либо мы договариваемся, либо сдохнем!

— Договариваемся? С крысами?

— С новым миром, Артём. Ты же... ты молодой, должен понимать... Адаптируйся или умри. Я выбрал адаптацию. Девочка была права...

— Какая девочка?

— Таня. Приходила месяц назад. Молодая, лет четырнадцать-пятнадцать. Странная. Сказала... сказала, что крысы помнят. Помнят, кто их кормил до катастрофы. Домашних крыс, лабораторных... Они передают память потомству. Если их кормить — они запомнят нас как... как не-врагов.

— Ты поверил бредням какой-то сумасшедшей девчонки?

— Она знала вещи, Артём. Знала про твоего брата Максима. Про то, как он умер, спасая детей. Знала, что ты назвал сына в его честь. Откуда ей знать, если она не... не видит что-то, чего мы не видим?

Они стояли друг напротив друга. Между ними три метра пыльного бетона.

***

14:20

Обратная дорога прошла в молчании. Пётр шёл впереди, ссутулившись. Артём — сзади, держа руку на кобуре. Антибиотики лежали в рюкзаке. Тяжёлые. И слова о девочке, которая знает слишком много.

На краю леса, недалеко от дома, Артём остановился.

— Покажи карманы. Все.

Пётр обернулся. Посмотрел долго.

— Ты же нашёл лекарства. Максим будет жить. Разве это не главное?

— Покажи карманы.

Медленно, нехотя, Пётр вывернул карманы. Ещё два пакетика. Кукуруза и что-то похожее на крупу. Всё влажное, пахнущее.

— Как долго?

— Три месяца. С февраля. Когда нашли первую тропу в двухстах метрах от лагеря.

— И они обходят нас из-за этого? Из-за прикорма?

— Да! — Пётр повысил голос. — Да, чёрт возьми! Я кормлю разведчиков, и они уводят основные потоки! Это работает!

— До каких пор? Пока еда не кончится? Пока они не решат, что проще сожрать источник?

На опушке показалась фигура. Ваня. Шёл навстречу отцу, но увидев напряжение между мужчинами, замер. Потом нырнул за дерево.

Не уходи, подумал Артём. Ты должен это видеть. Должен знать, каков новый мир. Тебе десять. Мне было пятнадцать, когда я впервые убил человека.

— Я спасал вас, — Пётр говорил тихо, почти шёпотом. — Всех. Твоих детей. Лену. Всю нашу жалкую кучку выживших. Думаешь, почему крысы обходят лагерь? Божье провидение? Нет. Это я. Каждую ночь. Выхожу и кормлю их. Разговариваю с ними.

— Разговариваешь?

— Они понимают. Не слова — интонации. Жесты. Запахи. Они умные, Артём. Умнее, чем мы думаем. И они учатся. Быстро учатся. Таня была права — они эволюционируют. Приспосабливаются. Как мы. Адаптация.

Ваня за деревом затаил дыхание. Видел, как отец медленно расстёгивает кобуру. Видел, как Пётр тянется к ружью, прислонённому к дереву.

Три секунды. Может, четыре.

***

15:45

— Пётр, — устало сказал Артём. — Давай просто... уйдём отсюда. Все вместе. Найдём место, где их нет.

Рука замерла на кобуре. В голосе — не угроза, а усталость.

Пётр тоже остановился. Пальцы на ружье разжались.

— Ты думаешь, есть такое место? Таня сказала — они везде будут. Это их мир теперь.

— Должно быть место без них. На севере. На островах. Где угодно, только не здесь. Не рядом с городами.

— Мальчик, — Пётр вдруг улыбнулся. Грустно, по-отцовски. — Нельзя убежать от нового мира. Можно только договориться с ним.

Артём опустил руку на пару дюймов. Жест доброй воли. Мы можем договориться. Мы люди, а не звери.

Пётр начал опускать руку. Медленно, осторожно. Старые пальцы дрожали. Тремор, последствие первой зимы, когда температура падала до минус семидесяти. Все, кто выжил, носили на себе метки той зимы.

Палец дёрнулся. Нервный тик. Задел предохранитель.

Щелчок.

Негромкий, металлический. Но в тишине леса прозвучал как выстрел.

Тело быстрее мысли. Пять лет выживания научили: сначала стреляй, потом думай.

Ваня увидел, как отец поднимает пистолет. Испуг в глазах Петра. Понял — сейчас произойдёт непоправимое.

— Папа! — крикнул. — Сзади тебя!

Артём обернулся. Сзади никого не было. Но этой секунды хватило для осознания. Пётр не нападает. Пётр просто старый, уставший человек с трясущимися руками.

Обернулся обратно. Пётр дёргал затвор. Паника в движениях. Не нападение — страх.

Выстрел.

Артём стрелял не целясь. Просто в сторону движения. Попал в грудь.

Пётр качнулся. Посмотрел вниз на расползающееся красное пятно. Потом на Артёма. В глазах не злость. Удивление. И что-то похожее на облегчение.

— Я же... хотел помочь...

Упал на колени. Из губ пузыри крови. Розовые, как мыльные. Лопались с тихим чмоканьем.

Рухнул лицом в мох.

***

15:47

Ваня выбежал из-за дерева. Секунду смотрел на распростёртое тело. Потом его вывернуло. Резко, неожиданно. Желчь обожгла горло.

Максим прибежал на звук выстрела. Остановился в трёх метрах. Голова наклонена, изучает.

— Папа, почему дядя Пётр спит красным?

Простой вопрос. Детский. Но ответа не было. Как объяснить четырёхлетнему, что папа убил человека?

Ваня утёр рот тыльной стороной ладони. Подошёл к телу. Опустился на колени.

Снял с шеи жетон. Тёплый металл, нагретый телом. Подержал на ладони. Потом сунул в карман Петра. Туда, где было зерно для крыс.

— Прости, — сказал тихо.

Закрыл Петру глаза. Веки были ещё тёплые.

Встал. Посмотрел на Артёма.

— Ты правильно сделал, пап. Я крикнул, чтобы ты остановился. Ты остановился. Это важно.

— Но я всё равно выстрелил.

— Потому что у тебя семья. У дяди Петра никого не было. Поэтому он мог рисковать с крысами. А ты — нет.

Лена стояла в дверях домика. Видела всё. Прижимала руку ко рту, сдерживая крик.

Не плакала. Она знала: если заплакать, Максим спросит «почему». И ей придётся объяснять, что такое предательство. А она сама ещё не поняла. Пётр кормил крыс, чтобы спасти их. Артём убил Петра, чтобы спасти их. Кто предатель? Оба? Никто?

Кровь капала на мох.

Тик. Тик. Тик.

Где-то в лесу заухала сова. Днём. Неправильно. Всё неправильно в этом мире.

Максим сел на землю, начал играть с шишкой. Подбрасывал, ловил. Нормальный ребёнок, играющий рядом с трупом. Новая норма.

***

16:30

Она вышла из леса спокойно, будто всегда была там. Четырнадцать лет, может, пятнадцать. Трудно определить: лицо взрослое, движения детские. Почти ровесница Вани.

На лбу — мазок золы. Ритуальный или случайный? Волосы спутаны в колтуны, но глаза ясные. Слишком ясные для человека, бродящего по мёртвому лесу.

Рюкзак на одной лямке. В руке ветка, обгрызенная до белой древесины. Нервная привычка или голод?

— Не стреляйте, — сказала спокойно. — Я не опасна.

Артём поднял пистолет. Тот самый, из которого только что убил человека.

— Кто ты? Откуда?

— Я Таня. Была в убежище профессора Крамера. Он изучал крыс. Изучал их эволюцию после катастрофы. Нас было двадцать подопытных. Я осталась.

— Почему только ты? — спросил Ваня.

Девочка посмотрела на него. Долго. Будто читала что-то на лице.

— Потому что я приняла то, что они дали. Остальные — боролись. Борцы умерли. Я приняла — и живу.

— Мёртвые должны спать, — добавила она, глядя на тело Петра.

Подошла ближе. Ваня заметил шрам на левой руке. От запястья до локтя. Ровный, как от скальпеля.

Таня перехватила взгляд. Закатала рукав выше.

— Это не крысы. Это профессор. Проверял, человек ли я ещё. Кровь была красная. Значит, пока человек.

Она знала их имена. Всех. Не спрашивала, просто обращалась: «Артём», «Лена», «Ваня». Будто читала в справочнике. Или Пётр рассказал. Или она действительно видит то, чего не видят другие.

Максим не убегал от неё. Обычно прятался за отца при виде чужих. Но к Тане подошёл сам.

— Ты пахнешь как лес после дождя.

— А ты пахнешь как больная птица. Но не бойся. Я принесла лекарство.

Достала из рюкзака флакон. Мутная жидкость, похожая на молоко. Или гной.

— Что это? — Лена взяла флакон, повертела.

— Лекарство от страха. И от болезни. Профессор делал из крысиной крови. Но работает не на всех. Пётр, например, не смог его принять. Организм отторг. Но для ребёнка... может сработать.

— Ты предлагаешь дать моему сыну крысиную кровь? — Артём сжал кулаки.

— Я предлагаю шанс. Антибиотики помогут на неделю. Может, две. Потом снова понадобятся. А их всё меньше. Это — постоянное решение. Если организм примет.

— А если нет?

— Тогда он умрёт быстрее. Но он и так умирает. Просто медленно.

***

19:00

В домике Лена обрабатывала шрам на руке Тани. Йод щипал, но девочка не морщилась. Смотрела в окно на тёмный лес.

— Пётр пытался договориться с ними. С крысами.

— Знаю. Артём рассказал.

— И что вы думаете?

Лена замерла с ваткой в руке. Вопрос был простой, но ответ...

— Я думаю... мы так боимся стать похожими на них, что убиваем тех, кто пытается их понять. Может, Пётр был неправ. А может, мы просто не готовы к его правоте.

— Мудро, — Таня улыбнулась. Странная улыбка. Губы изгибаются, глаза серьёзные. — Но мудрость не спасёт. Только хитрость. И готовность принять новые правила.

— Ты говоришь загадками.

— Я говорю о выживании.

В углу Максим играл с деревянными солдатиками, которые вырезал ему Артём. Выстраивал в ряд, сбивал щелчком. Снова выстраивал.

— Они все падают, — сказал вдруг. — Как дядя Пётр. Как дядя Максим.

— Это просто игра, малыш, — Лена погладила его по голове.

— Нет. Это репетиция.

Слово слишком сложное для четырёхлетки. Где он его услышал?

***

22:30

Ваня не мог спать. Лежал на узкой койке, слушал дыхание домочадцев. Ровное сопение Максима. Беспокойные вздохи матери. Тихий храп отца.

И ещё что-то. Будто кто-то ходит по крыше. Мягко, осторожно. Лапы по дереву.

Закрыл глаза. И увидел.

Серая река течёт через тайгу. Не вода — тысячи маленьких тел. Серые спины, розовые хвосты, красные глаза. Текут между деревьями, огибают камни, сливаются в потоки.

В реке лица. Пётр с дыркой в груди. Мама, закрывающая глаза. Максим, играющий в красной луже. Артём в двадцать пять, как его брат, с детьми на руках, горящий. Незнакомые, десятки, сотни. Все с закрытыми глазами. Плывут по течению.

И девочка. Таня. Стоит на берегу серой реки. Машет рукой.

— Иди сюда, — говорит беззвучно. — Вода тёплая.

На его шее снова был жетон. Холодный металл. Он снял его. Подержал на ладони. Тяжёлый, тянет вниз. Бросил в реку.

Жетон не утонул. Поплыл с остальными лицами. Пустая овальная пластинка среди мёртвых глаз.

Проснулся. Рядом сидела Таня. Не спала. Или спала с открытыми глазами?

— Теперь ты тоже видишь, — сказала тихо. — Добро пожаловать в клуб.

— Что это было?

— Будущее. Или прошлое. В серой реке нет разницы. — Она помолчала, глядя в окно. — Сны повторяются. Просто теперь они чужие. Ты видел мой сон. Скоро увидишь сны Максима. Потом — сны тех, кого ещё не встретил.

За окном — рассвет. Серый, как река из сна. И далёкий звук. Как море. Но моря здесь нет. Есть только тайга. Которая больше не спасёт.

Ваня сел. Посмотрел на спящую семью. На Артёма, который убил человека ради них. На Лену, которая держится из последних сил. На Максима, который не понимает, что умирает.

— Дашь ему крысиное лекарство?

— Если обычное не поможет — да. Твой отец согласится. Он сделает что угодно ради сына.

— Это делает его плохим человеком?

— Это делает его отцом.

Ваня ничего не ответил.

Где-то далеко ухнула сова. Утром. В который раз.

Сова ухнула снова. Ближе. Максим заворочался во сне, прижал деревянного солдатика к груди.

🦷🦷🦷

Глава 3. Вид с окраины мира

«Города — это их ульи теперь. Мы — беженцы в собственном мире.»— Из последних записей Анны Волковой

3 мая 2032 | Год 5 новой эры

Локация: Пригород Санкт-Петербурга, 30 км от центра

Температура: +16°C | Утренний туман

Угроза: Крысиные магистрали в 2 км, приближаются

Ресурсы: Еда и вода на неделю

Группа: Анна Волкова (37), Сара Джонсон (34), Сергей Крылов (55), 197 выживших

***

05:45

Анна проснулась за пятнадцать минут до рассвета. Внутренние часы, выработанные за годы на МКС, всё ещё работали. Даже без будильника, без электричества, без привычного гула систем жизнеобеспечения станции.

Первое, что почувствовала: запах. Не резкий утренний холод тайги, не затхлость подвала. Что-то новое. Сладковатое, с металлическим привкусом. Как перегретая проводка. Или кровь.

Она лежала на узкой койке из досок и соломы, слушая дыхание спящего лагеря. Двести человек дышали почти синхронно. Странная музыка выживания. Где-то кашлял ребёнок. Скрипела половица под чьими-то шагами. Нормальные звуки. Живые.

Но под ними — что-то ещё. Едва уловимое. Ритмичное шуршание, будто кто-то точит нож о камень. Далеко, но ближе, чем вчера.

Анна села, ноги коснулись холодного пола. Автоматически потянулась к тумбочке. Там должен быть планшет с расписанием экспериментов. Рука встретила пустоту. Пять лет прошло, а мышечная память всё помнит.

Хьюстон, у нас проблема, — подумала она с горькой усмешкой. Хьюстона больше нет. Как и проблем, которые можно решить по инструкции.

На шее кожаный шнурок с флешкой. 50 гигабайт данных о «пульсации» Земли. Последние записи Вэй Лина перед тем, как он остался на станции. Считать пульс умирающей планеты, пока не кончится воздух. Или пока планета не перестанет пульсировать.

Батарейки в ноутбуке сдохли три года назад. Флешка всё равно висит на шее.

***

06:00

Крыша пятиэтажки встретила её туманом и тишиной. Морской телескоп на деревянной треноге ждал. Латунь потемнела, окуляры запотели, но оптика Цейсса работала. Трофей из Военно-морского музея, добытый в первый год, когда ещё верили, что можно что-то изменить.

Анна протёрла линзы краем рубашки. Хлопок истончился до прозрачности, но для оптики годился. Навела на город.

Петербург умирал красиво.

В утреннем свете руины казались ломкими. Разбитые окна небоскрёбов ловили первые лучи, превращая мёртвые здания в призмы. Дым поднимался ровными столбами: чёрный от пожаров, белый от тумана, серый от...

Серый двигался.

Анна покрутила кольцо фокусировки. Резкость навелась, и пальцы замерли на латунном кольце.

Из метро «Приморская» выливалась река. Не вода — тела. Тысячи серых тел текли по ступеням, разливались по площади, собирались в потоки. Крысы двигались организованно, как жидкость по заранее проложенным каналам.

— Шесть сорок семь, — пробормотала она, доставая журнал наблюдений.

Школьная тетрадь в клетку, исписанная углём. Последние карандаши сточились год назад. Уголь пачкал пальцы, размазывался от влаги, но писал.

День 1830 после События

06:47 — первая волна от «Приморской»

Направление: северо-восток

Ширина потока: ~15 метров

Скорость: 2-3 км/ч

АНОМАЛИЯ: на 3 минуты позже вчерашнего графика

Механические часы. Роскошь. У неё были солнечные, выцарапанные на куске стекла. И внутренний хронометр, натренированный годами считать секунды между манёврами на орбите.

В окуляр телескопа блеснуло что-то. Солнечный зайчик от разбитого стекла. На мгновение вспышка воспоминания.

МКС. Модуль «Купол». Вид на Землю через иллюминатор. Солнце отражается от океана. Та же вспышка. Тот же холодный блеск. Только тогда внизу был живой мир.

Стряхнула наваждение. Повернула телескоп на пятнадцать градусов восточнее.

Биржевой мост. Или то, что от него осталось. Центральный пролёт обрушился в первую зиму, когда лёд разорвал опоры. Но крысы проложили путь по обломкам. Переправа работала как конвейер. Серая масса текла в обе стороны.

Ещё пятнадцать градусов.

Дым из провала в асфальте. Чёрный, маслянистый. Что-то горело под землёй. Метро? Коллектор? Или те структуры, которые видела последняя экспедиция?

Как соты. Из грязи и костей.

— Опять считаешь их?

Анна не обернулась. Узнала походку. Сергей Крылов, бывший программист из Газпрома. Пятьдесят пять лет, седина, взгляд человека, который видел слишком много отчётов о потерях.

— Фиксирую закономерности. — Она продолжала записывать. — Задержка растёт. Вчера три минуты. Сегодня больше.

— И что это значит?

— Не знаю. Может, меняют маршруты. Может, источники пищи истощаются. Может...

— Может, готовятся к чему-то, — закончил Сергей.

В его руке глиняная кружка. Пар поднимался в утренний воздух. Не кофе, конечно. Отвар из корней одуванчика и сушёной крапивы. Но горячий. Это уже много.

— Командир забыла позавтракать. Опять.

Сара поднялась на крышу, неся вторую кружку. Консервная банка, ручка из проволоки. Но в ней тоже парило что-то горячее.

— Я не забыла. Я расставила приоритеты.

— По-русски это называется «забыла», — Сара перешла на английский. — Houston, commander forgot how to human again.

Старая шутка. Ещё со станции. Когда Анна погружалась в работу, Сара напоминала ей о базовых потребностях. Есть, спать, дышать.

— Copy that, Houston, — автоматически ответила Анна.

Сергей хмыкнул.

— Вы две как старая женатая пара.

Он присел на край крыши, болтая ногами в пустоте.

— Помню, в первый год вы ещё искали работающие рации. Собирали батарейки по всему городу. Когда последняя сдохла?

— Три с половиной года назад, — ответила Сара. — В детском фонарике с динозавром. Саша из соседнего лагеря плакал целый день.

— А теперь дети даже не знают, что такое электрический свет, — добавила Анна, не отрываясь от телескопа. — Для них огонь — это нормально.

— Может, оно и к лучшему, — Сергей отхлебнул из кружки. — Не будут тосковать по тому, чего не помнят.

Сара села рядом с ним, поставила кружку Анне на парапет.

— Пять лет в одной капсуле хуже любого брака. Я знаю, что она ест ложкой из-под детского питания — единственная нержавейка, которую нашли. А она знает, что я пою китайские песни, когда думаю, что никто не слышит.

— Друг научил? — спросил Сергей.

Короткая пауза.

— Да, — наконец ответила Сара. — Вэй Лин. Пел, когда работал. Говорил, помогает сосредоточиться.

— И что он пел?

— «Мо Ли Хуа». Песню о цветке.

Анна резко повернула телескоп. Что-то привлекло внимание на периферии зрения.

— Вон там. Сектор Д-7. Видите?

Сергей встал, прищурился.

— Дым?

— Не просто дым. Белый. Сигнальный.

Сара схватила бинокль. Морской, с треснувшей линзой.

— Три столба. Это же...

— Разведгруппа, — закончила Анна. — Они подают сигнал возвращения.

— Но они должны были вернуться вчера, — напомнил Сергей.

Анна уже складывала телескоп.

— Именно. Что-то пошло не так.

***

08:00

У ворот лагеря собралась толпа. Двести человек. Все, кто выжил из двадцати тысяч жителей пригорода. Стояли молча, глядя на дорогу.

Разведгруппа появилась из тумана медленно. Восемь ушло. Вернулось пятеро.

Впереди Евгений Селезнёв, начальник разведки. Для своих просто Женя. Сорок лет, борода с проседью, хромота. Нёс на спине кого-то. Маленькое тело, замотанное в брезент.

За ним остальные. Все ранены. Один прижимает тряпку к плечу, другой опирается на самодельный костыль. Механик Ли тащит арбалет — единственный из трёх, с которыми ушли.

Анна вышла навстречу.

— Доклад.

Женя опустил ношу на землю. Из брезента выпала детская рука. Тонкая, с обгрызенными до кости пальцами.

— Михайлов провалился в яму на третий день. Воронина и Петрова... — он запнулся. — Четвёртая ночь. Они пришли ночью. Много. Слишком много.

— Что вы видели?

Селезнёв посмотрел ей в глаза.

— Они строят, командир. Под землёй. Структуры как... как соты. Километры туннелей. И они не хаотичные. Есть план. Система.

Из толпы вышла доктор Васильева. Последний врач на три лагеря. Начала осматривать раненых, цокая языком.

— В медпункт. Быстро. У Ли заражение, нужно чистить рану.

Пока уводили раненых, Женя достал из-за пазухи свёрток. Береста, исписанная углём.

— Мои записи. День за днём. И вот это...

Развернул кусок ткани. Внутри что-то белое, размером с кулак. Анна взяла, повертела в руках. Лёгкое, пористое. Как пемза. Но органическое.

— Что это?

— Нашли в туннелях. Их там тысячи. Они из... — Павел сглотнул. — Из костей, командир. Перемолотых костей и чего-то ещё. Они строят из мёртвых.

Толпа зашумела. Кто-то начал креститься. Ребёнок заплакал.

Анна подняла руку. Тишина.

— Совет старейшин. Через час. Селезнёв, отдохни и приходи. Нужны все детали.

Повернулась к Саре.

— Готовь людей. Возможно, придётся уходить.

— Куда? — спросил кто-то из толпы. — Куда ещё бежать?

Анна посмотрела на север. Там, за горизонтом, был Финский залив. А за ним море. Холодное, но пока чистое.

— На острова. Это наш последний шанс.

***

10:00

Анна шла к школе медленно, давая себе время подготовиться. В руках берестяные записи Жени, в голове калькуляция шансов. Двадцать дней. Двести жизней. Три телеги. Математика выживания не сходилась.

У входа остановилась, прислонилась к стене. Старая кирпичная кладка хранила утреннюю прохладу. Закрыла глаза на секунду, позволяя себе момент слабости. На МКС решения принимались по протоколу. Здесь протокол один — выжить любой ценой.

Командир не имеет права на сомнения, — напомнила себе и толкнула дверь.

Школьный класс превратился в зал совета. Парты сдвинуты, на доске карта мелом. Красные круги, мёртвые зоны. Зелёные, условно безопасные. Зелёных почти не осталось.

За учительским столом старейшины. Пятеро самых уважаемых. Профессор Николаев, семьдесят лет, бывший биолог. Мария Петровна, учительница, спасшая двадцать детей в первую зиму. Отец Михаил, последний священник на сотню километров. И другие.

Селезнёв стоял у доски, показывая на карте.

— Вот здесь мы спустились в метро. Станция «Проспект Просвещения». Эскалатор разрушен, пришлось использовать верёвки.

Он взял красный мел, начал рисовать.

— Платформа превращена в... не знаю, как назвать. Огромная камера, как в улье. Стены покрыты той белой массой, что я показывал. Внутри — ходы. Сотни ходов во все стороны.

— Вы видели их? Крыс? — спросил профессор Николаев.

— Не сразу. Сначала только следы. Свежие. Потом услышали... звуки. Не писк. Что-то другое. Как будто переговариваются. Низкие частоты, чувствуешь вибрацию в груди.

Мария Петровна подалась вперёд.

— Они общаются?

— Не знаю. Может быть.

Отец Михаил перекрестился.

— Божье наказание. За грехи наши.

— Или эволюция, — возразил профессор. — Катастрофа создала селективное давление. Выжили умнейшие. Самые организованные.

— Какая разница? — Анна встала. — Факт: они строят. Факт: они приближаются. Туннели растут со скоростью сто метров в сутки. До нас — два километра. Это двадцать дней. Максимум.

— Если сохранят темп, — добавил Женя. — Но последние три дня они ускорились.

Тишина. Все понимали, что это значит.

— Эвакуация, — наконец сказала Мария Петровна. — Другого выхода нет.

— Куда? — Сергей показал на карту. — Вот Петербург — мёртв. Вот Москва — молчит три года. Новгород, Псков — то же самое. Города стали их территорией.

— Острова, — повторила Анна. — Котлин, Сескар, Гогланд. Вода — барьер. Пока что.

— У нас нет лодок для двухсот человек, — возразил кто-то.

— Построим. Есть лес, есть время.

— Двадцать дней?

— Девятнадцать, — поправил Женя. — Если начнём сегодня.

Профессор Николаев встал, опираясь на палку.

— Я останусь.

Все посмотрели на него.

— Мне семьдесят. Я буду только обузой в море. Лучше умру здесь, на земле.

— Профессор... — начала Анна.

— Нет, командир. Это решено. Но я не буду бесполезен. У меня есть план.

Он подошёл к доске, взял мел.

— Крысы следуют феромонным следам, верно? Значит, можно создать ложные следы. Увести их в сторону. Дать вам время.

— Это самоубийство.

— Это покупка времени. Каждый день — это десять спасённых жизней. Я готов на такую сделку.

Ещё трое старейшин встали.

— Мы тоже остаёмся.

Анна смотрела на них.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но это ваш выбор. Добровольный.

— Разумеется, — профессор улыбнулся. — Я всю жизнь изучал грызунов. Будет символично закончить её, обманув их напоследок.

***

13:00

Анна вышла из школы. Плечи ныли, будто несла что-то тяжёлое. Четверо стариков решили умереть, чтобы другие могли жить. Она кивнула, поблагодарила. Челюсть свело.

Лагерь жил последними часами нормальной жизни, не зная об этом.

У кузницы Михаил-оружейник точил наконечники для гарпунов. «Для рыбалки на островах», — объяснял он всем. Искры летели из-под молота, и восьмилетний Петя замер рядом, заворожённый огненным танцем.

Три женщины сидели под навесом, сшивая парус из старых простыней. Стежок за стежком, разговаривая о том, какая рыба водится в Финском заливе. Как будто это обычный переезд, а не бегство в никуда.

Дети играли.

У колодца Сара организовывала заполнение последних бурдюков. Она первой поняла, что воды на всех не хватит, и начала действовать, не дожидаясь приказов.

— По два литра на человека! — командовала она. — Дети и кормящие матери — по три! Аккуратнее, это вся вода, что мы сможем унести!

Именно Сара заметила первая. Остановилась посреди фразы, глядя на юг. Анна проследила её взгляд — там, над дальним лесом, поднимались птицы. Сотни птиц. Чёрное облако на фоне полуденного неба.

— Анна... — Сара не договорила. Рука с черпаком замерла.

Они поняли одновременно. Птицы не мигрируют. Птицы бегут.

***

14:00

Анна почти бегом вернулась в свой дом, бывшую учительскую квартиру. На столе разложила годы работы, понимая, что через час всё это станет пеплом. Или добычей крыс. Пять тетрадей наблюдений. Карты крысиных маршрутов. Данные о пульсации — бесполезное наследие Вэй Лина.

Сара вошла без стука. В руках полбанки растворителя. Последний.

— Уверена?

Анна взяла первую тетрадь. Год 2027. Первые наблюдения. Начала рвать страницы, бросать в железную бочку. Огонь принимал их жадно, превращая годы наблюдений в дым.

Но десять последних страниц она спрятала под рубашку.

— Не можешь всё? — Сара говорила тихо.

— Кто-то должен помнить. Даже если бесполезно.

Флешка на шее нагрелась от тепла тела. Она сняла шнурок, подержала на ладони. Потом бросила в огонь.

Пластик плавился медленно, выделяя токсичный дым. Последняя связь с прошлым, с МКС, с мёртвым Вэй Лином, который, возможно, всё ещё считает пульс Земли в безвоздушном гробу станции.

***

17:30

Первый крик раздался с южной вышки.

— Движение! Сектор Д-12! Большое!

Но Сара уже была в движении. Она организовала эвакуацию ещё до официального приказа, используя опыт координации.

— Группа А — грузите детей на первую телегу! — кричала она, стоя на ящике посреди площади. — Группа Б — раненые и старики на вторую! Группа В — продукты и вода на третью! У нас десять минут!

Анна добежала до стены, схватила бинокль. Руки опустились.

Серая река текла через поле. Не тонкая струйка разведчиков. Полноводный поток. Километр в ширину. Глубиной в несколько слоёв. Крысы шли плотной массой, как жидкость, заполняя каждую складку местности.

— Это не разведка, — Сара подбежала, схватила её за локоть. — Это армия. Нужно действовать быстро, или начнётся хаос.

— Сколько до нас? — крикнула Анна дозорному.

— Два километра! Час, максимум полтора!

Сара уже спрыгнула со стены, побежала организовывать последнюю группу.

— Бросайте всё, кроме воды! — её голос прорезал начинающуюся панику. — Матери с детьми — в центр колонны! Мужчины — по краям! Движемся организованно, без паники!

Лагерь взорвался движением. Люди выбегали из домов, хватали детей, стариков, минимум вещей. Мешки с зерном бросали после первых метров. Иконы, книги, памятные вещи летели на землю.

Три телеги на конной тяге. Весь транспорт. Грузили детей, беременных, раненых. Остальные пешком.

Доктор Васильева стояла у дверей медпункта.

— Я закрою здесь. Заберите травы. Детям пригодятся.

— Елена, у нас пять минут!

— Знаю. Иди. Я догоню.

Но в её глазах Анна прочитала правду. Елена не собиралась догонять.

Механик Игорь остался у ветряка.

— Если не закрепить лопасти, весь механизм разлетится!

— Игорь, они идут!

— Две минуты! Дайте две минуты!

У ворот давка. Двести человек пытались выйти одновременно. Крики, плач детей, ржание испуганных лошадей.

И вдруг — тишина.

Все обернулись.

На гребне холма появились первые. Разведчики. Десяток крыс размером с кошку. Остановились, принюхиваясь. Потом один издал звук — не писк, что-то низкое, вибрирующее.

Ответ пришёл откуда-то из-за холма. Громкий, многоголосый. Как рёв океана.

И через гребень перевалила серая волна.

— БЕЖАТЬ! — крикнула Анна.

Паника. Люди ломанулись прочь. Телеги рванули, едва не опрокинувшись. Упавших затоптали. Брошенных детей подхватили чужие руки.

Анна оглянулась.

Профессор Николаев стоял на стене. В руке факел. Одежда покрыта маслянистой плёнкой. Он что-то кричал, но слов не было слышно за рёвом серой реки.

Поджёг себя.

Потом шагнул вперёд и бросил факел в бочки с аммиаком. Последним, собранным за полгода. Взрыв. Стена пламени поднялась между лагерем и крысами.

Он купил им секунды.

***

20:00

Они остановились на старом картофельном поле. Пятнадцать километров от лагеря. Сто пятьдесят человек из двухсот.

Пятьдесят не добежали.

Считали молча. Семья Орловых, пятеро. Доктор Васильева. Механик Игорь. Старейшины, оставшиеся по своей воле. Дети из последней телеги — колесо сломалось, не успели перегрузить.

Имена называли вслух.

Анна сидела на камне, глядя на зарево над лагерем. Горел их дом. Пять лет строительства, надежд, попыток создать нормальную жизнь.

Сара села рядом. Молча взяла за руку.

— Мы выжили.

— Часть нас.

— Это больше, чем ничего.

Саша, мальчик лет семи из соседней семьи, подошёл, протянул Анне что-то.

— Тётя Аня, это вам. Нашёл по дороге.

Старая флешка на оборванном шнурке. Не её. Другая. Но тоже чья-то память, чьи-то данные.

— Спасибо, Саш.

Мальчик убежал к матери. Анна повертела флешку в руках. Бесполезный кусок пластика. Но положила в карман.

— Завтра продолжим путь, — сказала она. — До моря два дня. Там найдём лодки или построим. Доберёмся до островов.

— А если и там...?

— Тогда придумаем что-то ещё. Мы же люди, Сара. Мы умеем адаптироваться.

Где-то вдалеке выла собака. Или волк. Или что-то новое, рождённое этим миром.

Сергей подошёл, неся котелок с водой.

— Нашёл ручей. Чистый пока.

Пили по очереди, передавая котелок по кругу. Вода пахла железом и тиной, но это была вода. Жизнь.

— Кто-нибудь знает, что там, на островах? — спросил кто-то из темноты.

— Нет, — ответила Анна. — Но узнаем.

***

23:00

Ночь опустилась на остатки человечества. Сто пятьдесят человек, сбившихся в кучку посреди мёртвого поля. Костры жечь боялись. Привлечёт внимание. Грелись друг о друга.

Анна не спала. Сидела на краю лагеря, слушая ночь.

Шуршание. Всегда это шуршание. Но сегодня другое.

Шур-шур... пауза... шур-шур-шур... пауза... шур.

Ритм, который она выучила за 1830 ночей. Метроном апокалипсиса.

Но теперь он менялся.

Шур-шур-ШУРХ... пауза... шур-шур-шур-шур... пауза короче... шур.

Ускорение. Сбой. Эволюция ритма.

Достала последние страницы из-за пазухи. В темноте не видно, но она помнила каждую строчку.

«День 1830 после События.

Анна Волкова, бывший командир МКС-74.

Сожгла прошлое. Не всё.

Вэй пишет для никого на орбите.

Я пишу для никого на Земле.

Упрямство или человечность — не знаю.

Завтра дальше от города.

Послезавтра — ещё дальше.

До океана.

А потом?»

Сара подошла беззвучно, села рядом.

— Не спишь?

— Слушаю.

— Что слышишь?

— Они учатся. Меняются.

— Мы тоже учимся.

— Достаточно быстро?

Сара не ответила. Ответ знали обе.

Где-то заплакал ребёнок. Мать начала петь колыбельную. Тихо, чтобы не привлечь внимание. Старая песня из мёртвого мира.

И вдруг Сара запела. Тихо, почти шёпотом. На китайском.

«Мо Ли Хуа, Мо Ли Хуа...»

Анна кивнула в темноте.

Песня кончилась. Сара замолчала. Где-то в темноте ребёнок перестал плакать и уснул.

🦷🦷🦷

Глава 4. Разделение путей

«2 мая. Утро. Разделились у развилки за заправкой. Марк отдал солдатика Лене. Сказал — вернёмся. Я взяла зажигалку.» — Из дневника Алисы Малковой

2 мая 2032 | День 1 после исхода

Локация: Трасса Владивосток-Находка, 45 км от мёртвого города

Температура: +12°C | Предрассветный туман

Угроза: Крысиные магистрали в 3 км, сближаются с трёх направлений

Ресурсы: Еда на 4 дня, вода на 2 дня, 6 патронов для дробовика

Семья: Антон и Надя (родители), Лена (19), Алиса (18), Марк (11), Катя (11), кот Бади (6)

***

04:00

Марк проснулся от того, что солдатик вибрировал в его руке.

Не дрожал — именно вибрировал, с едва слышным гудением, как телефон на беззвучном режиме. Только телефонов больше не было. Пять лет как не было.

Марк открыл глаза. Вокруг полумрак заброшенной автобусной остановки. Ржавая крыша, выбитые стёкла, пол в осколках и старых листьях. Семья спала вповалку на расстеленных куртках. Отец у входа, мать в центре, обнимающая Катю. Лена с Бади в углу. Алиса сидела, прислонившись к стене, дежурила, но задремала, лопата поперёк колен.

Солдатик вибрировал сильнее.

Марк поднёс его к глазам. Пластиковое лицо было неподвижным, но что-то изменилось. Будто десантник смотрел не прямо, а чуть влево. В сторону леса.

И тут начался сон. Или видение. Марк так и не понял, закрыл он глаза или нет.

Серая река текла через мир. Та самая, что снилась раньше. Но теперь у неё был пульс: глухие удары, как сердцебиение огромного зверя. Шур-шур... пауза... шур-шур-шур... пауза... шур. Река разделялась на два рукава, огибая остров. На острове стоял солдатик — огромный, трёхметровый. В правой руке горел огонь, левая указывала в лес.

Солдатик медленно повернул голову. Пластиковое лицо ожило, губы зашевелились.

— Там вода чистая. Там Бади знает путь. Огонь разделит реку, но не остановит. Слушай кота.

Река пульсировала быстрее. Шур-шур-ШУРХ... шур-шур-шур-шур... Волны серых тел поднимались выше, готовые захлестнуть остров.

— Марк.

Он вздрогнул. Катя сидела рядом, рисовала в блокноте. Лунный свет падал через разбитое окно, превращая её лицо в маску из света и теней.

— Ты тоже видел? — спросила она тихо.

Марк кивнул, глядя на её рисунок. Семья шла двумя колоннами. Между ними текла серая река, та самая, с тем же пульсирующим ритмом, переданным штрихами разной толщины. На каждом рисунке семья была разделена.

— Сколько ты нарисовала?

Катя показала блокнот. Десяток страниц. Горящий дом переплетался с лицом дяди Жени, кровь капала на солнечные стены, но везде разделение. Будто она рисовала не прошлое, а будущее.

Марк коснулся её плеча. Катя посмотрела на него. Тот же взгляд, что при виде горящего дома. Но сухой. Без слёз.

— Мы вернёмся друг к другу? — спросила она шёпотом.

Марк посмотрел на солдатика. Пластиковый десантник снова был неподвижен. Но казалось, он кивнул.

— Да. Через огонь и воду. Но вернёмся.

***

05:30

Антон сидел у входа в остановку, изучая карту.

На полях карты: расчёты углём. Скорость семьи с детьми: 2-3 километра в час при хорошей погоде. Скорость крысиной массы: 4-5 километров по данным наблюдений. Расстояние до ближайшей крысиной магистрали вчера вечером: 8 километров.

Математика была безжалостна. При худшем сценарии их догонят через три часа. При лучшем к полудню.

Красным крестом на карте отмечен склад ГСМ. Три километра отсюда. «Объект повышенной опасности. Утечка топлива 2029 г.». Пометка чужой рукой, карта из брошенной машины.

— Не спится?

Лена села рядом. В руках Бади, кот извивался, царапался, рвался наружу. Она держала крепко, но бережно, как держат испуганного ребёнка.

— Он так себя ведёт второй час, — сказала она. — Хочет в лес.

Антон посмотрел на кота. Зелёные глаза горели в полумраке, усы дрожали, но не от страха. От напряжения, как у охотника, учуявшего добычу. Или опасность.

— Ты же местная, — сказал Антон. — Знаешь эти места?

— Там старые охотничьи тропы. — Лена указала на лес за трассой. — Узкие, но проходимые.

— А новые?

Лена помолчала.

— Вчера, пока вы спали. Пошла за водой к ручью. Видела на деревьях метки. Не охотничьи — другие. Круг с расходящимися лучами. Свежие, может, неделя.

— Люди?

— Или те, кто были людьми.

Были людьми. Ключевое слово — были.

Бади вырвался из рук Лены, прыгнул на карту.

— Тропы узкие. Вчетвером пройдём, вшестером — может быть. С вещами — нет. — сказала Лена.

Математика выживания. Антон знал ответ ещё до того, как начал считать.

***

06:00

— Мы должны разделиться.

Надя произнесла это спокойно, но руки дрожали, когда она заплетала косу Кати. Обычный утренний ритуал в необычных обстоятельствах.

Все молчали. Не потому, что не ожидали. Каждый понимал: Надя просто озвучила то, о чём думали все.

— Я видела рисунки Кати, — продолжила она. — Марк рассказал про сон. Даже дети понимают. Вместе мы слишком медленные. Слишком заметные. Слишком... — она запнулась, — слишком много целей в одном месте.

Алиса сидела у стены, методично протирая лезвие лопаты обрывком рубашки. Бурые пятна крови дяди Жени стали чёрными, въелись в металл. Она даже не пыталась их оттереть — приняла как часть инструмента. Как часть себя.

— Я пойду с папой, — сказала она, не поднимая глаз. — Мы сильнее. Быстрее. Сможем отвлечь их, увести в сторону.

— Доча... — начала Надя.

— Мам, я больше не ребёнок. — Алиса подняла голову. — Вчера я переступила черту. Обратно дороги нет. Так пусть это будет не зря.

Лена встала, подошла к младшим.

— Я поведу Катю, Марка и маму через лес. Я знаю лес. Мы пройдём. Бади поможет.

— Это самоубийство, — сказал Антон. — Двое детей, две женщины и кот против леса, полного неизвестно чего.

— Я уже однажды нашла дорогу назад, — Лена посмотрела на Бади. — Пять лет назад, когда спасла его. Когда нашла вас. Найду и сейчас.

Катя вдруг схватила Лену за руку. Первый раз за сутки открыла рот.

— Вместе, — сказала она тихо.

Надя обняла Алису. Долго, крепко. Пальцы впились в спину дочери, побелели на костяшках. Не отпускала.

— Моя храбрая девочка. — Губы у Нади дрожали.

— Я больше не девочка, мам.

— Знаю. Но для меня всегда будешь.

***

06:30

Сборы были быстрыми и молчаливыми. Годы выживания научили: лишние слова отнимают время и силы.

Антон отдал Лене большую часть припасов.

— Антон, это неправильно, — начала Лена.

— Дети важнее. — Он не смотрел на неё. — У нас с Алисой больше шансов найти еду. Вы будете прятаться, вам нужны силы.

Алиса сняла свою куртку, тёплую, с капюшоном, одну из последних целых вещей. Накинула на плечи Кати.

— Холодно будет, — сказала просто.

Катя прижалась к ней, уткнулась лицом в живот. Алиса неловко погладила её по голове. Жест взрослой сестры, которая ещё вчера была просто сестрой.

Марк подошёл к Лене. В руках солдатик. Протянул его торжественно, как священную реликвию.

— Он будет говорить, куда идти. Слушайте его. И Бади. Они знают.

Лена взяла игрушку. Пластик был тёплым. Температура детской руки, которая держала его всю ночь. На боку солдатика старый шрам от плавления, похожий на слезу.

— Я верну его тебе, — пообещала она.

— Знаю. Он мне сказал.

Алиса подошла к отцовскому рюкзаку, будто поправляя лямки. Рука скользнула в боковой карман, где отец всегда держал зажигалку. Холодный металл привычно лёг в ладонь.

Она потрясла её. Что-то осталось. Щёлкнула тихонько. Искра вспыхнула и погасла. Работает.

Сунула в карман.

Вышли из остановки. Утренний воздух был холодным, пах росой и чем-то ещё. Гарью. Далёкой, но различимой.

Прошли мимо заброшенной заправки. Лена почувствовала запах: резкий, химический. Склад ГСМ в трёхстах метрах пах бензином и соляркой. Даже после трёх лет запустения.

На столбе у заправки символ, нацарапанный чем-то острым. Круг с расходящимися лучами. Под ним дата: «27.04.32». Пять дней назад.

Антон и Лена переглянулись. Оба подумали одно: склад ГСМ.

Дошли до развилки. Направо — трасса, прямая дорога к мосту. Налево — грунтовка, ведущая в лес.

Остановились.

***

07:00

Марк смотрел, как семья разрывается надвое. Именно как на рисунках Кати. Именно как в его сне.

Отец и Алиса стояли у трассы. Мама, Лена, Катя и он — у лесной дороги. Между ними — три метра утоптанной земли. Три метра, которые казались пропастью.

— Мы встретимся у озера, — сказал Антон. — На карте оно отмечено. Большое, с островом посередине. Если нас не будет к закату...

— Будете, — перебила Надя. — Не говори так.

Алиса подошла к матери. Обняла быстро, почти грубо. Боялась, что если задержится, не сможет уйти.

— Береги их, — шепнула.

— Береги отца, — ответила Надя.

Алиса кивнула. Повернулась к младшим. Катя смотрела на неё снизу вверх, глаза полные слёз, которые она не давала пролиться.

— Али... — начала девочка.

— Я вернусь, — Алиса присела, оказавшись на уровне глаз сестры. — Обещаю. Что бы ни случилось, я вернусь.

Потом встала. Перекинула лопату на плечо. Движение стало привычным, отработанным. Марк смотрел на сестру. Лопата на плече, обожжённые руки, спина прямая.

— Пошли, пап, — сказала она. — Нужно шуметь. Оставлять следы. Чтобы они пошли за нами.

Антон кивнул. Посмотрел на жену, на младших детей, на Лену. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

Повернулся и пошёл по трассе. Алиса — рядом. Специально громко, специально топая, ломая ветки.

Лесная группа двинулась в противоположную сторону. Бади впереди, уверенно ведя между деревьями. Лена за ним, держа Марка за руку. Надя с Катей замыкали.

Марк обернулся. Отец и Алиса уменьшались в утренней дымке. Лопата на плече у Алисы блеснула и пропала.

Солдатик в кармане Лены пульсировал теплом.

Путь начался.

***

09:00

Антон остановился на вершине холма, глядя назад. Внизу, на дороге, которую они прошли, виднелись следы. Не их — свежие, появившиеся за последний час.

Три параллельные полосы примятой травы. Каждая шириной около метра. Они шли вдоль обочины, потом сходились в одну, шириной метров пять.

— Пап, — Алиса стояла чуть ниже по склону, всматриваясь в бинокль. — Там пыль. Километра три, не больше.

Антон взял бинокль. Серое облако над дорогой. Двигалось ровно, не останавливаясь.

— Сколько их, как думаешь?

— Много, — Алиса забрала бинокль. — Очень много.

Она изменилась за сутки. Движения стали экономными, взгляд цепким. Не ждала приказов, сама оценивала обстановку, принимала решения.

— Дочунь, — Антон тронул её за плечо. — Ты в порядке?

Она посмотрела на него. В глазах усталость и что-то ещё. Решимость? Обречённость?

— Я убила человека, пап. Раскроила ему череп лопатой. Слышала, как хрустнула кость. Видела, как мозги вытекли на пол нашей кухни. — Голос ровный, без эмоций. — Я уже никогда не буду в порядке. Но я буду жить. И вы будете жить. Это всё, что имеет значение.

— Человечность тоже имеет значение.

— Человечность? — Алиса сплюнула. — Пап, у меня кровь дяди Жени до сих пор под ногтями. Не надо мне про человечность.

Они спустились с холма, продолжили путь. Шли быстро, но не бежали. Нужно было растянуть преследование, дать лесной группе время.

У обочины валялись странные предметы. Обрывки верёвок. Пустые консервные банки с незнакомыми этикетками. Следы костра, давностью дня три.

И символы. На деревьях, на камнях, даже на асфальте. Круг с лучами. Иногда с дополнительными значками внутри.

— Кто-то метит территорию, — сказал Антон.

— Или путь, — поправила Алиса.

***

09:30

Лес встретил их тишиной и сыростью.

Бади вёл уверенно, выбирая тропы, которые человеческий глаз не различил бы. Прыгал с камня на камень через ручей. Крысы не любили воду. Обходил густые заросли, где могли быть ловушки или хуже.

Лена шла за ним, держа солдатика в одной руке, руку Марка в другой. Периодически останавливалась, прислушивалась. Лес говорил с ней на языке, который она помнила с детства.

Треск ветки — животное в двухстах метрах. Крик сойки — хищная птица поблизости. Тишина — опасность.

Сейчас было слишком тихо.

— Все стоп, — прошептала она.

Замерли. Даже Бади прижался к земле, уши торчком, хвост трубой.

Слева, метрах в пятидесяти, что-то двигалось. Не хаотично. Организованно. Ритмично.

Шур-шур... пауза... шур-шур-шур... пауза... шур.

Тот самый ритм из сна Марка.

Лена медленно достала солдатика, поднесла к глазам.

— Туда, — она указала на заросли папоротника. — Тихо. Очень тихо.

Пробирались сквозь папоротник бесшумно. Катя ступала след в след за матерью. Марк казался невесомым. Дар ребёнка, выросшего в опасности.

Шуршание слева усиливалось. Теперь слышались и другие звуки: писк, но низкий, вибрирующий. Как разговор на частотах, которые человек почти не слышит.

Вышли к старой охотничьей вышке. Деревянная конструкция, полусгнившая, но ещё крепкая. На опоре выцветшие инициалы. «П.С. 2019». И ниже, свежее, круг с лучами.

Лена помогла детям забраться наверх. Сама поднялась последней, подтянула Бади.

С высоты трёх метров лес выглядел иначе.

Внизу, по трём параллельным тропам, текли реки крыс. Серые потоки двигались синхронно, как отряды армии. Когда первый поток останавливался, останавливались все. Когда двигался — двигались все.

Марк прижался к Лене.

— Они идут туда же, куда мы, — прошептал он.

Бади зашипел, прижал уши. Потом резко развернулся, глядя в противоположную сторону. Лена проследила его взгляд: кот хочет увести их прочь. В обход.

«Слушай кота», — вспомнила она слова из сна Марка.

— Спускаемся. Тихо. Идём за Бади.

Катя достала блокнот, быстро нарисовала что-то углём. Оставила листок на вышке. Метка для тех, кто придёт следом. Если придёт.

***

12:00

Железнодорожный мост появился внезапно. Они вышли из-за поворота, и вот он: ржавая громада над ущельем, частично обрушенная, но всё ещё стоящая.

— Выглядит проходимым, — сказала Алиса, оценивая конструкцию.

Антон не ответил. Что-то было неправильно. Слишком тихо. Слишком удобно. Слишком...

— Ловушка, — выдохнул он.

Но было поздно.

Серая волна появилась одновременно с обеих сторон моста. Не хаотичная масса — организованные колонны, отрезающие пути отступления.

— На мост! — крикнул Антон. — Быстро!

Побежали. Под ногами шпалы, некоторые прогнившие, некоторые отсутствующие. Внизу — десять метров до каменистого дна ущелья.

Добежали до середины. Крысы хлынули на мост с обеих сторон.

Алиса не раздумывала. Перемахнула через перила, спрыгнула на старые опоры внизу. Три метра падения, жёсткое приземление, но она устояла.

— Папа, иди вперёд! К лесу! Я их задержу!

— Алиса, нет!

— ИДИ!

Она побежала вдоль опор к берегу. Впереди склад ГСМ, тот самый, что видели утром. Ржавые цистерны, полуразрушенное здание.

Внутри склада воняло не бензином: тот давно испарился. Пахло машинным маслом, мазутом, гнилой резиной. На полу радужные лужи, просочившиеся из проржавевших бочек. Стены в потёках чёрной смазки. В углу гора промасленной ветоши, которой когда-то вытирали руки механики.

Достала отцовскую зажигалку. Последняя работающая вещь из старого мира.

Щёлкнула. Пламя вспыхнуло, маленькое, но достаточное.

— За дом. — Губы двигались беззвучно. — За Катю. За всех нас.

Подожгла край тряпки. Огонь побежал по ткани жадно. Годы пропитки сделали своё дело. Бросила горящую ветошь в лужу мазута.

Вспышка. Не взрыв, но огонь распространился мгновенно, как по бикфордову шнуру. Полез по стенам, где масло въелось в бетон. Захватил деревянные стеллажи. Из бочек повалил чёрный дым — горела не нефть, а её тяжёлые остатки.

Выскочила, нырнула в кусты.

Хлопок — это лопнула бочка с остатками солярки, нагретая пламенем. Потом ещё одна. Не детонация, просто разрыв от давления паров.

Колючки впились в кожу, разодрали руки. Но она была жива.

Обернулась. Склад превратился в столб огня. Стена огня отрезала крыс от переправы.

И столб дыма поднимался в небо. Чёрный, густой. Видимый на десятки километров.

«Теперь все знают, где мы», — подумала Алиса, выбираясь из кустов. Правая рука висела плетью. Кожа на тыльной стороне пузырилась, пальцы не сгибались.

Но семья была жива. И это всё, что имело значение.

***

13:00

Лесная группа вышла к озеру внезапно. Деревья расступились, и перед ними раскинулась гладь воды. Чистой, спокойной. С островком посередине.

На берегу — старый охотничий домик. Крыша прохудилась, дверь висела на одной петле, но стены стояли.

Бади первым бросился к воде, начал жадно лакать. Потом обернулся, мяукнул. Приглашение.

— Здесь безопасно, — сказала Лена. — Пока.

Марк стоял у кромки воды, глядя на запад. В той стороне, над лесом, поднимался столб чёрного дыма.

— Это Алиса, — сказал он спокойно. — Теперь придут другие люди. Те, кто видит дым.

Надя подошла к нему, обняла.

— Они живы. Я знаю. Чувствую.

Через час из леса показались две фигуры. Антон шёл впереди. Алиса отставала, придерживая правую руку левой. Покрытые копотью, пропахшие гарью. Бади бросился навстречу, прыгнул Антону на руки.

Катя сорвалась с места, побежала. Врезалась в Алису, обхватила руками. Алиса вскрикнула, отдёрнула правую. Кисть распухла вдвое, багровая, в волдырях.

— Больно? — Катя отшатнулась.

— Иди сюда. — Алиса притянула её левой рукой. И Катя заплакала. Впервые с того момента, как лопата опустилась на череп дяди Жени.

Алиса гладила её по волосам левой рукой. Правая висела вдоль тела, распухшая, бесполезная. Катины волосы пахли дымом и лесом.

***

19:00

К семи стемнело. В охотничьем домике горел огонь в старой печке. Первый безопасный огонь за два дня.

Антон сидел у разбитого окна, глядя на семью. Алиса перевязывала руку. Сосредоточенно, методично, стиснув зубы на каждом витке бинта. Лена кормила Бади остатками тушёнки, кот ел с её рук, доверчиво и спокойно. Надя заплетала косу Кати, восстанавливая утренний ритуал, прерванный разделением.

Марк водил солдатиком по земле, оставляя странные узоры в пыли. Линии расходились, сходились, образовывали что-то похожее на карту. Катя добавляла свои линии угольком. Не сговариваясь, они рисовали вместе.

Антон присмотрелся. Узор был знакомым. Круг с расходящимися лучами — тот самый, что видели на деревьях. Но в их исполнении он выглядел иначе. Не угрожающе, а... указующе. Как путеводная звезда.

На стене домика висел старый календарь. Январь 2027. Страница пожелтела, углы обгрызены. Пять лет никто не перевернул. Антон посмотрел на Марка с Катей. Они рисовали вместе, не сговариваясь. Дети, которые не помнят «до». Старые правила не работали. Нужно было создавать новые.

Алиса достала отцовский блокнот, начала писать при свете огня.

«2 мая 2032. День разделения и воссоединения.

Научилась взрывать склады ГСМ. Ожоги на обеих руках, правая хуже. Пальцы не гнутся. Шесть патронов в дробовике. Еды на три дня. Воды на два.

Катя обняла меня. Пришлось оттолкнуть, правая не выдержала. Обняла левой. Бади мурлыкнул, узнав мой запах сквозь гарь. Мама молча гладила мои обожжённые руки.

P.S. Марк говорит, что дым от склада видели другие. Что они придут.»

Где-то в лесу закричала ночная птица. Или не птица. В новом мире трудно было отличить знакомые звуки от новых.

Но в домике у озера было тепло. Семья была вместе. Завтра снова придётся бежать.

Но сегодня они были живы. Шестеро людей и кот. Шесть патронов в дробовике. Еды на три дня.

🦷🦷🦷

Глава 5. Проповедники серого рассвета (Часть I)

«Эволюция не знает морали. Только выживание. Но человек без морали — это уже не эволюция, а деградация.» — Из последних записей профессора Крамера

3 мая 2032 | День 2 после исхода из тайги

Локация: Заброшенная лесная сторожка, 25 км к югу от таёжного лагеря

Температура: +11°C | Предрассветный туман

Угроза: Неизвестна | Следы культа на деревьях

Ресурсы: Еда на 3 дня, последний флакон крысиного лекарства

Семья: Артём (21), Лена (27), Ваня (10), Максим (4), Таня (14)

***

05:00

Лена проснулась от звука, которого не должно было быть.

Тишина.

Максим не кашлял. Впервые за месяцы не было надрывного утреннего кашля, от которого она каждое утро сжимала зубы. Тишина должна была принести облегчение. Не принесла.

Села на узкой лежанке из еловых веток. В сторожке пахло старым деревом, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, неуловимым. Как засохшие цветы в книге. Или формалин в школьном кабинете биологии.

Максим сидел на полу у окна. Утренний свет едва пробивался сквозь грязное стекло, но его хватало. Мальчик раскладывал веточки и камешки в сложные узоры. Не хаотично — методично, с какой-то внутренней логикой.

Узоры напоминали карты. Перекрёстки, развилки, тупики. Туннели.

— Максим, что ты делаешь?

Мальчик не ответил. Его пальцы выбивали ритм по полу: два-три удара — пауза — два. Снова и снова. Губы шевелились беззвучно, будто он считал что-то про себя.

— Максим!

Он вздрогнул, поднял голову. В глазах секундная пустота, потом узнавание.

— А? Мама? Ты что-то говорила?

— Что ты делаешь, малыш?

— Слушаю. — Он снова опустил взгляд на свои узоры. — Они поют под землёй. У них красивая песня. Тап-тап-тап... видишь? Это их ритм.

Пот выступил на ладонях. Лена встала, подошла к сыну. На стене сторожки, прямо над его головой, выцветший символ, нацарапанный углём. Круг с расходящимися лучами. Старый, может, годичной давности, но всё ещё различимый.

— Максим, посмотри на меня.

Мальчик поднял голову, но взгляд был расфокусированным. Смотрел будто сквозь неё, на что-то за её спиной. Или внутрь себя.

— Они говорят, что скоро встретимся.

Лена взяла его за плечи, легонько встряхнула.

— Максим!

Фокус вернулся в его глаза. Он моргнул, будто проснулся.

— Мама? Я голодный.

***

06:30

Артём сидел на крыльце дома, изучая карту. Рядом Таня, девочка, которая знала слишком много. Ваня готовил завтрак на костре, варил кашу из последней крупы, добавляя сушёные ягоды для вкуса.

— Есть место, — сказала Таня внезапно. — Где могут помочь Максиму.

— Какое место? — Артём не поднял глаз от карты.

— НИИ биологии. В сорока пяти километрах отсюда. Там живёт... община. И их лидер — Пророк.

Теперь Артём посмотрел на неё. В утреннем свете шрам на её руке казался свежим, хотя она говорила, что ему больше года.

— Пророк?

— Его настоящее имя — Виктор Семёнов. Доктор биологических наук. До двадцать седьмого года изучал адаптацию грызунов в зоне отчуждения Чернобыля. Теперь... изучает адаптацию людей.

— И ты была там?

Таня кивнула, поглаживая шрам.

Ваня подошёл с миской каши.

— Ты хочешь привести нас в ловушку?

— Я веду вас к выбору, — поправила Таня. — Максим меняется. Без контроля он потеряет себя. С контролем... может, удержится на границе.

Артём встал, прошёлся по крыльцу. Доски скрипели под ногами, старые, прогнившие, готовые провалиться.

— Семья, собираемся, — сказал он наконец. — Нужно решить вместе.

Когда все собрались в главной комнате домика, Артём показал им простые жесты.

— Запомните. Это может спасти жизнь. — Он продемонстрировал: два пальца вниз — «идём в подвал». Открытая ладонь — «стой». Резкая черта рукой — «влево» или «вправо». Кулак — «опасность, молчать».

— Зачем это? — спросил Ваня.

— На всякий случай. В местах, где нельзя говорить.

Максим сидел в углу, снова простукивая свою мелодию. Даже когда Артём говорил, пальцы мальчика не останавливались.

***

08:00

Вышли через час. Туман ещё держался между деревьями, превращая лес в призрачный лабиринт. Пахло влажной землёй, прелыми листьями и чем-то кислым. Может, болотом неподалёку. Может, чем-то похуже.

Ваня шёл впереди, изучая метки на деревьях. Круги с лучами встречались всё чаще. Некоторые старые, поросшие мхом. Другие свежие, от силы неделя.

— Пап, — позвал он. — Иди сюда.

Под одним из символов были зарубки. Три вертикальные черты.

— Это значит «безопасно», — сказала Таня. — А вот косой крест — «опасность». Они метят путь для своих.

— Для таких же сумасшедших? — буркнул Артём.

— Для ищущих ответы.

У корней старой сосны Ваня нашёл что-то. Детская кукла, тряпичная, с оторванной рукой. Внутри, в набивке, свёрнутая бумажка.

«Мама, я жива. Иду к свету. Не ищите. Маша.»

Детский почерк. Карандаш. Две недели назад.

— Маша сейчас в общине, — тихо сказала Таня. — Ей двенадцать. Она... она слышит их песни. Как Максим.

Лена прижала сына к себе. Мальчик не сопротивлялся, но и не обнимал в ответ. Просто стоял, отмеряя невидимый такт о её бедро.

Артём кивнул. Теперь понятно, кто оставлял метки по всему их пути. Не случайные выжившие. Организованная группа со своей идеологией и целями.

— Идём, — сказал он. — Раз начали, нужно дойти до конца.

***

09:00

Встретили их на старой лесной дороге. Четверо: три мужчины и женщина. Чистые. В мире, где все ходили в лохмотьях, они выглядели так, будто только что вышли из прачечной.

На груди каждого медальон. Круг с лучами из потемневшего металла. В центре круга маленькая пробирка, запаянная воском. Внутри плескалась серая жидкость.

— Пророк ждёт вас, — сказал старший. Представился братом Павлом. Лет сорок пять, седая борода, но подтянутый, сильный. — Мальчик, который слышит песнь. Девочка, которая вернулась. Отец, несущий бремя крови.

— Откуда вы знаете о нас? — Артём положил руку на кобуру.

— Серые дети рассказывают тому, кто умеет слушать, — Павел улыбнулся. — Они видели вас на тропах. Чувствовали запах изменений. Особенно от мальчика.

Павел указал на старую телегу у обочины, запряжённую тощей лошадью.

— Для младших. Путь не близкий — двадцать километров, а Пророк ждёт к полудню. Но половину пройдём по нашей просеке — там тропа утрамбована годами, идти легче. Успеем.

Максим забрался первым, свернулся калачиком на соломе. Лена села рядом, положив его голову на колени. Остальные шли пешком, но даже так двигались быстрее: не нужно было нести уставшего ребёнка.

Максим вышел из телеги только чтобы подойти к Павлу. Перестал выбивать ритм, смотрел на мужчину не мигая.

— Вы тоже слышите? — спросил мальчик.

— Все мы слышим, дитя. Каждый — свою часть великой песни.

Женщина из группы, сестра Ольга, подошла к Лене.

— Не бойтесь. Мы не враги. Мы — следующая ступень. Как и ваш сын.

Одежда апостолов оказалась переделанными лабораторными халатами. Белая ткань выстирана до серости, но чистая. На спинах вышитые круги с лучами. Кропотливая работа, месяцы труда.

— Идёмте, — сказал Павел. — Пророк не любит ждать.

***

10:30

Дорога к НИИ проходила через места, не похожие ни на что прежнее. Не мёртвые, как города, но и не живые, как тайга. Что-то среднее. Изменённое.

На полянах стояли круги из камней. В центре каждого пепел от костра и тяжёлый запах. Сладкий, с металлическим привкусом. Как кровь, смешанная с сахаром.

— Станции медитации, — объяснила сестра Ольга. — Здесь мы учимся слышать.

У одной из станций играли дети. Трое, лет восьми-десяти. Они передавали друг другу крысят, маленьких, ещё слепых. И двигались как одно целое. Все поворачивали головы одновременно. Поднимали руки в одном ритме.

Два-три удара — пауза — два. Почти как у Максима, но со сбоем.

— Они учатся единству, — сказал брат Павел. — Преодолевают барьер между видами.

Лена заметила женщину у края поляны. Молодая, может, двадцать пять лет. Кормила грудью младенца. На запястье татуировка. Свежая, ещё воспалённая. Круг с лучами.

Женщина подняла глаза, встретилась взглядом с Леной. Улыбнулась. В улыбке было что-то неправильное. Слишком широкая. Слишком много зубов. Или это только казалось?

— Не отставайте, — позвал Павел.

***

12:00

НИИ биологии вынырнул из-за деревьев. Серая бетонная коробка, пять этажей, окружённая остатками забора. Но не здание бросилось в глаза первым.

На фасаде огромный символ. Круг с лучами, сваренный из арматуры и листов ржавой жести. Метров десять в диаметре. Лучи расходились неравномерно, создавая ощущение пульсации.

Окна первых двух этажей были замурованы. Но не просто кирпичом, а узорами. Те же круги с лучами, выложенные из разноцветных стёкол. Когда солнце пробивалось сквозь облака, узоры отбрасывали цветные тени на землю.

Вокруг здания система неглубоких канав, заполненных водой. И в этих канавах сновали крысы. Сотни, тысячи. Не хаотично, а по определённым маршрутам. Как кровь по венам.

— Добро пожаловать в наш сад, — сказал брат Павел. — Хотя некоторые называют его Новым Эдемом. — В голосе слышалась лёгкая ирония.

У главного входа стояла девочка. Лет пятнадцати, худая, с длинными спутанными волосами. В руках ведро с чем-то серым. Зерном? Или чем-то другим?

Она подошла к канаве, начала сыпать содержимое. Крысы собрались мгновенно, но не дрались за еду. Выстроились в ровные ряды. Ждали.

Девочка запела. Тихо, без слов. Просто мелодия. И крысы начали есть. Синхронно. Ряд за рядом.

— Это Лиза, — сказала Таня. — Она была в моей группе. Её способность — создавать порядок через звук.

Таня помолчала.

— Она больше не может говорить словами. Только петь. И только для них.

***

12:30

Главный зал НИИ встретил их полумраком и запахом: формалин с воском, как в музее естественной истории, где хранят скелеты вымерших видов.

«Сейчас увижу что-то из кошмара», — подумал Артём.

И увидел.

Двойная спираль высотой метра четыре. Собранная из костей. Человеческих и животных, отбелённых и отполированных до блеска. Рёбра формировали витки, черепа стояли в узлах. В местах соединений проволока и какая-то смола.

— ДНК... — Лена подошла ближе. — Это же модель ДНК.

— Верно.

Голос раздался сверху. По лестнице спускался человек. Пятьдесят два года, седые волосы, но движения энергичные, молодые. Белый халат, настоящий, медицинский, чистый. На груди не медальон, а вытатуированный прямо на коже круг с лучами.

— Виктор Семёнов, — представился он. — Но здесь меня зовут просто Пророк. Добро пожаловать в храм новой эволюции.

Он подошёл к костяной спирали, провёл рукой по полированной поверхности.

— Знаете, что выживает в катастрофах? Не сильные. Сила — это статика. Выживают пластичные. Те, кто может измениться. Крысы изменились за пять лет больше, чем за предыдущие пять тысяч. А мы?

Максим вышел вперёд, подошёл к спирали. Протянул руку, коснулся одной из костей. И начал выстукивать короткий сбойный такт прямо по кости.

Два-три удара... пауза... два.

Звук разнёсся по залу, усиленный акустикой. И откуда-то снизу, из подвала, пришёл ответ. Такой же ритм, но глубже, басовитее.

— Он слышит, — Пророк смотрел на Максима с восхищением. — Уже слышит большую мать. Удивительно. Обычно это занимает недели подготовки.

— Что за большая мать? — Артём встал между Пророком и сыном.

— Узел. Центр сети. То, что связывает их всех в единое целое. Но об этом позже. Сначала я покажу вам наше маленькое чудо.

***

13:00

Медицинский блок располагался на втором этаже. Коридор был размечен кругами с разным количеством лучей. Три луча, пять, семь, девять.

— Степень изменения, — объяснил Пророк. — Три — минимальная модификация. Девять — полная трансформация.

Открыл дверь с пятью лучами. Больничная палата. Четыре койки. На трёх лежали дети.

Мальчик лет десяти сидел на кровати, сложив руки на коленях. Руки дрожали. Мелко, постоянно. Он пытался удержать карандаш, но тот выпадал снова и снова.

— Это Петя, — сказал Пророк. — Его способность — контроль. Он может направить до двадцати особей простыми мысленными командами.

— А дрожь? — спросила Лена.

— Побочный эффект. Нервная система перегружена постоянной связью. Цена контроля — потеря контроля над собственным телом.

На соседней койке девочка лет двенадцати. Глаза закрыты, но веки подрагивали.

— Маша. Её называют симбионтом — биоритмы синхронизированы с крысиными.

На третьей койке подросток лет пятнадцати. Крупный, но сидел съёжившись, обхватив колени руками. На шее и руках вздутия под кожей. Как опухоли, но симметричные.

— Коля стал мостом. Его железы производят базовые феромоны. Крысы воспринимают его как своего.

— Но?

— Но когда их слишком много рядом, он впадает в панику. Инстинкт самосохранения борется с химией тела. Постоянный конфликт.

В соседней палате ещё дети. Близнецы лет восьми сидели, прижавшись друг к другу, зажимая уши руками. Алина, чуть старше, стояла у открытого окна, жадно глотая воздух.

— Гиперчувствительность, — объяснил Пророк. — Близнецы слышат ультразвук. Полезно для раннего предупреждения. Но любой громкий звук причиняет им физическую боль. Алина различает феромонные следы. Может учуять страх за километр. Но большинство запахов вызывают у неё тошноту.

— Это не способности, — сказал Артём. — Это калечение детей.

— Это адаптация, — возразил Пророк. — Несовершенная пока, да. Но это только начало. Мы учимся. Они учатся. Вместе мы найдём баланс.

Максим подошёл к близнецам. Сел рядом. И начал выстукивать свой код, но тише, мягче. Близнецы подняли головы, посмотрели на него. Медленно убрали руки от ушей.

— Удивительно. — Пророк наклонился ближе. — Он уже создаёт резонанс. Ваш сын — природный медиум.

***

14:00

Кабинет Пророка находился на четвёртом этаже. Окна не замурованы, отсюда открывался вид на окрестные леса. На стене огромная карта НИИ и окрестностей. Круги с лучами отмечали зоны влияния. Красные линии: крысиные магистрали. Синие: безопасные пути.

На столе ряды пробирок в штативах. Каждая помечена цветом. Красные, синие, зелёные, чёрные. И серые. Таких больше всего.

— Присаживайтесь, — Пророк жестом указал на стулья. — Нам нужно поговорить о вашем сыне.

Сел за стол, сложил руки. На правой руке Артём заметил старый ожог. Глубокий, до кости. В форме детской ладошки.

— Максим уже начал изменяться. Вы давали ему препарат?

— Таня принесла что-то, — неохотно признал Артём. — Сказала, поможет с лёгкими.

— И помогло. Но запустило процесс. Посмотрите на него.

Максим сидел в углу кабинета. Снова раскладывал узоры, на этот раз из скрепок, которые нашёл на столе. И простукивал свою мелодию. Не замечал, что родители смотрят на него.

— Максим, — позвал Пророк. — Как тебя зовут?

Мальчик не отреагировал. Продолжал выкладывать узоры.

— Максим! — громче.

Ничего.

Лена подошла к сыну, тронула за плечо.

— Максим!

Он поднял голову, моргнул.

— Мама? Кто-то звал?

— Видите? — Пророк откинулся на спинку стула. — Он уже теряет связь с человеческим миром. Погружается в их реальность. Без стабилизации через месяц он перестанет откликаться совсем. Через два — перестанет узнавать вас.

— Вы можете помочь? — спросила Лена.

— Могу. Но это потребует... принятия. Нашей философии. Нашего пути.

Он встал, подошёл к окну. Коснулся переносицы двумя пальцами, словно сдерживая чихание. Быстрый, почти незаметный жест.

— Пять лет назад мы жгли города. Операция «Выжженная земля», помните? — Снова тот же жест, будто в воздухе витал невидимый раздражитель. — Я участвовал в планировании. Думали, огонь очистит. Что получили? Пепел и ещё больше крыс. Огонь — это регресс, возвращение к пещерному страху. Эволюция требует синтеза, не уничтожения.

— Синтеза с крысами? — Артём сжал кулаки.

— Синтеза с новой реальностью. Они изменились. Мы должны измениться тоже. Или вымрем.

🦷🦷🦷

Глава 5. Проповедники серого рассвета (Часть II)

«Тап-тап-тап... пауза... тап-тап.» — Крысиный шифр?

3 мая 2032 | День 2 после исхода из тайги

Локация: Научно-исследовательский институт биологии, 70 км к югу от таёжного лагеря

Температура: +16°C

Угроза: Пророк?

Семья: Артём (21), Лена (27), Ваня (10), Максим (4), Таня (14)

***

16:00

Гостевая комната оказалась бывшей лабораторией. Столы вынесли, поставили койки. Но на стенах остались следы: крючки для оборудования, пятна от реактивов, формулы, написанные маркером и не до конца стёртые.

На двери круг с семью лучами.

— Семь — это статус гостей, — объяснила Таня. — Ни своих, ни чужих. Промежуточное состояние.

Брат Павел, проводивший их, обернулся у порога.

— Ты вернулась, Таня. Значит, в тебе что-то от нас осталось. Пророк говорит — семя, однажды посеянное, всегда даёт всходы.

Таня не ответила, только провела пальцем по шраму.

По углам комнаты сидели крысы. Не прятались. Просто сидели и смотрели. Иногда чистились, иногда перебегали с места на место. Но всегда минимум две пары глаз следили за людьми.

— Они не нападут, — сказала Таня. — Это наблюдатели. Пророк называет их «глазами большой матери».

— Расскажи про вентиляцию, — попросил Артём.

— НИИ построен с гравитационными шахтами. Старая советская система. Тёплый воздух поднимается, создаёт тягу. Но есть и ручная система. В климат-блоках стоят «лягушки» — нагнетатели с ручным приводом. Служки качают воздух колоколом каждый час.

— То есть если пустить что-то в вентиляцию...

— Резонанс подхватит. Распространится по всему зданию за минуты.

Артём кивнул, потом повернулся к Ване.

— Помнишь жесты, что показывал утром? Повтори.

Ваня показал: два пальца вниз, открытая ладонь.

— Хорошо. В хаосе голос не услышишь. Жесты спасут.

Девочка помолчала, потом села на койку.

— Антагонист. Глушит вомероназальный канал. Ломает их расписание. Пахнет... как аптечная пыль с уксусом и железом. Если пустить в систему, час будет тишина. Потом откат — сеть взвоёт громче прежнего.

Таня похлопала по карману. Звякнуло стекло.

— Четыре ампулы. Препарат «Тень-7». Больше не делают — Пророк запретил после одного... инцидента.

***

18:00

Ужин проходил в общей столовой. Длинные столы, как в советской столовой. Но на скатертях вышитые круги с лучами. И все культисты перед едой кланялись в такт, шепча что-то неразборчивое.

Еда была простой: каша, тушёные овощи, травяной чай. Но после питания ягодами и корешками казалась пиром. Лена жевала медленно. На языке привкус железа от добавок в кашу. В горле стыд, что хочется ещё, несмотря на понимание, чем это пропитано.

Максим сидел рядом с другими детьми-подопытными. И что-то им рассказывал. Вернее, показывал: выстукивал разные ритмы по столу, и дети кивали, понимая без слов.

— Он быстро адаптируется, — заметил Пророк, севший напротив Артёма. — Обычно дети сопротивляются неделями. А он уже создаёт связи.

— Это плохо?

— Это... необычно. Либо у него природный дар, либо изменения зашли дальше, чем кажется.

После основного блюда принесли «причастие». Маленькие стеклянные бокалы с серой жидкостью. На каждом гравировка круга с лучами.

— Выпейте, — сказал Пророк. — Это поможет настроиться.

Все культисты начали шептать молитву. Слитно, как один организм. И вдруг Максим начал выстукивать свой ритм в такт их шёпоту. Тап-тап-тап с каждым словом. Будто дирижировал невидимым оркестром.

— Что это? — Артём понюхал бокал. Запах был резкий, металлический, с нотками гнилой травы.

— Экстракт феромонов. Сильно разбавленный. Безопасный. Просто поможет вашему телу принять новую реальность.

Артём поставил бокал на стол.

— Спасибо, воздержусь.

Пророк улыбнулся.

— Как хотите. Но ваш сын уже пьёт.

Артём обернулся. Максим держал бокал двумя руками, делал маленькие глотки. С каждым глотком его глаза становились всё более расфокусированными.

— Максим, не надо!

Но мальчик не слышал. Или не хотел слышать.

***

20:00

После ужина Пророк пригласил на «вечернюю службу». Спустились в подвал. Коридоры были размечены всё теми же кругами, но здесь они светились. Фосфоресцирующая краска.

Прошли мимо железных дверей. На одной свежие царапины изнутри. Будто кто-то пытался выбраться.

— Карантин, — объяснил Пророк. — Иногда изменения идут не по плану. Приходится изолировать.

За дверью послышался стон. Человеческий, но с нечеловеческими обертонами. Как будто голосовые связки изменились.

Вошли в большой зал. В центре яма, огороженная стеклом. Диаметр метра три. Глубина не видна, уходит в темноту.

И из этой темноты поднимался звук. Низкий, вибрирующий. Тот самый, что отвечал на стук Максима. Вместе со звуком поднимался воздух, тёплый, влажный, оставляющий на губах металлический привкус.

— Узел. — Пророк обвёл рукой зал. — Центр нашей маленькой экосистемы.

Подошёл к пульту управления, старой советской панели с тумблерами и индикаторами. Щёлкнул переключателем. Загорелся прожектор, направленный в яму.

Артём подошёл ближе, заглянул вниз. И отшатнулся.

На глубине метров пяти лежало существо. Когда-то это была крыса. Но теперь...

Размером с телёнка. Тело раздутое, покрытое опухолями. Из боков торчали трубки капельниц, подающие питательные растворы. Глаза заросли, но под кожей пульсировали какие-то органы.

Вокруг существа сотни обычных крыс. Они лежали ровными кругами, будто в трансе.

— Это не царица, как у муравьёв, — объяснил Пророк. — Это узел связи. Через неё мы координируем стаи в радиусе трёх километров. Не держим под полным контролем — направляем. Её феромоны создают... предпочтения в их поведении.

— Это чудовище. — Лена отступила от стекла.

— Это необходимость. Без контроля они захлестнут нас. С контролем — мы можем сосуществовать.

Максим подошёл к стеклу. Прижал ладошки к холодной поверхности. И начал стучать.

Тап-тап-тап... пауза... тап-тап.

Существо внизу зашевелилось. Из-под складок плоти показалось что-то похожее на конечность. И ответило на стук.

ТАП-ТАП-ТАП... пауза... ТАП-ТАП.

— Потрясающе. — Пророк подался вперёд. — Прямой контакт. Без подготовки. Ваш сын — прирождённый медиум.

***

21:00

В гостевой комнате Артём собрал семейный совет. Максим лежал на койке. После «контакта» с узлом его вырвало, и теперь он спал беспокойным сном.

— Уходим, — сказал Артём. — Сегодня ночью.

— Но Максиму хуже, — возразила Лена. — Может, они правда могут помочь?

— Помочь превратить его в такое же чудовище?

— Не все становятся чудовищами, — вмешалась Таня. — Некоторые находят баланс. Учатся жить на границе.

— А большинство?

Таня отвела взгляд.

— Большинство ломается. Но у Максима есть шанс. Он сильный.

Ваня подошёл к окну, выглянул во двор. Там, в свете факелов, дети-подопытные водили хоровод. Двигались одинаково, будто марионетки на невидимых нитях.

— Пап, а если это наше будущее? Если другого пути нет?

— Есть, — твёрдо сказал Артём. — Всегда есть.

Он достал из рюкзака пистолет. Проверил обойму. Шесть патронов.

— Таня, твой препарат. «Тень-7». Он точно сработает?

— Час тишины гарантирован. Но потом...

— Потом мы будем далеко.

***

22:30

Максим проснулся. Сел на койке, посмотрел на родителей. Взгляд был ясным, сфокусированным. Как раньше.

— Папа, мама, нам нужно уходить.

— Ты понимаешь, где мы? — удивилась Лена.

— Да. Уйдите со мной. Пожалуйста.

Лена закрыла глаза. Её малыш просил спасти его от себя самого. От того, чем он становился.

Подошёл к крысам в углу. Они подняли головы, смотрели на него.

— Вы тоже в клетке? Только ваша больше.

Крысы наклонили головы. Одновременно.

В коридоре послышались шаги. Размеренные, чёткие. Патруль.

Артём показал жест. Кулак. Все замолчали.

Шаги прошли мимо. Удалились.

— Полночь, — прошептал Артём. — Действуем.

***

23:00

Таня вела их по служебной лестнице. Узкая, крутая, пахнущая плесенью и машинным маслом. На третьем этаже свернули в технический коридор.

Климат-блок выглядел как реликт прошлого. Огромные трубы, вентили, манометры с разбитыми стрелками. В центре «лягушка». Ручной нагнетатель, похожий на кузнечные мехи.

— Сюда, — Таня открыла решётку воздуховода.

Замерла, сжимая ампулы. Провела пальцем по шраму.

— Я приводила детей сюда. Десятки. Говорила родителям, что это спасение.

— А теперь? — спросил Артём.

— Теперь выведу. Всех, кого смогу. — Она посмотрела в сторону медблока. — Это моё искупление. Или попытка.

Разбила первую ампулу о край решётки. Потом вторую, третью, четвёртую. В нос ударило: аптечная пыль, уксус, железо и что-то гнилое. Едкая смесь, от которой защипало в горле.

— Двадцать, — начала считать. — Тридцать.

Сверху послышался скрип. Воздух пошёл по трубам, подхватывая испарения.

— Сорок. Пятьдесят.

Первый писк. Далёкий, испуганный. Потом ещё. И ещё. Волна звука прокатилась по зданию.

— Тишина. Ещё десять секунд — первая волна паники. Через полминуты начнётся.

И правда. Писк оборвался разом. Наступила тишина. Неестественная, давящая.

— Вниз, — скомандовал Артём, показывая два пальца вниз.

Спустились на второй этаж. Коридор медицинского блока был пуст. Крысы-наблюдатели лежали на боку, дёргаясь в конвульсиях.

Лена подбежала к двери с пятью лучами.

— Сюда!

Петя-контролёр вышел первым. Руки тряслись сильнее обычного. За ним близнецы, зажимающие уши. Потом остальные.

Дверь соседней палаты. На ручке полоска засохшей крови. Чей-то ноготь оставил след, пытаясь открыть.

Лена секунду помедлила. Коснулась ручки, кровь прилипла к пальцам. Чья-то попытка сбежать. Неудачная.

— Простите, — бросила она в щель и побежала за остальными.

На лестнице столкнулись с патрулём. Два культиста с дубинками. Но они смотрели на пол, где крысы катались в агонии.

— Что происходит? — крикнул один.

Артём не ответил. Удар рукоятью в висок. Культист упал. Второй попытался поднять тревогу, но Ваня был быстрее. Подсечка, удар. Тишина.

На первом этаже хаос. Культисты бегали, пытаясь понять, что случилось. Крысы метались, врезались в стены, кусали друг друга.

В коридоре три крысы преградили путь. Петя вышел вперёд, трясущейся рукой сделал жест: щелчок и свист одновременно.

Крысы замерли. Две секунды, не больше. Дальше пяти метров его контроль не действовал, а руки тряслись слишком сильно для точности. Но хватило, чтобы пробежать мимо.

— Полезный навык. — Артём перевёл дыхание.

— Был бы... если бы мог ложку удержать, — горько ответил мальчик.

Коля-мост застыл посреди коридора. Паника. Его железы выбросили все феромоны разом. Волна ударила по ноздрям: страх, агрессия, похоть, ужас, всё вместе.

Ближайшие крысы бросились на культистов. Те закричали, пытаясь отбиться. И своим стало плохо. Коля сам испугался собственного выброса, упал на колени, зажимая нос.

— Не могу остановить! — закричал он. — Оно само!

Десяток крыс окружили его, создав живой щит. Потащили к служебной шахте. Последнее, что видели: его испуганные глаза, прежде чем он исчез в темноте вентиляции, уведённый своими новыми хозяевами.

Близнецы упали на колени, зажимая уши. Ультразвук паникующих крыс резал барабанные перепонки.

— Не могу! — крикнул один из близнецов. — Больно!

Лена подхватила одного под руку, Ваня — второго. Потащили к выходу.

В главном зале Пророк стоял у костяной спирали. Вокруг него круг из спокойных крыс. Единственный островок порядка в хаосе.

— Тишина, — шептал он. — Порядок. Вспомните контракт. Вспомните песню.

Увидел беглецов. В глазах — не злость. Разочарование.

— Вы не понимаете, что делаете. Без контроля они уничтожат всё. Мы держали баланс!

— Ваш баланс построен на детских страданиях! — крикнул Артём.

— Все эволюции построены на страданиях! Но из них рождается новое!

Крысы вокруг Пророка зашевелились. Но не нападали. Ждали.

— Уходите, — сказал Пророк. — У вас десять минут до отката. Потом они придут в ярость. Всё ваша девочка, — он кивнул на Таню. — Неудачный эксперимент, который возомнил себя совестью.

Таня выпрямилась.

— Я не эксперимент. Я человек. Который сделал выбор.

Побежали к выходу. За спиной — крики, грохот, звон бьющегося стекла.

***

23:45

Остановились в километре от НИИ, в овраге. Считали головы. Семья, четверо. Плюс Таня. Плюс спасённые дети. Десять.

Обернулись на НИИ. В окнах вспышки огня. Крики. Потом увидели: из подвального окна хлынула серая волна. Не организованная река, а хаотичное месиво тел. Крысы грызли друг друга, врезались в стены, некоторые бились в конвульсиях на земле.

— Вторичная реакция, — сказала Таня. — После тишины — безумие. Они потеряли связь с узлом. Каждая сама за себя.

— Что мы наделали... — Лена прижала Максима к себе.

— Дали им свободу. Страшную, но свободу.

Петя сидел на камне, пытаясь унять дрожь в руках. Не получалось. Маша-симбионт была в полукоме, издавала тихий писк вместо слов. Та самая реакция на стресс, о которой предупреждал Пророк. Близнецы держались друг за друга, массируя виски. Мигрень от звуковой перегрузки.

Алина стояла с подветренной стороны, всё ещё борясь с тошнотой.

— Они идут за нами? — спросила Лена.

Артём прислушался. Вдалеке шум, крики. Но не приближались.

— Нет. У них свои проблемы.

Максим сидел отдельно. Чертил палкой в земле новые узоры. Не простой ритм, а что-то сложнее. Перекрёстки расходились в четыре стороны вместо трёх.

— Большая мама больше не поёт, — сказал он. — Теперь каждый поёт сам. Они учатся быть свободными.

— Это хорошо или плохо? — спросил Артём.

Максим пожал плечами.

— Это... непредсказуемо.

И снова ушёл в себя, продолжая чертить.

Лена посмотрела на свою руку. Засохшая кровь с дверной ручки. Теперь это её крест. Её память о тех, кого не спасли.

***

02:00 | 4 мая

Утром увидели последствия. Дым поднимался над НИИ, что-то горело. Может, костяная спираль. Может, лаборатории. Может, мечты Пророка о контролируемой эволюции.

У костра сидели все десять. Варили последнюю крупу. Делили на всех.

Петя пытался есть, но ложка выпадала из трясущихся рук. Ваня молча взял его ложку, начал кормить. Мальчик сначала сопротивлялся, потом принял помощь.

Близнецы сидели в обнимку, затыкая друг другу уши при резких звуках. Научились делить свою боль.

Алина держалась с подветренной стороны, но уже не морщилась так сильно. Адаптировалась.

— Куда теперь? — спросила Маша. Слова, не писк. Прогресс. Она дышала рвано, вдох-выдох-выдох-пауза, но говорила.

— На восток, — ответил Артём. — К морю. Подальше от городов и их экспериментов.

— А если море тоже изменилось? — спросил кто-то из новых детей.

— Тогда научимся плавать в новом море.

На рассвете видели крысиные тропы. Свежие. Но шли они не организованными колоннами. Расходились веером, как ручьи после плотины. На сырой земле новые узоры. Перекрёстки из следов лап, каких не было вчера. Будто каждая группа прокладывала свой маршрут, не согласовывая с остальными.

— Они больше не поют, — сказала Таня. — Каждый ведёт свою партию.

— Пророк был прав? — спросил Ваня. — Без контроля будет хаос?

— Или свобода, — ответила Таня. — Для них и для нас.

Максим встал, подошёл к отцу. В глазах — момент ясности.

— Папа, я нарисовал карту.

Показал свой узор на земле. Это действительно была карта. Вода, острова, пути между ними.

— Откуда?

— Не знаю. Просто вижу. — Он улыбнулся.

Потом снова ушёл в себя, выстукивая новый ритм. Не тап-тап-тап. Что-то сложнее. Музыкальнее.

***

06:00

Лена посмотрела на свою новую семью. Десять вместо пяти. Каждая со своей болью, своей историей, своей надеждой.

Солнце поднималось над лесом. Новый день. В мире без контроля, но с возможностью выбора.

И они выбирали идти дальше.

К морю. До него оставалось четыреста километров.

🦷🦷🦷

Глава 6. Цена переправы (Часть I)

«На переправе через Раздольную я узнала свою цену. Нож и арбалет. Два тела. И ни одной бессонной ночи потом.» — Из дневника Алисы Малковой

3 мая 2032 | День 2 после исхода

Локация: Разрушенный мост через реку Раздольная, 75 км от мёртвого Владивостока

Температура: +12°C | Холодный дождь

Угроза: Неизвестна

Ресурсы: Еда на 4 дня, вода на 2 дня, 6 патронов для дробовика

Семья: Антон и Надя (родители), Лена (19), Алиса (18), Марк (11), Катя (11), кот Бади (6)

***

02:00

Антон проснулся от того, что Бади царапал дверь охотничьего домика. Не просто царапал — рвал когтями дерево, издавая низкий, утробный вой. За пять лет кот ни разу так себя не вёл.

В домике было темно, только угли в печке давали слабый красноватый свет. Пахло сыростью, прелой соломой и чем-то ещё — едва уловимый запах гнили, как от мёртвой крысы под полом. Семья спала вповалку на голом деревянном полу, подложив под головы свёрнутые вещи. После ночи под открытым небом даже твёрдые доски и прохудившаяся крыша казались роскошью.

Марк вздрогнул во сне, прижал солдатика к груди. Шептал что-то неразборчивое. Катя рядом с ним сжимала карандаш. Даже во сне готовая рисовать.

Антон тихо встал, стараясь не наступить на спящих. В темноте легко было споткнуться о чью-то руку или ногу. Подошёл к окну. Луна освещала озеро серебристым светом. Вода была спокойной, остров посередине казался тёмным пятном. Но что-то было не так. Слишком тихо. Даже ночные птицы замолчали.

В углу комнаты что-то зашуршало. Антон замер. Две пары красных глаз смотрели из темноты. Крысы. Наблюдатели. Они были везде теперь. Следили, запоминали, передавали информацию своей сети.

А потом он увидел. На противоположном берегу озера — огоньки. Факелы. Много факелов, движущихся между деревьями. Они шли по берегу, явно обходя озеро, направляясь к домику.

— Лена, — тихо позвал он. Она спала чутко, проснулась мгновенно. — Разбуди всех. Тихо. Уходим. Сейчас.

***

02:30

Собирались в темноте, на ощупь. Катя прижимала к груди блокнот, завёрнутый в целлофан. Марк сжимал солдатика так крепко, что костяшки побелели. Алиса молча взяла лопату. Последние ночи клала её рядом с собой, как солдат кладёт автомат.

Лена вышла первой, осмотрелась. Факелы были уже ближе — может, полкилометра по берегу. И она услышала пение. Низкое, монотонное, как молитва. Десятки голосов пели в унисон что-то на грани слышимости.

— Культисты, — прошептала она, вернувшись. — Те самые, с кругами и лучами. Много. Идут сюда.

Марк проснулся, сел. Поднёс солдатика к уху, прислушался.

— Солдатик говорит, они гонят нас. Как овец. К реке.

— Но как они нас нашли? — Надя торопливо собирала остатки еды в рюкзак. Руки дрожали. Не от страха. От усталости. Третья ночь без нормального сна.

— Дым от печки, — понял Антон. — Я развёл огонь вечером. Может они увидели дым.

Вышли через заднюю дверь. Впереди тёмный лес. Но оставаться нельзя. По карте до реки Раздольная около тридцати километров. Если идти всю ночь, к утру должны добраться до моста.

Бади рванул вперёд, но Лена поймала его, прижала к себе. Кот затих, только уши прижаты, хвост трубой.

***

03:00

Шли через лес в кромешной тьме. Держались друг за друга, чтобы не потеряться. Антон впереди с дробовиком, Лена за ним с Бади, потом дети и Надя. Замыкала Алиса с лопатой.

Позади, у озера, вспыхнул огонь. Яркий столб пламени поднялся в ночное небо. Культисты подожгли домик. Зачем? Ритуал? Сигнал кому-то?

— Они загоняют нас, — прошептал Антон. — Гонят куда-то.

Марк споткнулся о корень, едва не упал. Антон подхватил его, посадил на плечи. Мальчик не протестовал. Слишком устал.

— Солдатик говорит, нас ждут у реки, — Марк говорил отцу прямо в ухо, почти беззвучно. — Кто-то плохой. Он пахнет огнём и детским плачем.

Антон вздрогнул. Мальчик иногда говорил странные вещи, но они сбывались.

***

05:00

К рассвету вышли на старую лесную дорогу. Асфальт давно растрескался, местами провалился, но идти стало легче. За ночь прошли километров двадцать. До реки оставалось около десяти.

Начался дождь. Мелкий, холодный, пробирающий до костей. Катя дрожала в промокшей куртке, той самой, что отдала ей Алиса. Лена отдала ей свой свитер, оставшись в одной рубашке.

На обочине попадались странные метки. Свежие, не больше дня. Стрелки углём, указывающие к реке. И буква «Р» с цифрами рядом. «Р-3Ж», «Р-5М+2Д», «Р-ТОВАР».

Катя остановилась, быстро зарисовала метки в блокнот. Под рисунком написала: «Люди — товар. Цифры — количество. Ж — женщины, М — мужчины, Д — дети».

— Что это значит? — спросила Надя.

— Не знаю, — мрачно ответил Антон. — Надеюсь что-то хорошее.

Алиса остановилась у дерева, где кровью было написано: «Он взял Иру. Не отдавайте дочерей».

— Засохшая кровь, — сказала она, потрогав надпись. — Дня два, не больше.

***

06:30

Лес расступился, и перед ними открылась Раздольная. Широкая, мутная, вздувшаяся после весенних дождей. Течение несло коряги и пену.

Мост разрушен. Центральный пролёт обвалился, из воды торчали бетонные опоры. Но у берега виднелась импровизированная переправа из досок и канатов. А на другом берегу целый лагерь.

Спрятались в прибрежных кустах, наблюдали. Лагерь оказался большим: палатки, навесы, грузовые контейнеры. Дым от костров поднимался в серое небо. Много людей, в основном мужчины с оружием.

И клетки. В дальнем углу лагеря Катя разглядела клетки из арматуры. Внутри фигуры. Женщины.

Она быстро нарисовала в блокноте и показала Лене. На рисунке клетка с девушкой и мужчина с ключами. На рукаве буква «Р».

***

07:00

Антон изучал переправу, пытаясь найти другой путь. Надя считала охрану в лагере. Лена прижимала к себе беспокойного Бади. Все были сосредоточены на том, что происходило на другом берегу.

— Ну что, насмотрелись?

Голос раздался прямо за спиной. Холодный, насмешливый.

Все замерли. Антон медленно повернул голову. Позади стояли трое мужчин с арбалетами. Подкрались беззвучно, пока семья наблюдала за лагерем. Профессионально.

Старший со шрамами на лице, на щеке свежее клеймо в виде буквы «Р». Двое других помоложе, один совсем юнец, может, восемнадцать лет.

— Руки чтобы я видел, — приказал старший. — Без глупостей. Мы видели, как вы из леса вышли, как прятались. У нас тут каждый куст под наблюдением.

Алиса медленно положила лопату на землю.

Костя шагнул к ней, поднял лопату.

— Самодельное оружие? Опасно. Нам пригодится в хозяйстве. — Он осмотрел лезвие, заточенное до остроты бритвы. — Кто-то умеет обращаться с инструментом.

Он облизнул губы, осматривая пленников.

— Две молодые женщины, двое детей, кот даже есть. Неплохой улов.

Бади зашипел, выгнул спину. Лена крепче прижала его к себе.

— За нами гонятся культисты. Мы просто бежали и вышли к реке, — сказал Антон.

— Знаем, — кивнул Костя. — Видели дым. Они всегда гонят беженцев к нам. Такой у нас... договор.

Младший из троих, тот самый юнец, смотрел на Катю и Марка. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Костя, может, не надо? — тихо сказал он старшему. — Дети же маленькие...

— Заткнись, Петька, — рявкнул тот, что назывался Костей. — Правила для всех одинаковые.

— Вставайте, — повторил Костя, направив арбалет на Антона. — Дробовик на землю. Медленно.

Антон опустил оружие.

— Петька, забери ствол и патроны, — приказал Костя. Юнец подобрал дробовик, вытряхнул патроны из карманов Антона. — Хорошее оружие. Рябой оценит.

— В лесу ещё двое наших, — продолжил Костя. — А через реку всё равно не переплывёте — течение снесёт. Да и снайпер на вышке нервный, сразу стрелять начнёт.

***

07:30

Костя повёл их к импровизированной переправе. Плот из брёвен и пустых бочек качался на волнах, привязанный толстым канатом к остаткам моста.

— Мы на западном берегу, лагерь на восточном, — пояснил Костя, указывая на противоположный берег. — Переправим, заплатите цену. Как решит Рябой.

— Все на плот, — приказал он. — И не вздумайте прыгать в воду. Течение унесёт за секунды.

Петька и третий охранник, молчаливый мужик лет сорока, начали отвязывать канат. Семья забралась на шаткий плот. Доски скрипели под ногами, между ними проступала вода.

Бади вцепился когтями в плечо Лены, шипел на воду. Марк прижался к матери, сжимая солдатика. Катя рисовала в блокноте даже стоя на качающемся плоту. Фиксировала всё.

Переправа заняла минут десять. Костя и молчаливый гребли, Петька стоял с арбалетом наготове, но смотрел больше на воду, чем на пленников.

На восточном берегу их уже ждали. Двое мужчин в военной форме, перешитой под гражданку. Нашивки спороты, но следы остались: тёмные пятна на выцветшей ткани. У обоих карабины Мосина.

— Это кто такие? — спросил один, осматривая пленников.

— Беженцы от культистов, — ответил Костя, спрыгивая с плота. — Шестеро. Две молодые бабы, двое детей. Рябой решит, что с ними делать.

Второй охранник, женщина лет двадцати пяти, смотрела стеклянными глазами. Двигалась механически, как кукла на шарнирах. На шее шрам от верёвки, старый, но заметный.

— Все платят, — сказала она монотонно, будто повторяла заученный текст. — Плата разная. Рябой решает.

— Что за плата? — Алиса шагнула вперёд, сжимая лопату.

Женщина посмотрела на неё. На секунду в мёртвых глазах мелькнуло что-то. Жалость? Предупреждение? Тут же погасло.

— Увидите, — только и сказала она.

***

08:00

Лагерь Рябого оказался военным поселением. Брошенные грузовые контейнеры расставлены по периметру как укрепления. Армейские палатки выстроены ровными рядами. В центре командный пункт из сваренных контейнеров, над ним самодельный флаг с буквой «Р».

Пахло ржавчиной, машинным маслом и чем-то сладковатым, тошнотворным. Гниющая рыба? Нет. Надя узнала этот запах. Первые дни катастрофы, толпы, бегущие из городов.

Надя считала про себя. Около сорока человек. Чёткое разделение. Боевая группа: пятнадцать вооружённых мужчин в камуфляже, трезвые, с ремнями на оружии. Обслуга: старики, инвалиды, женщины с потухшим взглядом. Охрана, шестеро на постах.

С вышки у входа смотрел снайпер. Профессионал: видно по тому, как держал винтовку. Ещё один на восточной вышке. Два патруля по три человека обходили периметр. График смены — каждые четыре часа, Надя заметила по свежим следам на тропах.

Порядок был военный. У входа КПП с журналом учёта. Кухня работала по расписанию, повар в фартуке раздавал порции строго по списку. Даже мусор складывали в отдельные кучи — органика, металл, стекло.

С кухни тянуло вяленой рыбой и чем-то ещё. Надя присмотрелась к столу. Тушки с мелкими костями. Крысы. Но разделаны профессионально, мясо промыто, специи маскируют запах. Выживание требует компромиссов.

В дальнем углу лагеря стояли клетки. Сваренные из арматуры, накрытые брезентом. Металл скрипел от влаги, ржавые подтёки на прутьях. Внутри фигуры. Молодые женщины, девушки-подростки. Некоторые сидели, обхватив колени. Другие стояли у решёток, вцепившись в прутья.

Из клеток доносился тихий плач. Не всхлипывания. Сломленные женщины не тратят силы на слёзы. Просто тихий, монотонный звук безысходности.

Одна подняла голову, встретилась взглядом с Надей. Девчонке лет семнадцать, но глаза старые. На запястьях свежие шрамы от верёвок.

Костя остановился у клеток, смотрел в землю. Рука с арбалетом дрогнула.

— Не смотрите туда, — буркнул он тише, чем обычно. — Это товар. Не ваше дело.

— Товар? — Алиса сжала рукоять сильнее.

— А ты думала, бесплатно переправляют? Каждый платит чем может. У кого еда есть — едой. У кого оружие — оружием. — Костя снова облизнул губы, но взгляд остался потухшим. — А у кого молодые дочки...

Антон встал между ним и Алисой.

— Рябой там, — Костя махнул в сторону грузового контейнера. — Ждёт.

***

09:00

Контейнер внутри был переделан под кабинет. Стол из досок, несколько стульев. На стенах карты с маршрутами, списки имён с цифрами напротив. Оружие: два дробовика, несколько ножей, пистолет.

За столом сидел мужчина. Тридцать восемь лет, может, сорок. Лицо в шрамах. Ожоги, старые, но глубокие. Левая сторона хуже всего: кожа стянута, глаз подёргивается. На обожжённой коже рисунок. Детская ладошка, отпечатанная в обожжённой плоти.

— Елена Сергеевна вас осмотрит, — сказал он, не поднимая глаз. — Наш врач. Проверит, способны ли к работе.

Военная выправка всё ещё читалась в посадке, но руки тряслись. На столе бутылка с мутной жидкостью. Самогон, судя по запаху.

Рядом фотография в треснувшей рамке. Женщина и девочка лет пяти. Обе улыбаются. Довоенное фото.

Рябой откинулся на спинку стула, изучая пленников.

— Итак. Семья из шести. Культисты гнали. Мои поймали. Я решаю.

— Мы не сделали ничего плохого, — сказал Антон. — Просто бежали от культистов.

— Все выживают. Культисты поставляют товар. Я распределяю. Вы — часть системы.

— Мы не товар, — твёрдо сказала Надя.

— Все товар. Цена разная. — Рябой встал. — Могу отдать культистам. Могу оставить. Женщины — клетки. Мужчина — работы. Дети... для детей применение найдётся.

Пауза. Он подошёл к Лене Спасской.

— Или отпущу пятерых. Одна остаётся. Эта. — Он указал на Лену. — Сильная. С детьми умеет.

— Нет. Так не пойдёт. — Антон встал.

Рябой достал пистолет, положил на стол. Не угрожая, просто демонстрируя, кто здесь главный.

— А что допустимо? Чтобы я всех вас оставил? Или отдал культистам? Я даю вам выбор - это больше, чем большинство получает в этом мире.

— А если мы откажемся? — спросила Алиса.

— Тогда идите обратно. Через крысиные территории. — Рябой отвернулся. — Ах да, они как раз начали миграцию. Вчера видели передовые отряды в десяти километрах отсюда. Через день-два будет основная волна. Миллионы особей.

Пауза. Капли дождя барабанили по крыше контейнера.

— Или попробуйте переправиться сами. Река быстрая, холодная. Дети не выплывут. Да и снайперы у меня нервные — вдруг примут вас за угрозу.

— Я согласна.

Все повернулись к Лене. Она стояла спокойно, глядя на Рябого.

— Что?! — Алиса схватила её за руку. — Лена, нет!

— Но с условиями, — продолжила Лена. — Моя семья получает еду. И уходит на безопасное расстояние. Только потом я остаюсь.

— Умная девочка. — Рябой усмехнулся. — Но нет. Ты остаёшься, они уходят. Гарантия, понимаешь? Чтобы не вздумали вернуться с подмогой.

— Нам нужно подумать, — сказал Антон.

— Час. — Рябой встал. — Вера покажет вам, где подождать. И Лене — где она будет жить.

***

10:30

Вера водила Лену по лагерю. Показывала женский барак, длинное строение из досок и брезента. Внутри двухъярусные нары, соломенные матрасы. Запах пота и немытых тел.

У окна сидела девушка. Семнадцать лет, тёмные волосы, собранные в косу. На запястьях те самые шрамы, что Надя заметила раньше.

— Это Ира, — сказала Вера тем же монотонным голосом. — Она тут полгода. Расскажи новенькой правила.

И ушла.

Ира подняла глаза. Не пустота. Усталость, да. Но и что-то ещё.

— Не сопротивляйся. Проще будет.

— Ты сдалась? — Лена села рядом.

— Я выжила. Моя младшая сестра тоже. Рябой сдержал слово — её не тронули, она готовит еду для всех. Ей одиннадцать.

— И это жизнь?

Ира помолчала. Потом наклонилась ближе, понизила голос.

— А у тебя есть лучший вариант? — пауза. — Хотя... ты не похожа на тех, кто сдаётся.

Огляделась. В бараке были ещё женщины, но все заняты своими делами. Или делали вид.

— Елена Сергеевна в медпункте. Она поможет, если что задумаешь. У неё свои счёты с Рябым.

— Какие счёты?

— Он убил её сына. Случайно. Пьяный выстрел во время ссоры. Сыну было пятнадцать. — Ира встала. — Пойдём, покажу медпункт. Для проформы.

🦷🦷🦷

Глава 6. Цена переправы (Часть II)

«Он приходит каждый вторник. Садится. Я перевязываю ему руку. Ту самую, которой он застрелил Колю. Улыбаюсь. Считаю дни.» — Из записок доктора Елены Сергеевны

3 мая 2032 | День 2 после исхода (продолжение)

Локация: Лагерь у разрушенного моста через реку Раздольная

Температура: +12°C | Холодный дождь прекратился

Угроза: Лагерь Рябого | Торговля людьми

Ресурсы: Еда на 7 дней, вода на 3 дня, 0 патронов

Семья: Антон и Надя (родители), Лена (19), Алиса (18), Марк (11), Катя (11), кот Бади (6)

***

11:00

Медпункт располагался в переделанном автобусе без колёс. Внутри самодельные полки с бинтами, банками, пузырьками. Пахло спиртом, йодом. И керосином от ламп.

За столом сидела женщина лет шестидесяти. Седые волосы собраны в пучок, руки в пятнах от йода. Глаза усталые, но внимательные.

— Елена Сергеевна, это новенькая. Рябой решает, оставить её или нет.

Врач подняла глаза, окинула Лену оценивающим взглядом.

— Ира, принеси воды из колодца.

Девушка кивнула, вышла.

Елена Сергеевна встала, подошла к двери, проверила — никого.

— Ира сказала, ты не из тех, кто сдаётся.

— А вы?

— Я жду. — Женщина вернулась к столу. — Рябой убил моего сына. Я жду момента.

Подошла к полке, отодвинула несколько банок. За ними тайник.

— Три месяца готовлю, — сказала она. — Каждую ночь по банке лекарств прячу. Керосин в подвале. Верёвки под полом. Нож в медицинском ящике. Лаз к реке я выкопала ещё в первые дни.

Открыла тайник. Внутри карта береговой линии, отмеченная крестиками.

— Рыбаки прячут лодки в камышах, здесь, выше по течению. Три штуки, старые, но держатся. После выхода из лаза — направо вдоль берега, метров триста.

— Хорошо.

Елена Сергеевна улыбнулась.

— Тогда слушай. Ночью охрана минимальная — человек шесть. Но сегодня пятница. Пьянка. Остальные спят пьяные или ушли на ночную рыбалку. У оружейной — один часовой, курит каждые полчаса. В половине второго ночи...

— Я всё поняла.

***

11:30

Снова в контейнере. Но теперь там собралось больше народу. Несколько людей Рябого. Для массовости. Демонстрация силы.

— Ну что, решили? — Рябой сидел за столом, пистолет лежал рядом.

— Я согласна, — сказала Лена. — Но хочу попрощаться с семьёй на том берегу.

— Нет. Прощайтесь здесь.

Лена подошла к каждому. Обняла Надю. Та вцепилась, не хотела отпускать. Наклонилась к младшим. Катя прижалась к ней всем телом, беззвучно плакала. Марк стоял прямо, но губы дрожали.

— Береги их, — шепнула Наде.

— Береги себя, — ответила та.

Алиса подошла последней. Обняла быстро, почти грубо.

— Я вернусь за тобой.

— Знаю.

Некоторые люди Рябого отвернулись. Другие смеялись. Женщины смотрели с узнаванием. Многие прошли через это.

— Трогательно, — хмыкнул Рябой. — Ладно, хватит. Костя, переправь их.

***

14:00

Плот покачивался у берега. Собранный из брёвен и пустых бочек, связанный проволокой и верёвками. Но держался на воде.

Костя и ещё двое охранников наблюдали, как семья грузит вещи. Антон забросил рюкзаки, потом мешок с едой. Плата за Лену. Соль, крупа, тушёнка. Даже пачка чая. Надя помогла забраться детям, устроила их в центре плота.

— Всё, садитесь, — приказал Костя.

Семья забралась на плот. Антон и Надя устроились с детьми в центре. Алиса села с краю, молчаливая, напряжённая.

Костя оттолкнул плот от берега. Двое охранников взялись за вёсла. Плот медленно пошёл от берега, качаясь на волнах.

Десять метров. Двадцать. Тридцать.

Алиса встала.

— Что ты делаешь? — Надя схватила её за руку.

— Я не могу оставить Лену.

— Алиса, нет!

— Простите меня.

Алиса посмотрела на родителей. Глаза сухие. Ни колебания, ни страха.

— Я вернусь за ней. Найду вас потом.

Молниеносным движением выхватила нож с пояса Кости и прыгнула в воду.

— Алиса! — закричала Надя.

Холодная вода ударила как молот. Течение подхватило, понесло вниз по реке. Алиса изо всех сил гребла к восточному берегу — туда, где остался лагерь.

— Дура! Утонет! — Костя сплюнул. — Ваши проблемы. Гребите дальше!

Антон попытался прыгнуть за ней, но охранники удержали его, прижали к палубе.

— Сидеть! Хочешь всех детей потопить?

Надя закрыла рот рукой, сдерживая крик. Катя заплакала.

— Папа, она выплывет! — Марк вдруг заговорил уверенно. — Солдатик говорит — выплывет!

Охранники продолжили грести. Надя не отрывала взгляд от темной точки в воде, которая боролась с течением, плывя к восточному берегу.

— Идите на запад. Там через три километра дорога. Но не задерживайтесь. Крысы идут.

Через двадцать минут мучительно медленной переправы плот ткнулся в западный берег.

Семья выбралась. Все смотрели на восточный берег, пытаясь разглядеть Алису. Но там были только кусты и тростник.

— Она справится. — Антон не отводил глаз от восточного берега. — Она сильная.

— Обе сильные, — добавила Надя, вытирая слёзы.

Костя и его люди уже гребли обратно.

Семья стояла на берегу. Четверо и кот. Где-то там, в лагере Рябого, остались две их девочки.

***

15:00

Лену поселили в женском бараке. Дали «чистую» одежду: потёртое платье с чужого плеча. Пахло чужим потом.

Ира помогала устроиться.

— Распорядок простой. Подъём в шесть. Завтрак готовим для всех. Потом стирка, уборка, что прикажут. Ужин. Отбой.

— А ночью?

— Ночью... — Ира отвела взгляд. — Иногда приходят. Выбирают. Уводят. Наутро возвращают. Или не возвращают.

Пальцы Лены сжались на краю матраса.

— Часто?

— Раз-два в неделю. Рябой следит, чтобы не перебарщивали. Товар должен быть в хорошем состоянии.

Вошла Вера.

— Новенькая, иди на кухню. Поможешь с ужином.

Кухня: несколько костров под навесом и большие котлы. Девочка лет одиннадцати чистила рыбу. Руки в чешуе, лицо серьёзное, сосредоточенное.

— Это Оля, — сказала Ира. — Моя сестра.

Девочка подняла глаза. Те же черты, что у Иры, но взгляд детский. Ещё не сломленный.

— Здравствуй, — тихо сказала Оля.

— Здравствуй.

Работали молча. Чистили рыбу, резали крысиные тушки. Лена старалась не думать. Мясо есть мясо.

К вечеру в лагерь вернулись рыбаки. Человек десять, с полными сетями. Настроение у всех поднялось — будет нормальный ужин.

Рябой вышел из контейнера, окинул взглядом лагерь. Остановился на Лене.

— Приживается новенькая?

— Да, — ответила за неё Вера.

— Хорошо. После ужина ко мне. Поговорить надо.

***

17:00

Алиса выбралась из воды в километре ниже по течению от лагеря.

Течение било, тащило, заливало рот. Несколько раз уходила под воду, глотала ледяную муть. Руки онемели, ноги перестали слушаться. Гребла. Яростно. Как билась за жизнь все пять лет.

Когда колени ударились о камни мелководья, она едва нашла силы выползти на берег. Лежала минут десять, кашляя водой, дрожа от холода. Одежда прилипла к телу ледяным панцирем.

Живая. Я живая.

Поднялась. Пошла вдоль берега обратно к лагерю, прячась в кустах. Мокрая, замёрзшая, но живая. И злая.

Солнце уже клонилось к закату. Народ готовился к ужину.

Где-то там, в женском бараке, была Лена.

Я обещала вернуться за ней. Я всегда выполняю обещания.

Алиса проверила нож на поясе. Лезвие было на месте. Острое, готовое.

Переправа охранялась слабо. Один часовой. Охрана расслаблена, решив, что семья ушла, угроза миновала.

Они не ждут, что кто-то вернётся. Кто же будет настолько глуп, чтобы вернуться в ад?

Я.

Начинало темнеть. Костры разожгли, народ собирался ужинать.

Она посчитала всех боеспособных. Двенадцать вернулись с рыбалки. Шестеро остались в лагере. Плюс Рябой. Но половина уже пила самогон. Праздновали улов.

У оружейной сидел часовой. Молодой парень, лет двадцати. Курил, глядя на реку. Огонёк сигареты вспыхивал и гас, и каждый раз его лицо на секунду становилось видимым из темноты.

В медпункте горел свет. Елена Сергеевна что-то делала внутри.

«Я снова буду убивать». Руки не дрожали. Ни страха, ни отвращения. Ничего.

***

19:00

После ужина Рябой действительно позвал Лену в контейнер. Но не один на один — там были ещё двое его людей.

— Садись, — указал на стул.

Сел напротив, налил себе самогон.

— Знаешь, почему я не сплю один?

Лена молчала.

— Снятся дети. Горящие. — Он отпил. — Три деревни. Двадцать седьмой год. «Выжженная земля». Загнали в дома. Поджёг. Женщины, дети, старики. Как факелы.

Пауза.

— Елена Сергеевна потеряла сына. Моя вина. Пьяный выстрел. Парню было пятнадцать. Она осталась. Лечит всех. Ждёт.

Показал на шрамы.

— Это я себе сам. После. Пытался искупить. Облил бензином левую руку, поджёг. Но кто-то потушил. Спасли, суки.

Встал, подошёл к фотографии на стене.

— Жена. Дочь. Сгорели в Хабаровске, пока я жёг чужие семьи. — Помолчал. — Знаешь, что я понял? В этом мире нет справедливости. Есть только обмен. Жизнь за жизнь, услуга за услугу.

Повернулся к Лене.

— Я не трону тебя. И мои люди не тронут. Будешь работать, жить. Может, найдёшь себе мужика по душе. Родишь детей. Это больше, чем многие могут надеяться.

— А если я не хочу вашей милости?

— А выбора нет. — Рябой сел обратно. — Твоя семья далеко. Обратно их не переправлю. Бежать некуда — кругом крысы. Так что смирись.

Лена встала.

— Можно идти?

— Иди.

У выхода обернулась.

— Вы правы. Выбора нет. Но это не значит, что я смирюсь.

Рябой усмехнулся.

— Посмотрим.

***

22:00

Лагерь затихал. Большинство мужчин упились и спали. Часовых осталось шестеро — двое на вышках, один у оружейной, один у переправы, двое патрулировали периметр.

В женском бараке Лена собирала девушек.

— Кто хочет уйти?

Из восьми только четверо подняли руки. Ира первая.

— Остальные боятся, — объяснила она. — Или уже сломались.

— Каждый делает свой выбор.

Спустились в медпункт. Елена Сергеевна ждала.

— За мной.

Провела в подвал. Там действительно стоял керосин — две канистры. И узкий лаз за полками, ведущий к реке.

— Вы с нами? — спросила Лена.

— Нет. Я прикрою. Уходите, пока...

Сверху крик. Потом ещё. Началось.

***

23:00

На посту Павел, молодой парень. Курил, глядя на реку.

«Он такой же молодой, как я. Неделю назад вряд ли думал, что будет охранять клетки с женщинами. Как я не думала, что буду убивать.»

Нож вошёл между рёбер сзади. Тот же мокрый звук, что помнили её руки. Мышечная память кухни.

Опять. Снова мокрый звук. Снова кровь на руках. Когда это стало так легко?

Алиса придержала тело, опустила на землю. Подобрала его карабин, патроны.

— Прости, — шепнула она.

Но я не чувствую раскаяния. Ничего. Только холодную необходимость. Я становлюсь тем, от кого мы бежали.

Открыла дверь оружейной. Внутри арбалеты, ножи. Канистра с керосином. Взяла арбалет и колчан болтов.

В медпункте Лена уже собирала девушек.

— Лаз здесь, — Елена Сергеевна отодвинула полки. — Выйдете недалеко от реки. Идите быстро.

Пять девушек полезли в узкий туннель. Лена последней. Оглянулась на доктора.

— Вы?

— Я прикрою. Идите.

***

23:30

Лена выбралась из лаза, помогла остальным. Ира с сестрой Олей, Света, Наташа. Все грязные, но живые.

— Свободны! — выдохнула Ира.

Девушки поднялись, отряхиваясь от грязи. Оля даже улыбнулась. Впервые за полгода.

— Куда это мы собрались, красавицы?

Голос ударил как пощёчина. Из темноты вышел Рябой. В правой руке пистолет. В левой керосиновая лампа.

Он был пьян, но не настолько, чтобы потерять контроль. Покачивался слегка, но пистолет держал уверенно.

— Думали, я идиот? Что не знаю про лаз? — Он усмехнулся, и шрамы на лице исказились в гримасе. — Елена Сергеевна всё рассказала. Пришлось немного надавить. Прижал старой суке пальцы дверью — и она запела как соловей. Даже проводила меня сюда, показала выход.

Лена встала между Рябым и девочками. Пять лет назад она точно так же встала между разъярённой толпой и раненым Бади. Тогда спасла кота. Сейчас...

— Отпустите их. Я остаюсь, как договаривались.

— Договор был — ты остаёшься смирной, работаешь. А не устраиваешь побеги. — Рябой сплюнул. — Договор нарушен.

Пистолет дёрнулся вверх, нацелился на Лену.

— Я давал тебе шанс! — кричал Рябой.

Лена закрыла глаза.

Алиса выдохнула и спустила тетиву.

ТВАНГ!

Болт вошёл в левое ухо Рябого. Острый наконечник пробил височную кость, прошёл через мозг и вышел с другой стороны, чуть выше правого уха.

Секунда полной тишины.

Рябой стоял, не понимая, что произошло. Пистолет всё ещё был направлен на Лену. Потом рука дрогнула. Оружие выпало, глухо стукнувшись о землю.

Он упал на колени. В глазах удивление. Губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать, но вместо слов изо рта потекла кровь.

Рухнул лицом вниз. Керосиновая лампа покатилась по земле, но не разбилась.

***

00:00

Из темноты вышла Алиса. Арбалет в руках, лопата привязана к спине ремнём от брюк. Одежда всё ещё влажная, волосы спутаны, на лице засохшая грязь. Но она была жива.

— Алиса? — Голос сел. Лена шагнула назад. — Но ты же... река... все решили, что ты утонула.

— Я обещала вернуться за тобой.

Лена обняла её. Мокрую, пахнущую рекой и кровью.

Она подошла к телу Рябого, проверила пульс. Мёртв. Обыскала карманы. Патроны к пистолету, связку ключей, фотографию.

На фото женщина и девочка. Улыбаются. Счастливые.

Алиса секунду смотрела на снимок, потом положила его на спину мертвеца. Пусть они будут с ним. Хотя бы так.

— Надо уходить, — сказала она, поднимая пистолет. — Скоро хватятся. Где плот? Лодка?

— Медсестра говорила... — начала Ира.

— Лодки рыбаков! — вспомнила Оля. — Три штуки в камышах выше по течению. Метров триста направо от выхода из лаза.

***

00:30

Лодки действительно были. Старые, протекающие, но на воде держались. В каждую помещалось по три человека.

— Грести умеете? — спросила Алиса.

— Научимся, — твёрдо сказала Ира.

В лагере поднялась тревога. Крики, свет факелов. Обнаружили пожар в оружейной, труп часового, исчезновение женщин.

— Быстрее!

Столкнули лодки в воду. Лена с Олей и Светой в первой. Ира с Наташей во второй. Алиса в третьей. Одна, прикрывала отход.

Течение подхватило их, понесло. Грести против него было тяжело, но они добрались до того берега, где ждала семья Малковых.

***

02:00

На том берегу считали головы.

Семья Малковых. Все живы.

Спасённые: Ира, её сестра Оля, Света шестнадцати лет, Наташа девятнадцати.

Десять человек вместо шести. И кот.

***

03:00

Алиса сидела отдельно от всех, смотрела на свои руки. На правой кровь часового. На левой кровь от камней в реке. Обе засохли.

Два человека за ночь. Когда я успела стать такой эффективной? Когда перестала считать?

Лена села рядом.

— Спасибо.

— Я убила. Двоих. Хладнокровно.

— Чтобы спасти семью.

— Рябой тоже думал, что спасает. Порядок в хаосе.

Алиса подняла голову, посмотрела на звёзды.

— Граница? Я её перешла давно. Когда убила первого. Того мужчину в первые дни. Он пытался... неважно. Теперь я просто делаю то, что нужно.

— Но ты всё ещё пришла за мной.

— Пока да. Пока это что-то значит.

Помолчали.

— Знаешь, — Лена помолчала. — Рябой считал, что у всего есть цена. А ты просто прыгнула в реку. Без торгов.

***

04:00

Марк сидел с солдатиком, шептал ему что-то. Катя рисовала рядом.

— Солдатик говорит, мы изменились, — сказал Марк.

— Все изменились, — Катя заговорила впервые за день.

— Семья стала больше.

Катя открыла блокнот. Начала рисовать. Десять фигурок и кот.

***

06:00

Десять человек шли по дороге в рассветных сумерках. Впереди Бади, мокрый, но довольный. За ним Марк с солдатиком и Катя с блокнотом. Потом Антон и Надя, поддерживающие Алису. Лена шла с девушками, негромко объясняла дорогу.

Позади лагерь Рябого.

Оля спросила, далеко ли до моря. Никто не знал.

***

Утром в лагере нашли три тела. Рябого с арбалетным болтом в голове. Павла-часового с ножом между рёбер. И Елену Сергеевну в медпункте.

Она сидела за столом, улыбалась. В руке пустой пузырёк с морфием. На столе записка.

«Сын, я иду к тебе.»

Рядом список. Двадцать три имени за три месяца. Все переправлены через лаз. Все свободны.

Внизу приписка другим почерком. Костиным.

«Пусть земля ей будет пухом.»

Лагерь распался в тот же день. Без Рябого некому было удерживать порядок.

🦷🦷🦷

Глава 7. Последний взлёт

«Иногда спасение приходит не с земли, а с неба. Но за него всегда приходится платить — домом, прошлым, или кусочком души.» — Из дневника Анны Волковой

4 мая 2032 | День 1 после эвакуации

Локация: Картофельное поле

Температура: +11°C ночью | +19°C днём | Безветрие

Угроза: Крысиная атака, новые охотничьи паттерны

Ресурсы: Минимальные припасы

Выжившие: Анна Волкова (37), Сара Джонсон (34), другие с поля

***

01:47

Анна проснулась от женского крика.

Высокого, рваного, захлёбывающегося. Такого, какой издают только при виде смерти — своей или чужой. За пять лет на земле она научилась различать оттенки криков. Этот означал конец.

Рядом спала Сара, свернувшись калачиком в спальнике. Они устроили импровизированное укрытие на краю картофельного поля — несколько досок, брезент, яма в земле. Другие выжившие разбрелись по полю группами по два-три человека. Безопаснее спать раздельно — так учили ещё в первую зиму.

Второй крик — мужской. Потом детский. Высокий, пробирающий до костей.

Анна вскочила. Сколько их. Где кричат. Откуда бежать. Пять лет не командовала, а тело само встало в строй.

— Сара! Подъём!

Американка уже сидела. В темноте её глаза блеснули, как у кошки.

— Крысы?

— Хуже. Они охотятся.

В свете умирающего костра на дальнем конце поля развернулась картина из кошмара. Крысы — сотни, может тысячи — окружили группу людей полукольцом. Но не атаковали хаотично, как раньше. Двигались волнами, синхронно. Первая волна отвлекала, заставляла людей повернуться. Вторая кидалась с флангов: рвала зубами одежду, впивалась в икры и бёдра, валила с ног. Стоило упасть, третья волна накрывала целиком, превращая в кричащую массу серых тел.

И звуки. Не писк, а ритмичные щелчки, как морзянка. Короткие серии: крысы замирали. Длинные: накатывали волной. При каждом человеческом крике все головы поворачивались к источнику звука синхронно, как радары.

— Господи, — выдохнула Сара. — Они используют эхолокацию?

— Нет. Хуже. Они выучили, что крик означает слабость.

Женщина пробежала мимо, волоча за собой ребёнка. За ней катилась серая волна. Женщина споткнулась, упала. Ребёнок закричал.

Щелчки участились. Вся масса крыс повернулась к ним.

Сара рванулась вперёд, не думая. Схватила ребёнка, дёрнула вверх. Крыса прыгнула ей на плечо, прокусила куртку. Четыре глубоких отверстия от клыков. Кровь выступила сразу.

Анна ударила крысу найденной палкой. Череп хрустнул. Но на место убитой набегали десятки.

Кто-то из выживших схватил головешку из костра, размахивал ею как факелом, прожигая дыры в живой массе. Крысы шарахались от огня, но тут же заполняли пустоты новыми телами. Мужчина с горящей палкой упал. Десяток крыс повисло на ногах, утягивая вниз. Он покатился по земле, пытаясь раздавить их весом, стряхнуть, соскрести о камни. Несколько крыс отвалилось с хрустом сломанных рёбер, но другие впивались глубже.

Женщина рядом била себя по спине о дерево: крыса забралась под куртку, рвала кожу между лопаток. Ребёнок бился в истерике, катаясь по земле, пытаясь задавить тварей, которые облепили его как живая шуба.

— БРОСАЙТЕ ВСЁ! БЕЖИМ!

Командный голос. Тот самый, которым она отдавала приказы на МКС. Тон, не терпящий возражений.

Схватила Сару за руку. Та прижимала ребёнка. Мальчик лет пяти, глаза огромные от ужаса. Молчал. Понял: звук — смерть.

Побежали к лесу. За спиной крики становились тише, потом глуше, потом замолкали совсем. Картофельное поле превращалось в кладбище.

Тишина. Полная, абсолютная, как вакуум. Даже щелчки крыс затихли. Больше некому кричать. Анна физически ощущала её вес, давящий на барабанные перепонки.

***

02:45

Бежали, не разбирая дороги.

Лес был чёрным лабиринтом. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, овраги появлялись внезапно. Анна вела, полагаясь на инстинкт и редкие пятна света, пробивавшиеся сквозь кроны. Сара отставала. Плечо горело, рубашка промокла от крови, ребёнок на руках тяжелел с каждым километром.

Где-то позади слышались звуки погони. Не близко, но и не далеко. Крысы двигались веером, прочёсывая лес.

Час. Два. Три. Адреналин гнал их вперёд, не давая остановиться. Каждый треск ветки заставлял ускориться, каждая тень казалась серой рекой. Ваня прижимался к Саре, стараясь не плакать. Научился: звук означает смерть.

Четвёртый час. Ноги горели огнём, лёгкие рвались от боли. Но останавливаться нельзя. Крысы не устают, крысы не спят, крысы идут по следу.

Пятый час. Рассвет начал пробиваться сквозь кроны. И тут Сара упала. Прямо на ходу, ноги подкосились. Ребёнок выскользнул из рук, заплакал — тихо, сдавленно.

Анна подхватила его, прижала к себе. Мальчик пах потом, страхом и картошкой — последним нормальным запахом из прошлой жизни.

— Где твоя мама? — спросила шёпотом.

Мальчик показал назад. Потом провёл пальцем по горлу. Универсальный жест нового мира.

Они прошли, по самым скромным подсчётам, километров двенадцать. Может, больше. В темноте, по лесу, петляя между деревьями. Достаточно, чтобы оторваться. Но недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Упали под большой елью. Её ветви доставали до земли, образуя естественный шатёр. Внутри было темно, сухо, пахло смолой.

Анна осмотрела рану Сары при свете, пробивающемся сквозь хвою. Четыре отверстия, глубоких, рваных. Края уже воспалились, кожа вокруг горячая. Без антибиотиков заражение крови через день, максимум два.

— Как bad? — прошептала Сара.

— Плохо. Нужны лекарства.

— No, — Сара попыталась улыбнуться, но вышла гримаса. — В космосе было проще. Там хотя бы аптечка была.

Мальчик свернулся между ними, как щенок между двумя тёплыми телами. Уснул через минуту. Детский организм отключается, когда стресс превышает предел.

Анна и Сара лежали, слушая лес. Где-то далеко ухала сова. Или крысы научились имитировать сов. В новом мире нельзя было быть уверенным ни в чём.

— Знаешь, что я вспоминаю? — голос Сары был еле слышен. — Вид на Землю из купола. Голубая, perfect. Без границ, без войн. Просто... дом.

— А теперь дом хочет нас убить.

— Нет. Дом просто изменился. Мы — чужие теперь. Пришельцы на собственной планете.

Засыпали от изнеможения, прижавшись друг к другу и к ребёнку. Три потерянных существа под елью, в лесу, полном смерти.

***

07:23

Проснулись от запаха дыма.

Не гари — дыма от печи. Домашнего, тёплого, с примесью горящих дров. Запах цивилизации.

Сара была в лихорадке. Бормотала что-то, переключаясь с английского на русский и обратно.

— Контроль... Mayday... mayday...

Потом чётко, как на тренировке.

— Orbital parameters nominal. Altitude 420 kilometers. Velocity 7.66 kilometers per second...

И вдруг по-русски, с идеальным произношением.

— Анна, мы падаем? Опять падаем?

Мальчик проснулся, посмотрел на Анну серьёзными карими глазами.

— Меня Ваня зовут, — сказал он. — Мама говорила, если она... если её не станет, искать людей с добрыми глазами. У вас добрые глаза.

Анна подняла его на руки. Лёгкий, как пёрышко. Пять лет недоедания.

— Пойдём на дым. Там может быть помощь.

Подняла Сару, перекинула её руку через плечо. Американка шла, опираясь на неё, ноги заплетались. Ваня шёл рядом, держась за край куртки Анны.

Вышли на полянку.

Добротный дом из брёвен, как из старых русских сказок. Баня рядом. Огород, аккуратно огороженный высоким забором. И за домом, под огромным брезентовым тентом — силуэт. Крылья, хвост, винт.

Самолёт.

— Holy shit, — выдохнула Сара, на мгновение придя в себя. — Is that... Это правда?

Подошли к двери. Анна постучала — три раза, пауза, два раза. Старый код: «Мы — люди, нам нужна помощь».

Долгое молчание. Потом звук отодвигаемых засовов. Дверь приоткрылась на ширину ладони. В щели — седой мужчина лет шестидесяти с двустволкой наготове. Лицо в глубоких морщинах, глаза настороженные.

— Что нужно? — рявкнул он.

— Крысиная магистраль! — выпалила Анна на одном дыхании. — Они убили всё наше поселение этой ночью. Сто пятьдесят человек. Мы бежали всю ночь, километров двенадцать-пятнадцать. Они могут быть где угодно!

Мужчина резко побледнел.

— Километров пятнадцать? Крысиная магистраль? Но... она же должна быть дальше! Я всегда считал, что ближайшая — в сорока километрах южнее, у старого аэродрома!

Перевёл взгляд на Сару. Бледная, едва стоит на ногах, на плече кровавое пятно расплылось по ткани. Потом на Ваню. Грязный, дрожащий, вцепившийся в край куртки Анны.

Долгая пауза. Двустволка медленно опустилась.

— Крысиный укус. Девочке нужны антибиотики срочно. — Анна взяла себя в руки. — Мы бежали всю ночь. Оторвались. Но если они так близко...

— Ладно. Входите. Быстро.

Впустил, но двустволку из рук не выпустил. Встал так, чтобы видеть дверь и их одновременно.

— Садитесь там, у стола. Руки чтобы я видел. Раненой помогу, но сначала хочу знать, кто вы такие.

Осмотрел рану Сары, поморщился.

— Крысиный укус. Видел такие. Без антибиотиков — конец. Но сначала говорите — кто вы? Что умеете? Мне нахлебники не нужны.

— Я была бортинженером на МКС, — сказала Анна тихо. — Международная космическая станция. До катастрофы.

Мужчина застыл. Медленно повернулся к ней.

— Космонавты? Докажите. Когда был последний запуск до катастрофы?

Анна не задумалась. Эти данные были выжжены в памяти.

— Союз МС-24, 15 декабря 2026. Я была бортинженером. Командир — Олег Артемьев. Пилот — Денис Матвеев.

— Позывной МКС?

— Альфа. Международная космическая станция «Альфа».

— Высота орбиты?

— Четыреста двадцать километров. Скорость 7,66 километра в секунду. Шестнадцать витков в сутки.

— Сколько модулей?

— Пятнадцать. Заря, Звезда, Поиск, Рассвет, американский сегмент...

— Достаточно.

Двустволка наконец легла на стол. Мужчина вздохнул, плечи опустились.

— Были крысятники. Выдавали себя за кого угодно ради еды и крова. Приходилось проверять. — Он протянул руку. — Андрей Орлов. Авиамеханик малой авиации. На пенсии, как говорится.

Дом внутри оказался обжитым, тёплым. Книги на полках, карты на стенах, запах машинного масла и керосина.

Достал старую аптечку, перебрал содержимое. Блистеры с таблетками, несколько ампул, старый шприц.

— Амоксициллин есть в таблетках, но для такой раны нужно быстрее. — Вытащил пузырёк с мутной жидкостью. — Вот, для инъекций. Срок вышел три года назад, но я хранил в холоде. Должен работать.

Сделал укол. Сара дёрнулась, открыла глаза.

— Russian больница? — пробормотала она.

— Российское гостеприимство, — поправил Андрей. — У нас тут свои правила.

***

11:00

Андрей готовил обед и рассказывал.

Когда началась катастрофа, он был в аэроклубе. Инструктор, механик, душа компании. Увидел, что происходит, загнал свой Ан-2 в лес, в старый ангар времён войны.

— Знал, что топливо — главная проблема. Нашёл заброшенный склад ГСМ, военный. Бочки с авиакеросином, старые, лет десять стояли.

Ваня сидел у печки, грел руки. Сара дремала на лавке, антибиотики делали своё дело.

— Как сохранили топливо? — спросила Анна. — Пять лет — оно должно было испортиться.

Андрей усмехнулся, показал на полку с химикатами.

— Я же механик. Знаю химию авиатоплива. Нашёл на складе присадки-стабилизаторы. Антиоксиданты, ингибиторы смолообразования, противокристаллизационные добавки. Каждые полгода добавлял, перемешивал, контролировал. Топливо как новое. Ну, почти.

Достал карту, разложил на столе.

— Крысиные магистрали двигаются. Медленно, но упорно. — Он показал на карте красные метки. — Думал, что ближайшая — в сорока километрах южнее. Но если вы говорите, что они в пятнадцати километрах...

Помолчал, переваривая информацию.

— Я всегда мечтал увидеть Владивосток. Младший брат там служил на флоте. Писал — город на сопках, как Сан-Франциско. Корабли, море, чайки. Если он выжил... если хоть кто-то из моряков выжил... они будут там.

Провёл пальцем по маршруту.

— Топлива как раз хватит. С дозаправкой в воздухе — я систему сам сделал, перетекание из дополнительных баков. Рассчитывал маршруты от скуки.

На карте были отметки красным карандашом.

— Вот здесь, год назад, ловил радиосигналы. Морзянка: «Живые есть». Самый сильный — из Владивостока.

Анна изучала карту. Профессиональный взгляд штурмана.

— Долгий путь. На Ан-2 — много часов полёта, если всё пойдёт хорошо.

— Быстрее, если повезёт с ветром. Летал на этой красавице тридцать лет. Знаю её возможности.

Сара пробормотала что-то, повернулась. Температура спадала.

— Можжно с вами?

Андрей посмотрел на них. На раненую американку, на измождённую русскую, на пятилетнего мальчика.

— А куда вам деваться? Здесь скоро будет плохо. Крысы расширяют территорию. Теперь я знаю — они рядом. Через неделю, может две, дойдут и сюда.

За окном солнце поднималось выше. Обычный майский день. Если не считать того, что мир умер пять лет назад.

***

18:00

Андрей показывал самолёт.

Ан-2, «кукурузник». Старый, но ухоженный. Каждая заклёпка блестела, двигатель под капотом вычищен до блеска.

— АШ-62ИР, тысяча лошадиных сил. Неприхотливый, как трактор. Может на любом дерьме летать, лишь бы горело.

В грузовом отсеке стояла самодельная система дополнительных баков. Трубки, краны, манометры.

— Переключаю питание по мере расхода. Кустарно, но работает.

Анна провела рукой по фюзеляжу. Холодный металл, керосин, машинное масло. Техника. Цивилизация, которая ещё теплилась в этом лесном углу.

Ваня забрался в кабину, сел в кресло второго пилота. Маленькие руки едва доставали до штурвала.

— Я буду пилотом, — заявил серьёзно. — Когда вырасту. Если вырасту.

«Если вырасту». Фраза пятилетнего. Новая норма нового мира.

Анна заметила движение на опушке леса.

Сначала подумала: тени от деревьев. Но тени не движутся волнами и не переливаются серым, как вода в стоке. Тени не издают ритмичных щелчков.

— Андрей...

Он обернулся, проследил её взгляд. Лицо побелело.

Чёрная волнообразная масса медленно выползала из-за деревьев. Не хаотично — организованно. Фронт шириной метров двести, за ним второй, потом третий, уходящий в темноту между стволами.

— Они выследили вас. Или учуяли кровь. Или просто пришло время.

Щелчки становились громче. Ритм ускорялся.

Голос нашёлся сам. Тот же, что на станции. Горло помнило.

— Экипаж, к экстренному старту! У нас одно стартовое окно. Повторяю — одно окно!

Андрей бросился к самолёту.

— Сара, Ваня — в кабину! Быстро!

Дёрнул рычаг стартера. Тишина. Только щелчки магнето.

— Свечи залило!

Крутил винт вручную, продувая цилиндры. Крысы замерли на мгновение, потом двинулись быстрее. Звук их привлекал.

Сара в полубреду начала считать.

— T.. ten... nine... eight...

Вторая попытка. Двигатель кашлянул, чихнул облаком чёрного дыма, заглох.

— Seven... six... five...

Крысы перешли на бег. Волна накатывала, как прилив.

— Они идут на звук! — крикнула Анна. — На звук двигателя!

Третья попытка. Рычаг стартера до упора.

Двигатель взревел. Весь самолёт затрясся, из выхлопной трубы вырвалось пламя и чёрный дым.

Тишина. Другая. После рёва мотора она казалась плотной, звенящей. Крысы замерли. В этой секунде был их шанс.

— Ignition! — Сара вскинула руки. — Работает!

Несколько крыс-разведчиков уже прыгали на хвост, царапали дюраль когтями.

— Все внутрь! Взлетаем!

Ан-2 тяжело покатился по полю, подпрыгивая на кочках, разбрасывая комья земли из-под шасси. Мотор ревел натужно, перегруженный топливом.

— Отрыв! — кричала Анна. — Нам нужен отрыв! Скорость отрыва!

— Молитесь! — Андрей тянул штурвал.

Крысы бежали следом сплошной стеной. Некоторые цеплялись за шасси, за хвост.

Самолёт подпрыгнул, коснулся земли, снова подпрыгнул.

— Ещё немного... ещё...

Сара шептала.

— Взлёт... we have liftoff...

В последний момент оторвались. Верхушки елей царапнули шасси. Но они были в воздухе.

Анна посмотрела вниз.

Дом Андрея исчез под чёрной массой. Крысы покрывали стены, крышу, огород. Некоторые образовывали живые пирамиды, пытаясь допрыгнуть до улетающего самолёта.

Андрей смотрел вниз, не отрываясь. В том доме остались фотографии брата в морской форме. Технические книги по авиации, исписанные на полях. Кресло у печки, где он пять лет сидел вечерами, рассчитывая маршруты в никуда. Всё это сейчас пожирала серая масса.

— Пять лет я жил ради этой минуты. Ради этого взлёта. Не жалею. Там больше нечего было беречь.

Его голос дрогнул на последних словах. Но руки на штурвале были твёрдыми. Он не оглядывался. В авиации есть правило: после взлёта смотри только вперёд.

***

20:00

Самолёт набирал высоту, поворачивая на восток.

Внизу расстилался мёртвый мир. Леса, изредка прерываемые чёрными пятнами городов. Дороги, заросшие травой. Реки, изменившие русла.

Сара дремала, привязанная к креслу ремнями. Бормотала в полусне:

— Houston, we have a problem... Нет, подожди. Houston is gone. Москва is gone. Всё is gone...

Потом по-русски, совсем тихо.

— Космос был добрее. Там хотя бы знаешь, что убьёт тебя. Вакуум, радиация, декомпрессия. Здесь... здесь всё хочет тебя убить, а ты даже не знаешь, что именно.

Ваня сидел у окна, прижавшись лбом к стеклу. Смотрел вниз с тем спокойным интересом, который бывает у детей, видевших слишком много.

— Тётя Анна, а там, внизу, ещё есть люди?

— Есть, Ваня. Обязательно есть.

— Хорошие люди?

Анна помолчала.

— Разные. Как всегда были. Просто теперь это виднее.

Андрей молчал, глядя на приборы, потом повернулся.

— Либо новую жизнь найдём, либо красивую смерть у океана. Других вариантов больше нет.

Анна посмотрела назад в последний раз.

Далеко позади дом Андрея уже скрылся за лесом. Но даже отсюда, с высоты, было видно, как от того места расползается тёмная масса. Крысиная река текла во все стороны, поглощая мир метр за метром.

Но они летели. Старый самолёт нёс их над умирающей землёй к неизвестному будущему. В кабине пахло керосином, машинным маслом и мокрой одеждой.

Сара открыла глаза, посмотрела на Анну. Взгляд был ясным впервые за день.

— We made it, — сказала она по-английски. — We actually made it off the ground.

— Да, — ответила Анна. — Мы снова в полёте. Только теперь не в космос, а вдоль земли.

— А какая разница?

Анна не ответила. Повернулась к окну.

Мотор гудел ровно. Солнце садилось слева, окрашивая облака в цвет крови и золота. Впереди темнела полоска моря.

Андрей проверил топливомер, постучал по стеклу прибора ногтем. Стрелка дрогнула, осталась на четверти.

***

21:30

Темнота обступила самолёт со всех сторон. Только огоньки приборов в кабине да редкие звёзды сквозь разрывы в облаках.

Андрей проверил топливо.

Ваня заснул, свернувшись на заднем сиденье. Во сне бормотал что-то про маму, про картошку, про добрые глаза.

Сара смотрела в темноту за окном.

— Мы прилетим, — Андрей похлопал по приборной панели. — Эта старушка меня не подведёт. Она знает — это наш последний полёт. Самый важный.

Мотор гудел ровно, убаюкивающе. Ан-2 летел сквозь ночь, неся четырёх выживших над мёртвой землёй к неизвестному рассвету.

Впереди ждал Владивосток. Или то, что от него осталось.

Где-то там, возможно, ждал брат Андрея. Или его могила.

Новая жизнь. Или красивая смерть у океана.

Но пока они летели.

И это было всё, что имело значение в ночи пятого года после конца света.

🦷🦷🦷

Глава 8. Огненная ловушка

«Огонь не спасает. Он только даёт время подумать перед прыжком в воду.» — Из дневника Тани, найденного на берегу Оби

5 мая 2032 | День 2 после побега из НИИ

Локация: Заброшенный автосервис на трассе М-52, 180 км восточнее Новосибирска

Температура: +8°C | Дождь второй день

Угроза: Крысы окружили здание

Ресурсы: Остатки воды, еды нет

Группа: Артём (21), Лена (27), Ваня (10), Максим (4), Таня (14) + 5 детей из лаборатории

***

11:15

Артём проснулся от звука. Не от крика или грохота — от тишины. Полной, абсолютной тишины там, где должен был стучать дождь по крыше.

Приподнялся на локте. В заброшенном автосервисе было полутемно, через щели в досках пробивался яркий полуденный свет. Пахло машинным маслом, плесенью и чем-то кислым — страхом. Десять человек в одном помещении, и все боятся.

Лена спала рядом, обняв Максима. Мальчик дышал ровно. Хороший знак. Или просто затишье перед бурей. С лёгкими всё хуже, антибиотики кончились ещё в тайге.

Ваня сидел у окна, заколоченного досками. Смотрел в щель между ними. Спина прямая, как у часового.

— Что там? — прошептал Артём.

— Дождь перестал. И они пришли.

Артём подполз к окну, глянул в щель.

Крысы. Тысячи. Серое море, окружившее здание со всех сторон. Не хаотичная масса — организованные ряды. Передние сидели неподвижно, задние копошились, что-то делали. Присмотрелся. Грызли доски первого этажа, металлические листы, даже бетон крошили.

— Сколько их? — спросил кто-то сзади. Петя, мальчик-контролёр. Десять лет, руки постоянно дрожат — побочный эффект от связи с крысами.

— Много, — ответил Артём. Бессмысленно врать детям. Они и так всё понимают.

Таня подошла, посмотрела. В четырнадцать лет у неё взгляд старухи. Слишком много видела в лаборатории Пророка.

— Новая тактика. Видишь? Они не атакуют. Ждут, пока мы ослабнем. Или пока прогрызут путь внутрь.

Действительно. Крысы не кидались на стены, как обычно. Методично грызли в определённых точках. Там, где доски слабее. Где металл тоньше.

— Умнеют, — сказала Алина. Девочка с гиперчувствительным обонянием, сидела с подветренной стороны. — Они чувствуют наш страх. Пахнет страхом.

Близнецы проснулись одновременно. Всегда одновременно, даже моргали синхронно. Восемь лет, имена забыли. В лаборатории были просто «Образец 5А» и «Образец 5Б». Прижались друг к другу, зажали уши. От звука грызущих зубов у них начиналась мигрень.

Маша-симбионт сидела в углу, раскачивалась. Дышала странно: вдох-выдох-выдох-пауза. Когда нервничала, начинала пищать вместо слов. Сейчас молчала, но по глазам было видно: чувствует их. Всех. Каждую крысу.

— Они голодные, — голос Маши был тонкий, надломленный. — Очень голодные. И злые. Мы убили их короля.

Пророка. Она имела в виду Пророка, который мог управлять ими.

— В подвале есть выход. Видел ночью, когда спускался... по нужде. Старая вентиляция или что-то такое. Узкая, но пролезть можно, — сказал Петя

— Ведёт наружу? — спросил Артём.

— Не знаю. Темно было...

Лена проснулась от голосов. Сразу проверила Максима: лоб, пульс, дыхание. Материнский автоматизм.

— Что происходит?

— Нас окружили. Грызут входы. Времени мало.

Она встала, подошла к окну. Долго смотрела. Потом повернулась к Артёму.

— В пристройке видела покрышки. Много. И канистры — там что-то плескалось.

— Старый бензин, наверное. Или солярка, — сказал Ваня. — Но какой смысл? Под дождём не загорится.

— Дождь кончился, — заметила Таня. — И покрышки под навесом. Я вчера смотрела, когда обходили здание. Сухие.

***

12:00

План был простой. Как все планы, когда нечего терять.

Поджечь западную часть автосервиса. Создать стену огня и дыма. Крысы отступят или хотя бы отвлекутся. Прорваться на восток, к реке. Таня говорила — километра три, не больше. Она помнила карту, которую изучала в НИИ.

— А если они не испугаются? — спросил Петя. Уши дёргались сильнее обычного — слышал, как крысы грызут всё ближе.

— Испугаются, — уверенно сказала Маша. — Не огня. Дыма. Он забивает запахи. Они ориентируются по запаху.

Странно слышать такое от двенадцатилетней девочки. Но все дети из лаборатории были странными.

Артём начал распределять задачи. Ваня: собрать всё горючее в западной части. Таня: проверить восточный выход, убедиться, что путь свободен. Лена готовит детей к бегу, Максима придётся нести.

— Я сам пойду, — упрямо сказал Максим.

— Конечно, малыш. Но если устанешь, я тебя понесу. Договорились?

Близнецы принесли старые тряпки из подсобки. Руки двигались синхронно, как у одного человека в двух телах. Жутковато, но эффективно.

Алина нашла спички. Целую коробку, чудом сухую.

Петя замер, прислушиваясь.

— Они прогрызли что-то внизу. Слышу... скрежет. По металлу. Может, труба?

Времени не оставалось.

***

13:30

Пристройка с покрышками оказалась настоящим складом. Штабеля старой резины до потолка. В углу канистры. Ваня открыл одну, перевернул.

— Пустые. Все до одной.

— Чёрт. А покрышки сухие?

— Как порох. Пять лет под крышей.

Начали собирать всё, что могло гореть: старые тряпки, промасленную ветошь, картон, деревянные ящики. Набивали между покрышками, создавая запалы. Маша нашла банку с остатками машинного масла. Вылили на тряпки.

В главном зале разобрали часть мебели. Старые стулья, столы, шкафы. Всё в западную часть. Соорудили баррикаду из сухого дерева, обложили бумагой из старых документов.

Таня работала быстро и точно.

— Готово, — сказала она. — Если это загорится, полыхнёт до неба.

— Главное, чтобы крысы поверили, — сказал Артём.

Маша замерла.

— Они внутри. В вентиляции. Чувствую... много их. Разведчики.

Ваня достал до вентиляционной решётки, заткнул тряпкой. Но все понимали: ненадолго.

— Поджигаем, — скомандовал Артём.

***

14:00

Первая спичка не загорелась. Отсырела. Вторая сломалась. На третьей Алина дрожащими руками чиркнула так сильно, что сломала о коробок.

— Дай мне, — Лена взяла спички. Руки спокойные, как когда делала уколы Максиму.

Чирк. Огонёк. Маленький, жалкий, но живой.

Поднесла к промасленной тряпке. Та затлела, потом вспыхнула. Бросила на кучу бумаги. Пламя жадно побежало вверх, добираясь до сухой мебели.

Сухая мебель занялась быстро. Треск дерева, запах горящего лака. Дым сразу стал едким.

— В пристройку! — крикнул Артём.

Швырнули горящие тряпки в покрышки. Первые секунды — ничего. Старая сухая резина дымила, шипела. Потом одна покрышка занялась. Пять лет сухости сделали своё дело. Огонь перекинулся на соседние. Белый дым. Потом серый. Потом чёрный, густой, как смола.

Снаружи — писк. Тысячи голосов. Крысы отшатнулись от западной стены.

— Работает! — крикнул Ваня. — Они отступают!

— К восточному выходу! Быстро!

Побежали через главный зал. Дым уже заполнял пространство. Глаза слезились. Максим кашлял. Лена подхватила его на руки.

Восточная дверь. За ней — яркий день и море крыс. Но теперь не плотное. Паника от дыма создала бреши.

— Факелы! — Таня раздавала импровизированные факелы — палки с горящей ветошью.

Артём первый вышел, размахивая огнём. Крысы шарахнулись. Не от огня — от дыма, который тянулся за факелом.

— Бегом! Держаться вместе!

Побежали. Лена с Максимом в центре. Близнецы по бокам, держась за руки. Петя с трясущимися руками, но упорно шёл вперёд.

Алина упала. Прямо в грязь, лицом вниз. Артём подхватил, закинул на плечо. Девочка была лёгкая, истощённая. Недокормленная в лаборатории.

Маша бежала, пища от ужаса. Но бежала. Таня рядом, подталкивала, когда спотыкалась.

Позади — грохот. Часть крыши автосервиса обвалилась. Столб чёрного дыма взметнулся в ясное майское небо. Начался дождь.

***

14:45

Река показалась внезапно. Обь. Широкая, бурая от дождей, несущая коряги и мусор. И посреди — отмель. Песчаная коса, метрах в двухстах от берега.

— Туда! — крикнула Таня. — На отмель!

Вода холодная. Майская, с гор. По щиколотку, по колено, по пояс. Течение сбивало с ног.

Максим вцепился в шею Лены.

— Холодно, мама!

— Терпи, малыш. Скоро.

Ваня нёс одного из близнецов на спине. Мальчик не сопротивлялся, задержав дыхание.

Петя плыл сам, хотя руки дрожали.

Маша паниковала. Начала тонуть. Артём нырнул, подхватил. Она пищала, царапалась, но он держал крепко.

Алина... Алина не двигалась. Артём схватил её, из головы струилась красная кровь, растекаясь по воде тёмными разводами.

Добрались. Выползли на песок. Десять. Нет девять. Алина лежала неподвижно. Лена пыталась делать искусственное дыхание, но все видели — бесполезно.

Крысы вышли к берегу. Тысячи серых тел. Но не полезли в воду. Стояли, смотрели. Ждали.

— Мы в ловушке, — сказал Ваня.

Отмель была метров пятьдесят в длину, двадцать в ширину. Несколько коряг, принесённых рекой. Пластиковые бутылки. Старое рыбацкое кострище, залитое дождём.

Максим вдруг поднял голову, посмотрел в небо.

— Папа, слышишь?

— Что, малыш?

— Железо. В небе железо. И соль. Пахнет солью.

Артём прислушался. Ничего. Только дождь и шум реки.

Но Максим стоял, раскинув худенькие ручки, лицо вверх.

— Оно приближается. Железная птица. Я слышу её сердце. Тук-тук-тук. Как моё, только сильнее.

Таня тоже посмотрела вверх.

— Дым. Наш дым видно издалека. Если кто-то летит...

И тут они услышали. Слабо, едва различимо сквозь шум дождя. Гул. Механический, ровный гул мотора.

Петя подскочил.

— Самолёт! Это самолёт!

Точка в сером небе. Снижается, делает круг. Старый биплан, красно-белый, с звездой на борту.

— Правда самолёт, — Ваня протёр глаза. — Откуда?

Самолёт сделал ещё круг, ниже. В кабине — люди. Машут.

Все начали махать в ответ. Даже близнецы, синхронно поднимая руки. Белые халаты детей из лаборатории развевались как флаги.

Самолёт покачал крыльями. Увидели. Но сесть на отмель не мог. Слишком мало места.

Полетел вдоль реки, вниз по течению. Потом из кабины выбросили что-то яркое. Оранжевая ткань на верёвке, развевалась как указатель.

— Они хотят, чтобы мы плыли туда, — поняла Таня. — Вниз по течению. Там должно быть место для посадки.

Артём посмотрел на реку. Бурная, холодная, быстрая. Потом на детей. Измождённых, дрожащих. На тело Алины, которое Лена всё ещё обнимала.

— У нас нет выбора. Крысы рано или поздно решатся переплыть. Или вода поднимется — дожди же идут.

— Держимся цепочкой, — сказал. — Никого не отпускать.

Взялись за руки. Артём первый, Лена с Максимом в середине, Ваня замыкающий. Дети между ними.

Маша пищала от страха.

— Они плывут... некоторые... чувствую...

— Не думай о них. Думай о спасении. Оно ждёт нас.

На счёт три прыгнули.

Вода подхватила, понесла. Цепочка натянулась, но держалась. Течение било в лица, заливало глаза.

Оторвался один из близнецов. Течение ударило его о корягу, закрутило. Второй близнец закричал. Первый раз в жизни не синхронно. Потянулся к брату, но Ваня держал крепко.

Маша вцепилась в Таню мёртвой хваткой.

Максим... Максим улыбался. Вода несла их, холодная и быстрая, но он улыбался.

— Мама, железная птица поёт. Слышишь? Она поёт для нас.

Впереди — песчаная коса. Длинная, широкая. И на ней — люди. Трое взрослых, бегут к воде.

Женщина бросилась в реку по пояс, ловила проплывающих. Мужчина с верёвкой. Третья, Сара, хромала, кровь проступала через повязку на плече, но вошла в воду по колено.

— Давайте детей сюда! — кричала она, подхватывая Машу, которую несло мимо. Девочка вцепилась в неё как клещ, и Сара, морщась от боли в плече, потащила её к берегу.

Первым выловили Максима с Леной. Потом Петю. Сара тянула его за руки, не обращая внимания на кровь, текущую по рукаву.

Ваня с Таней, Маша между ними.

Выжившего близнеца вытащили последним. Не говорил. Смотрел на воду, где исчез брат.

Артём подсчитал: восемь из десяти. Алину оставили на отмели.

— Это все? — спросила женщина. Русская, но с акцентом. Глаза красные от бессонной ночи. Летели больше пятнадцати часов.

— Да, — ответил Артём. Что ещё сказать?

Мужчина, пожилой, в лётной куртке, потирал усталые глаза. Всю ночь за штурвалом, плюс утро. Чудо, что дотянули.

— Дети? Откуда столько детей?

— Длинная история, — сказала Таня. — Мы из лаборатории.

— Из какой ещё лаборатории?

— Где людей улучшали. Для нового мира.

Русская женщина посмотрела на Максима. Мальчик смотрел на неё и улыбался.

— Ты пахнешь звёздами, — сказал он. — И железом. Ты жила в железе, которое летало выше птиц.

— Я... да. Я космонавт. Была.

— А теперь ты здесь. Чтобы спасти нас.

Самолёт стоял в ста метрах. Красно-белый Ан-2, потрёпанный, но живой.

— Влезут все? — спросил Артём.

Пилот покачал головой.

— Перегруз будет. Но выбора нет. Крысы и сюда доберутся. Вон, смотрите.

На том берегу, откуда они приплыли, собирались серые массы. Некоторые уже входили в воду, но течение сносило. Пока.

— Грузимся. Я Андрей, это Анна, Сара и Ванька, — пилот махнул рукой в сторону мальчика на месте второго пилота. — Быстрее.

— Артём. Это моя семья. Вся, что осталась.

Полезли в самолёт. Тесно, душно, пахло бензином и страхом.

Максим сел на колени к Лене, прижался.

— Мама, мы полетим?

— Да, малыш.

— К морю? Где соль?

— Откуда ты знаешь?

— Железная птица сказала. Она несёт нас к соли. К островам. Где крысы не плавают.

Андрей запускал двигатель. Закашлял, чихнул, взревел.

Самолёт покатился по песку. Медленно, тяжело. Перегруз давил.

— Может, не взлетим, — сказал Андрей. — Молитесь, кто помнит как.

Маша вдруг запела. Не пищала — пела. Тихо, без слов, просто мелодию. Красивую, странную.

И что-то изменилось. Дыхание всех в кабине синхронизировалось. Сердца забились в один ритм. Даже мотор самолёта как будто подстроился под мелодию.

Максим подхватил. Потом Петя. Даже оставшийся близнец, сломленный потерей брата.

— Что это? — Анна оглядела кабину.

— Она... соединяет нас, — ответила Таня. — В лаборатории говорили — симбионт синхронизирует биоритмы. Но это... больше.

Самолёт разогнался. Подпрыгнул. Снова коснулся песка. Ещё раз подпрыгнул.

Самые упорные крысы бросились вслед. Некоторые зацепились за шасси, за хвост. Висели гроздьями, пытались забраться выше.

И оторвался. Тяжело, надсадно, но оторвался.

На высоте десяти метров крысы начали падать. Одна за другой, не выдерживая собственного веса и ветра от винта. Последняя, самая упорная, держалась за хвостовое колесо до двадцати метров. Потом и она сорвалась, упала в реку.

Внизу осталась река. Серые массы на берегах, прыгающие вслед улетающей добыче. Дым от горящего автосервиса.

И одна маленькая фигурка на отмели. Алина, накрытая чьей-то курткой. Река заберёт её при первом паводке.

Но восемь живых летели дальше. К морю. К островам. К чему-то, что Максим называл солью.

— Спасибо, — сказал Артём женщине-космонавту.

— За что?

— За то, что увидели дым. Мы его подожгли не для сигнала. Просто... чтобы сбежать.

— Повезло.

Максим уснул на руках у матери. Во сне улыбался.

***

15:30

Самолёт летел на восток. Мотор ревел натужно — слишком натужно. Андрей поглядывал на приборы, хмурился. Перегруз давал о себе знать. Топлива осталось критически мало. С таким перегрузом долго не протянем — нужно садиться при первой же возможности.

Придётся искать топливо. Или оставить часть груза.

Но какую часть? Людей?

В тесной кабине все молчали. Слишком много потерь за одно утро. И впереди новые решения, от которых зависит, кто доживёт до островов.

Только Максим, сквозь сон, бормотал.

🦷🦷🦷

Глава 9. Спирт и соль

«Соль сохраняет мясо, но разъедает раны. В новом мире мы все — и мясо, и рана.» — надпись на стене рыбзавода в Береговом

5 мая 2032 | День 4 после исхода

Локация: Село Береговое, побережье Амурского залива (80 км южнее Раздольного)

Температура: +14°C | Туман с моря

Угроза: Неизвестные выжившие, возможная засада

Ресурсы: Еда на 3 дня, вода закончилась

Группа: 10 человек + кот Бади

***

05:47

Марк проснулся от запаха соли.

Не той соли, что в еде. Другой. Древней, тяжёлой, с привкусом железа и гнили. Солдатик лежал на земле рядом с его импровизированной подушкой из свёрнутой куртки. Упал ночью. Третий раз за последние дни.

Мальчик поднял игрушку, провёл пальцем по обугленному боку. Пластик был холодный. Раньше, даже зимой, солдатик казался тёплым. Теперь — как мёртвая рыба.

Вокруг спали. Десять человек в заброшенном школьном автобусе, который они нашли вчера вечером на окраине села. Сиденья давно сгнили, но металлический каркас защищал от ветра. Надя прижимала к себе Катю. Антон дремал сидя у выхода, дробовик на коленях. Лена и четыре спасённые девушки — Ира, Оля, Света, Наташа — сбились в кучу в задней части автобуса. Алиса не спала. Сидела у разбитого окна, смотрела в туман.

Бади лежал у её ног, уши прижаты, хвост подёрнут. Кот не спал всю ночь.

— Тоже чувствуешь? — Марк подполз к сестре, голос тихий, сонный.

Алиса кивнула. Лопата лежала рядом, лезвие блестело от росы. Или она его наточила ночью. Марк не слышал, но знал, что Алиса умеет быть тихой, когда нужно.

— Что там?

— Село. Береговое. Папа говорит, здесь жили рыбаки.

В тумане проступали контуры домов. Покосившиеся заборы, провисшие крыши. На въезде табличка «Добро пожаловать в Береговое», но слово «добро» кто-то замазал чёрной краской, написал сверху «СОЛЬ СПАСЁТ». Под надписью белые кристаллы, образующие дорожку к морю.

— Солдатик не хочет туда, — сказал Марк.

— Солдатик не хочет никуда. Но нам нужна вода. И лодка.

Алиса встала, потянулась. Движения резкие, собранные. За последние дни она изменилась. После того, как убила двоих в лагере Рябого, что-то в ней надломилось. Или наоборот — закалилось.

Антон проснулся от их шёпота. Посмотрел на часы, старые механические, заводил каждый вечер. Привычка из прошлой жизни.

— Рано ещё.

— Там кто-то есть, — сказала Алиса. — Видела дым вчера. И сейчас — смотри.

Над одним из домов поднималась тонкая струйка дыма. Не от пожара. От печи. Кто-то топил.

— Разведка?

— Я пойду. С Ирой.

Ира проснулась от своего имени. Семнадцать лет, тёмные волосы спутаны, глаза настороженные. Полгода в лагере Рябого научили. Просыпаться быстро, без лишних движений.

— Что нужно?

— Проверить село. Осторожно.

***

06:23

Береговое встретило их тишиной.

Не мёртвой тишиной заброшенных городов. Другой. Напряжённой, как струна перед тем, как лопнуть. Туман клубился между домами, превращая улицы в молочные реки.

Алиса шла первой, арбалет наготове. Ира в трёх шагах позади, в руках кухонный нож из лагеря Рябого.

Первый дом пустой. Дверь нараспашку, внутри перевёрнутая мебель, на столе недоеденный ужин, покрытый плесенью. Тарелки на троих. Детская кружка с нарисованным зайцем.

Второй дом. То же самое. Только здесь на стене мелом написано: «ОНИ ПРИХОДЯТ С СОЛЬЮ».

У третьего дома Алиса замерла. На песчаной дорожке следы. Свежие. Босые ноги, размер большой. И странные борозды, будто кто-то тащил что-то тяжёлое к воде.

— Кровь, — выдохнула Ира.

Тёмные пятна тянулись от крыльца к берегу. Свежие, часа два, не больше.

Прошли мимо заброшенной школы. На детской площадке качели скрипели на ветру. В песочнице кости. Мелкие, как от кур или кошек. На горке нацарапано ножом: «МАМА ГДЕ ТЫ».

Магазин «Продукты». Витрина разбита, внутри муляжи хлеба покрыты зелёной плесенью. Касса открыта, деньги превратились в труху. На прилавке детская кукла. Волосы мокрые, будто только что из воды.

Алиса подняла куклу, осмотрела. Пластиковое лицо треснуло от времени, один глаз выпал. Но волосы действительно влажные. И пахнут морем.

— Не нравится мне это, — сказала Ира.

— Мне тоже.

Дом с дымом оказался в конце улицы. Добротный, из брёвен, с резными наличниками. Огород за высоким забором. И странная конструкция во дворе: бочки, медные трубки, что-то капает в ведро.

Алиса подошла к двери, прислушалась. Внутри звуки. Кто-то ходит, что-то переставляет. И голос. Мужской, низкий. Поёт что-то неразборчиво.

Постучала.

Пение оборвалось. Шаги. Звук взводимого курка.

— Кто? — голос хриплый, как после долгого молчания.

— Люди. Ищем воду и путь через море.

Долгая пауза.

— Сколько вас?

— Двое здесь. Остальные ждут.

— Остальные — это сколько?

Алиса помедлила. Врать? Но если он наблюдал, видел их приход...

— Десять человек. Есть дети.

Снова тишина. Потом звук отодвигаемых засовов. Много засовов.

Дверь приоткрылась на ширину ладони. В щели седой мужчина лет шестидесяти пяти. Борода желтоватая от табака, глаза водянистые, но взгляд острый. В руках двустволка.

— Дети, говоришь?

— Двое. Одиннадцать лет.

Мужчина посмотрел мимо них, вглядываясь в туман. Потом опустил ружьё.

— Заходите.

***

07:15

Внутри дом оказался музеем мёртвого мира.

На стенах фотографии. Много фотографий. Мужчина помоложе в морской форме. Женщина с добрым лицом. Дети — мальчик и девочка. Внуки? Все улыбаются. Все мертвы — Алиса это сразу поняла по тому, как мужчина не смотрел на снимки.

У кровати в углу женский портрет в рамке. Стекло треснуло, по трещинам белые разводы соли, будто кто-то плакал над фото солёными слезами. На подушке рядом выцветший платок с вышитыми инициалами "Е.В.". Кровать застелена на две персоны, хотя спал явно один. Вторая половина нетронута, на подушке лежит засохший полевой цветок.

Где-то капает вода. Кап... кап... кап... Размеренно, как метроном. Из-под раковины? Или с потолка? Звук эхом отдаётся в пустом доме.

На столе радиоприёмник, покрытый пылью. Рядом недопитая кружка с плесенью, газета от 31 декабря 2026 года. Заголовок: «С Новым Годом!»

Телевизор в углу. Экран треснул, внутри свили гнездо мыши. Слышно, как они шуршат в проводах. Шурх-шурх-шурх. Но на экране приклеены семейные фото, как иконы в домашнем иконостасе.

— Василий Петрович, — представился мужчина. — Или просто Василий. Фамилии больше не важны.

Поставил чайник на печку, обычную дровяную, не электрическую. Запахло дымом и ещё чем-то острым, спиртовым.

— Самогон делаете? — спросила Алиса.

Василий усмехнулся.

— Умная. Да, делаю. Не для питья — для топлива. И для... защиты.

Достал банки с полки. На каждой дата и одно слово. «2027 — защита». «2028 — еда». «2029 — лекарство». «2030 — оружие». «2031 — безумие».

— Соль, — пояснил он. — Каждый год учился по-новому её использовать. В последний год понял — она сводит с ума. Но и защищает от безумия. Парадокс.

Показал на порог. Белая линия соли. На окнах тоже.

— Старое поверье. Нечисть не переступит. Крысы тоже не любят. Но соль разъедает металл — все замки проржавели, держу двери на верёвках.

Алиса осмотрелась внимательнее. В углу старая рация. Василий проследил её взгляд.

— Иногда подключаю к генератору. На спирту работает — сам собрал. Но в эфире тишина. Хотя...

Подошёл к рации, покрутил ручку динамо-машины. Аппарат ожил, зашипел. Надел наушники, прислушался.

— Вот, слушайте.

Протянул наушники Алисе. Она приложила к уху. Сначала шипение. Потом... голос. Слабый, прерывистый.

«По... мо... ги... те...»

Но что-то было не так. Ритм. Интонация. Слишком механическая.

— Это не человек, — сказала она.

— Умная девочка. Это они. Крысы. Научились имитировать. Полгода назад начали. Сначала думал — выжившие. Чуть не попался. Хорошо, соль остановила.

Ира стояла у окна, смотрела во двор.

— Что это за штуки с трубками?

— Перегонные кубы. Спирт делаю из водорослей и картошки. В неделю литров десять выходит. Часть пью — грех не выпить в одиночестве. Часть на топливо. Часть на обмен.

— С кем меняетесь? — спросила Алиса.

Василий помрачнел.

— С ними. «Береговые волки» себя называют. Но они не волки. И не люди уже.

— Кто они?

— Были пограничниками. Застава тут рядом была. Потом... что-то случилось. Говорят, весной двадцать седьмого в море что-то упало. Метеорит или спутник. Они пошли проверить. Вернулись... другими.

Василий подошёл к окну, отодвинул занавеску. На подоконнике игрушечный медведь. Мокрый.

— Твою мать... Опять.

— Что опять?

— Каждое утро нахожу. То куклу, то игрушку. Мокрые. Будто из моря. Но я живу один. Три года один.

— А остальные жители?

— Ушли. Или их забрали. Весной двадцать девятого проснулся — село пустое. Только я остался. И следы к морю. Мокрые следы.

Алиса переглянулась с Ирой. Та побледнела.

— Нам нужна лодка. И топливо для мотора. Поможете?

Василий молчал. Потом кивнул.

— Помогу. Но с условием. «Береговые волки» придут завтра за спиртом. Каждую неделю приходят. Помогите отбиться — дам лодку и топливо. Двадцать литров спирта хватит до островов.

— Сколько их?

— Шесть. Но они... Они не совсем живые. И не совсем мёртвые. Соль их замедляет, но не останавливает. Огонь боятся. И спирта — обжигает их, как кислота.

— Договорились, — сказала Алиса. — Но сначала покажите лодку. Чтобы знать, за что дерёмся.

***

09:00

Лодка оказалась на другом конце села, спрятанная в старом эллинге.

«Прогресс-4», советская ещё, алюминиевый корпус. Мотор «Вихрь-30», древний, но Василий поддерживал в рабочем состоянии. На дне вёсла, сети, даже старый компас.

— На десять человек тесновато, но влезете, — сказал Василий. — До острова Попова или Рейнеке отсюда километров двадцать. В хорошую погоду часа два ходу.

— Почему сами не уехали?

Василий посмотрел на море. Серая вода, туман, вдали едва видны очертания островов.

— Жена здесь похоронена. В двадцать седьмом от воспаления лёгких. Без антибиотиков... три дня мучилась. Я рядом с ней лягу, когда время придёт. А пока — спирт гоню, жду.

— Чего ждёте?

— Не знаю. Знака, наверное. Что пора. Или что ещё не пора.

Вернулись к дому. Там уже собралась вся группа. Антон привёл остальных, решил, что прятаться бессмысленно.

Марк сразу подошёл к Василию, протянул солдатика.

— Он хочет что-то сказать.

Старик удивлённо взял игрушку, повертел в руках. Солдатик был холодный, как лёд.

— Десантник, — узнал Василий. — У внука такой был. Только синий.

— Он говорит, вода солёная, но под ней пресная. И что они придут не завтра. Сегодня ночью.

Василий уставился на мальчика.

— Откуда ты знаешь?

Марк пожал плечами.

— Солдатик знает. Он всегда знает.

Катя сидела в стороне, рисовала в блокноте. Василий заглянул через плечо. Замер. На рисунке было его село, но затопленное. И люди в воде. Много людей. С пустыми глазницами.

— Что ты рисуешь, девочка?

— То, что будет. Если мы не уйдём до прилива.

— Прилив будет в полночь, — сказал Василий медленно. — Откуда ты...

— Она знает, — ответила Надя. — Не спрашивайте как. Просто знает.

***

14:00

Готовились весь день.

Василий показал свои запасы: тридцать литров готового спирта, ещё двадцать бродит. Достал старый ПМ с двумя обоймами, прятал под половицей. Алиса точила лопату, проверяла арбалет. Антон чистил дробовик. Три патрона, каждый на счету.

Спасённые девушки делали бутылки с зажигательной смесью. Спирт, тряпки, остатки машинного масла из гаража. Ира руководила. Оказалось, отец научил её в детстве.

— На всякий случай, — говорил. — В новом мире пригодится.

Пригодилось.

Оля работала молча, но руки дрожали. Стекло звякало о стекло. После лагеря Рябого она вздрагивала от любого мужского голоса.

Света шептала что-то. Молитву? Считалку? Губы двигались беззвучно, глаза стеклянные. Шестнадцать лет, а взгляд как у старухи.

Наташа единственная работала спокойно, методично. Но Алиса заметила: девушка всё время трогает шрам на шее. Свежий, от верёвки. След попытки, которую прервало их появление в лагере.

В школе устроили временный штаб. На доске мелом план села. Катя дорисовывала детали, которые помнила. У неё была идеальная память на пространство. Один раз увидев, могла нарисовать точную карту.

— Они придут оттуда, — Василий показал на северную окраину. — Всегда оттуда приходят. Со стороны заставы.

— Почему с ночью? — спросил Антон. — Обычно бандиты днём нападают. Когда видно.

— Они видят в темноте. И не любят солнце. Кожа у них... странная. Серо-зелёная, как у утопленников. И всегда мокрые. Даже в жару.

— Сколько раз отбивались?

— Не отбивался. Плачу дань спиртом. Но с вами — десять человек... Может, получится. Если мальчик прав и солдатик не врёт.

Марк сидел в углу, держал солдатика перед собой. Игрушка то падала, то выпрямлялась. Будто кто-то невидимый дёргал за ниточки.

— Солдатик говорит — соль в воде. Много соли. Поэтому они мокрые. Они приносят море с собой.

— Бред какой-то, — сказала Света. — Утопленники, море...

— В этом мире весь бред стал явью, — ответила Лена. — Надо готовиться к худшему.

***

18:00

Солнце садилось в море, окрашивая воду в кровавый цвет.

Василий обсыпал пороги солью. Толстым слоем, как снегом. На окна повесил связки чеснока. «Старый способ, от бабушки». Алиса не смеялась. В новом мире работало то, во что верили.

На ужин уха из вчерашнего улова Василия. Навага, мелкая, костлявая, но свежая. Ели молча. Даже дети притихли.

— Знаете, — вдруг сказал Василий. — Я рад, что вы пришли. Три года один... Начинаешь разговаривать сам с собой. Отвечать себе. А потом думаешь — может, это не я отвечаю?

— С кем разговаривали? — спросила Катя.

— С женой. С внуками. Иногда они отвечают. Особенно ночью. Говорят — иди к морю, мы ждём. Но я знаю — они мертвы. Видел, как хоронил.

Помолчали.

— А игрушки? — спросил Марк. — Кто их приносит?

— Не знаю. Может, я сам. Во сне. А может...

Не договорил. За окном что-то звякнуло. Все замерли.

— Рано ещё, — прошептал Василий. — Только восемь вечера.

Звяк повторился. Потом ещё. Как будто кто-то бросал мелкие камешки в стекло.

Алиса подкралась к окну, выглянула. Во дворе никого. Но на земле мокрые следы. Ведут от моря к дому и обратно.

— Разведка, — сказала она. — Проверяют.

— Или предупреждают, — добавил Василий. — Они иногда так делают. Дают шанс уйти. Или подготовиться.

Катя вдруг начала рисовать. Быстро, лихорадочно. Чёрным карандашом, потом красным. На листе проступало лицо. Мокрые волосы, пустые глазницы, водоросли вместо бороды.

— Кто это? — спросила Надя.

— Не знаю. Но он смотрит. Сейчас. Из воды.

***

21:00

Темнота сгустилась. Туман полз с моря, затягивая село.

Расставились по местам. Алиса и Ира на крыше сарая с бутылками. Антон с дробовиком у окна второго этажа. Василий внизу, у дверей. Остальные в подвале, куда вёл лаз из кухни.

Ждали.

21:30 — ничего. Только шум прибоя вдалеке. Шшшух... шшшух... И капли конденсата с потолка подвала. Кап... кап-кап... кап...

22:00 — туман сгустился. В тишине слышно дыхание десяти человек. У Светы прерывистое, со всхлипами. У Антона размеренное, контролируемое. У детей частое, испуганное.

22:15 — где-то скрипнула доска. Все замерли. Но это просто дом оседал от сырости.

22:30 — Марк поднялся из подвала.

— Солдатик упал. Они близко.

И тут услышали. Не шаги — хлюпанье. Будто кто-то шёл по болоту. Влажные, чавкающие звуки. Хлюп-чав... хлюп-чав... И бульканье, как из пробитых мехов. Или лёгких, полных воды.

Василий выглянул в окно. Дёрнулся назад.

— Мать честная...

— Что там?

— Не шесть. Двенадцать. И впереди...

Не договорил. Потому что дверь затряслась от удара.

— Василий! — голос снаружи. Низкий, булькающий, будто говорящий из-под воды. — Открой. Мы пришли за долей.

— Рано вы! Завтра же!

— Море не ждёт. Открывай.

Удар. Ещё. Доски затрещали.

Алиса подожгла первую бутылку, бросила. Пламя взметнулось во дворе, осветив нападающих.

Василий был прав. Они не были людьми. Уже не были.

Серо-зелёная кожа, вздувшаяся от воды. Глаза мутные, как у рыб. Одежда, остатки военной формы, обросшая водорослями. И запах: гнилая рыба и соль.

Огонь их не остановил. Прошли сквозь пламя, даже не поморщившись. Только пар пошёл от мокрой кожи. Шипение. Шшшшшш. Как вода на раскалённой сковороде.

Света в подвале начала кричать. Не слова — один долгий, тонкий вой. Оля зажала ей рот, но девушка билась, царапалась. Глаза закатились.

— Стреляй! — крикнула Алиса.

Антон выстрелил. Дробь попала в грудь первому. Тот пошатнулся, посмотрел вниз на рану. Из неё текла не кровь — морская вода. Солёная, с песком и мелкими ракушками. Слышно было, как вода булькает, вытекая. Глюк-глюк-глюк.

Пошёл дальше.

Наташа вдруг засмеялась. Истерично, надрывно.

— Мы все станем такими! Все! Море заберёт всех!

Василий плеснул спиртом из ведра. Попал на лицо второму. Тот взвыл. Не по-человечески, как раненый тюлень. Кожа задымилась, пошла пузырями. Упал, корчась.

— Спирт! Поливайте спиртом!

Но спирта было мало, а их двенадцать.

Дверь не выдержала. Рухнула внутрь.

Первый переступил порог — и взвыл. Соляная линия задымилась под его ногами. Отпрыгнул назад.

— Соль держит! — крикнул Василий. — Но ненадолго!

Белые кристаллы темнели, растворялись от воды, капающей с пришельцев.

И тут Марк вышел из подвала. В руках солдатик. Не просто держал. Поднял над головой.

— Уходите! — крикнул мальчик.

Смешно. Одиннадцатилетний ребёнок с пластиковой игрушкой против утопленников. Но они остановились. Повернули мутные глаза на него.

— Мальчик... — пробулькал главный. — Ты слышишь море? Иди к нам. В море тепло. В море нет боли.

— Врёшь! В море соль. А соль — это память о жизни. Вы же мёртвые!

— Не мёртвые. Другие. Лучшие. Вечные.

Катя вышла следом за братом. В руках блокнот. Показала рисунок. То самое лицо с водорослями.

— Это ты, — сказала главному. — Капитан Озеров. Погранзастава номер 12. Умер 15 марта 2027 года. Утонул, проверяя странный объект в море.

Утопленник замер.

— Откуда... знаешь?

— Рисую то, что вижу. А вижу правду. Вы все мертвы. Просто не хотите признать.

Долгая пауза. Потом Озеров засмеялся. Булькающий, клокочущий смех.

— Умные дети. Жаль топить.

Шагнул через остатки соли. Кожа дымилась, но он шёл. Остальные за ним.

И тут сверху полетели бутылки. Алиса и Ира бросали одну за другой. Спирт, огонь, разбитое стекло. Двор превратился в ад.

Утопленники выли, корчились, но шли. Упорно. Медленно.

Антон выстрелил ещё раз. Последний патрон в голову Озерову. Тот упал... и начал подниматься. Половина черепа снесена, но он поднимался.

— В подвал! — крикнул Василий. — Все в подвал!

Побежали. Алиса подхватила Марка, Антон — Катю. Спасённые девушки, Надя, Лена, все вниз по узкой лестнице.

Василий последний. Перевернул стол, забаррикадировал вход. Достал последнюю канистру спирта.

— Это мой дом, — сказал утопленникам. — Жил тут. Умру тут.

— Василий, нет! — крикнула Алиса.

— Есть выход к морю. Через старую канализацию. Труба выходит у эллинга. Берите лодку и плывите!

Плеснул спирт на пол, на стены. Чиркнул спичкой.

Пламя взметнулось до потолка.

***

23:45

Бежали по трубе. Воняло гнилью, ноги вязли в иле. Но бежали.

Позади грохот, крики, треск горящего дома. Василий задержал их. Ценой жизни.

Выбрались у эллинга. Лодка на месте. Мотор завёлся с третьей попытки.

— Все здесь? — крикнул Антон, пересчитывая головы.

Десять человек и кот. Все.

Оттолкнулись от берега. Мотор заработал, потащил их в туман.

Обернулись. Село горело. Не только дом Василия, огонь перекинулся на соседние строения. В пламени метались чёрные фигуры.

В воде рядом с лодкой показалась голова. Озеров. Половина лица снесена, но глаз смотрел.

— Море... везде море... вы не уплывёте...

Алиса ударила его веслом. Раз, другой, третий. Голова ушла под воду.

Но через секунду показалась снова. И ещё одна. И ещё.

Они плыли следом.

— Быстрее! — крикнула Лена.

Антон дал полный газ. Лодка рванула вперёд, оставляя за собой пенный след.

Марк сидел на корме, держал солдатика. Игрушка была тёплая. Впервые за последние дни тёплая.

— Мы уплывём? — спросила Катя.

— Да. Солдатик говорит — соль в море старая. А они — новые. Старая соль их не пустит дальше.

Головы в воде отставали. Потом исчезли в тумане.

Впереди, сквозь туман, проступали очертания острова. Попова. Три километра в длину, поросший лесом. И главное, без моста на материк. Крысы туда не доберутся. А утопленники...

— Что это? — спросила Света, показывая на воду.

Вокруг лодки плавали вещи. Детские игрушки, пластиковые бутылки, обрывки одежды. И куклы. Много кукол. С мокрыми волосами и пустыми глазницами.

— Не смотрите, — сказал Антон. — Просто не смотрите.

Но Катя смотрела. И рисовала. На последней странице блокнота остров впереди. И люди на берегу. Живые люди. Машут руками, встречают.

— Там ждут, — сказала она. — Другие, как мы. Выжившие.

Марк поднял солдатика к глазам.

— Солдатик улыбается. Первый раз за неделю улыбается.

Мотор работал ровно. Двадцать литров спирта, подарок Василия, плескались в баке. Хватит до острова и дальше.

За кормой осталось горящее село. Впереди неизвестность.

Но они плыли. Десять человек и кот.

Соль брызгала в лица. Губы потрескались. Марк облизнул. Горько.

— Пап, — тихо позвал он.

— Что, малыш?

— Солдатик улыбается. Но не нам.

Антон обернулся. В свете луны лицо сына было бледным.

— Кому же?

Марк медленно повернулся, посмотрел за корму. В пенном следе от мотора что-то блеснуло. Потом ещё. И ещё.

Глаза. Десятки глаз под водой. Не отставали. Просто следовали. Терпеливо.

— Им, — прошептал Марк. — Тем, кто придёт с новым приливом. Солдатик знает — мы плывём не к спасению. Мы плывём к новому дому. А у них тоже есть дом. Под водой. И они ждут гостей.

Катя подняла блокнот. На последней странице тот же остров. Те же люди на берегу, машущие руками. Но если присмотреться... У них перепонки между пальцами.

— Рисуй что-нибудь хорошее, — попросила Надя.

— Не могу, — ответила Катя. — Карандаш сам рисует. А он видит только правду.

Мотор кашлянул. Чихнул. Заработал снова.

***

00:00

Полночь. Прилив.

Остров был уже близко. Слишком близко, чтобы повернуть назад.

🦷🦷🦷

Глава 10. Нефтяная ловушка

«Топливо для полёта — это надежда. А надежда иногда требует жертв.» — Из последних слов Тани, 14 лет

5 мая 2032 | День объединения, вечер

Локация: В воздухе над Сибирью, 500 км восточнее Новосибирска

Температура: +22°C | Ясное небо

Угроза: Критический расход топлива, перегруз самолёта

Ресурсы: Топлива на 15 минут полёта, пустые бочки для заправки

Экипаж: 12 человек — Андрей Орлов (пилот, 60), Анна Волкова (37), Сара Джонсон (34), Ваня (5), Артём Кольцов (21), Лена (27), Максим (4), Таня (14), Ваня-подросток (10), Петя (10), близнец (8), Маша (12)

***

18:35

Андрей Орлов почувствовал неладное ещё до того, как стрелка топливомера дрогнула. Тридцать лет в малой авиации учат слушать самолёт. АШ-62 работал натужно: чуть выше обычная тональность, едва заметная вибрация в штурвале. Как кашель перед болезнью.

Взгляд скользнул по приборам. Высота: 1100 метров. Скорость: 165 км/час. Расход топлива...

— Твою мать...

Расход был в полтора раза выше нормы. Стрелка ползла к красной зоне быстрее, чем секундная на часах.

— Что-то не так? — Анна сидела в правом кресле, училась основам управления.

За пять минут до этого она ещё улыбалась, показывая маленькому Ване облака в иллюминаторе. Теперь её лицо побледнело. Космонавт. Привыкла читать лица пилотов.

— Перегруз съедает топливо, — Андрей проверил карту на планшете между креслами. Самодельная, склеенная из обрывков автомобильных атласов. — С четырьмя людьми долетели бы до Читы.

— Читы? — Анна нахмурилась. — Ты же говорил, до Владивостока можем долететь.

Андрей не смотрел ей в глаза.

— Это было до того, как мы взяли ещё восемь человек. С двенадцатью...

Он не договорил. В салоне за тонкой перегородкой восемь спасённых жизней. Дети в основном. После того, что они пережили у реки, отправить их обратно означало убить.

— Сколько у нас есть? — Анна перешла на деловой тон. Тот самый, который использовала при аварийных ситуациях на МКС.

— При таком расходе — минут пятнадцать. Может, двадцать, если повезёт. Мы уже три часа в воздухе с перегрузом.

Артём просунул голову в кабину через узкий проход. За эти годы научился читать напряжение в воздухе, как животное чует грозу.

— Проблемы?

— Топливо кончается, — Андрей кивнул на приборы. — Придётся садиться. Ищу место.

В салоне все молчали, переваривая увиденное. Лена прижимала к себе Максима, который тихо постукивал пальцами свой вечный ритм. Тап-тап-тап... пауза... тап-тап. Петя сидел у иллюминатора, всматриваясь в пустые цистерны. Мальчик нервно потирал висок. Голова раскалывалась.

— Вон там, — Анна указала вперёд и вправо. — Что это?

Среди зелёного моря тайги серый прямоугольник. Андрей покрутил штурвал, меняя курс. В бинокль разглядел детали.

— Нефтебаза. Заправочная станция для лесовозов. Вроде целая.

— Там может быть топливо?

— Авиационного точно нет. Но дизель, бензин — возможно. Если смешать с присадками...

Он знал, где лежат присадки: в багажном отсеке, в старом чемодане. Собирал их годами, на случай если придётся использовать автомобильное топливо. Двигатель проживёт недолго на такой смеси. Но им и не нужно долго. Только долететь.

— Идём на снижение, — объявил Андрей. — Пристегнитесь там!

***

18:50

Нефтебаза встретила их тишиной. Неестественной, давящей, как вата в ушах. Ан-2 коснулся колёсами растрескавшегося асфальта, подпрыгнул, покатился к ржавым цистернам.

Первое, что увидели: кости.

Белые, выбеленные солнцем и дождями, они лежали вокруг ограды. Черепа, рёбра, тазовые кости. Человеческие. Некоторые всё ещё в лохмотьях спецовок с логотипом «СибНефть».

— Мама, что это? — маленький Ваня прижался к иллюминатору.

— Не смотри, милый, — Сара закрыла ему глаза ладонью. — Это... старые вещи.

Андрей заглушил двигатель. В наступившей тишине услышали собственное дыхание. И ещё: далёкое капание. Как будто где-то не закрыт кран.

— Так, слушайте план, — Артём встал в проходе. За пять лет научился брать командование, когда другие медлят. — Нужно проверить цистерны, найти топливо, залить и уйти. Быстро. Кто идёт со мной?

— Я проверю электричество, — Андрей расстегнул ремни. — Без насосов придётся качать вручную.

— Я знаю такие станции, — Таня подняла руку. Странно видеть детский жест в этой ситуации. — Папа работал на похожей. До всего этого.

— Хорошо. Ещё нужны двое для охраны.

— Я пойду, — старший Ваня встал.

— И я, — Петя встал, покачнулся от головной боли. — Я могу чувствовать их. Крыс. Если они рядом. Но... что-то странное здесь. Как будто их много, но они... спят? Или ждут.

Артём кивнул.

— Ладно. Анна, ты остаёшься здесь. Если что — заводи и улетай.

— Без вас? — она покачала головой. — Это не вариант.

— Это приказ, — Артём посмотрел ей в глаза. — Дети важнее.

Она хотела спорить. Видно было по лицу. Но промолчала.

***

19:10

Операторская нефтебазы воняла тухлым маслом и чем-то кислым. Как скисшее молоко, только хуже. На столе раскрытый журнал. Последние записи датированы 2029 годом.

«День 89 после холодов. Валера умер ночью. Съели его глаза первыми. Теперь их пятеро. Живых — трое.»

«День 91. Они в трубах. Слышу, как грызут. Металл не помеха. Вопрос времени.»

«День 94. Заперли Колю в цистерне №3. Кричал три часа. Потом тишина. Теперь оттуда доносится... пение? Нет, не пение. Хруст.»

Таня перевернула страницу. Последняя запись была не словами. Просто стрелки, нарисованные кровью. Все указывали в одном направлении: на резервуар №3.

— Нам нужно уходить, — Таня отступила от стола.

— Сначала топливо, — Артём проверял электрощит. Все рубильники выбиты. — Андрей, предохранители целые?

Механик спустился по железной лестнице в подвал. Луч фонарика выхватывал из темноты трубы, провода, ржавые вентили.

— Все кабели перегрызены... — донёсся его голос. — Но странно. Не хаотично. Будто специально. Каждый провод перекушен в двух местах. Что за...

Наверху Петя вскрикнул.

— Они здесь! Они проснулись!

Серая тень метнулась из-под стеллажа. Петя отпрыгнул, но недостаточно быстро. Острые зубы впились в голень, прошли сквозь джинсы. Мальчик закричал, ударил крысу ногой. Она отлетела, но зубы оставили глубокие рваные раны.

— Крысы! — Ваня выхватил обрез, выстрелил. Грохот оглушил, но крыса исчезла.

Снизу грохот. Крик Андрея. Звук падения.

— Андрей! — Артём кинулся к лестнице.

— Семьдесят на тридцать! — прохрипел голос снизу, уже не человеческий, захлёбывающийся. — В чемодане... красная банка...

Тишина. Потом влажные звуки. Хруст.

Внизу темнота. Фонарик катился по полу, луч света безумно кружился. В этих вспышках мелькали детали: рука в луже крови, разорванная куртка, что-то серое и быстрое.

— Он мёртв, — Таня схватила Артёма за плечо. — Не лезь туда!

Из подвала донёсся звук. Не рычание, не писк. Голос Артёма.

— Андрей! Ты где?

Потом голосом Анны.

— Заводи! Быстро!

И наконец, детский плач.

— Мама... больно...

Петя прижал руку к ране, кровь сочилась сквозь пальцы. Нога подгибалась, но он стоял.

— Это не человек, — сказал Петя. — Они... они научились. Имитируют. И ещё... балки! Они грызут несущие балки!

Потолок операторской затрещал. Пыль посыпалась с потолка. Ваня поднял обрез, направил на лестницу. Но стрелять во тьму бессмысленно.

— Уходим! Быстро!

Они рванули к выходу. Позади грохот. Часть перекрытия обрушилась, завалив дверной проём. Крысы прогрызли балки, как Андрей и сказал: специально, методично. Ловушка.

— Через склад! — крикнул Артём. — Обходим!

***

19:25

Пробежали через склад. Металлические стеллажи, бочки с маслом, старые запчасти. Ваня что-то увидел в углу, кинулся.

— Ручной насос! Здесь!

Старый, ржавый, но ещё рабочий. Такими когда-то качали топливо из цистерн в бочки.

Артём схватил с полки металлическую канистру. На боку крупными буквами "РАСТВОРИТЕЛЬ". Не думая, потащил. Вдруг пригодится.

У самолёта Маша металась вдоль борта, издавая тонкий писк. Стресс лишал её человеческой речи. Близнец прижался к иллюминатору, беззвучно плакал.

— Где Андрей? — Анна выскочила им навстречу.

— Погиб, — Артём говорил отрывисто. — Операторская обвалилась. Крысы прогрызли балки. Нужно перекатить самолёт к цистернам. Там АИ-95.

— Что?

— Для самолёта нужен авиационный бензин. Но Андрей говорил — можно смешать прямо в баках.

— Он показывал мне присадки, — Анна вспомнила. — Сначала присадки, потом бензин с растворителем.

— 646-й нужен! — Таня крикнула. — Растворитель!

Артём посмотрел на канистру. Под словом "РАСТВОРИТЕЛЬ" мелким шрифтом, едва читаемо: "646".

— Повезло, — выдохнул он.

— Семьдесят на тридцать, — вспомнил Артём последние слова Андрея. — Но в канистре литров тридцать, не больше. Придётся как есть. Красная банка — присадки.

— Толкаем самолёт к цистерне номер три! — скомандовал Артём. — Все, кто может!

Ан-2 медленно покатился по растрескавшемуся асфальту. Даже пустой, он весил больше тонны. Толкали все. Даже маленький Ваня упёрся в стойку шасси. Петя хромал рядом, держась за крыло.

— Они идут, — Петя прислонился к цистерне, голос сел. Нога пульсировала болью. — Много. Сотни. Постараюсь задержать.

Из ливнёвой решётки в десяти метрах донёсся голос Артёма.

— Уходите! Все в самолёт!

Потом голосом самого Пети.

— Они идут... много...

И наконец, детский плач.

— Мама... холодно... где ты, мама...

Маша сделала шаг к решётке. В её глазах узнавание. Этот ритм, эта интонация, часть общей песни, которую она слышала всегда.

— Нет! — Сара схватила девочку, оттащила к самолёту.

Из решётки хлынула тьма. Не черная — серая, маслянистая, живая. Сотни тел размером с кошку, но движущихся как жидкость. Единый организм из тысяч частей.

Первая волна ударила в Петю. Мальчик закричал, пытаясь мысленно остановить поток. На секунду передние ряды замерли. Но задние напирали, переползали через застывших, неслись дальше.

Петя упал, но продолжал сдерживать основную массу. Кровь текла по металлическим ступеням.

— В самолёт! — Артём выстрелил в гущу крыс. — Все в самолёт!

***

19:40

Подкатили самолёт вплотную к цистерне. Ваня с Артёмом подсоединили ручной насос — входной шланг в цистерну с АИ-95, выходной в бак самолёта.

— Сначала присадки! — Артём высыпал всё содержимое красной банки прямо в горловину бака. Порошок было немного — граммов двести, не больше. — Теперь растворитель!

Ваня начал заливать растворитель из канистры — прямо в баки, через воронку. Канистра была небольшая — литров тридцать.

— Маловато, — пробормотал Артём. — Но лучше чем ничего.

— Теперь качаем бензин! Как можно больше!

Скрип. Хрюк. Скрип. Старый насос протестующе скрипел. Тридцать литров растворителя на тысячу бензина — слишком мало. Но присадки должны помочь. Каждый ход поршня — около литра.

Крысы окружали их всё плотнее. Серое кольцо сжималось вокруг цистерны и самолёта.

— Быстрее! — крикнул Ваня, руки горели от трения о рычаг.

— Заводи! — Артём продолжал качать, мышцы горели огнём.

Она села в кресло пилота. Руки дрожали. Последний раз она управляла транспортом шесть лет назад: спускаемый модуль «Союза». Но то была программа. Здесь механика, интуиция, чутьё.

— Так... контакт... магнето... смесь...

Двигатель чихнул, заглох.

— Давай, милый, — прошептала она по-английски. — Come on, baby, work with me.

Второй раз. Чих, кашель, молчание.

Снаружи Артём и Ваня качали изо всех сил. Пот, смешанный с кровью от содранных ладоней, заливал глаза. Крысы лезли отовсюду: из люков, из-под бетонных плит, из вентиляционных решёток.

Таня слушала скрип насоса. Двести ходов... триста... четыреста... Баки Ан-2 вмещают 1200 литров. Пятьсот...

— Мало! — крикнула она. — Ещё нужно!

Первая крыса прыгнула ей на спину. Зубы прошли сквозь куртку, впились в плечо. Таня не отпустила пистолет.

— Уходите! — крикнула она. — Заводите и уходите!

— Таня, нет!

Но девочка уже приняла решение. То самое, которое принимала каждый день последние два года. Искупление за то, что привела детей к Пророку. За то, что верила в ложь. За то, что выжила, когда другие погибли.

— Я же всё равно должна была умереть там, в НИИ! — крикнула она. — Это мой второй шанс! Не потратьте его зря!

Крысы облепили её. Кусали руки, ноги, шею. Но Таня стояла у крыла самолёта, направляя шланг в горловину бака. Кровь заливала глаза, но она слышала скрип насоса. Чувствовала вибрацию шланга. Артём и Ваня всё ещё качают у цистерны.

Сколько? Хватит? Она считала ходы насоса. Пятьсот... шестьсот... семьсот... Артём и Ваня качают как проклятые. Восемьсот... девятьсот... тысяча...

— Тысяча! — её голос был почти нечеловеческим. — ТЫСЯЧА ХОДОВ!

Артём отсоединил шланг от цистерны, подхватил Таню, потащил к самолёту. Но было поздно. Слишком много крови. Слишком глубокие раны.

— Лети, — прошептала Таня. Её глаза были ясными, несмотря на боль. — Спаси их. Всех спаси.

Она умерла на руках у Артёма, когда Анна наконец завела двигатель.

***

19:55

Взлёт был кошмаром. Перегруженный Ан-2 разгонялся мучительно медленно. Крысы цеплялись за шасси, за хвост, за крылья. Их писк сливался с рёвом мотора.

— Не взлетаем! — Анна тянула штурвал на себя. — Слишком тяжёлые!

— Сброс! — Артём кинулся в салон. — Всё лишнее за борт!

Полетели рюкзаки, ящики, даже часть сидений. Каждый килограмм на счету.

Забор в конце полосы приближался. За ним лес. Врезаться на такой скорости — верная смерть.

В последний момент Ан-2 оторвался от земли. Шасси чиркнули по верхушке ограды. Когти скребли по фюзеляжу. Крысы не хотели отпускать добычу.

Но высота делала своё дело. Одна за другой твари срывались, падали в зелёное море тайги.

На высоте пятисот метров последняя крыса отцепилась.

В салоне тишина. Только стоны Пети и тихий плач маленького Вани.

— Куда теперь? — спросила Сара.

Анна смотрела на приборы. Топливо хватит на пять, максимум шесть часов полёта. Суррогат убьёт двигатель быстро. До Владивостока не долететь. До Благовещенска — может быть.

— На восток, — сказала она. — Пока можем — на восток.

Позади дымилась нефтебаза. Чёрный столб поднимался в ясное небо. Может, от разлитого топлива, может, от чего-то другого.

Артём сидел на полу салона. В руке жетон Тани. Простая алюминиевая пластинка с выцарапанными словами: «Я больше не боюсь».

Четырнадцать лет. Жетон в ладони, тёплый от её рук. Двигатель кашлял за переборкой.

Максим вдруг перестал выстукивать свой ритм. Поднял голову, посмотрел в иллюминатор на удаляющийся дым.

— Тётя Анна, — сказал он своим тихим голосом. — Железная птица плачет. Её сердце больное.

Все услышали. Двигатель на химической смеси давал перебои. Покашливал, как больной ребёнок.

— И мы летим слишком низко, — добавил мальчик. — Там внизу горы.

Анна посмотрела вперёд. Действительно. Предгорья Саян поднимались к небу. А самолёт терял высоту.

— Андрей говорил, что суррогат убьёт двигатель, — вспомнила она. — С таким малым количеством растворителя — думаю, быстро.

Артём подошёл, встал за креслом пилота.

— Сколько продержимся?

— Не знаю. Час? Два? Нужно искать место для посадки.

Но внизу была только тайга. Бесконечная, густая, смертельная для аварийной посадки.

И где-то там, под зелёным покровом, тянулись серые магистрали. Живые реки, текущие к новым жертвам.

Тысяча литров суррогата. Двигатель кашлял, терял высоту.

***

20:30

В салоне Лена перевязывала Петю. Рана на ноге была глубокой, но мальчик держался. Его способность спасла их: те несколько секунд в операторской, что он сдерживал первых крыс-разведчиков, дали время Андрею сказать о смеси.

— Я больше не чувствую их, — голос Пети был тусклый, без силы. — Далеко. Или я слабею от кровопотери.

— Ты герой, — Лена погладила его по голове. — Отдыхай.

Маша сидела в углу, раскачивалась, напевая ту самую мелодию, что синхронизировала их биоритмы при взлёте из реки. Но теперь песня звучала как реквием.

Близнец так и не отлепился от иллюминатора. Смотрел на проплывающую внизу тайгу. Искал брата в каждом отблеске воды. В каждой тени.

Маленький Ваня заснул на коленях у Сары. Даже во сне сжимал её руку. За два дня потерял всех: маму, товарищей по лагерю, дом. Остались только эти странные женщины, пахнущие небом.

И Артём. Сидел, прислонившись к переборке. Закрыл глаза, но не спал. Считал потери. Андрей знал про присадки. Таня считала ходы насоса. Скольких ещё?

Если найдёт.

В кабине Анна боролась со штурвалом. Самолёт слушался плохо. Каждый перебой двигателя отдавался вибрацией в управлении.

— Видишь что-нибудь? — спросила она Сару.

Та вглядывалась вперёд через запылённое стекло.

— Река. Километрах в тридцати. Широкая.

— Ангара, наверное. Если приводнимся удачно...

— Ты умеешь сажать на воду?

— Теоретически. Андрей объяснял. Угол атаки, скорость касания, удержание носа...

— Теоретически, — повторила Сара. — Чудесно.

Двигатель кашлянул. Замолчал на секунду. Завёлся снова.

— У нас нет выбора, — сказала Анна. — Или река, или тайга. В тайге шансов ноль.

Она начала снижение. Алтиметр отсчитывал метры. 800... 700... 600...

Солнце садилось. Ангара рыжела.

Река приближалась. Широкая лента грязно-коричневой воды. Течение спокойное. Это хорошо. Плохо то, что Анна никогда в жизни не сажала самолёт. Тем более на воду. Тем более с умирающим двигателем.

Но выбора не было.

Внизу, в мутной воде Ангары, может, плавали крысы. Или что-то хуже.

Но наверху, в дымном небе над Сибирью, двенадцать... нет, уже десять человек всё ещё были живы.

Всё ещё летели на восток.

Двигатель кашлянул последний раз и заглох окончательно.

— Держитесь! — крикнула Анна. — Идём на воду!

🦷🦷🦷

Глава 11. Ангара

«Ангара помнит всех. Она никуда не торопится.» — Надпись на опоре взорванного моста, Братск, 2029

5 мая 2032 | День 1888 катастрофы

Локация: Река Ангара, предгорья Восточных Саян

Температура: +28°C | Безветренно, сумерки

Угроза: Крушение → вода → крысы

Ресурсы: Пистолет (4 патрона), обрез (2 патрона)

Группа: 10 человек — Анна (37), Сара (34, рана на плече), Артём (21), Лена (27), Ваня-подросток (10), Максим (4), Петя (10, ранен), Маша (12), Близнец (8), Ваня-сирота (5)

***

20:28

Свист.

Только свист. Воздух в растяжках, в раскосах, в дырах обшивки. Тонкий, равнодушный. Будто кто-то дует в горлышко пустой бутылки.

Анна считала.

Раз. Два. Три.

Альтиметр: триста. Скорость падает. Нос опущен на семь градусов. Нет тяги. Нет запаса высоты. Есть только инерция и вес.

Четыре. Пять.

Ангара внизу — широкая, тёмная, в розовом отсвете заката. На перекатах белые пятна. Льдины? В мае? Нет. Камни. Валуны. И течение видно по ряби, по полосам пены. Быстрое.

Шесть. Семь.

Руки на штурвале. Пальцы белые. Рёбра ноют от ремня. Запах: ил, мокрый камень, и ещё сладковатое, едкое. Суррогат из разбитых баков сочится по фюзеляжу.

В «Союзе» было проще. Парашют, программа, ЦУП в наушниках. Тогда тоже вода. Тоже скорость. Но тогда двести инженеров считали за неё.

Сейчас — никого.

— Держитесь! — голос Артёма из салона. Хлопанье ремней. Кто-то кричит — Лена? Скрип верёвок — привязывают детей к сиденьям. Маша — последняя. Лена тянулась к ней с верёвкой.

Максим. Тихий голос, почти неслышный за свистом:

— Железная птица устала. Она хочет спать.

Восемь.

Ангара ближе. Скалы по берегам, чёрные зубья. Сосны на обрыве. Розовая полоса на горизонте. Красиво. Не думать об этом.

Девять.

Угол. Скорость. Нос вверх — чуть, на два градуса. Не больше. Задрать — сорвётся в штопор. Опустить — воткнётся.

Десять.

Удар.

Левый поплавок — если ещё был поплавок — зацепил камень. Скрежет. Самолёт развернуло. Крыло хрустнуло, как сухая ветка. Анну бросило на штурвал. Рёбра. Вспышка.

Второй удар. Фюзеляж — в воду. Плашмя. Стекло кабины лопнуло. Ледяная вода ударила в лицо. В рот. В нос. Вкус железа и ила.

Хруст металла. Стон. Визг заклёпок. Фюзеляж разламывался по шву — задняя часть отрывалась, будто кто-то рвал консервную банку.

Крики. Всплеск. Бульканье. Детский вопль — оборвался.

Анна вцепилась в штурвал. Вода по грудь. Поднимается. Ноги уже не чувствует. Шесть градусов. Может, восемь. Шок. Перехватило дыхание.

Через разбитое стекло — небо. Розовое. Тихое.

Кабина заваливалась набок.

Обернулась. Перегородки больше нет. Салон, месиво из металла, воды, тел. Маша лежала у переборки. Лицом вниз. Неподвижно. Голова под неправильным углом. Незакреплённая. Удар о металл.

Рядом — пустое место. Ваня-сирота. Секунду назад спал на коленях у Сары. Сейчас пролом в обшивке, рваные края. Вода. Темнота.

Сара кричала. По-английски, по-русски, всё вместе. Плечо красное. Рана открылась.

— Все из самолёта! — Анна выдавила из горла. — К берегу! Все к берегу!

***

20:31

Вода.

Артём отстегнулся. Пальцы не слушались: мокрые, скользкие, онемевшие. Ремень поддался. Вода уже по пояс. По грудь. Фюзеляж тонул, задранный хвостом вверх, и вода заливала через разломы, чёрная, ледяная, пахнущая илом и мокрым камнем.

Максим.

Артём нашёл его на ощупь. Маленькое тело. Тёплое. Живое. Мальчик не кричал. Молча вцепился в куртку, прижался.

— Держись, — сказал Артём. — Не отпускай.

Рядом — Лена. Тянула Ваню-подростка через разрыв обшивки. Парень хрипел, кашлял водой. Ладони содраны до мяса.

Петя не мог встать. Раненая нога. Близнец тащил его за воротник. Восьмилетний — тридцатикилограммового. Тащил и молчал.

Анна вылезала из кабины через разбитое стекло. Лицо в крови. Порезы от осколков. Левая рука прижата к рёбрам.

— К берегу! Плывите к берегу!

Течение подхватило сразу. Ангара не спрашивала разрешения. Несла быстро, равнодушно, как несёт мусор и брёвна. Артём грёб одной рукой. Второй — Максим. Двадцать килограммов. Течение, три метра в секунду. Берег, тёмная полоса в сорока метрах.

Волна.

Не большая, обычная речная волна от переката. Но хватило. Максим дёрнулся. Вода залила лицо. Мальчик оттолкнулся — и выскользнул.

Пальцы Артёма схватили пустоту.

Маленькое тело — в потоке. На секунду — макушка. Тёмные волосы. Кулачок правый над водой.

И течение забрало.

Артём нырнул. Открыл глаза — темнота. Ничего. Ледяная вода, давящая на виски, на грудь, на лёгкие. Руки — вперёд, в стороны, вниз. Пусто. Пусто. Пусто.

Вынырнул. Глотнул воздуха. Закашлялся.

Максим.

Снова нырнул. Глубже. Дно, камни, ил, что-то скользкое. Ощупал. Водоросли. Палка. Камень. Не мальчик.

Максим. Максим. Максим.

Пустые руки.

Как тогда. Берег Оби. Горячая вода. Сорок пять градусов. Макс — сепсис, день седьмой. Руки пустые. Могила в растрескавшейся глине. Две недели молчания.

Снова.

— Артём! — голос Лены. Далёкий, будто из-под воды. — К берегу! Артём!

Она схватила его за руку. Потянула. Он дёрнулся — обратно, в темноту, в течение.

— Его нет, — Лена держала крепко. Маленькая, двадцать семь, а хватка — как у Максима-старшего. — Артём. Его нет. Плыви.

Позади — всплеск. Близнец вырвался от Пети, нырнул. Искал Машу. Не знал, что мёртвая. Нырял снова и снова. Маленькое тело, белая майка в тёмной воде.

Не всплыл.

Петя кричал. Течение тащило его. Раненая нога бесполезна, руки слабели. Ваня-подросток держал, тянул к берегу. Не хватало сил. Петя тяжёлый, мокрый, ватный.

— Отпусти, — сказал Петя. Тихо. Спокойно. Десять лет, а голос — будто старика. — Плыви. Отпусти.

Пальцы Вани разжались.

Течение унесло Петю за поворот. Без крика, без всплеска. Просто — унесло.

Артём плыл к берегу. Лена рядом. Одна рука гребла, вторая — пустая. Пустая. Жетон Тани под мокрой курткой врезался в кожу.

Он больше не нырял.

***

20:52

Берег.

Галька под ладонями. Мокрый песок. Камни холодные, скользкие от водорослей. Наверху обрыва сосны. Чёрные силуэты на догорающем небе.

Анна считала.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Десять было. Пять осталось.

Она сидела на мокрых камнях, прижав руку к рёбрам. Каждый вдох — иголки. Сломаны? Трещины? Без разницы. Дышать — больно. Не дышать — нельзя.

Сара рядом. Плечо мокрое, тёмное. Кровь или вода, не разобрать в сумерках. Хрипела при дыхании. Переохлаждение. Рана, ледяная вода. Плохая комбинация.

Ваня-подросток сидел на корточках у кромки воды. Содранные ладони. Целый. Десять лет — и лицо старика.

Лена выжимала воду из куртки. Дрожала. Зубы стучали.

Артём стоял по колено в воде. Смотрел вниз по течению. В темноту.

— Артём, — позвала Лена.

Не обернулся.

— Артём.

Он шагнул глубже. По пояс. Течение толкнуло.

Лена вскочила, вошла в воду, схватила за локоть.

— Его нет. Артём. Его нет.

Он вышел из воды. Сел на гальку. Посмотрел на руки.

Пустые.

В кармане — жетон. Мокрый алюминий. «Я больше не боюсь». Сжал. Пальцы белые.

Тишина.

Плеск воды. Тяжёлое дыхание. Стук зубов. Капание — с одежды, с волос, с обрыва.

— Look at the stars, Anna.

Сара. Тихо, по-английски. Лежала на спине, на мокрых камнях. Смотрела вверх.

Звёзды. Первые появились, пока они выбирались из воды. Теперь десятки. Ясная ночь. Без луны. Небо чёрное, глубокое. Звёзды яркие, будто ближе, чем обычно.

— Same stars, — прошептала Сара. — Same ones. Wéi Lín used to say — you can't be lonely if you see the stars.

Анна легла рядом. Камни впивались в спину. Рёбра горели. Но звёзды — да. Те самые. Шесть лет назад она видела их без атмосферы, голые, немигающие. А теперь — мерцают. Живые.

Где-то там, может быть, ещё ползла точка МКС. Или уже нет. Шесть лет — достаточно, чтобы орбита деградировала.

— Пусто, — сказала Анна. По-русски. Не про звёзды.

Ваня достал обрез. Переломил. Два патрона. Мокрые. Понюхал. Вставил обратно. Щёлкнул.

— Должны сработать, — сказал. Голос ровный.

Артём нащупал кобуру. Пистолет на месте. Мокрый. Вытащил магазин, пересчитал. Четыре.

Лена подтянула колени к груди. Смотрела на реку. Обломок крыла проплыл мимо. Медленно. Белый в темноте.

Минута.

Две.

Тишина. Река. Звёзды. Дыхание.

Потом — звук.

Тихий. Сначала — будто кто-то точит нож о камень. Далеко. Наверху, за соснами. Едва различимый за плеском воды.

Потом громче.

Шуршание. Тысячи маленьких когтей по камням.

Артём поднял голову. Лена замерла. Ваня перехватил обрез.

С обрыва. Из-за сосен. Из темноты между стволами.

Красные точки. Две, четыре, десять, сто. Как угли разворошённого костра. Мелкие, парные, неподвижные.

Потом — двинулись.

***

21:08

Запах пришёл раньше, чем звук стал невыносимым. Мокрая шерсть. Мускус. Кислое, будто скисшее молоко, только гуще, тяжелее. Запах тысячи тел. Запах голода.

Анна встала. Рёбра хрустнули. Сжала зубы.

— Спиной к спине! — скомандовала. Тот же голос. Центральный модуль МКС, перепад давления, трещина в обшивке. Тот же голос — «Всем в скафандры. Это не учения.» — Кругом! Встали!

Пятеро. Спина к спине. Круг.

Сара поднялась с камней. Одна рука рабочая, правая. Левое плечо не двигалось. Подобрала палку. Корягу, вынесенную на берег. Мокрую, тяжёлую.

Артём — пистолет в правой. Четыре патрона. Левая свободна. За поясом ничего. Камень под ногой — подобрал, сунул в карман.

Лена — ничего. Руки. Подобрала камень с ладонь.

Ваня — обрез. Два патрона. Приклад, дерево, тяжёлое.

Шуршание стало стеной звука. Не отдельные когти — сплошной гул, будто река вышла из берегов. Но эта река текла сверху, с обрыва, между сосен, по камням.

Красные точки заполнили темноту. Сотни. Тысячи. Берег от воды до обрыва, от сосен до сосен. Серая масса текла вниз, обтекая валуны, заполняя щели между камнями. Не масса — река. Не река — прилив. Густой, равнодушный, голодный.

Первая добежала. Размером с кошку. Мокрая шерсть. Глаза — два красных огонька. Прыгнула.

Сара ударила палкой. Крыса отлетела, врезалась в камни. Не встала.

Вторая. Третья. Пятая. Десятая.

Сара пела.

Тихо. Себе под нос. «Мо Ли Хуа». Вэй Лин пел эту песню в модуле Destiny, когда чинил фильтры CO2. Третий месяц на станции. Все ещё были живы. Все ещё верили, что вернутся.

«Мо ли хуа, мо ли хуа...»

Палка в правой руке. Удар. Удар. Удар. Левая висела плетью, плечо не держало.

Крысы лезли. По камням, по ногам, по спинам мёртвых крыс. Зубы, когти, вес серых тел. Сара сбросила двух с бедра. Одну раздавила ногой. Палка сломалась.

Громче. Песня — громче. Голос срывался, хрипел, но не умолкал.

«Мо ли хуа, мо ли хуа...»

Упала на колено. Крыса на плече — том самом, раненом. Зубы в повязке. Сара не крикнула. Подняла голову. Вверх. На звёзды.

Там — точка. Маленькая, яркая, ползущая по чёрному небу. МКС? Спутник? Самолёт? Неважно.

— There, — прошептала. — Home.

Упала.

Анна видела. Не крикнула. Челюсть свело. Хруст.

Камень в руке — ударила крысу. Точно в череп. Космонавт умеет работать в условиях, когда тело отказывает. Арктические учения 2019 года. «Иногда попытка спасти всех убивает всех.» Сейчас — некого спасать. Можно только драться.

Подобрала корягу. Тяжёлая, узловатая. Обеими руками — рёбра взорвались болью. Удар. Ещё. Ещё.

— Ближе! — крикнула. — Не расходиться!

Крысы лезли по ногам. Когти рвали штанины. Зубы — в ткань, в кожу, в мышцу. Анна сбросила одну рукой. Вторую раздавила ботинком. Третью ударила корягой.

Десятая.

Двадцатая.

Рёбра больше не болели. Или болели так сильно, что перестали существовать. Только руки. Только коряга. Только удар за ударом.

Серёжа.

Мысль — коротко, между ударами. Серёжа. Шестнадцать. Любит физику. Хотел стать космонавтом. Хотел. Если ты где-то есть. Мама дралась до конца.

Ноги подогнулись. Крысы облепили от щиколоток до колен. Мокрые, тёплые. Анна упала на колено. Встала. Ударила. Упала снова.

Больше не встала.

Лена стояла перед Ваней. Спиной к нему. Руки — пустые, исцарапанные, в крови.

Крыса прыгнула ей в грудь. Лена схватила — голыми руками, за загривок — и швырнула в темноту. Вторую — ногой. Третью — камнем. Пять лет рядом с ними. Знала, как устроены их челюсти. Знала силу укуса. Знала, что перегрызают стальной провод за двенадцать минут. Знала, что это конец.

Но стояла.

— Ты что помирать собрался! — крикнула назад, Ване, который замешкался. — Стреляй давай!

Крысы лезли по рукам. Зубы в предплечья, в запястья. Лена отдирала их и швыряла. Каждую. По одной.

Ваня стрелял за её спиной. Два выстрела. Два. Оба мокрых патрона сработали.

Лена упала, когда крысы добрались до горла. Упала на Ваню. Накрыла собой.

Ваня выбрался из-под неё. Обрез пустой. Перехватил за ствол. Приклад тяжёлый, ореховый. Бил. По серым телам, по красным глазам, по визжащей массе.

Приклад раскололся.

Кулаки. Содранные ладони. Костяшки — в крысиной крови. Бил и кричал. Не слова — звук. Ярость, чистая, без примеси.

Упал.

Артём стрелял.

Первый выстрел — крыса на плече Лены. Мимо. Нет — попал. Крыса дёрнулась, отвалилась.

Второй — в гущу. Визг. Отхлынули на секунду. На секунду.

Третий. Четвёртый. Пусто. Магазин. Щелчок.

Пистолет перехватил за ствол. Бил рукояткой. Как кистенём. Тяжёлый ПМ, хорошее оружие, когда патронов нет.

Видел, как упала Сара. Видел, как упала Анна. Видел Лену — над Ваней, как щит. Видел Ваню — кулаки, крик, тишина.

Один.

Как тогда. У могилы. Но тогда — молчал. Две недели. Сейчас — рычал. Звук из горла, не человеческий, не звериный. Просто звук. Тело дралось, когда голова уже знала.

Руками. Хватал, рвал, швырял. Серые тела, горячие, живые. Их было слишком много. Десятки на каждого. Сотни. Тысячи на берегу. Серая река, залившая камни от воды до обрыва.

Максим. Кулачок над водой. Тёмные волосы. Течение забрало. Пустые руки.

Снова. Снова не удержал.

Голос брата в голове.

«Верю, братишка. Верю.»

Артём упал на колени. Крысы лезли по рукам, по спине. Быстрые, голодные. Он обнял землю.

Руками — по гальке, по мокрым камням. Будто искал. Будто Максим — где-то здесь, внизу, в темноте, в камнях, в воде.

Конденсат на потолке бункера. Капля — на лоб. Духота. Сто сорок человек дышат одним воздухом. Мать считает шаги вслух. Раз. Два. Три. Падает.

Нож в руке Максима. Тяжёлый. Рука на плече — «Идём, брат. Я рядом.»

Праворульная «Тойота». Лена на заднем сиденье. Запястья стёрты верёвкой. Глаза — сухие. Не плачет. Разучилась.

Подвал. Арматура. Семеро. Темнота пахнет мочой и страхом. Маленькие руки тянутся через прутья. Маша — старшая, тринадцать лет, прикрывает младших собой.

Обь. Вода — сорок пять градусов. Пар. Ничего не видно. Максим — впереди, по грудь, тащит Машу. Не вытащил.

Берег. Глина, растрескавшаяся от жары. Могила. Камни вместо креста. Рана пахнет сладким. Максим бредит — зовёт мать, зовёт отца. Не зовёт Артёма. Не надо. Артём здесь.

«Все выжили, братишка. Мы дошли до моря.»

Тишина. Пустые руки. Две недели без слов.

Диксон. Ветер с моря. Солёный. Детский голос: «Папа!»

Ваня бежит по берегу. Маленький. Босые ноги по мокрому песку. Живой.

Жетон выскользнул из кармана. Упал на гальку. Алюминий на мокром камне. Тихий звон.

«Я больше не боюсь».

Тьма.

***

Берег.

Тишина.

Плеск воды. Только вода. Ангара тёмная, блестящая, равнодушная. Звёзды отражались на поверхности. Или не отражались — просто свет, просто вода, просто ночь.

Мёртвые крысы. Десятки. Сотни. Серые тела на мокрой гальке, между валунами, у кромки воды. И пятеро. Среди серых — пятеро.

Жетон на гальке. Надписью вверх. «Я больше не боюсь». Вода подбиралась к нему, медленно, миллиметр за миллиметром. Река не торопилась.

Обломки Ан-2 проплывали мимо. Крыло. Кусок обшивки с буквами — «...ОЛ-2». Поплавок.

Далеко вниз по течению. Километр. Два. Другой берег. Песчаная отмель.

Тихо. Ни крыс, ни людей. Только река и песок.

На песок вынесло тело. Маленькое. Четыре года. Одежда порвана. На лбу — ссадина, тёмная корка. Лежал на боку.

Палец шевельнулся.

Ангара текла.

🦷🦷🦷

Глава 12. Серые зубы

«Мы доплыли.» — надпись на днище перевёрнутой лодки, пляж острова Рейнеке

6 мая 2032 | День 5 после исхода

Локация: Японское море → остров Рейнеке

Температура: +24°C (ночь) → +30°C (день) | Штиль, влажность 90%

Угроза: неизвестно

Ресурсы: ПМ (2 обоймы), арбалет, нож, лопата, 14 бутылок спирта, еда на 2-3 дня, воды нет

Группа: 10 человек + кот Бади

***

00:17

Мотор работал ровно.

Это было единственное, за что держались. Звук мотора — монотонный, низкий, как пульс старого сердца. Дрн-дрн-дрн-дрн. Спиртовой выхлоп пах сладковатым, горелым. Волна плескала о борт — глок... глок... — и лодка покачивалась, словно кто-то баюкал.

Темнота.

Впереди — темнота. Позади — темнота. Справа — тусклый свет луны на воде. Слева — ничего. Небо и море слились в одно. Граница исчезла. Плыли внутри чёрного шара.

Антон держал курс. Поменял положение, хрустнуло колено. Нащупал компас — стрелка дрожала, курс юго-запад. Правильно. Наверное.

Надя обнимала Олю и Свету. Девочки не спали. Оля дрожала — двадцать четыре градуса, а дрожала. Света шевелила губами. Беззвучно. Молитва. Считалка. Пустота.

Алиса сидела на носу, ПМ на коленях. Глаза привыкли к темноте — различала контуры людей, блики воды. Ира рядом, считала бутылки со спиртом. Тринадцать. Нет, четырнадцать. Пересчитала. Четырнадцать.

Лена гладила Бади. Кот лежал на её коленях, уши прижаты, глаза открыты. Не спал. Не мяукал. Лежал и слушал.

Наташа сидела у левого борта. Спина прямая, ноги свешены за борт — в лодке тесно, десять человек в четырёхместной. Рука трогала шрам на шее. Привычка.

Марк сидел рядом с Катей. Солдатик в правом кулаке. Тёплый. После Берегового — тёплый значит хорошо.

— Солдатик молчит. — Марк едва шевелил губами.

— Хорошо это? — спросила Катя.

— Не знаю. Раньше молчал только один раз. Когда всё менялось.

Катя не рисовала — темно. Блокнот на коленях, карандаш за ухом. Последняя страница — остров с людьми, у которых перепонки между пальцами. Старалась не думать об этом рисунке.

Тишина.

Мотор. Волна. Дыхание десяти человек.

И глаза.

Марк обернулся. Они были там — в пенном следе за кормой. Десятки. Отблеск лунного света на мокрых зрачках. Не приближались. Не отставали. Плыли следом.

— Пап.

— Вижу, — сказал Антон. — Не смотри.

— Они не злые. Они ждут.

— Чего?

Марк промолчал. Солдатик тоже.

***

01:40

Наташа пересела. Ноги онемели — покалывало, затекли от часа над водой. Подтянула колени к груди, упёрлась спиной в борт.

На её место у борта сдвинулась Катя. Тоже тесно, тоже ноги некуда. Свесила ступни — вода щекотала пальцы. Тёплая. Странно тёплая для ночи.

Бади поднял голову. Уши встали.

— Кать, убери ноги, — сказала Лена.

— Почему?

— Убери.

Катя послушалась. Подтянула ноги. Посидела. Опять свесила — ребёнок, одиннадцать лет, вода приятная.

Бади зашипел. Спина дугой, шерсть дыбом.

Рывок.

Дёрнуло снизу — мгновенно, сильно. Катя ушла по бёдра за полсекунды. Рот открылся — воздух не успел стать криком.

Марк метнулся. Схватил запястье — мокрое, тонкое. Пальцы соскользнули. Солдатик выпал из разжавшегося кулака, беззвучно ушёл в чёрную воду.

— Сидеть! — заорал Антон. — Все сидеть!

Лодка кренилась. Вода через борт. Кто-то вцепился в борт. Кто-то в кого-то.

Вода сомкнулась. Блокнот плавал, перевернулся, утонул. Гладкая чёрная поверхность. Ни пузырей, ни звука.

Три секунды. Может, две.

Тишина.

Мотор. Волна.

Бади шипел не переставая. Когти впились в алюминий днища.

Антон считал головы. Десять было. Девять.

***

01:43

Три минуты. Или тридцать секунд. Или час.

Марк сидел, где сидел. Руки на коленях. Правый кулак сжат. В кулаке — ничего.

Лодка шла дальше. А что ещё.

Оля плакала в голос — тихо, по-щенячьи. Ира обняла сестру, прижала. Шептала что-то.

Надя дышала часто, мелко. Руки в кулаки, ногти в ладони. Смотрела на то место у борта, где сидела Катя. Мокрый алюминий. Капли.

Света поднялась. Медленно, как во сне. Лодка качнулась.

— Сядь, — сказал Антон.

Не слышала. Стояла и смотрела в воду. Глаза пустые.

— В море тепло. — Губы едва двигались. — Он говорил. В море нет боли.

— Света, сядь! — Алиса дёрнула за руку.

Света села. Или её посадили. Губы шевелились.

Наташа придвинулась к борту. Тесно, просто двигалась. Или не просто. Рука на шраме.

Бади зашипел снова. Громче.

Рывок. Второй.

Справа — Света. Дёрнуло снизу, через борт, и она ушла так быстро, что Ира, тянувшаяся к ней, схватила воздух. Плеск. Бульк. Тишина.

И сразу — слева. Наташа. Тише. Почти без звука. Соскользнула. Или потянули. Не кричала. Не хваталась.

Два всплеска. Два круга на чёрной воде. Лунный свет на расходящихся волнах.

Семеро.

Бади замолчал. Прижал уши. Лёг на днище, вжался в алюминий.

Глаза за кормой — исчезли. Ни одного. Пенный след пуст. Чёрная вода, лунная дорожка.

Море успокоилось.

— Семь, — сказала Надя. Голос ровный, будто считала тарелки к ужину. — Нас семь.

Никто не ответил.

Антон держал курс. Белые костяшки на руле. Челюсть сжата. Смотрел вперёд. Только вперёд. Обернуться — увидеть лицо сына. Не сейчас.

Мотор работал.

Волна плескала.

***

03:20

Марк не двигался два часа.

Сидел на дне лодки, среди чужих ног, среди мокрых пятен, среди тишины. Правый кулак сжат. Разжимал. Сжимал. Разжимал.

Ни тёплого. Ни холодного. Пальцы в пальцы. Кожа в кожу. Своя.

Раньше, когда солдатик молчал, — страшно. Теперь солдатика нет. И страха нет. Пустота — гладкая, как вода, которая забрала Катю. Гладкое дно без дна.

Катя знала. Рисовала правду. Карандаш сам. Но карандаш утонул вместе с блокнотом. Вместе с ней.

Надя подсела. Положила руку на плечо.

— Малыш.

Молчание.

— Марк.

— Слышу, мам. Просто тихо внутри.

Надя прижала его к себе. Он был маленький. Одиннадцать лет, худые руки, острые лопатки. Пах морской солью и мокрым алюминием. Ребёнок.

Алиса сидела рядом. Молча. Потом достала блокнот — свой, не Катин. Открыла, закрыла. Нечего записывать. Кроме цифр.

Десять минус три.

***

04:50

Рассвет шёл медленно.

Не как свет — как запах. Сначала воздух изменился. Сырость. Водоросли. Что-то гнилое, тяжёлое — дохнуло из темноты. Земля близко.

Потом серое — не цвет, а состояние. Море из чёрного стало серым. Небо тоже. Между ними — туман.

Из тумана проступили скалы.

Серые. Острые. Торчали из воды, как зубы из десны — щербатые, с прожилками белого кварца. Два главных клыка по бокам входа в бухту. Между ними — узкий пролив. Волна билась о камень, пена ложилась на серое.

Серые зубы.

— Сколько лодок, — сказала Алиса.

На скалах, между камнями, у воды — обломки. Деревянные доски. Кусок надувной лодки — оранжевый, сдутый. Вёсла, обломанные пополам. Обрывок паруса на куске мачты. Пластиковые канистры. Детский спасательный жилет — жёлтый, на пятилетнего.

Кто-то уже плыл сюда. Тоже верил.

Запах менялся. Соль — водоросли — гниль — сладковатое, тошнотворное. Надя прикрыла нос. Ира отвернулась.

Антон направил лодку между клыками. Узко. Борт скрипнул о камень — металл по камню, зубная боль в ушах. Прошли.

Бухта.

Серая вода, неподвижная, как олово. Туман белыми клочьями на поверхности. Берег — мокрая тёмная галька.

Тишина.

Ни птиц. Ни насекомых. Ни волны — бухта закрыта. Только капли с весла — кап... кап... — и дыхание семерых.

— Я не вижу их, — сказала Лена.

— Кого?

— Тех, кого Катя рисовала. С перепонками. Никого нет.

Антон выключил мотор. Тишина стала полной.

***

05:30

Лодка ткнулась в гальку. Хруст. Антон перешагнул через борт, ноги по щиколотку в воде. Тёплая. Мягкое дно — песок и мелкие камни.

Потянул лодку на берег. Алиса спрыгнула, помогла. Вместе вытащили «Прогресс-4» на гальку.

Запах ударил. Сладковатая гниль — густая, тяжёлая. Антон задышал ртом.

Тела.

Первое — в десяти шагах от воды. Скелет в остатках камуфляжа. Берцы на костях, череп повёрнут к морю. Год, может два. Белые кости. Чистые — что-то обгрызло.

Второе — дальше, у перевёрнутой лодки. Вздутое, серое. Недели. Джинсы, футболка с надписью. Лицо... лица не было.

Третье. Четвёртое. Шестое. Десятое.

Десятки. Разной степени мёртвости. Кости в тряпках. Серые раздутые тела. Кто-то обнимался — два скелета, руки переплетены. Кто-то полз к воде — борозда в гальке, в конце борозды — тело.

Все плыли сюда. И все мертвы.

Надя вышла из лодки. Посмотрела. Обернулась.

— Не выходите пока.

— Надь, — сказал Антон.

— Оле не надо это видеть.

— Оля видела хуже, — сказала Ира тихо.

Оля вышла. Посмотрела. Губы задрожали, глаза наполнились. Не заплакала. Отвернулась. Прижала кулаки к бёдрам и стояла — спиной к мёртвым, лицом к морю.

Бади выпрыгнул из лодки, обнюхал гальку. Фыркнул. Отошёл от ближайшего тела. Сел, поджал лапы.

Алиса шла по берегу. Считала. Лодки: деревянная, разбита о скалу. Надувная оранжевая — сдутая. Моторная, похожая на их «Прогресс», — перевёрнута, на днище чёрным маркером: «Мы доплыли».

Заглянула под днище. Два скелета. Маленькие.

Отвернулась. Три вдоха. Открыла глаза.

— Пап.

— Что, Ись?

— Тут нет никого. Живого.

Антон стоял на гальке. Под ногами — осколок кости.

Лена вынесла из лодки вещи. Рюкзак, арбалет, лопата, бутылки. Привычка — разгрузить, разложить. Руки делают, голова отключается.

— Нужна вода, — сказала она. — У нас нет воды.

Все знали.

***

07:00

Разведка.

Антон, Алиса, Ира. Остальные на берегу. Надя и Лена — лагерь. Оля — при них.

Марк сидел в лодке. Не вышел. Бади рядом, на горячем днище.

— Марк, — позвала Надя.

— Я тут, мам. Просто посижу.

Не посмотрел на берег. Не поднял правую руку.

Трое пошли вглубь.

Тропинка от пляжа — натоптанная, но давно. Трава сквозь камни, бурая от жары. Деревья сухие, скрюченные, листья облетели. В Приморье раньше было зелено в мае. Теперь — бурое, высохшее.

Запах изменился. На берегу — гниль тел. Здесь — ничего. Сухая пыль, нагретый камень. Отсутствие запаха. Отсутствие жизни.

Посёлок начался через двести метров.

Дома. Деревянные, шиферные крыши. Те самые дома, в которых тридцать первого декабря двадцать шестого все погибли за восемнадцать секунд. Минус семьдесят три. Стены не спасли.

Кто-то пришёл потом. Следы обживания: огород — грядки одичали, ботва сплелась в жёлтые узлы. Заколоченные окна. Самодельная печка из бочки, труба в стену. А потом — следы конца. Разбитая посуда. Бурые пятна на стенах. Царапины на дверном косяке — длинные, глубокие, как от ногтей.

Ветер в окнах без стёкол. Скрип двери на одной петле.

Алиса проверяла дома. Быстро, методично — вошла, осмотрела, вышла. Третий. Пятый. Седьмой.

Пусто.

— Колодец, — сказала Ира.

Каменный, деревянный ворот. Ведро на цепи — ржавое. Ира покрутила, цепь загремела. Ведро ударилось о дно. Сухое. Антон наклонился, чиркнул зажигалкой. Камни внизу. Ни капли.

Второй колодец. Вода была. Мутная, бурая. Антон зачерпнул, понюхал. Попробовал кончиком языка.

— Солёная. Море просочилось.

— Третий?

— Смотри.

Впереди — навес между двумя домами. Под навесом — бочка. Пластиковая, двести литров. Для дождевой воды. Крышка закрыта. Антон ускорил шаг.

— Стой! — Алиса.

Замер. Посмотрел вниз.

Проволока. Ржавая, натянута между камнями. Десять сантиметров от земли. Растяжка.

— Ловушки ставили, — сказал Антон.

Перешагнул. Высоко, осторожно.

Ира следом. Посмотрела на проволоку. Перешагнула.

Шаг.

Хруст. Скрежет. Треск ржавого металла.

Челюсти капкана сомкнулись на ноге — выше щиколотки, где штанина задралась. Старый, охотничий. Кто-то закопал его рядом с бочкой. Проволока была обманкой — смотришь на неё, а капкан в земле.

Ира закричала.

Упала. Руки в гальку. Нога в капкане — зубья через кожу, через мышцу. Кровь сразу, тёмная.

— Тихо! — Алиса на коленях, руки на капкан. — Пап, помоги!

Антон навалился. Пружина ржавая, поддавалась тяжело. Скрежет. Ира стонала сквозь зубы — тихо, по-собачьи.

Разжали. Вытащили ногу. Рана глубокая — два полукруга зубьев в плоти. Ира пошевелила стопой. Пальцы — да. Встать — нет.

Алиса сняла рубашку, под ней майка. Перемотала ногу. Ткань пропиталась сразу.

— Идти можешь?

— Нет.

Антон открыл бочку. Заглянул.

Пусто. На дне — серый налёт и дохлая крыса. Маленькая, обычная. Утонула давно — высохла вместе с водой.

— Воды нет, — сказал он.

Ира смотрела на свою ногу. Кровь сквозь повязку, на камни. Кап... кап...

***

09:30

Нашли что-то вроде склада. Одноэтажное кирпичное здание — широкое, окна большие. Вывеска упала, буквы не разобрать. Дверь железная, приоткрыта.

Алиса заглянула. Полки, большей частью пустые. Банки с краской, олифа. Хозяйственный. Или рыболовецкий — в углу ящик с надписью «Сети ставные, 100 м». Верёвка, моток проволоки.

— Посмотри, — позвала Антона.

Вошёл. Ира осталась снаружи, у стены, нога вытянута. Кровотечение замедлилось.

Потолок — бетонная плита на балках. Стены кирпич. Трещина от окна до потолка — длинная, кривая.

— Шаткое, — сказал Антон.

— Но крыша есть...

Оля.

Маленькая фигурка на тропинке между брошенными домами. Шла от берега. Одна — ушла тихо, пока Надя с Леной разбирали вещи у лодки.

— Оля! — крикнула Алиса.

Подошла. Серое лицо, опухшие глаза.

— Мне страшно на берегу. Там мертвецы.

— Подожди тут, — сказал Антон.

Оля вошла. Встала у стены, под окном. Антон полез на ящики — проверить верхние полки.

Треск.

Не сразу громкий — сначала тихий, как ломают сухарь. Потом громче. Балка ближе к окну, над трещиной — прогнулась. Шов между плитой и стеной раскрылся.

Антон увидел раньше, чем услышал.

— Оля, отойди!

Замерла. Ноги приросли.

Два шага. Оттолкнул — сильно, она отлетела к стеллажу, ударилась спиной, вскрикнула.

Потолок рухнул.

Не весь — кусок. Плита, балка, кирпичи. На то место, где стояла Оля.

На Антона.

Удар в плечо и спину. Упал. Колено в бетон. Что-то хрустнуло — не кость, мышца или связка. Кирпичи сверху — тук-тук-тук — крупный град.

Пыль. Крошка в глазах. Кашель.

— Папа! — Алиса рядом, разгребает. — Пап!

Лежал на боку. Левая рука придавлена балкой. Не сломана — придавлена. Плечо... Попробовал пошевелить. Белая боль. Но рука двигалась.

— Жив. Подними балку.

Алиса упёрлась. Мышцы на тонких жилистых руках. Балка не двигалась. Ногой упёрлась. Сдвинула. Антон выдернул руку.

Сел. Плечо распухало на глазах. Спина — больно дышать. Ребро? Колено — содрана кожа, кровь. Голова цела.

Оля — у стеллажа, куда отбросило. Целая. Ни царапины.

— Дядя Антон...

— Нормально.

Не нормально. Левая рука висела. Вывих или перелом — без рентгена не понять. Дышать больно, короткими вдохами. Рёбра.

Алиса помогла встать. Покачнулся. Устоял. Правая работала. Ноги работали.

— Уходим. Здание опасное.

Вышли. Ира смотрела снизу.

— Что случилось?

— Потолок. Папу придавило.

Алиса осмотрела плечо — опухоль, гематома.

— Вывих. Видела, как вправляют. Хуже не будет.

— Давай.

Взялась за руку. Антон сжал зубы. Рывок. Хруст. Мокрый, тяжёлый. Выдох — утробно, сквозь стиснутые челюсти.

— Лучше?

— Нет. Но двигается.

Алиса сделала перевязь — руку к телу. Антон встал. Левая в повязке, правая свободна.

Мог идти. Мог вести.

Наверное.

***

12:00

Вернулись на берег. Ира опиралась на Алису — хромала, стиснув зубы. Антон шёл рядом, здоровая рука на ПМ.

Лагерь у лодки. Надя и Лена натянули брезент между лодкой и камнем. Тень. Жара давила — тридцать, влажность, ни ветерка.

Инвентаризация.

ПМ, две обоймы. Арбалет, четыре болта. Нож. Лопата. Спирт — четырнадцать бутылок и остатки в баке. Тушёнка — три банки. Сухари — полпакета. Вяленая рыба — связка. Два дня. Три, если экономить.

Воды — нет.

— Колодцы сухие или солёные, — сказал Антон.

— Дождь, — сказала Лена. — Если пойдёт дождь...

— Влажность девяносто. Может пойти. Может нет.

— Значит, ждём?

— Ждём чего? — спросила Алиса.

Никто не ответил.

Марк сидел в лодке. По-прежнему. Бади рядом, на горячем алюминии, дышал часто.

— Выйди из лодки, — сказала Надя. — Солнце. Перегреешься.

Вылез. Медленно, как старик. Сел под брезент. Посмотрел на разложенные вещи.

— А Катин блокнот?

Надя не сразу ответила.

— Утонул, малыш.

Кивнул. Посмотрел на правую ладонь. Пальцы дрогнули.

***

14:00

Жара.

Тело знало — больше тридцати. Воздух густой, влажный, будто дышишь сквозь мокрую тряпку. Пот не высыхал — стекал и стекал. Соль на губах, соль на коже.

Жажда.

Без воды — двое суток. Может трое, если не двигаться. Дети — меньше. Жара ускоряет. Спирт нельзя — обезвоживает.

— Алиса, — сказал Антон. — Найди кастрюлю. Любую посуду.

Ушла. Вернулась через полчаса с алюминиевым тазом, кастрюлей без ручки и куском полиэтилена — рваным, но целым.

Дистиллятор. Кастрюлю на костёр, морская вода. Полиэтилен сверху, прижатый камнями. Камушек в центре — конденсат стекает в таз.

Кап.

Кап.

Кап.

Все смотрели. Гипноз.

За час — полстакана. Семь человек. Глоток каждому. Тёплый, с привкусом пластика.

Но пресный.

— Мало, — сказала Лена.

— Мало.

***

16:00

Алиса нашла дом.

Третий с края, ближе к бухте. Бревенчатый, с провалившейся верандой. Стены целые. Крыша целая. Дверь на месте.

Внутри — комната. Печка-буржуйка. Стол, две скамейки. Окно выходит на море. На стене — календарь 2026 года. Декабрь. Тридцать первое обведено красным. «Новый год!!!» — детский почерк, три восклицательных.

Кто-то жил здесь в ту ночь. У кого-то были дети. Кто-то радовался.

Алиса проверила стены. Постучала — плотные, не гнилые. Крыша — шифер, потрескался, но держит. Печка — дымоход забит, прочистить можно.

— Пойдёт.

Перенесли Иру. Антон одной рукой, Алиса с другой стороны. Лена — вещи. Надя — еду. Оля помогала молча, носила что давали.

Марк вошёл последним. Стоял в дверях, смотрел на комнату. На календарь.

Бади вошёл, обнюхал углы. Запрыгнул на скамейку. Лёг. Свернулся. Закрыл глаза.

Впервые за пять дней — расслабился.

***

19:00

Костёр.

Алиса прочистила дымоход лопатой. Дрова — обломки забора, доски от веранды. Пять лет на жаре — сухие, вспыхнули как бумага. Буржуйка загудела, тяга есть. Дым вверх, не в комнату.

На плите — кастрюля с морской водой. Конденсат. Медленно.

Открыли банку тушёнки. Одну на семерых. Алиса резала ножом — мелко, чтобы каждому. Сухари поровну. Рыбу — на завтра.

Ели молча.

Соль, жир, хлебная крошка. Простая еда. Единственная еда.

Ира лежала на лавке, нога перевязана — Лена нашла простыню, разорвала на бинты. Кровотечение остановилось. Ступня опухла, посинела. Неделя. Если не инфекция.

Антон у стены. Рука в перевязи. Дышал мелко, осторожно. Рёбра ныли. Терпимо. Шесть лет назад — сорок километров по льду, минус пятьдесят, четверо детей. Было хуже. Или нет. Тогда знал, куда. Сейчас — нет.

Надя села рядом. Плечо к здоровому плечу.

— Тош.

— М?

— Что будем делать?

Смотрел на огонь. Языки пламени в чёрном зеве буржуйки.

— Утром решим.

— Утром будет так же. Воды нет. Еда кончится. Остров пустой.

— Утром решим, — повторил.

Лена у окна. Смотрела на море — серое в сумерках, неподвижное. За ним — материк. Крысы, утопленники. Позади — океан. Вокруг — остров, на котором все умерли до них.

Серые зубы сомкнулись.

***

21:00

Стемнело.

Костёр потрескивал. Огонь на лицах — семь лиц, оранжевых от пламени, с тёмными провалами глаз.

Бади на коленях у Лены. Мурлыкал. Впервые за дни — мурлыкал. Крыша и тепло. Для кота достаточно.

Оля уснула. Свернулась на полу, рука под головой. Маленькая, одиннадцать лет, острые скулы. Дышала ровно. Ира рядом — глаза закрыты, рука на сестре.

Алиса у двери. ПМ на коленях. Караулила. Кто-то должен не спать.

Открыла блокнот. Записала:

«6 мая. Мы на острове. Нас 7 + Бади. Потери: Катя, Света, Наташа — море. Папа ранен (плечо, рёбра). Ира — капкан (нога). Воды нет. Еда на 2 дня. Остров мёртвый.»

Закрыла. Убрала карандаш.

Надя накрыла Олю курткой. Поправила волосы — убрала пряди с лица. Привычка. Все дети её. Родные, приёмные, подобранные по дороге. Все.

Антон смотрел в огонь. Здоровой рукой подкладывал доски. Пламя жрало дерево, плевалось искрами.

Шесть лет назад вёл четверых детей и жену сорок километров по льду. Знал, куда. Ошибся — но знал. Теперь — не знал.

Позади — материк. Впереди — океан. Здесь — остров, который убивает медленно. Жаждой, жарой, обрушением, ржавыми капканами. Остров, где до них все тоже думали, что спаслись.

Некуда вести.

Впервые — некуда.

***

22:30

Марк сидел в углу. Колени к груди, руки обхватили.

Не плакал. Слёзы кончились где-то между фермой и этой комнатой. Или не начинались.

Катя. Пальцы скользят из пальцев. Глаза белые. Рот открыт. Тишина.

Солдатик. Тёплый пластик — мокрый — ушёл в чёрную воду. Без звука.

Раньше солдатик говорил. Не словами — ощущениями. Тепло — хорошо. Холод — плохо. Падает — опасность. Стоит — можно идти. Шесть лет. С того нового года, когда впервые сказал: «Лёд не любит громких слов».

Теперь — тихо. Ни голоса, ни шума, ни своего, ни чужого. Как радио, которое выключили. Щелчок — и пустота.

Просто мальчик. Одиннадцать лет. Худой, с облупленным носом, с грязными руками. Пустой кулак.

Надя подсела. Не обняла — просто рядом. Плечо к плечу.

— Я больше не слышу.

— Что?

— Ничего. Совсем. Раньше хоть что-то было — шум. А теперь выключили.

Погладила по голове. Волосы жёсткие от соли.

— Может, это хорошо.

— Может.

Костёр трещал. Угли оседали.

— Мам.

— Да.

— Катя рисовала остров. Людей на берегу. С перепонками.

— Помню.

— Людей нет. Только мёртвые.

— Да.

— Значит, карандаш ошибся?

Надя помолчала.

— Может, ошибся.

Марк раскрыл ладонь. Линии детские, неглубокие. Грязь в складках. Мозоль — там, где солдатик упирался в основание большого пальца. Шесть лет, каждый день. Мозоль осталась. Солдатик — нет.

— Пап.

Антон обернулся.

— У тебя бывает, что не знаешь, куда идти?

Огонь. Тени. Детское лицо.

— Бывает.

— И что делаешь?

— Встаю утром. И иду.

Марк кивнул. Прижался к маме. Закрыл глаза.

***

Ночь.

Семеро в доме на вымершем острове. Костёр догорал — угли красные, пепел серый. Тепло. Крыша. Стены. Спины прикрыты.

Бади мурлыкал на коленях у Лены. Лена спала сидя, голова на плече у Оли. Ира на лавке — щека на ладони, глаза закрыты. Рука на сестре.

Алиса не спала. Глаза на двери. Огонь в зрачках — две маленькие точки. Думала о Кате, которая рисовала правду. О Свете, которая шептала молитвы. О Наташе, которая трогала шрам. О тех, кто приплыл раньше и лежал на пляже лицом к морю, которое обещало спасение.

Антон и Надя у стены. Его голова на её плече. Её рука на его здоровой руке. Спали. Или не спали — просто закрыли глаза.

Марк в углу. Свернулся. Дышал ровно. Правый кулак прижат к груди.

Пустой.

За стеной — ночь. За ночью — море. За морем — ничего.

На пляже лежали мёртвые. Лунный свет на костях, на обломках лодок. На днище перевёрнутого «Прогресса» — надпись: «Мы доплыли».

Они тоже доплыли.

Дальше — скалы. Серые зубы на входе в бухту.

Где-то далеко — на другом берегу страны, на песчаной отмели реки Ангары — четырёхлетний мальчик лежал на боку. Палец шевельнулся. Или не шевельнулся. Ночь, и некому увидеть.

Прилив поднимался. Вода лизала гальку — тихо, терпеливо. Подбиралась к лодкам, к телам, к обломкам. Забирала по миллиметру.

Ветер нёс соль.

🦷🦷🦷