"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21

Пролог

Берег. Рассвет. Туман.

Алиса остановилась на тропе. Камень под босыми ступнями тёплый, шершавый.

Обычное утро. Обычный остров. Обычный покой, которому она не верит.

С моря потянуло чем-то другим. Через туман. Тёплым и домашним. Забытым.

А потом пришёл запах.

🍚🍚🍚

Судовой журнал

Из бортового журнала судна «Хикари Мару».

Перевод с японского.

28 июня 2037 года

38°00' с.ш., 138°50' в.д.

Курс: норд-вест, 305°. Скорость: 5 узлов.

Ветер юго-западный, 3 балла. Волнение: 2 балла. Видимость хорошая.

Вышли из Ниигаты утром. На борту двадцать три человека. Экипаж: шесть. Пассажиры: семнадцать, из них четверо детей: Юки (9), Харуто (7), Мэй (5), Сора (3).

Пункт назначения: залив Петра Великого, 42°47' с.ш., 131°39' в.д. Расчётное время хода: пять-шесть суток.

Цель: установить контакт с выжившими на побережье. Третья экспедиция. Две предыдущие без контакта. По данным коротковолновой связи, в районе залива периодически фиксируются сигналы. Последний: 14 июня.

Связь с Ниигатой каждые двенадцать часов на частоте 14.300, позывной «Хикари», контрольное время 06:00 и 18:00.

Продовольствие на шесть месяцев на пятьдесят человек. Рис, соевый соус, консервы. Медикаменты, полный комплект. Семена. Инструменты. Генератор. Рыболовные сети.

Двигатель работает штатно.

Такэда готовит на камбузе. Рис в 18:00.

На корме сохнет бельё.

1 июля

41°30' с.ш., 134°00' в.д. Ветер слабый.

Четвёртый день. Волнение: 0. На горизонте дымка.

Кодзима не вышел на связь.

Вечерняя поверка. Двадцать два.

Сигналы не повторились.

3 июля

Острова. Туман.

4 июля

Тихо.

5 июля

🍚🍚🍚

Глава 1. Обход

«Тридцать семь. Столько нас. Столько было вчера.» — Алиса Малкова

27 июня 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке, залив Петра Великого

Температура: +22°C | Утренний туман, штиль

Море: спокойное

Община: 37 человек (включая 5 детей до 7 лет)

Ресурсы: рыба — 21 день, родник — полный, оружие — арбалет (2 болта), ножи, гарпуны

***

Совка свистела.

Каждые две секунды один тон, высокий, ровный. Метроном ночи. Через полчаса замолчит, когда солнце тронет воду.

Алиса открыла глаза.

Потолок: доски тёмные, с прожилками, пятно от протечки похоже на кита или на облако, в темноте не разберёшь. Каждое утро одно и то же.

Пять утра, может, раньше. Часов на острове нет. Тело знает, когда вставать: пять лет просыпается с совкой и ни разу не ошиблось.

Поднялась, ноги на пол. Доски тёплые, не остыли за ночь, июнь, двадцать два даже ночью. Шорты, майка, волосы узлом на затылке двумя движениями. Босоножки у двери, четвёртая пара, Антон сделал. Не надела.

Дверь. Порог. Камень.

Шершавый, влажный от ночного тумана. Пальцы ног нащупали трещину, третью от порога, привычную, как линию на ладони. Тропа начиналась здесь, от порога к восточному берегу, через посёлок.

Дома тёмные, молчаливые, восемь штук, бревенчатые, крыши целые. Из второго храп, Гришин, густой, ровный, через закрытую дверь. Из дома Руслана тишина. Из Тамариного тонкий кашель, Ваня, второй день.

Пахло солью и дымом. Вчерашний костёр не погас, тлел где-то внутри угольной кучи оранжевой точкой.

Туман стоял в низинах, густой, серый, по колено. Лягушки молчали, рано ещё. Выше чисто, звёзды гасли медленно, уступая место предрассветному небу, ровному, без облаков. Над серыми зубами — каменными клыками у входа в бухту — розовая полоса.

Обход.

Каждое утро, пять лет, один маршрут. Каждый камень по имени, каждый поворот записан в мышцах и подошвах. Не осмотр. Ритуал.

Восточный берег. Тропа по камням, мимо крайнего дома. Через куст шиповника ветки отвела рукой, не глядя. Шип царапнул запястье, тот же шип, каждое утро. Спуск к воде по мокрой серой гальке, ступни привыкли, жёсткие, широкие, загрубевшие.

Прибой тихий, ленивый. Волна пришла, ушла, пришла, ушла. Море серое, тёмно-синее у горизонта, плоское, без единой складки, словно кто-то положил стекло от берега до тумана. Приморье. Серая вода, серые камни, серое небо.

Серые зубы. Верхушки торчали из тумана, мокрые, тёмные. Бурые водоросли у основания, на уровне воды, длинные, покачивались в такт прибою. Между зубами щель в три метра, вода вжималась в узкий проход, билась о стенки, выходила с шипением. Каждую секунду, ритм, ещё один.

За ними открытое море, пустое, десять лет пустое.

Проговаривание. На ходу, про себя.

Тридцать семь. Родник полный. Сети проверены. Помидоры подвязать сегодня. Марк на воде до рассвета. Лена у себя. Ваня кашляет, мелко, сухо.

Тридцать семь, как вчера.

Вверх, тропа к роднику. Через Кентерберийский лес, так называли ещё до катастрофы, туристы, палатки, лошади. С тех пор так и осталось. Дубняк и ольха сплетались ветками над тропой, лианы актинидии висели между стволами, зелёные, толстые, как верёвки. Под ногами мох, влажный, мягкий, пружинил под босыми ступнями. Между камней полынь, горький запах забивал соль на несколько шагов, потом снова соль.

На повороте плоский камень, на камне щитомордник, серо-бурый, свернулся кольцом. Голова треугольная, приподнятая. Лежал неподвижно, ещё холодный.

Алиса обошла. Шаг влево, шаг вперёд, шаг вправо. Тропа узкая, но места хватает, не первый щитомордник на этом камне, не последний. Для взрослого укус, неделя опухоли, для ребёнка опасно, антидота нет.

Прошла.

Родник. Расщелина в скале, тёмный мох по краям, бархатный, мокрый, холодный на ощупь, даже в июне, даже когда воздух плавится от жары. Вода билась тонкой струёй, холодная, единственный холод на острове. Алиса присела на корточки, набрала в ладони, пила, вода по подбородку, по шее, ледяная дорожка от горла до ключицы. Пальцы заныли, зубы тоже.

Родник полный, ни разу не пересох.

Огород ниже по склону, южная экспозиция, солнце с утра до обеда. Три гряды. Картошка: ботва высокая, густая, тёмно-зелёная, жуки на листьях, рыжие, в чёрную полоску, медленные. Помидоры тяжёлые, зелёные, четыре куста клонятся к земле, палки-подпорки покосились, подвязать сегодня. На краю гряды укроп и щавель, за камнем дикий чеснок.

Южный берег. Остановилась на гребне, посмотрела вниз.

Издалека, всегда издалека.

Галька и камни до самой воды, у кромки тёмная полоса водорослей, бурых, скользких. Мухи чёрными точками над полосой прибоя.

Чисто.

Днём всегда чисто: солнце прожаривает гальку до белого, до сухого, и к полудню ничего на ней не остаётся.

Ночью другое.

Развернулась, пошла назад.

Совка замолчала. Солнце тронуло воду, розовая полоса разлилась по горизонту, стала светом, плоским, тёплым, прямо в лицо. На смену совке крик чаек, вернулись на остров три года назад, и теперь их крик значил утро, как совка — ночь. Лягушки у родника начали хор, громкий, монотонный. Шершень загудел у тропы, низкий, жёлтый. Утро.

***

Остров просыпался.

Дым из трубы Тамариного дома, тонкий, медленный, прямо вверх. Запах жареной рыбы с северной стороны, детский визг далеко, у воды. Плеск вёсел в бухте, размеренный, ровный.

Алиса шла по тропе, обход, вторая часть, теперь люди.

Навес у площадки. Шестеро на камнях и брёвнах. Надя стояла перед ними, волосы собраны, седые пряди на висках, морщины у глаз. В руке палка, на песке буквы.

— Shelter, — сказала Надя. — Повторите.

— Шелтер, — сказали двое. Остальные молчали. Женщина у края плела сеть, пальцы, узлы, петли, слушала одним ухом.

Надя подождала.

— Укрытие. Стены и крыша, когда снаружи плохо.

— Зачем нам? — спросила женщина с третьего дома. Не зло, устало.

— Потому что по утрам мы учим английский, — сказала Надя.

Клуб Нади. Каждое утро, кроме дождливых, слова, песни, плетение.

Алиса прошла мимо, кивнула. Надя кивнула в ответ. Слова не нужны.

Верстак за домом. Антон сидел на перевёрнутом ведре, спиной к стене. Левая рука вдоль тела, как всегда. Правой — рашпилем по дереву. Ручка от ведра треснула вдоль, третья за лето, обмотал проволокой, шлифовал торчащий конец. Стружка светлая, тонкая, падала на колени медленно и точно.

Левая: сорок процентов. Согнуть может, удержать через раз. Перевязь снял пять лет назад.

— Доброе, — сказал Антон. Не поднял головы.

— Утро, — сказала Алиса. — Ручка?

Антон глянул на ведро.

— Дерево гнилое. Другое найду.

— Помидоры подвязать надо.

— Палки вырежу к обеду.

У дома Руслана Света сидела на крыльце, плела корзину из ивовых прутьев, пальцы быстрые, уверенные, не поднимала головы. На верёвке у стены бельё: детские штаны, рубашка Русланова, большая. За дверью тихо.

В бухте две лодки на серой воде. Марк в дальней, у выхода, Гена рядом, в своей. Сидели, молчали, тянули сети, мокрые, тяжёлые, руки ритмично. Гена левым бортом, Марк правым. Пять лет каждое утро.

Гена научил Марка рыбачить в первый год. С тех пор вместе, молча, на серой воде.

Ларга высунулась из воды в трёх метрах от борта. Круглые глаза, усатая морда, мокрая, усы длинные, серебристые. Посмотрела на Марка, нырнула. Марк не повернулся, привык.

Шестнадцать лет, крепкий, загорелый от вёсел и ветра, не от пляжа. Лицо тихое. Не замкнутое, тихое. Принял тишину, как другие принимают речь.

Правый кулак лежал на борту лодки, пустой. Мозоль на основании большого пальца, белая, старая. Шесть лет носил в этом кулаке солдатика, пластикового, маленького. Солдатик на дне Японского моря пять лет. Мозоль на руке. Рука помнит форму того, чего нет.

Лодки вернулись через час, рыбу вытащили на камни. Камбала, три штуки, плоские, коричневые, глаза на одной стороне. Корюшка мелкая, серебристая, пахла огурцом, странный запах для рыбы, но давно привыкли. Селёдка, четыре хвоста. Обычный улов.

Гена показал Марку предплечье. Красное пятно, припухшее, с белым центром. Медуза-крестовик: прозрачная, невидимая в воде, укусила при проверке сетей.

— Ничего, — сказал Гена. — Проходит.

Марк молча поднялся по склону, вернулся с листом лопуха, широким, мягким, прохладным от росы. Приложил к пятну, обмотал стеблем травы. Гена кивнул.

Через три дня пройдёт, если взрослый. Если ребёнок, хуже. Крестовик: невидимая часть летнего моря.

Огород у тропы. Ира сидела на земле, правая нога, криво сросшаяся, вытянута вперёд. Палка из ольхи рядом, прислонена к камню, отшлифованная ладонями до блеска. С тридцать второго с палкой. Капкан на Рейнеке, шестого мая, зубья через кожу, через мышцу, срослось криво. Не пройдёт.

Руки чёрные от земли, быстрые. Окучивала картошку. Когда Алиса подошла, подняла голову, щурилась от солнца.

— Помидоры Тамары опять лучше моих, — сказала Ира. — Я б обиделась, если б мне не было плевать.

За спиной стук палки о камень. Ира встала. Медленно.

У крайнего дома дети. Оля с малышами, шестнадцать лет, волосы в хвост, плечи обгорелые, шумная, живая. Рядом Алёна и Аня, двенадцать и тринадцать, тихие, похожие на мать. Оля тянула их в игру, за руки, за плечи. Алёна улыбалась. Почти. Дети сидели кругом, камушки в руках, бросали на плоский камень, считали.

— Олечка, а что такое город? — спросила маленькая. Четыре года, рождена здесь.

— Много домов, — сказала Оля.

— Зачем столько?

Оля потёрла плечо, обгорелое, облезлое.

— Не знаю, — сказала она. — Я не помню.

***

Могилка стояла между домом Лены и тропой к роднику.

Камни кружком, белые, круглые, собранные на берегу. Табличка: Лена вырезала ножом на плоской доске, «БАДИ. Пережил конец света.» Полевые цветы жёлтые, мелкие, пять-шесть стеблей, выросли два года назад, Лена не сажала, сами.

Лена сидела рядом, спиной к стене дома, ноги вытянуты. Двадцать три года. Тёмные волосы, узел, руки на коленях. Колено правое чуть согнуто, ноет перед туманом.

Не плакала, разговаривала.

— Помидоры Тамары краснеют, — сказала Лена. Негромко. Спокойно. Как о погоде. — У Ирки зелёные. Злится. Марк притащил камбалу. Три штуки. Большие. Гену медуза укусила. Говорит, ничего. Вечером, наверно, туман будет. Колено ноет. Всегда перед туманом.

Не с котом. Просто вслух. Или нет.

Бади умер два года назад. Уснул у Лены на коленях вечером, утром холодный. Одиннадцать лет. Пережил катастрофу, переход через лёд, поход через Приморье, море, капканы, жару, голод. Умер от старости, во сне, на коленях у Лены.

Для детей, рождённых на острове, Бади — легенда. Кот, который пережил конец света. Приносят цветы, жёлтые, мелкие, других на острове нет.

Лена подняла голову, увидела Алису на тропе.

— Слово дня?

— Shelter.

Лена кивнула.

— Укрытие. Знала. — Помолчала. — Надя учила на прошлой неделе.

— Другое слово было.

— Тогда не знала. Сейчас знаю.

Помолчали. Чайки кричали над бухтой, пчела прогудела мимо, низко, лениво.

Дети перебрались к воде. Палки, догонялки, крики, визг. Оля в центре. Ваня бегал от всех, три года, маленький, быстрый, босой. Ноги чёрные от земли, рождён на острове. Материк — слово, город — сказка, море — стена.

Ваня побежал к южному склону, маленький, быстрый.

Лена встала. Три шага, перехватила, подняла на руки.

— Туда нельзя.

— Почему?

— Потому что нельзя.

Ваня посмотрел на неё серьёзно, круглые тёмные глаза. Кивнул. Лена поставила его на землю, побежал обратно к Оле, к камушкам, к визгу.

Правила острова: нельзя, значит нельзя.

Тамара подошла к навесу ближе к обеду, Ваня на руке, кашлял мелко, сухо. Второй день.

— Надь, посмотри.

Надя подошла. Ладонь ко лбу, к шее, пальцы привычно, быстро.

— Тёплый. Не горячий. Чабрец заварю, мяту. Одуванчик есть ещё.

— Поможет?

— Поможет.

Тамара отвернулась, прижала Ваню к себе. Он кашлянул ей в плечо.

— А если будет хуже? — тихо. — Ни таблеток, ни...

— Не будет, — сказала Надя. — Просто кашель.

Тамара ушла, Ваня на руке. Кашель мелкий, сухой, удалялся по тропе, становился тише.

Просто кашель.

***

Вечер. Костёр на площадке у северного берега.

Тридцать семь человек, почти все. В домах Пётр — колено, Зина — мигрень. Остальные здесь.

Дым шёл прямо вверх, штиль. Жир капал на угли, шипел, трещал, мелкие искры отлетали от камней. Пахло жареной рыбой и жаром, сухим, каменным, который грел лицо и сушил губы. В стороне от углей жгли полынь от мошки, горький дым, густой, щипал глаза.

Небо над серыми зубами темнело. Розовое стало красным, красное — бурым, бурое растворялось в тёмно-синем, пока серые зубы не остались чёрными силуэтами на последнем свету.

Где кто сидит. Карта. Алиса читала её как обход.

Руслан в центре, с мужиками. Широкий, загорелый, татуировки: якорь и цепь на предплечье. Руки в воздухе, показывал, как работает портовый кран: стрела, тросы, противовес. Гриша рядом кивал, сорок лет, бывший строитель, единственный, кто понимал половину слов. Дима по другую сторону, двадцать лет, крепкий, смотрел на Руслана, подался вперёд, смеялся, когда Руслан смеялся.

Самогон ходил по кругу, яблочная брага, мутная, в стеклянной банке. Руслан отхлебнул, два глотка, передал Грише. Тот Диме, Дима дальше.

Трезвый. Сегодня ещё трезвый.

На другом конце площадки Надин круг. Тамара, Ваня уснул на коленях, кашель стих. Оля, лицо красное от дневного солнца. Три женщины из дальних домов. Надя рассказывала.

— А когда самолёт приземлялся, все хлопали.

— Зачем? — спросила Оля.

Надя улыбнулась.

— Потому что прилетели.

— А что такое «прилетели»?

Надя помолчала. Поправила прядь.

— Долго летишь по небу, — сказала она. — Выше облаков. А потом земля под тобой. Колёса касаются. И все хлопают.

— Звучит страшно, — сказала Оля.

— Было весело, — сказала Надя. Тихо.

Дети слушали. Самолёт — сказка, что-то, чего не бывает, как город, как магазин, как горячая вода из стены.

Марк и Гена в стороне, ближе к воде. Рыба на плоском камне, жареная, остывающая, молча ели. Марк отломил кусок, протянул. Гена взял. Жевали, смотрели на воду, спинами к огню.

Света пришла позже.

Тихо, со стороны дома. Миска в руках, рыба, жаренная дома на углях. Поставила на камень у общего костра, рукав съехал на секунду, выпрямилась, руки вдоль тела. Длинное тёмное платье до щиколоток. Волосы в узел, глаза в землю.

Ушла.

Никто не повернулся, никто не сказал спасибо. Миска на камне, рыба остывала.

Алиса заметила.

Синяк на запястье, левом, свежий. Два пальца шириной. И длинные рукава в двадцать два градуса.

Костёр трещал, искры поднимались в тёмное небо, красные, медленные, гасли высоко, не долетая до звёзд. Вороны каркнули на прощание, вечерний маркер, стихли. Стало тише. Только огонь и плеск из бухты.

Проговаривание, перед сном, как всегда.

Тридцать семь. Костёр. Руслан трезвый, два глотка, передал. Света — рукава, синяк, левое, свежий. Ваня уснул, кашель стих. Гена, рука не хуже. Марк молчит. Ира в огороде целый день, палку забыла у грядки. Родник полный. Рыба — двадцать один день.

Двадцать один. Стабильно. Было вчера, будет завтра.

***

Ночь.

Костёр погас, угли тёмные, без жара, серый пепел на камнях. Люди разошлись, двери закрыты.

Темнота.

Совка начала свистеть, каждые две секунды, ровно, спокойно. Метроном ночи, привычный, как соль на губах.

Прибой ровный, мерный. Волна пришла, ушла.

С южного берега другой звук.

Плеск, не волна, тяжелее, медленнее. И шелест: галька под чем-то мокрым.

Алиса лежала на топчане, деревянном настиле у стены, руки вдоль тела, ладони на досках. Глаза в потолок, пятно, похожее на кита, в темноте просто тёмное пятно, без формы, без названия.

Слушала.

Шелест, хлюпанье. Тяжёлый мокрый звук — как мешок волочат по камням. Остановился. Тишина. Снова шелест, ближе.

Утопленники. Пришли с приливом.

Там каждую ночь светящийся планктон, голубое холодное мерцание у кромки берега, там, где что-то движется в полосе прибоя. Что-то медленное, бесцельное.

Алиса не встала, не подошла к окну.

Правило: не выходить после заката, не смотреть в лицо. Утром уйдут. Всегда уходят.

Хлюпанье, шорох по гальке. Что-то тяжёлое легло на камни, мокро, тихо, лежит. Ещё звук дальше, ближе к воде. Второй. Может, третий.

Привычно, как прибой. Пять лет, все привыкли, как к дождю, как к туману по утрам.

Лена ходит к ним иногда. Ночью, к южному берегу, садится на камни и разговаривает, не ждёт ответа. Не сегодня. Или сегодня. Алиса не проверяет. Правило есть правило. Но Лена — Лена.

Совка замолчала. Прибой стихал. Утопленники лежали на южном берегу, ждали отлива. Утром уйдут. Галька будет мокрой. Чистой.

Алиса закрыла глаза.

Тридцать семь. Столько нас. Столько было вчера.

🍚🍚🍚

Глава 2. Южный берег

«Не смотри им в лицо. Не потому что страшно. Потому что узнаешь.» — правило острова

29 июня 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке, залив Петра Великого

Температура: +23°C | Переменная облачность, ветер юго-восточный

Море: лёгкая рябь

Община: 37 человек (включая 5 детей до 7 лет)

Ресурсы: рыба — 21 день, родник — полный, оружие — арбалет (2 болта), ножи, гарпуны

***

Обход.

Маршрут тот же, камни те же. Шип шиповника царапнул запястье, тот же шип, каждое утро, в том же месте.

Серые зубы в тумане. Мокрые, тёмные, два каменных клыка у входа в бухту, полуразмытые в утренней дымке. Бурые водоросли у основания, за ними пустое море — плоское, серое, без горизонта. Десять лет пустое.

Родник полный. Тонкая холодная струя пробивалась из расщелины, прозрачная до камней на дне, мох по краям бархатный, почти чёрный. Единственный холод, пальцы заныли.

Огород. Помидоры подвязаны к палкам Антона, свежим, ровным. Пахнут деревом. На картошке жуки, укроп, щавель. У дальней гряды муравьиная дорожка в трещине камня, вчера не было.

Южный берег, гребень. Камень нагрелся под ладонью, посмотрела вниз.

Чисто. Галька мокрая, бурые водоросли у кромки, мухи чёрными точками над линией прибоя. Ничего.

Днём всегда чисто.

Назад по тропе, через Кентерберийский лес. Мох мягкий, влажный, холодный под босыми ступнями. Полынь — горький запах между камней, острый в утренней сырости.

На повороте Гриша. Стоял на южном склоне, не на тропе, ниже. Ковырнул носком камень. Присел. Тронул землю, поднёс к лицу, растёр между пальцев. Выпрямился.

Увидел Алису на тропе.

— Доброе утро, — сказал Гриша.

— Доброе.

Помолчали, чайки кричали над бухтой, ветер тёплый, с солью.

— Земля здесь лучше, — сказал Гриша. — Южная сторона. Солнце целый день. Не до обеда.

— Знаю.

— Тридцать семь человек. Картошки на зиму не хватит. Три гряды мало.

— Хватит.

— Тут, место. Четвёртая гряда. Пятая. Двести метров от берега.

Алиса посмотрела вниз. Склон: трава, камни. Земля тёмная, рыхлая, хорошая. Гриша прав, южная сторона, солнце целый день. За ней гребень, за гребнем южный берег. Двести метров.

— Нет, — сказала Алиса.

Гриша смотрел. Плечи опущены, руки вдоль тела.

— Почему?

— Южная сторона. Правило.

— Берег, — сказал Гриша. — Правило, берег. Не склон.

— Южная сторона, нет.

— Пять лет, Алис. Пять лет это правило. Двести метров от воды. Днём чисто.

— Правило есть правило.

Гриша посмотрел на неё, потом вниз, на берег. Пустой, чистый, блеск на камнях.

Повернулся, пошёл к посёлку.

Алиса стояла на тропе, ветер в спину, тёплый, солёный.

Двести метров. Хорошая земля. Солнце целый день.

Нет.

***

Ваня бегал.

Босой, ноги чёрные от земли. Между домов, по тропинкам, к Оле, от Оли. Кашель стих, второй день без кашля. Тамара стояла у дверей и смотрела, руки скрещены на груди, лицо мягче, но пальцы сжимали локоть.

— Говорила, — сказала Надя. Шла мимо. Остановилась. — Чабрец.

— Чабрец, — повторила Тамара. Едва слышно.

Бухта, лодки. Марк и Гена у входа в бухту, два силуэта на серой воде, вёсла ритмично, молча.

Вернулись к полудню. Камбала четыре штуки, селёдка пять хвостов. Корюшка мелкая, серебристая, пахла огурцом. Вытащили лодки и перевернули, днища сохли на солнце, тёмные от водорослей.

Гена вытащил сети на камни и расправил. Рука лучше: красное пятно побледнело, опухоль спадала. Два дня, ещё день, пройдёт.

Марк сел на камень у воды, ноги в полосе прибоя. Волна приходила, касалась пальцев, холодная, лёгкая. Уходила, приходила. Лицо тихое.

Смотрел на пустое море за бухтой.

Правый кулак на колене, пустой.

Ира сидела у своей гряды, нога вытянута, палка рядом. Руки чёрные от земли, собирала жуков с картошки пальцами, по одному, в банку. Алиса присела рядом на корточки.

— Гриша ходил, — сказала Ира. Жук. В банку. — К южному склону.

— Ходил.

— Земля хорошая.

— Знаю.

Ира не ответила. Жук. В банку. Жук. В банку.

— Правило так правило, — сказала Ира.

Антон у верстака. Строгал доску правой рукой, точно, медленно. Левая придерживала. Или пыталась: пальцы соскальзывали, хватали снова. Стружка завивалась тонкой лентой, падала на колени.

— Палки стоят, — сказала Алиса.

— Пожалуйста. — Не поднял головы. Рашпиль по дереву. Стружка на коленях.

— Гриша приходил.

— Слышал.

Рашпиль. Стружка.

— Может, стоит, — сказал Антон. Тихо. Не глядя.

— Нет.

— Двести метров дочунь, — сказал Антон. — Днём...

— Нет.

Антон кивнул и вернулся к работе. Левая рука соскользнула, перехватил, продолжил.

***

Лена сидела у могилки, молча.

Спиной к стене дома, ноги вытянуты, руки на коленях. Жёлтые цветы у таблички подвяли, лепестки сухие, свернулись, держались на стеблях из упрямства.

Не разговаривала. Не вслух. Не сегодня.

Алиса прошла мимо, Лена не подняла головы. Правое колено согнуто, ноет? Перед туманом или просто так.

Дом Руслана, пусто. Бельё на верёвке высохло, жёсткое, стучало о стену на ветру, глухо, ритмично. Рубашка большая, детские штаны, никто не снял.

Света вышла из-за дома, тазик в руках, бельё мокрое. Повесила быстро, не глядя. Синяк на левом запястье зеленеет, проходит. Длинные рукава, двадцать три градуса.

Не подняла глаз, повесила, ушла.

Бельё капало на камень.

***

Вечер, костёр.

Дым вверх, штиль. Жир на углях шипит, трещит, красные огоньки взлетают и гаснут над головами. Полынь: ветку бросил Гена. Горький дым.

Руслан в центре, трезвый. Руки в воздухе, показывал. Порт. Какой-то контейнер, который соскочил с крепления, Дима слушал, глаза горели, кивал. Гриша рядом, руки на коленях.

Самогон в банке на камне. Руслан не тронул, Дима глотнул раз.

Надин круг. Тамара, Оля, две женщины. Ваня уснул в доме. Надя что-то рассказывала далеко, не слышно, Оля слушала, обхватив колени. Плечи обгорелые.

Марк и Гена у воды, спинами к огню, рыба на камне. Как каждый вечер.

Гриша поднялся, подошёл к костру. К мужикам. Негромко:

— Южный склон. Земля хорошая. Солнце целый день.

Руслан повернулся, глаза спокойные, внимательные.

— И?

— Алиса сказала нет. Правило её.

Руслан смотрел на угли, красные, белые по краям, подёрнутые пеплом.

— Правило, — повторил Руслан.

Дима хмыкнул, Гриша сел.

Тишина, треск углей, плеск из бухты. Ворона каркнула, стихла.

Тридцать семь. Костёр. Руслан трезвый. Дима: один глоток. Гриша: южный склон, нет. Антон: «может, стоит», нет. Ваня не кашляет. Света: синяк зеленеет. Сети проверены. Рыба: двадцать один день.

Двадцать один. Как вчера.

Небо темнело, красное растекалось над серыми зубами, густело, переходило в бурое, потом в тёмное. Звёзды по одной.

***

Ночь.

Совка. Метроном. Каждые две секунды.

Алиса лежала на топчане, руки вдоль тела, потолок: доски, пятно. Кит, каждую ночь.

С южного берега звуки, привычные. Глухой плеск, не волна, тяжелее. Шелест гальки под чем-то мокрым, долгий, тянущийся от кромки воды к сухим камням. Хлюпанье тяжёлое, медленное.

Пришли с приливом.

Плеск у воды, шорох по камням. Что-то тяжёлое легло на гальку, мокро. Запах с берега: соль, водоросли и что-то под ними, сладковатое, глухое.

Потом шаги. Человеческие, лёгкие. Босые ноги по камню, дверь, тихий щелчок. Не её, Ленин дом.

Лена. Не первый раз, шаги удалялись по тропе, к южному склону. Тише, дальше, ушла.

Совка, плеск, прибой.

Алиса закрыла глаза.

Минута.

Снова шаги, другие.

Тяжелее, но мягкие, осторожные, босые. Не Лена, та ушла. Не Руслан, у Руслана шаг тяжёлый, пяткой. Не Антон.

Дверь рядом, дом Малковых.

Марк.

Алиса открыла глаза. Лежала, слушала.

Шаги по камням, по тропе, к югу. Тише, ушёл.

Шестнадцать лет, ночью, один. К южному берегу.

Правило: не выходить после заката.

Алиса лежала, потолок, пятно.

Встала.

Ноги на пол, доски тёплые, босая. Дверь медленно, чтобы не скрипнула.

Порог, камень. Ночной воздух влажный, тёплый, густой.

Туман в низинах, по колено, выше чисто, луна высокая, яркая. Облака находили, гасили, уходили.

Тропа. Камни мокрые от тумана, каждый по имени. Только не утром. Ночью.

Через лес. Мокрый мох, холодный под ступнями, лианы тёмными верёвками в лунном свете. Совка свистела рядом, на дубе.

Гребень.

Остановилась, присела. Ладонь на камень: тёплый, дневной жар не ушёл.

Южный берег внизу.

Вода у кромки светилась голубым, холодное свечение, разлитое по мелководью от камней до полосы прибоя. Касался гальки — вспышка. Откатывался — темнота. Ритм, медленный, как дыхание спящего.

На берегу тени, серо-зелёные, мокрые, неподвижные, лежали на гальке. Пять? Шесть? В голубом мерцании не сосчитать. Контуры: плечо, нога. Рука вытянутая, пальцы в воде. Волна касалась пальцев, голубая вспышка. Откатывалась.

Лена левее, у большого камня. Стояла, руки вдоль тела, босая. Не среди них, рядом, метрах в пяти.

Замерла.

Марк правее, у самой воды, ступни в полосе прибоя. Волна приходила, касалась. Голубая вспышка вокруг его ног. Не отступал.

Смотрел.

Среди силуэтов на гальке один маленький, ниже остальных, тонкий, ближе к воде. В голубом мерцании контур. Меньше остальных, намного.

Марк стоял. Не шагнул ближе. Не протянул руку.

Волна пришла, голубая вспышка ярче. Маленькая фигура в свечении. Правый кулак у бедра, сжат.

Марк стоял.

Лена повернулась, увидела его, стояла.

Совка замолчала. Секунда. Две, три. Тишина. Четыре.

Свист снова. Метроном вернулся.

Алиса не позвала, не спустилась.

Ветер с моря в лицо. Порыв снизу, с берега, принёс запах: сладковатый, тяжёлый, без названия.

Ушла. По камням, через лес. Мох, тропа. Дверь. Порог. Топчан.

Легла, руки вдоль тела, глаза в потолок. Пятно, кит.

***

Рассвет.

Совка замолчала, лягушки, чайки.

В бухте Марк и Гена, лодки на серой воде, вёсла ритмично, как каждое утро.

Алиса стояла на тропе, смотрела.

Марк на корме, руки на вёслах.

Правый кулак далеко, не разглядеть.

Лена у дома, спиной к стене, рядом с табличкой, жёлтые цветы подвяли, разговаривала негромко. Не слышно о чём.

Тридцать семь. Родник полный. Ваня не кашляет. Сети: проверить. Рыба: двадцать один день. Гриша: южный склон, нет. Света: синяк зеленеет. Руслан: трезвый.

Южный берег. Днём — чисто.

Тридцать семь.

🍚🍚🍚

Глава 3. Самогон

«Хороший мужик. Работящий. Только выпьет — другой человек.» — на острове

1 июля 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке, залив Петра Великого

Температура: +24°C | Ясно, штиль

Море: спокойное

Община: 37 человек (включая 5 детей до 7 лет)

Ресурсы: рыба — 20 дней, родник — полный, оружие — арбалет (2 болта), ножи, гарпуны

***

Обход.

Короткий. Камни, тропа. Шип шиповника, мимо, не задел. Совка ещё свистела, негромко, ровно, как капель из крана в пустом доме.

Серые зубы, мокрые. За ними море, плоское, серое, ни лодки, ни точки до горизонта. Пустое.

Родник полный. Огород: жуки на картошке, новые, вчерашних Ира собрала. Помидоры стоят. Укроп подсох, жёлтый по краям.

Южный берег, гребень. Галька блестела, мокрая от ночного прилива, высыхала на глазах.

Чисто.

Назад.

Проговаривание.

Тридцать семь. Родник полный. Рыба двадцать. Вчера двадцать один. Минус один. Бывает. Гена: рука прошла. Ваня не кашляет, четвёртый день. Руслан: рано, не проверить. Света...

Губы остановились.

Двадцать.

***

Руслан строил навес.

Северный берег, где камни выходили из земли плоскими ступенями. Бревно на двух опорах, крыша: жерди, связанные ветками ольхи. Каркас, четыре дня работы. Один.

Рубашка на камне, спина широкая, загорелая. Якорь на предплечье, выцветший, синий, цепь до локтя. Руки в земле, вбивал камень в щель между опорами. Подложка, чтобы не сползло.

Точно, аккуратно.

Дима рядом, держал бревно. Крепкий, лицо красное от солнца, смотрел на Руслана.

— Левее, — сказал Руслан.

Дима двинул.

— Стоп.

Руслан ударил камнем: раз, два, третий тише. Основание село. Встал, отряхнул колени.

— Нормально.

Натянул рубашку, взял топор. Обтесал выступ на жерди: три удара, короткие, щепка отлетела, закружилась, легла на гальку.

Лучшие руки на острове. Навес за четыре дня. Один.

— Навес? — спросила Алиса. С тропы.

— Для лодок. — Не повернулся. Топор. Щепка. — Днища гниют на камнях.

— Хорошо.

— Крышу через два дня.

Алиса пошла дальше.

Костровище у дома Руслана. Две каменные плиты, угли, тренога из арматуры, кастрюля. Пар: рыба, дикий чеснок.

Света стояла на коленях, мешала палкой, другой рукой подбрасывала ветки. Лицо вниз, волосы закрывали, тёмное платье, длинные рукава. Двадцать четыре градуса.

Пар от кастрюли шёл прямо вверх — ни движения, всё стояло тяжёлое и густое.

Алёна рядом, чистила рыбу, двенадцать лет, маленькая, худая. Тот же узел, те же руки, тот же взгляд в землю, как слепок. Нож маленький, пальцы быстрые.

Аня на ступеньке, спиной к стене. Тринадцать, руки на коленях. Не помогала.

Алиса остановилась.

Аня повернулась на секунду. Вернулась: стена, колени, руки.

Скула левая, припухлая. Тёмная.

Не Света. Аня.

Света не подняла головы, мешала, подбрасывала.

— Доброе, — сказала Алиса.

— Ага, — сказала Света. Тихо. Кастрюле.

Алёна подняла глаза, быстро опустила.

Алиса ушла.

Ира у грядки, нога вытянута, палка рядом. Руки чёрные.

— Видела? — спросила Ира.

Алиса не спросила что.

— Щеку Анину. — Жук. В банку. — Раньше только Свету.

Тишина. Чайки.

— Тринадцать лет, Алис.

— Да знаю.

— И что?

Тишина.

— Ладно, — сказала Ира. — Но ты видела.

Жук. В банку.

Верстак, Антон, ведро, рашпиль, стружка.

— Пап, видел Аню? — Тихо.

Антон остановился.

— Видел.

— Раньше только Свету.

Молчали, рашпиль. Левая у Антона соскользнула, перехватил.

— Навес строит, — сказал Антон. Не поднял головы. — Хороший навес.

— Это не ответ.

— Это единственный, который есть. — Стружка. Скрежет. — Из тридцати семи человек. Только он рукастый.

Молчали.

— Поговори со Светой, — сказал Антон. — Не с ним.

— И что я ей скажу?

Антон не ответил, рашпиль по дереву. Медленно.

***

Бухта, полдень. Солнце белое, прямое. От камней шёл жар, плотный, густой, как от печной заслонки.

Марк и Гена на воде, два силуэта, вёсла. Молча.

Вернулись, рыба на камнях. Селёдка, три хвоста, корюшка, камбала одна, мелкая.

Меньше.

Гена расправил сеть, рука чистая, пятно сошло.

— Стайка ушла, — сказал Гена. — Вернётся.

Марк сел на камень, ноги в прибое. Правый кулак на колене, пустой.

Лена у могилки, спиной к стене. Цветы свежие, кто-то принёс.

Разговаривала.

— Руслан опять. Ночью. Все слышали. — Рука по камню. Туда. Обратно. — Теперь дочь.

Помолчала.

— Никто ничего. Как всегда.

Лена подняла голову, увидела Алису на тропе.

Секунду.

Отвернулась.

Алиса прошла.

***

Вечер, костёр.

Дым вверх в штиль, жир шипел на углях. Тепло от камней шло ровно, за день нагрелись, держали до ночи.

Руслан в центре, навес готов на три четверти. Показывал, руки в воздухе: крыша, балки, как ляжет. Гриша кивал, Дима рядом.

Самогон.

Банка стеклянная, литровая, мутная жидкость. Яблочная брага, запах кислый, сивушный. Руслан гнал под навесом у третьего дома: медная трубка, бак, огонь. Брага бродила две недели, перегонял за вечер: литр.

Руслан отхлебнул: глоток, второй, третий. Передал. Банка по кругу: Гриша, Дима, дальше. Вернулась. Четвёртый, пятый.

Надин круг, рядом с Алисой: Тамара, Оля, две женщины. Ваня уснул на коленях у Тамары. Надя рассказывала тихо.

Света не пришла, миска на камне, рыба на углях. Поставила, ушла. Раньше, чем вчера.

Шестой.

Голос громче, руки шире, показывал, размахивал. Дима смеялся следом.

Седьмой.

Марк и Гена у воды, спинами к огню. Молча.

Люди расходились, Тамара унесла Ваню, Оля ушла. Двери.

Руслан сидел, банка на треть, Дима рядом.

— Русь. Пойдём, а?

Руслан не повернулся, допил, поставил на камень. Пустую.

— Я домой.

Встал, не качнулся, шёл прямо.

Банка на камне, пустая.

***

Ночь.

Совка свистела в темноте. Ровно, привычно.

Алиса лежала на топчане: потолок, пятно, кит.

С южного берега звуки: плеск, хлюпанье, шелест по гальке, тяжёлый, мокрый, как мешок волочат по камням. Пришли.

Каждую ночь.

С берега тянуло: соль и что-то сладковатое, тяжёлое, без названия.

Воздух стоял плотный, тёплый, ни движения, и каждый звук в нём держался дольше, чем нужно.

Из дома Руслана, другое.

Голос низкий, глухой. Стена между домами: бревно, мох, щели — слова не разобрать, только тон.

Громче, ещё.

Удар глухой.

Тишина.

Голос снова, тише, бормотание.

Плач тонкий, детский. Короткий, оборвался.

Совка свистела.

Алиса лежала, ладони на досках. Пальцы сжались, разжались.

Тишина. Минута. Две.

Скрип двери, шаги тяжёлые, удалялись.

Тишина.

Совка, прибой.

С юга хлюпанье, мокрый звук — утопленники. С севера, через стену — Руслан.

Алиса не встала, не вышла.

Потолок, пятно.

Правило одно: не выходить после заката. Второго нет.

***

Рассвет.

Совка замолчала. Лягушки, чайки. Свет серый, низкий, утро ещё не набрало силу, и тени лежали длинные, от дома до тропы.

Руслан у навеса, рубашка снята. Топор, удар, щепка. Ровно, точно.

Трезвый.

Дима подошёл.

— Доброе утро дядь.

— Даров.

Топор, щепка. Звук разносился по камням в утренней тишине, далеко, до самой бухты.

Света у костровища, на коленях, кастрюля, пар. Длинные рукава.

Аня на ступеньке. Щека темнее.

Камни на тропе ещё не нагрелись, утренний холод держался в тени домов.

Между костровищем и навесом тропа. Двадцать шагов. От одного конца стук палки по кастрюле, от другого удары топора.

Света мешала. Руслан рубил.

Надя стояла у дома, руки скрещены, смотрела на Алису.

Алиса кивнула.

Надя не кивнула.

Проговаривание.

Тридцать семь. Родник полный. Рыба двадцать. Руслан трезвый утром, вечером семь, может, больше. Навес почти готов.

Света: рукава. Аня: скула, темнее. Алёна: без видимого.

Надя не кивнула.

Лена знает, Ира знает. Антон знает.

Тридцать семь. Руслан строит навес. Хороший.

Тридцать семь. Как вчера.

🍚🍚🍚

Пять зим

Декабрь 2032

Гвоздь вошёл криво.

Антон выдернул, зажал новый между губами, вдавил правой в балку, дерево мягкое, набравшее воды, гвоздь вошёл на полпальца сам. Перехватил молоток. Ударил. Запах прели из-под щепки. Левая висела вдоль тела. Согнуть мог. Удержать молоток нет. Семь месяцев после вывиха, пальцы шевелились, но сжать кулак получалось через раз.

Крыша текла в трёх местах. Дом бывшего лесника, бревенчатый, низкий, одна комната и узкий чердак. Единственная целая крыша на острове.

Марк подал гвоздь. Молча. Одиннадцать лет, худой, острые лопатки под рубашкой. Правый кулак пустой: разжимал, сжимал, разжимал. Солдатик на дне Японского моря. Семь месяцев. Рука помнила.

— Ещё.

Марк протянул два.

Антон забил. Кривовато, но держалось. Одной рукой ровнее не бывает. Слез с чердака, вытер ладонь о штаны. Марк собрал лишние гвозди в банку — по одному, аккуратно, левой. Правая — сжата.

Внизу буржуйка из бочки. Ржавая, обрезанная сверху, залатанная жестью, где ржавчина проела. Дымила. Грела. Бади лежал у тёплой стенки, свернувшись, хвост вокруг лап, уши расслаблены.

Мурлыкал.

Впервые за семь месяцев на острове. На лодке по морю, молчал. На берегу среди тел молчал. Первые недели в доме ходил по углам, нюхал щели, не мяукал. Лена гладила каждый вечер, кормила рыбой, разговаривала: о погоде, о помидорах, которых ещё не было, о чём угодно. Бади смотрел мимо. Месяц. Два. Пять.

Сегодня утром лёг к огню, и из него вышел звук — низкий, глубокий, от самого живота. Урчание. Лена замерла, рука на шерсти, пальцы не двигались.

Антон слышал с чердака. Остановился. Гвоздь между губами.

Вечером звуки с юга.

Надя разбудила шёпотом, руки холодные. Плеск с южного берега. Хлюпанье, шелест по гальке. Потом тяжёлый, мокрый звук. Как мешок волочат по камням.

Антон лежал. Слушал. Рядом Марк, глаза открыты, кулак у бедра.

— Они были здесь, — сказал Марк тихо. — Ещё до нас.

— Не выходи, — сказал Антон.

До рассвета не встали.

Утром Антон спустился к южному берегу один. Галька мокрая, бурые водоросли у кромки. Следов нет. Пахло солью и чем-то сладковатым, тяжёлым, без названия.

Были? Не были?

Вернулся. Сел на порог. Дерево холодное, влажное. Правая на колене, левая вдоль тела. Считал.

Семеро. Крыша — одна, залатанная. Родник: тонкая ледяная струйка из расщелины, не замерзает. Рыба: Лена нашла сети в развалинах, Алиса научилась забрасывать с берега. Дрова: ольха, кустарник, хватает, если экономить.

Семеро. Крыша. Родник. Рыба. Дрова.

Хватит. На зиму хватит.

Лето 2033

Росток пробился на третий день июля.

Тонкий, бледный, загнутый набок, кривой и упрямый, как всё на этом острове. Надя присела на корточки. Земля каменистая, солёная, забитая корнями полыни. В заброшенном доме, в погребе: ящик с мелкой картошкой, сморщенной, проросшей, белые ростки в темноте. Рядом жестяные банки, подписанные карандашом: «лук». Вторая без надписи.

Надя посадила всё. Поливала из родника, ведром, дважды в день, утром и вечером, когда солнце не жгло. Лена притащила бурые водоросли с восточного берега, тяжёлые, мокрые, пахли йодом и солью. Удобрение. Накидали поверх грядки, как одеяло. Земля не хотела принимать: камни, глина, корни. Два месяца ничего.

Потом росток.

Надя сидела перед ним, пальцы в земле, колени в грязи. Слёзы по щекам, медленные, тихие, одна за другой. От того, что выросло. Что картошка из погреба мёртвого дома принялась.

Вытерла лицо тыльной стороной ладони. Размазала грязь по щеке. Встала.

Их одиннадцать.

Гена пришёл первым из чужих. Один, с рюкзаком, бывший учитель физики. Худой, жилистый, лицо выжжено ветром. Переправился с материка на плоту. Сел у воды, посмотрел на бухту, на серые зубы, на дом с залатанной крышей. Кивнул, будто узнал.

Потом семья с двумя детьми, с Попова. Потом Руслан.

Утром Гена вышел с Марком рыбачить. Молча. С тех пор каждое утро. Марку двенадцать, крепче прежнего, от вёсел и ветра. Сети мокрые, тяжёлые: Гена тянул левым бортом, Марк правым. Возвращались — рыба на плоском камне у костровища.

— Хорошо пошла, — сказал Гена.

Марк кивнул.

Первая дружба после Кати.

Руслан пришёл месяц назад. С ним Света, тихая, маленькая, руки всегда в движении: плела, чистила, резала, перебирала. Дочери: Аня, девять лет, и Алёна, восемь. Алёна пряталась за Свету. Аня, глаза пустые, мимо лиц.

Руслан, рабочие руки. Поставить стену, починить лодку, сварить самогон из чего угодно, вырезать ручку для лопаты из ольхи за двадцать минут. Нужен. На второй день разобрал заваленный вход в третий дом, укрепил стропила, заделал щели мхом, повесил дверь, которая закрывалась. Широкий, загорелый, татуировка на предплечье, якорь, выцветший синий. Света готовила на всех. Рыба, водоросли, то, что находили. Никто не говорил спасибо. Никто не спрашивал, откуда пришли.

Вечером у костра Надя рассказывала. Не урок, просто слова из прошлого. Как звучит поезд, как пахнет булочная, тёплым, дрожжевым, сладким у входа. Светофор: три огонька на столбе.

— А потом поезд останавливался, — сказала Надя. — Двери открывались. И все выходили.

— Что такое поезд? — спросила Алёна. Тихо, почти шёпотом. Первые слова за неделю на острове.

Дети слушали. Взрослые тоже. Огонь потрескивал, дым тянуло к морю, звёзды крупные, чистые, такие бывают только без городов, без фонарей, без ничего. Среди них точка, быстрая, ровная, не мигала. Спутник. Или станция. Кто-то когда-то жил там, наверху.

Ещё не клуб. Огонь догорал, дым тянуло к морю.

Зима 2034

Двадцать два человека.

Приходили по двое, по трое, с материка на лодках, с других островов на плотах, один вплавь, держась за бревно. Искали воду, крышу, людей. Находили.

Тамара пришла одна. Живот большой, седьмой месяц. Откуда, не сказала. Молчала неделю. На восьмой день вышла в огород, опустилась на колени, руки в земле. Окучивала картошку медленно, каждый клубень отдельно. Пальцы в грязи, на запястьях, в складках ладоней. Руки двигались медленнее с каждым днём. Дыхание ровнее.

В январе крик.

Тонкий, громкий, не останавливался. Надя принимала: горячая вода, тряпки, нож. Остальное по памяти, по тому, что помнила из двух собственных родов, когда рядом были врачи и свет, и кнопка вызова на стене.

Маленький, красный, мокрый. Живой.

Все стояли у дома. Антон у стены, правая рука в кармане, левая висела. Руслан в стороне, неподвижный. Гена на камне. Ира с палкой воткнутой в землю, вес на левой ноге. Оля, Лена, Марк. Дети за спинами взрослых.

Услышали крик. Замолчали.

Минуту. Две.

Алиса стояла у дальней стены, спиной к брёвнам. Двадцать лет, босые ступни на холодных камнях, пальцы свело от ночного холода. Крик из-за двери, тонкий, настойчивый. Не боль, не страх. Жизнь. Первый ребёнок, рождённый на острове, не в больнице, не в бункере, а здесь, на камнях, у родника, между серыми зубами.

Дом.

Правила оформились сами, как тропинки: кто ходил, тот и протоптал. Обход Алиса забрала у Антона. Каждое утро, босиком: восточный берег, родник, огород, серые зубы, южный гребень. Рыбу делили поровну: Марк и Гена привозили, Надя распределяла. Дежурства: костёр, дрова, вода. Не закон. Необходимость, которая стала порядком.

Южный берег: запрет. Утопленники приходили с приливом, уходили с отливом. Регулярно, как погода. К ним привыкли.

Лена ходила к ним первая. И единственная.

Ваню назвала Тамара. Просто Ваня. Без фамилии, без отчества. Без мира, который требовал документов.

Осень 2035

Тридцать человек.

Бади не встал.

Лежал у буржуйки, хотя тепло, сентябрь, трава ещё зелёная, воздух пах полынью и нагретыми камнями. Не ел второй день. Лена поставила перед ним камбалу, кусочек, мелкий, без костей, на щепке. Бади понюхал. Отвернулся.

Мурлыкал. Тихо, еле слышно, от самого живота. Как мотор на последних каплях.

Лена села рядом. На пол, спиной к стене, ноги вытянуты, правое колено чуть согнуто. Положила руку на шерсть. Тёплая, тонкая шкура, под ней рёбра.

Весь день. Ночь. Утро.

Бади мурчал тише с каждым часом, звук уходил глубже, сворачивался. К утру еле слышно: приложить ухо, чтобы различить.

Потом перестал.

Лена не убрала руку. Гладила. Шерсть тёплая ещё минуту, мягкая, пахла дымом и рыбой, как всегда, как все одиннадцать лет его жизни. Потом, нет. Просто шерсть.

Не плакала.

Могилка перед домом. Камни кружком, белые, круглые, собранные на берегу. Лена вырезала табличку ножом из дощечки, буквы кривые, глубокие: БАДИ. ПЕРЕЖИЛ КОНЕЦ СВЕТА.

Марк принёс цветы. Жёлтые, мелкие, первые на острове. Выросли сами, у тропы к роднику: семена занёс ветер или птицы, никто не сажал. Положил рядом с табличкой. Постоял. Кулак у бедра, разжал медленно. Ушёл.

Алиса стояла на тропе.

— Он дождался, — сказала Лена.

— Чего?

— Что станет хорошо.

Уснул вечером у Лены на коленях. Утром холодный.

Для рождённых на острове Бади стал легендой. Ваня научился говорить «кот» раньше, чем «мама». Дети приносили к могилке жёлтые цветы.

Вечером Лена пошла к южному берегу. Босая, по тропе через гребень, мимо полыни.

Впервые заговорила.

Не о Бади. О погоде. О том, что помидоры Тамары хорошие в этом году, крупные. О том, что Марк поймал камбалу в ладонь, а Гена сказал мелкая, отпусти, и Марк отпустил.

Негромко. Спокойно. Как о погоде.

С тех пор каждую ночь.

Лето 2036

Обход.

Тридцать семь человек. Пять детей до семи лет. Три дома. Огород. Родник. Правила. Клуб Нади. Обход Алисы.

Утро. Босые ступни на камне, тёплый, шершавый, не раскалённый ещё. Ночной холод в тени, солнце над восточным гребнем. Тропа: камень, мох, полынь, развилка, шиповник, шип зацепил рукав, тот же шип, каждое утро, в том же месте.

Серые зубы. Два каменных клыка у входа в бухту, мокрые от утреннего тумана, тёмные на фоне белёсого неба. Бурые водоросли у основания. За ними открытое море, плоское, серое, без горизонта, словно положили зеркало на землю. Десять лет пустое.

Родник полный. Струя тонкая, холодная, мох по краям бархатный, почти чёрный. Пальцы заныли. Единственный холод на острове.

Сети проверены. Марк и Гена ушли затемно.

Южный берег, чисто. Днём всегда чисто.

Проговаривание.

Формула работала. Числа сходились. Остров маленький, обозримый, контролируемый. Двадцать два года. Четыре года обходов без перерыва. Алиса знала каждый камень, каждую тропу, каждого из тридцати семи по имени, по привычке, по звуку шагов на гальке. Ступни жёсткие, широкие, от камней и соли. Блокнот в доме. Не открывала месяц.

Руслан варил самогон, яблочная брага из диких яблок за гребнем, кислых, мелких. Медная трубка, бак, огонь под навесом у третьего дома. Строил причал на северном берегу: брёвна, камни, верёвки из водорослей. Дима и Гриша, его мужики, работали рядом. Света готовила на всех. Длинные рукава в двадцативосьмиградусную жару. Синяков никто не видел. Или не хотел видеть.

Вечер. Костёр. Клуб Нади.

Блокнот на коленях, закрытый. Карандаш за ухом. Палкой по песку, буквы, крупные, кривые.

— Слово дня, — сказала Надя. — Compass.

— Зачем? — спросила Света.

— Пока помню.

Тамара с Ваней на коленях. Два года, крепкий, загорелый, босой, как все дети острова. Ваня ткнул пальцем в небо.

— Рыба! — сказал Ваня.

Засмеялись. Тихо, негромко, как смеются люди, которые давно вместе. Не от шутки. От того, что двухлетний мальчик показывает на звёзды и говорит «рыба», потому что рыба это всё, что он знает о еде.

Тамара прижала крепче. Привычным движением, не глядя. Ваня ткнул пальцем снова.

Совка свистела в кустах: короткий свист, пауза, ещё один. Море тихое, тёмное, без ряби. Серые зубы в лунном свете, два силуэта у входа в бухту. За ними ничего. Горизонт пустой.

🍚🍚🍚

Глава 4. Туман

«Из тумана всегда приходит что-нибудь. Обычно ничего хорошего.» — Антон Малков

5 июля 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке, восточный берег

Температура: +19°C | Густой туман, видимость 15–20 м, штиль

Море: зеркальное

Община: 37 человек (включая 5 детей до 7 лет)

Ресурсы: рыба — 19 дней, родник — полный, оружие — арбалет (2 болта), ножи, гарпуны

***

Белое.

Всё белое: камни, тропа, воздух.

Обход.

Шип шиповника зацепил рукав. Дёрнула, пошла дальше. Куст в двух шагах, силуэт мутный, дальше ничего. Совка уже отсвистела, чайки и лягушки молчали.

Тишина.

Ступни мокрые от росы. Камни скользкие, тёплые снизу и холодные сверху, земля дышала под туманом, небо нет. Туман лежал на острове густой и тяжёлый, без ветра, без движения.

Пахло солью и водорослями.

Тропа под ступнями знакомая, каждый камень на своём месте, каждая трещина посчитана. Серые зубы не видно. В тумане даже они растворились, хотя до них метров сорок. Вода в проходе тихая, штиль. Волна не шипит, входила и выходила мягко, без звука.

Восточный берег, последняя точка. Мелкая мокрая галька под ступнями, кромка воды. Прибой ленивый. Волна. Ушла. Волна. Ушла. За пятнадцать метров, молоко. Море, белая стена. Горизонт растворился, ни линии, ни точки, вода и небо одного цвета.

Пять лет, пустое море.

Или нет, не проверить. Не видно.

Алиса остановилась.

Звук.

Низкий длинный скрежет, металл по камню. Не здесь, дальше, за туманом, в бухте или за серыми зубами, не разобрать.

Замолчало. Тишина, секунда, две.

Снова, короче и тише.

Алиса стояла, ноги в воде. Пальцы ног сжались на мокрой гальке. Вода холоднее обычного. Или показалось, от звука.

Волна, не от прибоя, от чего-то. Пришла к ногам, тронула щиколотки. Ушла. Вторая, сильнее.

Что-то вошло в бухту.

***

Из белого появилась тень.

Тёмная и высокая, выше серых зубов. Контур проступал медленно: линия борта, длинная и ровная, тёмная масса без деталей. Туман отдавал по кускам.

Нос острый и прямой, чёрная мокрая сталь, вода стекала с неё тонкими струйками. Знаки на борту, красные, вертикальные, незнакомые.

Нос резал воду медленно, почти без звука. Мотора не слышно, туман глушил всё. Входил в бухту, как входит прилив. Без спроса.

Утыкался в гальку.

Скрежет, тот самый, камни под килем: хруст и шуршание, протяжный скрип. Корпус накренился на два-три градуса и встал.

Тишина.

Вода вокруг мутная, жёлтая от поднятого дна. Рябь расходилась кругами, дальше и шире, пока не коснулась берега и не погасла.

Стихла.

Корабль стоял.

Сухогруз, большой и длинный — корма терялась в тумане. Борт высоко, четыре метра от воды, может пять. Ржавчина полосами от отверстий и швов, бурая по чёрной краске. Якорная цепь свисала к воде, звенья толщиной с кулак, ржавые, в водорослях. Борт гладкий, без трапа и лестницы, только цепь до воды.

На палубе никого.

Что-то белое на леере, висело.

Алиса стояла, ноги в воде. Мокрый металл корпуса в метре от лица, чёрный, шершавый от ржавчины. Пахло солью и чем-то машинным.

Минута, две.

Никто не вышел, пять минут. Ни звука, ни движения с борта, только капли с якорной цепи падали в воду, мерные, как счёт.

Корабль стоял в тумане, тихий.

Алиса повернулась и пошла к посёлку, быстро.

***

— Корабль.

Антон поставил рашпиль.

— Что?

— Корабль. В бухте. Сел на мель.

Секунда, Антон встал.

— Какой корабль?

— Сухогруз. Большой. Без людей. Без мотора. Приплыл.

Надя вышла на крыльцо, Марк за ней. Лена от своего дома, Тамара с Ваней на руках. Руслан из-за навеса, рубашка не заправлена; Гриша с Димой, Ира на палке медленно. Один за другим, Алиса не дошла до крыльца.

Корабль.

Восточный берег, тридцать с лишним человек на гальке. Не все, дети сзади, Тамара держала Ваню. Оля рядом с Алёной и Аней, щека Ани пожелтела. Ваня тянулся к воде, Тамара прижимала к себе.

Контур в тумане, неподвижный. Борт, надстройка и мачта — тёмный крест в тумане.

Молчали. Тридцать с лишним человек на гальке, лица вверх, и тишина такая, что слышно, как волна шуршит по камням за серыми зубами.

— Сухогруз, — сказал Руслан. Тихо. Ни к кому. — Каботажный. Тонн на тысячу. Может, две.

Стоял впереди всех, руки скрещены. Смотрел на борт, на корму. Прикидывал крен.

— Буквы на борту, — сказал Антон. — Японские? Китайские?

— Японские, — сказал Руслан. — Видел такие в порту.

— Есть там кто? — спросила Тамара. Ваню придерживая.

— Тихо, — сказала Алиса. — Стояла пять минут. Никого.

Люди смотрели, туман и корабль стояли. Минута.

— Посмотреть надо, — сказал Руслан.

— Подождём, пока разойдётся, — сказала Алиса.

Руслан посмотрел на неё секунду и кивнул.

Ждали.

Сидели на камнях, стояли. Ходили по берегу и возвращались. Гена принёс вчерашнюю рыбу, жареную и холодную. Ели руками, глядя на корабль. Марк принёс воду из родника в котелке. Дети подбирались ближе, Тамара уводила Ваню обратно, тот вырывался. Солнце за туманом поднималось, не видно, но светлее, свет рассеянный, без теней.

Лена стояла у воды, пальцы на локтях белые.

— Пять лет никого, — сказала Лена. Тихо. — И вот.

К полудню туман приподнялся медленно. Снизу прояснилось, вода зелёная, корпус весь, чёрный и ржавый. Ватерлиния, красная полоса, наполовину в гальке. Нос увяз метра на три. Краска на днище бурая, облезшая до грунтовки, ракушки толстой коркой. Долго плыл.

Надстройка в три палубы, окна тёмные. Дверь открыта, за ней коридор.

Руслан щурился.

— На камне не сидит, — сказал. — На грунте. Снять можно.

— Сначала осмотреть, — сказала Алиса. — Я пойду.

— Одна? — Антон. За спиной.

— Одна.

— Арбалет, — сказала Ира. С камня. Не повернулась.

— За спиной.

Алиса пошла к воде.

***

Якорная цепь.

Звенья толщиной с кулак, ржавые и мокрые. Холодные под пальцами, в бурых склизких водорослях.

Алиса перехватила руками и подтянулась. Ноги на звено, босые ступни скользнули, ржавчина шершавая, но мокрая. Пальцами за край. Ещё звено. Цепь шла круто к борту, четыре метра. Скрипела под весом, звук уходил вверх по борту. Руки горели, ржавчина въедалась в ладони. Арбалет за спиной тянул назад, ремень врезался в плечо.

Край борта и ограждение — гладкий мокрый металл. Перебросила ногу, вторую.

Палуба.

Встала и выпрямилась. Ступни горели. Под ногами не камень, не дерево, а сталь, гладкая и холодная, и пальцы не знали, за что цепляться.

Палуба уходила к корме, длинная, метров тридцать, мокрая и серая, вся в каплях тумана. Тумбы причальные, чугунные и ржавые, лебёдка, трос намотан, крышки люков задраены. Верёвки бухтами, аккуратно уложены у борта. Порядок, везде порядок.

Ведро у фальшборта, вода в нём дождевая и мутная, давно.

Тряпка на леере, выцветшая добела. Края обтрёпаны, кто-то повесил сушить.

Тихо.

Пахло маслом, старым и застоявшимся. И ещё чем-то слабо, на грани, сладковатым и чужим.

Алиса сняла арбалет, болт вложен.

Шаг. Босые ступни на мокром железе, холодно и скользко. Пять лет: камни, дерево и земля. Железо гладкое, чужое. Ступни привыкли к камню, не к металлу.

Прошла по палубе мимо тумб и лебёдки. Крышки люков задраены, замки вставлены и не повёрнуты. Четыре люка.

Надстройка, тяжёлая стальная дверь открыта. Порог стальной, высокий, перешагнула.

Коридор, тёмный. Шаги отзывались глухо: металл под ногами, непривычный чужой звук после пяти лет камней и дерева. Свет из иллюминаторов мутный и серый, на полу жёлтый стёртый линолеум. Двери по обе стороны открыты, все.

У порога обувь: кроссовки, белые и маленькие, детские или женские. Стояли ровно, носками к стене.

Алиса остановилась.

Как поставили. Как будто хозяин вышел на минуту и сейчас вернётся.

— Есть кто? — громко. Голос ушёл в коридор, гулкий и незнакомый, не как на камнях.

Тишина.

— Есть кто?

Ничего: коридор, двери и иллюминаторы. Пахло линолеумом и тёплой пылью, забытый запах закрытых помещений.

Арбалет в руках, коридор уходил в полутьму. Пусто, везде пусто.

Вернулась на палубу, к борту. Посмотрела вниз.

Люди на берегу, маленькие, тридцать с лишним фигур на серой гальке. Лица вверх, белые пятна в тумане.

— Пусто! — крикнула Алиса. Голос глухой в остатках тумана. — Никого!

***

Вечер.

Туман ушёл, небо серое и низкое. Корабль стоял в бухте, весь. Без тумана яснее и чернее. Нос в гальке, корма в воде. Крен два-три градуса.

Знаки на борту, красные и вертикальные.

Пять лет, пустое море.

Корабль.

Костёр и угли, рыба и полынь.

— На палубе пусто, — сказала Алиса. — Верёвки смотаны. Ведро. Тряпка на леере. Порядок. В коридоре двери открыты. Обувь у порога. Звала. Тишина.

— Трюмы? — спросил Руслан.

— Задраены. Не открывала. Замки не закрыты.

— Надо открыть.

— Завтра.

Руслан кивнул, глаза на корабле.

— Каботажный, — сказал. Тихо. — Ходил вдоль берега. Тонн на тысячу-две. Такие возят всё: рис, стройматериалы, оборудование. Из порта в порт.

Антон повернулся.

— Снять можно? — спросил Антон. Медленно.

— Если дно целое, — сказал Руслан. — На грунте сидит, не на камне. Галька, песок. Снять можно. Недели две-три.

Молчали, костёр трещал. Рыба шипела на углях. Темнело серым, без заката. Просто свет уходил, и силуэт корабля в бухте чернел.

Надя села рядом тихо, смотрела на огонь, потом повернулась.

Кивнула. Первый раз за четыре дня.

Алиса кивнула.

Лена отдельно на камне, смотрела на корабль.

Марк у воды, спиной к костру, чёрный силуэт корабля на сером небе. Кулаки на коленях. Правый пустой, сжат.

— Завтра, — сказала Алиса. — Я, папа и Руслан. Трюмы.

Гриша подался вперёд.

— Я тоже.

— Хорошо.

Дима встал.

— Русь, можно и я с вами.

Руслан кивнул.

Костёр догорал, люди расходились. Двери. Ветер с восточного берега нёс запах соли и мокрого железа. Раньше не было этого запаха, корабль принёс.

Прибой с южного берега, мокрый привычный звук.

Корабль стоял, тихий.

Тридцать семь, родник полный. Рыба — девятнадцать дней, навес готов. Лодки под крышей, южный берег не проверен. Руслан трезвый.

Корабль.

Тридцать семь, рыба девятнадцать. Родник.

Корабль.

Сухогруз, японский и пустой. Обувь у порога, тряпка на леере. Трюмы закрыты.

Тридцать семь.

Корабль.

🍚🍚🍚

Глава 5. Тёплый рис

«Море даёт один раз.» — правило острова

6 июля 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке → корабль

Температура: +20°C | Облачно, ветер слабый

Море: спокойное

Община: 37 человек (включая 5 детей до 7 лет)

Ресурсы: рыба — 18 дней, родник — полный, оружие — арбалет (2 болта), ножи, гарпуны

***

Утро. Без тумана.

Обход.

Тропа от дома, камни под ступнями тёплые, шершавые. Шиповник по бокам, росы нет. Совка свистнула и замолчала.

Восточный берег.

Серые зубы справа, два каменных клыка на фоне неба, мокрые от ночной росы. Между ними бухта. В бухте корабль.

Чёрный. Неподвижный. Вчерашний. Нос в гальке, борт высоко, крен два-три градуса, ржавчина полосами, буквы на борту.

Стоит.

Родник. Вода холодная, из расщелины, тонкой струёй по тёмному мху. Полный.

Огород, мимо. Помидоры видно, зелёные. Подвязать бы. Не сейчас.

Южный берег, не пошла. Второй день. Издалека галька чистая. Днём всегда чистая.

Обход закончился. Тридцать пять минут вместо часа. Утро серое и тёплое.

Руслан у воды, Гриша и Дима рядом. Антон шёл от дома, левая рука в кармане.

— Готовы? — сказала Алиса.

Руслан кивнул.

***

Лодку спустили. Руслан и Гриша на вёслах, Алиса на носу. Антон с Димой во второй, за ними.

Плеск вёсел. Корпус ближе, чёрная сталь, мокрая от росы. Чем ближе к борту, тем темнее тень на воде, тем сильнее запах масла и соли. Ватерлиния красная, наполовину в гальке.

Руслан обвёл лодку вокруг кормы. Смотрел на обшивку, на ватерлинию, на руль.

— Обрастание слабое, — сказал. Тихо, себе. — Краска свежая.

Корма. Буквы белые, латинские, облупленные. HIKARI MARU. Ниже иероглифы. Порт приписки.

У кормы площадка низкая, почти у воды. Трап складной, ржавый. Руслан подтянулся, проверил крепления.

— Держит.

Поднимались по одному. Руслан, Алиса, Гриша, Дима. Антон последний, одной рукой. Руслан подал руку сверху.

Палуба. Мокрая от росы, парные тумбы ржавые, лебёдка с верёвками, свёрнутыми в тугие бухты. Ведро у фальшборта. Тряпка на леере — подсохла за ночь, задубела.

Тихо.

— Трюмы, — сказал Руслан. — Начнём с первого.

Первый люк. Замок накинут, не защёлкнут. Руслан крутанул. Щелчок. Гриша и Дима подняли крышку — тяжёлый скрежет.

Люк открыт, темнота вниз. Воздух сухой, пыльный.

Руслан спустился по лестнице. Алиса за ним, босые ступни на гладких перекладинах, холод другой, не родниковый, а металлический, непривычный.

Трюм. Свет из люка сверху, прямоугольник серого неба.

Мешки.

Ряды мешков, плотных и тяжёлых. Ткань крепкая, швы ровные. Трафарет на боку: иероглифы, цифры.

Руслан ткнул ножом. Ткань лопнула. Белое и сыпучее.

Рис.

Мешков десять в ряду, уложены плотно. За ними ещё.

— Тонн пять, — сказал Руслан. Тихо. — Может, шесть.

Гриша подхватил мешок одним движением, перекинул на плечо. Невысокий, жилистый, мешок лёг ровно. Поставил у трапа. Вернулся за следующим. Молча.

За мешками ящики, деревянные, крепкие. Алиса подцепила крышку ножом.

Консервы. Жестяные банки, ровные ряды. Алиса взяла одну: тяжёлая, холодная. Поднесла к люку. Надписи японские и английские. Тунец, говядина, овощи. Даты на крышках, 2036.

Годные.

Антон взял банку, повертел.

— Тунец, — сказал.

Следующий ящик. Бутылки в перегородках, стекло. Соевый соус, тёмный. Потом пакеты вакуумные: лапша, сухое молоко, сахар.

Алиса стояла среди мешков. Пять лет: рыба, мидии, водоросли, огород. Картошка, если выросла. Здесь пахло иначе. Зерно пыльное, густое, забивало привычную соль.

Тонны риса.

Второй люк. Ящики длинные и тяжёлые. Руслан открыл.

Инструменты. Молотки, пилы, гвозди в коробках, болты, верёвка, проволока. Всё в смазке, новое.

Рыболовные сети, синтетические, крепкие. Узлы фабричные.

Третий ящик. Антон открыл и замолчал.

Медикаменты. Не аптечка, ящик размером с чемодан. Ампулы, шприцы, бинты, таблетки в блистерах. Крест на каждой упаковке.

Антибиотики.

Три года без антибиотиков. Ваня кашлял три недели весной, и всё, что Тамара могла, корни, водоросли и ожидание.

Антон стоял. Молчал.

Ещё ящик. Пакеты маленькие, аккуратные, семена. Рисунки на обёртке: рис, тыква, соя, капуста.

Руслан стоял у стены трюма, руки на поясе.

— Продовольствия на полгода, — сказал. — На пятьдесят человек. Может, больше.

На тридцать семь, на год.

— Мостик, — сказала Алиса.

Мостик. Третья палуба надстройки, лестница наверх.

Стеклянная стена, окна от пола до потолка. Бухта внизу, серые зубы, остров весь, от дальнего леса до ближнего берега, от домиков до воды. Посёлок виден, тропы, навес. Люди на берегу, маленькие фигуры.

Штурвал. Приборы мёртвые, экраны тёмные. GPS, радар, эхолот, всё тёмное. Пахло пылью и старой бумагой. Компас на нактоузе, стрелка стояла.

Карта.

На столе, развёрнутая, придавленная линейкой и карандашом. Большая, от Японии до побережья материка. Красная линия от руки. Начиналась у японского берега, шла на северо-запад, через Японское море, мимо островов, без поправок.

Заканчивалась в заливе.

Кружок, обведённый красным. Остров.

Антон наклонился.

— Они сюда шли, — сказал. Медленно. — Специально.

Алиса смотрела на линию. Красная, от руки. От Японии к ним, через пустое море.

Вахтенный журнал, толстая тетрадь в клеёнчатой обложке. Иероглифы, цифры столбиками. Координаты, даты. Алиса перелистнула к концу, записи короче и короче. Две строки. Одна строка. Пусто.

Пятое июля. Ничего.

Вчера.

— Не прочитаем, — сказал Антон.

— Нет.

Руслан не смотрел на карту. Стоял у приборов, щёлкал тумблерами. Темно.

— Генератор, — сказал. — Слышишь?

Низкий гул. Слабый, из-под палубы. Вибрация в ступнях, еле заметная.

— Дизель, — сказал Руслан. — Топливо ещё есть. Баки проверю.

Ушёл вниз по трапу. Гриша за ним.

Дверь за мостиком, узкая. Рация. Антон щёлкнул тумблер, зелёный огонёк, шипение из динамика. Координаты на экране, цифры мелкие. Статика.

Покрутил ручку. Шипение. Ничего.

Выключил.

Алиса стояла на мостике. Красная линия на карте. Кружок вокруг острова.

Люди вышли из Японии. Загрузили рис, инструменты, семена, медикаменты. Плыли через Японское море. Специально. К ним.

Корабль здесь. Рис здесь. Людей нет.

***

Полдень. Берег.

Лодка ткнулась в гальку. Алиса встала.

Люди ждали. Тридцать с лишним человек на камнях, у воды. Тамара с Ваней, Надя на крыльце дома. Лена у камня. Ира с палкой. Оля рядом с Алёной. Аня чуть в стороне, глаза вниз, скула жёлтая.

Марк у воды. Сидел, смотрел на корабль.

— Трюмы, — сказала Алиса. — Рис, мешков сорок. Консервы, соус, сахар, молоко. Инструменты, сети. Семена.

Пауза. Ветер.

— Медикаменты. Антибиотики.

Тамара села на камень. Ваня на коленях, не вырывался.

— Мостик, — продолжила Алиса. — Карта. Красная линия от Японии. Сюда. К нам. Остров обведён.

— К нам? — Надя.

— Прямая линия. Специально.

— Зачем? — Лена. С камня, тихо.

— Журнал японский. Не прочитаем. Но на ящиках английский. Мам, поможешь?

Надя кивнула.

— И камбуз, — сказала Алиса. — Света, посмотришь кухню?

Света подняла глаза. Кивнула.

Руслан вышел из второй лодки.

— Генератор, дизель, — сказал. — Баки больше половины. Корпус целый, руль отвечает, винт чистый. Снять можно.

— Потом, — сказала Алиса.

Руслан посмотрел на корабль. Кивнул.

— На сколько хватит?

— На тридцать семь, на год, — сказала Алиса. — С рыбой и огородом дольше.

— На год, — повторил кто-то.

— А если... — начал Дима.

— Потом.

***

Лодка к кораблю, после обеда. Алиса, Надя и Света.

Надя в носу, блокнот и карандаш. Света сидела тихо, руки на коленях.

Поднялись по трапу. Света медленно, юбка длинная, ступени ржавые. На палубе остановилась, огляделась.

— За мной, — сказала Алиса.

Надя ушла к трюмам, читать надписи на ящиках.

Надстройка. Коридор, жёлтый, стёртый линолеум. Кроссовки у порога белые, маленькие, носками к стене. Как вчера.

Света посмотрела на них. Отвернулась.

Первая каюта. Тесная, койка, шкафчик. Постель застелена, подушка ровно. На полке бритва, мыло, полотенце сложенное. Фотография на стене: мужчина средних лет, оранжевый жилет, улыбался. Порт за спиной.

Вторая каюта. Побольше. Две койки, верхняя и нижняя. На нижней: игрушка, мягкий кролик, серый и затёртый. На стене рисунки.

Алиса остановилась.

Детские, карандашами. Дом с садом, зелёный. Море синее. Корабль, большой и красный. Солнце круглое, с лучами.

Четыре листа, четыре почерка. Приклеены скотчем к переборке, ровно, на высоте детского роста.

Маленькие руки.

Катя рисовала такие же. Другой ребёнок, другое море. Карандаши, одинаковые.

Света рядом. Руки вдоль тела, пальцы сжаты.

Поговори со Светой. Антон, дней пять назад. Не сейчас.

Третья каюта. Книга на столе, японская, заложена на середине. Термос и кружка.

Четвёртая пустая, койка застелена. Пятая тоже.

Шестая, дверь закрыта. Не как остальные. Алиса дёрнула ручку. Глухо.

Из-за двери, сладковатое. Слабое, на грани.

— Заперта, — сказала. — Оставим.

Дальше по коридору.

Камбуз. Дверь открыта.

Маленькое помещение, тесное. Стальная стойка, полки, крючки для ковшей. Раковина, краны. Плита газовая с баллоном. Пахло чем-то тёплым, сытным, забытым.

Стол, привинченный к полу. На столе миски, белые, фарфоровые. Шесть штук, расставлены ровно. Палочки рядом, деревянные, на подставках.

Шесть мисок. Шесть мест.

Чайник маленький, фарфоровый. Кружки. Пакетик чая на блюдце, сухой.

Света стояла в дверях.

На стойке рисоварка. Белая, электрическая, с кнопкой и лампочкой. Лампочка горела красная, тусклая. Провод в розетку.

Генератор гудел.

Алиса подошла. Потрогала крышку. Тёплая. Подняла.

Рис. Белый, разбухший. По краям подсохший и жёлтый, зёрна слиплись и затвердели. Пар слабый. Тёплый.

Запах. Тёплый, рисовый.

Тот запах. Вчерашний. Из тумана. Или казалось.

Алиса стояла с открытой крышкой.

Кто-то сварил рис. Расставил миски. Положил палочки. Заварил чай. И не пришёл.

Света вошла. Подошла к столу. Тронула миску кончиком пальца.

Потом кружку. Двумя руками, медленно. Чай давно высох, белый налёт на стенках. Держала.

Алиса смотрела на её руки. Те же руки, что каждый день чистили рыбу, стирали, мыли. Здесь, замерли.

Посмотрела на палочки. На рисоварку. На шесть мисок.

— Кто-то их ждал к столу, — сказала Света. Тихо.

Алиса закрыла крышку. Лампочка горела.

***

Вечер. Берег, костёр.

Надя сидела с блокнотом.

— На ящиках — «Relief supplies», — сказала. — Гуманитарная помощь. «Seeds», «Medical», «Tools». И порт — Ниигата.

— Ниигата, — сказал Антон. — Вроде западное побережье Японии.

— Они с помощью плыли, — сказала Надя. — К нам.

Костёр щёлкнул. Кто-то поправил угли палкой.

— На корабле были дети, — сказала Алиса. — Рисунки в каюте. Игрушки.

Никто не ответил.

— Плыли с детьми, — сказала Лена. Тихо. — Через пустое море. И не дошли.

— Дошли, — сказал Руслан. — Корабль здесь.

— А люди?

Руслан не ответил.

Гена сидел на камне. Рыба на коленях, недоеденная. Смотрел на огонь.

— Рисоварка работает, — сказала Света. К Тамаре, рядом. — Рис тёплый. Стол накрыт. Миски, палочки.

Тамара посмотрела.

— Тёплый?

— Рисоварка на подогреве. Может, с неделю стоит.

Антон повернулся к Алисе.

— Плита какая?

— Газовая. Холодная.

Кивнул. Посмотрел на корабль.

Лена встала, пошла к воде. Стояла спиной.

— Кто-то готовил, — сказала Света. — Накрыл. И не дождался.

Поставила на камень кастрюлю. Маленькую, с камбуза.

Рис. Белый, рассыпчатый, тёплый ещё.

По ложке каждому. Тридцать семь ложек. Ваня съел и потянулся за второй. Тамара не отняла.

Тишина. Только ложки и прибой.

Костёр. Искры. Прибой с юга.

Руслан встал.

— Генератор работает, — сказал. — Топливо, баки больше половины.

— Руслан.

— Снять можно, — сказал. Спокойно. — Корпус целый, винт чистый. Разгрузить за неделю. Снять за две.

— Обсудим потом, — сказала Алиса.

— Обсудим, — сказал Руслан. Сел. — Но рис не ждёт. И топливо.

— Зачем рыбу ловить, — сказал Гриша. — Когда рис есть.

Гена посмотрел на него. Ничего не сказал.

Марк у воды. Спиной ко всем. Руки на коленях.

Кулаки. Оба.

Ночь.

Корабль в бухте, чёрный контур на тёмном небе, тяжёлый и неподвижный.

Прибой с юга. Мокрый тяжёлый звук по гальке. Привычный.

Проговаривание.

Тридцать семь. Родник полный. Рыба, восемнадцать.

Рис. Сорок мешков. Консервы. Соус, сахар, молоко. Инструменты, сети. Семена. Антибиотики.

Еды на...

На тридцать семь, на год. С рыбой, дольше.

На...

Тридцать семь.

Рисоварка горит. Миски на столе. Шесть. Палочки.

Рисунки на стене. Дом. Сад. Солнце.

Плыли сюда. С детьми. Через пустое море.

Не дошли.

Снять можно. Топливо есть. Карта.

Тридцать семь. Рыба, восемнадцать.

Рис.

🍚🍚🍚

Lighthouse

6 июля 2037

С бухты стук молотков. Глухой, ритмичный, через воду. Фонари на палубе корабля, два жёлтых пятна в темноте. Мужики Руслана, второй вечер подряд. Голоса долетали обрывками, короткие, командные.

У навеса на северном берегу тише.

Надя сложила ветки шалашом, сухие, ольховые, сверху бересту. Огонь взялся с первой спички. Треск. Запах дыма. Камни ещё тёплые от дневного солнца, ступни на них привычно, как на порог.

Камешки.

Достала из кармана. Маленькие, гладкие, морские, собирала годами на восточном берегу, по одному, в хорошие дни. Каждый помещался между большим и указательным. Разложила на плоском камне у колена.

Ждала.

Тамара пришла первой. Ваня на руках, щека к груди, глаза закрыты. Кашлянул, мелко, сухо. Опять. С утра. Тамара погладила по спине, не глядя.

— Не спит?

— Засыпает, — тихо.

Тамара села на камень у огня. Ваня не проснулся.

Оля села рядом, волосы в хвост, плечи обгорелые, пятки грязные от тропы. Улыбнулась, подвинулась ближе к огню.

Ира опустилась тяжело, палка к камню, выдох. Колено не разогнулось до конца, пять лет с этой палкой, ольховой, отполированной ладонью до блеска.

Лена пришла от воды, тихая, подол мокрый. Руки на коленях, смотрела на пламя.

Серёжа и девочка лет четырёх, тихая. Зина с младенцем: маленький спал, рот открыт, пальцы в кулачках.

Гена сел на край, спина прямая. Впервые за месяц. Обычно ложился рано, колени, спина, годы, но сегодня пришёл и не объяснил зачем. Надя не спросила.

Двенадцать камешков. Камешек за камешком на плоском камне.

Из тридцати семи. Нормально. Бывало и восемь.

Клуб Нади не организация, не собрание, не кружок. Кто хочет, приходит, пять лет каждый вечер, пока не льёт. Без повестки, без расписания, костёр, слова, иногда песня, иногда тишина. Надя не звала и не уговаривала. Камешки считали сами.

Руслан не приходил три года, Дима ни разу, Гриша однажды, посидел, послушал, ушёл.

Света приходила. Тихо, у края, корзинка рядом, пальцы на прутьях, слушала, иногда до конца, иногда уходила раньше, в темноту, к дому, не оборачиваясь.

Сегодня не пришла.

Надя подбросила ветку. Искры поднялись, медленные, оранжевые, каждая отдельно, вверх, в чёрное небо.

***

— Lighthouse, — сказала Надя.

Написала углём на плоском камне. Буквы крупные, неровные, белые на сером. Подняла, показала. Угольная пыль на пальцах, чёрная в складках кожи.

— Лайт-хаус, — сказали Оля и Серёжа. Серёжа криво, с ударением на первый слог. Оля правильно, у неё всегда получалось, язык ложился мягко, без усилия.

Остальные молчали. Зина покачивала младенца. Ира смотрела на огонь.

— Маяк, — сказала Надя. — Башня на берегу, высокая. Наверху свет. Горит ночью, чтобы корабли видели берег и не разбились о камни.

— Зачем нам английский? — сказала Ира. Палка между коленями.

Каждый раз. Пять лет. Одна и та же фраза, один и тот же голос. Ритуал, как обход Алисы, как Генина рыбалка на рассвете.

— Учим пока я помню, — сказала Надя.

Каждый раз. Пять лет. Тоже ритуал.

Ира кивнула, подбородок на кулаке, и дети уже рисовали на песке палками. Серёжа рисовал башню, длинную, кривую, с окном наверху, свет лучами в стороны, восемь линий. Девочка рисовала волны, линию за линией, терпеливо.

Маяка не видели, ни одного, никогда. Для них маяк из Надиных историй, как поезд, как самолёт, как горячая вода из стены. Слово без предмета.

Ваня проснулся. Сполз с коленей Тамары, босые ноги по тёплому песку. Присел рядом с Серёжей, посмотрел на башню, взял палку. Нарисовал круг.

— Рыба! — сказал.

Засмеялись. Тамара, Оля, Зина. Ира коротко, одним выдохом. Ваня посмотрел серьёзно, не понял, нарисовал второй круг. Побольше.

— Маяк, это свет для тех, кто потерялся, — сказала Надя. — Не для себя. Для других. Горит, чтобы кто-нибудь увидел и нашёл дорогу.

Гена слушал. Молчал. Пальцы сплетены на коленях. Огонь на его лице, тени в морщинах, оранжевое на сером.

Потом тихо, не поднимая головы.

— Мы маяк. Костёр горит каждый вечер. Кто-нибудь увидит.

Тишина.

Ваня кашлянул. Тамара положила ладонь ему на спину.

— Кто-то увидел, — сказала.

Посмотрела на бухту, на жёлтые пятна фонарей в темноте.

— Корабль.

Тишина другая. Тяжелее. Огонь треснул углём. Зинин младенец вздрогнул, не проснулся.

***

Дети уснули у костра, головы на камнях, на куртках, на тёплом песке. Серёжа на боку, рука под щекой. Девочка рядом, колени к груди. Ваня на коленях у Тамары, рот открыт, дышал мелко.

Взрослые тише. Голоса на полтона ниже, лица в тёмно-оранжевом.

— Ваня кашляет, — сказала Тамара. К Наде, не ко всем. — Травы помогают. Но если хуже?

Смотрела на сына. Пальцы на его спине, вверх, вниз.

— Кашель, — сказала Надя. — Чабрец. Мята. Как весной.

— А если не как весной, — сказала Тамара. Тихо. — На корабле антибиотики.

Надя не ответила. Погладила камешки у колена, тёплые от костра.

— Руслан хочет уплыть, — сказала Ира. Голос ровный. — Пятый год хочет.

Тишина. Зина прижала младенца.

Ира не ждала ответа. Сказала, и всё. Палка между коленями, подбородок на кулаке.

— На корабле рис, — сказала Лена. Тихо, к огню, не к людям. — На корабле лекарства. На корабле трое мёртвых.

Помолчала. Прутик в пальцах, крутила медленно.

— Может, не всё, что приходит с моря, для нас.

— Рис для нас, — сказал Гена. Не поднимая головы. — Лекарства для нас. Мёртвые для них. Нужно уметь различать.

Тишина, и прибой с юга, далёкий, ровный.

Надя слушала. Не поправляла, не направляла, не спорила. Клуб не место решений, а место, где говорят вслух то, что днём не скажешь. Иногда этого хватает. Иногда нет.

С бухты стук, молотки, фонари в темноте.

***

Разошлись.

Тамара с Ваней на руках, осторожно, по тропе, в темноту. Ваня кашлянул, один раз, тихо, в Тамарино плечо. Оля следом. Ира медленно, палка по камням, стук, стук, тише. Лена к воде, как каждый вечер. Зина к дальним домам, младенец не проснулся. Серёжу нёс кто-то, Надя не разглядела. Гена последним, колени, выдох, кивнул и ушёл.

Надя одна.

Угли. Жар тихий, оранжевый.

На камне lighthouse. Буквы размазались, уголь крошился. Завтра сотрёт ветер, или затопчут.

Света.

Надо поговорить. Давно. Синяки знает, все знают, рукава длинные в тридцать градусов. Кто не видит, не хочет видеть.

Что сказать? «Уходи от него», куда? На острове некуда, тридцать семь человек, восемь домов, одна тропа. «Я помогу», как?

Завтра. Поговорит завтра.

С южного берега плеск. Мокрый, тяжёлый, хлюпанье по гальке, медленное, шаркающее. Надя не повернулась.

Собрала камешки с камня. Двенадцать. Пересчитала пальцами, каждый отдельно, маленький, гладкий, тёплый. Убрала в карман.

Завтра новое слово.

🍚🍚🍚

Глава 6. Докер

«Кран, бригада, буксир. Здесь ничего этого нет.» — Руслан

8 июля 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке → корабль

Температура: +25°C | Ясно, ветер юго-восточный 8 м/с

Море: лёгкая зыбь

Община: 37 человек

Ресурсы: рыба — 16 дней, родник — полный, оружие — арбалет (2 болта), ножи, гарпуны

***

Утро. Жара ранняя, с рассвета.

Обход.

Тропа от дома. Камни горячие под ступнями, шершавые, каждая выемка на месте, каждый скол знакомый, как линии на ладони. Шиповник по бокам, листья жёсткие, сухие, края скручены внутрь.

Совка замолчала давно. Чайки кричали над бухтой.

Восточный берег.

Корабль. Чёрный, неподвижный. Третий день на мели. Серые зубы справа, между ними он, тёмный на фоне белого утреннего неба.

Родник. Вода холодная, ладонь под струю на секунду, покалывание в пальцах, короткое и привычное, единственный холод на острове.

Огород. Помидоры зелёные, листья подвяли. На грядке у забора паутина, между кольями, крупная, с росой, вчера не было. Подвязать бы. Третий день, мимо.

Южный берег, не пошла. Прибой там ровный, негромкий, или не слушала.

Двадцать восемь минут.

У лодок ждали Руслан, Антон, Гриша, Дима.

— Машинное отделение, — сказала Алиса. — И нижние каюты. Всё, что не видели.

Руслан кивнул. Рубашка заправлена, рукава закатаны. Руки на поясе.

Лодка к кораблю. Руслан и Гриша на вёслах, мерно, ровно. Антон на корме, левая в кармане. Дима на носу, фонарь у ног.

Плеск вёсел. Брызги на щиколотки: тёплые, солёные. Корабль ближе.

Чёрная сталь, мокрая от росы. Ватерлиния красная, наполовину в гальке. Тряпка на леере белая, жёсткая от соли. Крен тот же, лёгкий, на правый борт. Над палубой кружила чайка, и крик её шёл по воде, гулкий, резкий.

HIKARI MARU.

Поднялись по трапу. Руслан первый, рукой за поручень, на палубу одним движением. Гриша следом, Дима подал руку.

Антон последний. Одной рукой.

Палуба тёплая, металл набирал жар с рассвета. Пахло солью и нагретой краской.

Руслан не ждал.

Пошёл вдоль борта. Медленно. Рукой по лееру проверял натяжение, каждую стойку, каждый узел. Ладонью по тумбе, по фальшборту. Наклонился через борт и долго смотрел вниз на ватерлинию и камни.

— Ровно, — сказал. Тихо. — Носом сидит, корма свободнее. Грунт галька и песок. Не скала.

Обошёл надстройку. Стучал костяшками по обшивке, слушал. Гулко. По палубе смотрел на заклёпки, на сварные швы.

Четыре года он чинил заборы, таскал камни, мастерил навесы из того, что прибивало к берегу. Четыре года без крана. Руки помнили.

На корабле руки перестали висеть. Легли на металл, на тросы, на обшивку. Щупали, стучали, слушали.

— Помпу подключить, — сказал. К Алисе, не оборачиваясь. — Груз частично на берег, облегчить нос. Потом ждать прилива. Недели две-три.

— Хорошо, позже, — сказала Алиса.

Руслан не спорил.

Стоял у лебёдки. Потянул трос, проверил натяжение. Барабан, стопор. Кивнул.

— Я такие снимал, — сказал. — Тридцать тонн, бетонный причал, портовая лебёдка. Кран, бригада, буксир. Здесь ничего этого нет.

Дима рядом. Смотрел на Руслана, как у вечернего костра, когда тот рассказывал про порт. Только тогда рассказывал. Сейчас показывал.

— Гриша, Дима. Лебёдку проверьте. Тросы, барабан, стопор.

Они пошли. Без вопросов. Руслан к надстройке, наверх.

Алиса стояла на палубе. Солнце, ветер, металл под ступнями.

— Мы вниз, — сказала. К Антону.

Машинное отделение.

Трап узкий, ступени скользкие от конденсата. Воздух снизу горячий, плотный, другой. Пахло соляркой и горячим маслом.

Низкий потолок. Трубы по стенам и по потолку, изоляция жёлтая, местами содрана до голого металла. Свет через иллюминатор мутный, зеленоватый. Вода за стеклом.

Гул.

Дизель у переборки: серый, тяжёлый, промасленный. Гудел ровно, и гул шёл в грудь, в рёбра.

Антон остановился. Обошёл двигатель, правой рукой по корпусу: тёплый, вибрирует. Левой потянулся к крышке, не дотянулся. Опустил.

Секунду стоял. Дальше.

Топливопровод вдоль стены. Фильтры. Манометр: стрелка в зелёной зоне. Присел к соединениям, провёл пальцем по каждому стыку — сухо, ни следа, ни капли.

Баки вдоль борта, серые, цилиндрические. Постучал по ближнему, глухо. По второму, звонче.

— Чуть больше половины, — сказал. — Как он и говорил.

Генератор за переборкой. Работал ровно. Наклонился, посмотрел на крышку масляного фильтра.

Чистый.

— Масло свежее, — сказал. Тихо. — Кто-то менял. Регулярно.

На стене доска с крючками. Ключи развешаны по размеру, тряпка сложена аккуратно. Каждый инструмент на своём месте.

Антон стоял среди работающих машин. Гул в груди, вибрация в ступнях, запах масла тёплый, густой.

Двадцать с лишним человек вышли из Ниигаты. С рисом, с детьми. Следили за двигателем каждый день. Меняли масло, проверяли фильтры, развешивали ключи на свои крючки.

— Его не бросили, — сказал Антон. Тихо. — Оставили. Аккуратно.

— Заглушить? — Алиса.

— Можно. — Помолчал. — Аккумуляторы на нуле. Стартер не провернёт. Если заглохнет, только вручную, маховик тяжёлый.

Не заглушили.

Алиса у трапа. Не ответила.

Поднялись наверх.

Мостик.

Стеклянная стена: бухта, серые зубы, остров. Посёлок виден: домики, навес, тропы. Фигуры на берегу, маленькие на камнях. Солнце высоко, тени короткие.

Руслан уже здесь. Стоял у штурвала, ладони на спицах, широко, пальцы обхватили.

Антон подошёл. Потянулся к штурвалу левой. Пальцы легли на спицу и не сомкнулись.

— Двигатель исправный, — сказал. — Обслуженный. Масло свежее, фильтры чистые. До последнего дня.

— Знаю, — сказал Руслан.

Карта на столе. Та же, красная линия от Японии. Кружок вокруг острова.

— Тысяча с лишним, — сказал Антон. — До Ниигаты. По прямой. Они шли не по прямой.

— На этом дойдёшь, — сказал Руслан. Тихо.

Алиса у двери. Пальцы на косяке.

— Я не говорю сейчас, — сказал Руслан. — Я говорю можно.

Антон промолчал. Посмотрел на карту. Красная линия, кружок. Карандаш рядом.

Руслан снял руки со штурвала. Не сразу.

Внизу, на палубе, гулкий звук. Трос натянулся и лопнул. Дима и Гриша матерились.

Руслан посмотрел вниз через стекло.

— Трос гнилой, — сказал. — Заменим.

— Нижние каюты, — сказала Алиса.

***

Палуба ниже.

Трап крутой, ступени стальные. Руслан впереди, фонарь масляный с острова, пламя качалось, тени текли по стенам.

Темнее. Воздух другой: влажный, тёплый, тяжёлый. Пахло ржавчиной и чем-то кислым. Сладковатым. Слабо, как из-за закрытой двери, только ближе.

Коридор узкий. Двери по сторонам, экипажные каюты, нижний ярус. Лампы тёмные. Свет только от фонаря.

И звук.

Тихий. Частый. Щелчки, как ногти по столу, или дождь по жести, мелкий и ровный, без пауз.

Руслан остановился.

— Слышишь?

— Слышу.

Первая дверь. Дёрнул. Открылась.

Посветил.

Пол двигался.

Не крысы. Плоские и длинные, чёрные с жёлтыми ногами, по полу, по стенам, по потолку. Десятки. Бежали от света волной, к углам и в щели, и шуршание шло сухое, быстрое, как бумагу сминают в кулаке.

Мукадэ. Японские сколопендры. Некоторые с ладонь. Некоторые длиннее.

Одна упала с потолка. Руслану на руку. Стряхнул. Не вздрогнул.

— Тварь, — сказал. Спокойно. Рабочий тон.

Алиса отступила. Босые ступни на холодном металле.

Вторая каюта. То же, по стенам меньше, по полу больше.

Третья хуже. Под матрасом гнездо, мукадэ в щелях обшивки, в складках одеяла, чёрное и жёлтое, текучее. Фонарь осветил, и пол ожил: волна шуршания и щелчков, как будто каюта дышала.

— В порту такую видел, — сказал Руслан. — Из контейнера. Одну. Мужики ломом прибили.

— Ядовитые?

— А хрен его знает. Ту сразу прибили.

Вернулись в коридор. Руслан закрыл дверь. Щелчки за ней не прекратились.

— Дымом выгоним, — сказал. — Жуков так выводил.

Алиса стояла в тёмном коридоре. Фонарь качнулся, тени сдвинулись.

Корабль привёз рис. Инструменты. Семена. Антибиотики.

И мукадэ.

— Наверх, — сказала.

Палуба. Солнце. Ветер с моря. Чайки. Ступни на горячем металле — после холода трюма жгло сильнее.

***

Вечер. Берег.

Надин клуб. Не урок, разговор.

Надя на камне, блокнот закрытый. Тамара рядом, Ваня на коленях, жевал прутик. Ира вытянула ноги, палка на камне. Оля и Лена поодаль, на бревне у воды. Марина, Зина и ещё двое мужчин.

Света не пришла.

Костёр потрескивал. Дым шёл вбок, ветер к вечеру сменился, и запах рыбы с углей тянуло к домам.

Гена вернулся с двумя рыбами. Марк с тремя. Пять рыб на тридцать семь.

Рис из мешков не трогали. Не решили ещё.

— Значит, за морем есть люди? — сказала Тамара.

— Может есть, может были, — сказала Надя.

— Но кто-то собрал припасы. Загрузил корабль. Отправил. Не один человек.

— И дети, — сказала Оля. Тихо.

Костёр щёлкнул, искры поднялись рыжие, на фоне тёмного неба, и погасли.

— Уплыть, — сказал кто-то. Негромко. Алиса не увидела кто.

— Куда? — Лена. С камня. — К тем, кого уже нет?

— В Японию, — сказал Дима. — На корабле. Руслан говорит снять можно.

— Руслан много чего говорит, — сказала Ира.

Дима покраснел. Или так казалось, костёр.

— Ещё сколопендры, — сказала Алиса. — Японские. Нижние каюты кишат.

Тишина.

— Не хотелось бы, чтобы покусали.

Тамара прижала Ваню. Он не заметил, жевал прутик.

— Снять можно, — сказала Надя. Тихо.

Все посмотрели.

— Антон подтвердил.

Можно. То же слово.

— Выкурим дымом, — сказал Гриша. Про сколопендр. — Не проблема.

Слова Руслана.

Гриша смотрел в огонь. Тихо:

— У меня дочь была в Находке. Семь лет ей было. Сейчас семнадцать.

Замолчал. Потрогал шнурок на шее — машинально, как привычку.

— Или нет.

Алиса слушала. Считала.

Тамара спрашивает, но не определилась, антибиотики манят. Дима за, давно. Гриша тоже. Ира против. Лена против, но по-своему, не «нет», а «зачем». Оля не знает. Марина и Зина переглянулись и промолчали.

Надя сказала «можно».

Десять. Из тридцати семи, десять хотят плыть. Может, больше.

Через неделю будет двадцать.

Руслан у костра не сидел. Стоял у навеса, с мужиками, голос негромкий, руки в воздухе, показывал что-то. Марк у воды. Спиной. Не у костра, не в разговоре. Руки на коленях.

Ночь.

Дома тихо. Марк на полу, руки вдоль тела. Кулаки. Оба.

Надя рядом, глаза закрыты. Дыхание ровное.

Или притворялась.

С юга мокрый тяжёлый звук по гальке. Привычный.

Проговаривание.

Тридцать семь. Родник полный. Рыба шестнадцать. Было восемнадцать. Два дня назад.

Пять рыб сегодня. Гена и Марк одни. Остальные на корабле или говорят о корабле.

Рис. Сорок мешков. Консервы. Инструменты. Семена. Антибиотики.

Мукадэ. Чёрные. Жёлтые ноги. По стенам. По потолку.

Двигатель работает. Масло чистое. До последнего дня.

Снять можно. Руслан сказал. Папа подтвердил.

Мама сказала можно.

Десять.

Тридцать семь минус десять...

Нет. Не так.

Тридцать семь. Родник. Рыба шестнадцать.

Южный берег, который день не ходила.

Корабль в бухте. Чёрный. Стоит.

🍚🍚🍚

Глава 7. Надежда

«До корабля мы жили. После корабля — ждём.» — Алиса, проговаривание

12 июля 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке → корабль

Температура: +26°C | Ясно, жара

Море: спокойное

Община: 37 → 36 человек

Ресурсы: рыба — 12 дней (было 21), огород — не полит 3 дня, родник — полный, оружие — арбалет (2 болта), ножи, гарпуны

***

Жарко с рассвета.

Обход.

Тропа от дома, камни горячие, сухие, и каждый шаг оставлял белый пыльный след. Шиповник по бокам, листья жёсткие, кончики жёлтые, сворачивались вверх, прятали зелень от солнца. Совка замолчала давно. Чайки кричали над бухтой.

Восточный берег.

Корабль чёрный, крен тот же. Дым поднимался из-за надстройки, тонкий, жёлтый, и ветра не было, и дым шёл вверх ровным столбом, медленно расплываясь у самого верха. На палубе двое, может трое. Голоса через воду, не разобрать.

Дым над надстройкой, мукадэ коптят последнюю каюту.

Серые зубы справа, два каменных клыка, мокрые от ночного тумана, тёмные на фоне белёсого неба. Между ними корабль.

Родник полный. Вода холодная, ладонь под струю, секунда покалывания, привычная, единственный холод на острове. Вёдра рядом, два, пустые. Стоят где оставили.

Огород.

Помидоры зелёные, листья пожелтели, стебли легли. Две недели без палок, без подвязки. Тамарины кусты рядом: подвязаны, политы. Единственные зелёные. Сетка от птиц провисла, кол вывернут из земли. Муравьиная дорожка по стеблю, не было вчера. Или была, и не заметила.

Остановилась. Руки вдоль тела. Стебли на земле, сухие, жёлтые, и мухи ходили по листьям неторопливо, деловито, как хозяева. Надо бы подвязать. Давно надо бы.

Пошла дальше.

Южный берег, мимо. Издалека, галька серая, пусто.

Двадцать две минуты. Было двадцать восемь. Было час.

У воды, далеко, лодка. Марк и Гена, силуэты у серых зубов, маленькие на фоне камня. Сети. Два человека на тридцать семь.

***

Света у общего костра. Одна.

Костёр тлел, дым низкий, утренний. Кастрюля большая, на камнях. Рядом миска с рыбой, чищенной, четыре камбалы, вчерашний улов, Гена и Марк.

Четыре на тридцать семь.

Света разделывала. Нож: короткий взмах, длинный разрез вдоль хребта. Голова в одну миску, хвост и кости в другую, филе в кастрюлю. Муха села на край миски, Света смахнула тыльной стороной ладони, не глядя. Пальцы в чешуе, мокрые, быстрые.

Платье тёмное, длинное, до щиколоток. Рукава до запястий. Двадцать шесть градусов.

На камне рядом миска с варёным рисом. Корабельный, белый, рассыпчатый, не тот, что сами сеяли и не собирали. Накрыт тряпкой.

Варить решили. Или Света решила. Или никто не спрашивал.

— Доброе утро, — сказала Алиса.

Света подняла голову. Кивнула. Опустила.

— Помочь?

— Нет.

Рука на ноже, левая придерживала рыбу, рукав сбился. Левое запястье: синяк фиолетовый, узкий, свежий. Под ним другой, жёлтый, старый.

Света поправила рукав. Не быстро, не медленно. Как каждое утро.

Алиса стояла.

— Нет, — повторила Света. Себе, не Алисе.

Филе в кастрюлю, вода из ведра, соль, щепотка.

Алёна и Аня вышли из дома Руслана. Алёна несла миски, деревянные, стопкой. Аня за ней, руки вдоль тела, глаза в землю.

Алёна поставила миски на камень, присела рядом со Светой. Стала резать водоросли, мелко, не поднимая глаз, пальцы маленькие, быстрые, в чешуе. Материны пальцы.

Алиса ушла.

***

Лодка к кораблю. Руслан и Гриша на вёслах, Алиса на носу, Антон на корме, левая в кармане.

Плеск вёсел, корпус ближе. Чёрная сталь, горячая на солнце. Ватерлиния красная, галька и песок. Тряпка на леере высохла, потрескалась, край оторвался и висел. HIKARI MARU. Буквы красные, знакомые.

Из иллюминатора нижней палубы тянуло гарью, бледной, редкой. Третью каюту докуривают.

Поднялись по трапу. Палуба горячая, босые ступни обжигало.

На палубе, работа за четыре дня. Трос новый, из бухты в трюме, намотан вокруг тумбы. Лебёдка перебрана, барабан смазан, стопор заменён. Помпа у борта, ручная, медная, Руслан и Дима собрали из корабельных запасов.

Дима на палубе, ждал. Рубашка мокрая на спине, загар тёмный.

— Нижние, — сказал Руслан.

— Нижние, — сказала Алиса.

***

Трап вниз, палуба ниже. Машинное отделение.

Знакомое: узкий проход, ступени скользкие от конденсата. Дизель гудел ровно, тёплый, и вибрация шла через ступни в колени, мягкая, постоянная, как пульс. Мимо.

За машинным отделением переборка. Дверь герметичная, штурвал на ней, четыре спицы, краска облезла. Руслан взялся двумя руками, крутил. Тугой металл скрипел, ржавчина сыпалась мелкой рыжей пылью на воду. Мышцы на предплечьях, якорь и цепь.

Щёлк. Замок отпустил.

Дверь тяжёлая, открылась внутрь.

Вода.

По щиколотку, тёплая, мутная. Мелкая рябь от открытой двери разошлась и затихла.

Запахло морем, не солью, не водорослями отдельно, а морем целиком: ил, металл, что-то живое и тяжёлое, как дно перевёрнутой лодки.

Фонарь масляный, Руслан впереди, пламя качалось. Тени по стенам, потолок низкий, трубы по нему и по стенам. Изоляция жёлтая, мокрая, провисла.

На стенах наросты: белые, бугристые, шершавые. Мидии целыми гроздьями, плотные, на всём, что торчало из воды. Между ними мелкие, усоногие, конусами. Бурые нити водорослей свисали с труб, тонкие, длинные, покачивались в воде.

Руслан шёл, вода хлюпала, ступни скользили по обросшему металлу. Не замедлялся.

Алиса за ним. Теплее, чем в море за бортом, пальцы ног сжались, дно скользкое, ракушки, налёт, что-то мягкое под подошвой.

Антон в дверях, не спускался. Ступени скользкие, одной рукой не удержаться.

— Балластные танки, — сказал Руслан. Не оборачиваясь. — Кингстон приоткрыт, сальники текут. Давно, не с посадки. Корпус цел.

Актинии на трубе слева, три штуки, красные, мясистые, щупальца раскинуты, как пальцы. Алиса прошла мимо, плечом задела трубу. Одна сжалась, убралась в себя. Две другие не шевельнулись.

Краб, маленький, бурый, метнулся из-под ноги боком, в щель между трубами. Щелчок панциря о металл.

Коридор сузился, потом расширился. Помещение, потолок выше. Свет фонаря не доставал до дальней стены. Вода по колено, тёмная, непрозрачная.

Руслан остановился.

Тень.

В воде, большая, гладкая. Двигалась медленно, без плеска.

Щупальце по стене, длинное, толстое, красно-бурое, присоски белые, ряд за рядом. Второе щупальце, третье, обвили трубу, подтянулись.

Осьминог.

Тело между трубами, мешковатое, вялое. Глаза жёлтые, горизонтальные зрачки. Не мигал.

Фонарь дрогнул. Пламя качнулось.

Осьминог сменил цвет, бурый стал серым, серый белым, и по коже пошли пятна, и бурый вернулся, но другой, не тот. Текстура менялась: бугристая, гладкая, шершавая, как стена за ним, как трубы, как вода.

Руслан стоял, не двигался.

— Три метра, — сказал. Громче, к двери.

— Похож на местного, — сказал Антон. Из коридора. — Здешний.

Осьминог не убегал. Щупальца на трубе, присоски, глаза жёлтые, неподвижные.

— Живой, — сказал Руслан. — Не мешает.

Развернулся, пошёл назад. Вода хлюпала, расходилась.

Алиса ещё секунду. Осьминог не отвёл взгляда. Щупальце двинулось медленно по стене вверх, и присоски отлепились одна за другой, с мокрым щелчком.

Развернулась.

***

Палуба выше, коридор экипажных кают. Двери по сторонам, шесть штук.

Три закопчённые, гарь и зола на полу, дохлые мукадэ на порогах: скрюченные, чёрные. Две другие открыты, чистые, осмотрены в первый день.

Шестая закрыта. Та самая.

Запах гуще, чем в прошлый раз. Через щели, через ржавчину, через металл: сладкое, тяжёлое, неподвижное, как воздух в погребе над забытыми яблоками.

Руслан повернулся к Алисе.

Алиса кивнула.

Задвижка ржавая. Тряпка под дверью, заткнутая плотно, почерневшая. Руслан ударил ладонью: раз, два. Металл дрогнул, ржавчина посыпалась. Сдвинулась.

Потянул.

Густое, плотное, тёплое. Вошло в горло и осело на языке.

Алиса закрыла рот ладонью. Глаза защипало.

Руслан дышал ртом. Секунду стоял, потом шагнул.

Фонарь в проём.

Каюта маленькая, три койки: две внизу по сторонам, одна наверху. Иллюминатор задраен, шторка задёрнута. Темно, только фонарь.

Три фигуры.

На койках, под одеялами, головы на подушках.

Руслан шагнул внутрь, фонарь поднял выше.

Одеяла серые, флисовые, подтянуты к подбородкам. У левой койки на полу тапки, аккуратно, параллельно, носки к двери.

Лица тёмные, высохшие, глаза закрыты. Черты расплылись, кожа провалилась у скул, у глазниц. Давно. Месяцы, не недели.

Спали. Не проснулись.

Руслан стоял. Фонарь не дрожал.

Верхняя койка, одеяло до подбородка, руки поверх одеяла, сложены на груди. Кисти маленькие. Женщина.

Тихо.

Алиса подняла глаза.

Потолок.

Журавлики.

Бумажные, на нитках, десятки, сотни. Тянулись от стены к стене, от потолка к койкам: белые, розовые, золотые, синие. Выцветшие, серые, хрупкие, крылья провисли. Яркие, целые, как вчера сложенные. Разные, маленькие, с ноготь, и большие, с ладонь.

Весь потолок, стена у изголовья, полка, угол над иллюминатором. Нитки привязаны к трубам, к крючкам, к шурупам в потолке.

Покачивались от движения воздуха, бумажные крылья, бумажные тени.

Тысяча.

— Тысяча журавликов, — сказал Антон. Из-за спины, от двери. — Вроде было такое поверье. Складываешь тысячу, загадываешь желание.

Руслан не ответил.

Антон у двери. Глядел на переборку, потом вниз, в пол. Обратно. Сказал тихо, только Алисе:

— Генератор в машинном отделении. Выхлопная труба через эту переборку. Если вентиляция забилась...

Не закончил. Не нужно.

На полке у правой койки фотография. Рамка деревянная, стекло мутное. Три человека: два мужчины и женщина, молодые, порт за спинами, кран, контейнеры. Улыбаются. Женщина в середине, руки на плечах у обоих.

За ними корабль. Чёрный борт, красные буквы.

Этот корабль.

Рядом с фотографией кружка. Пустая, чистая.

— Закрывай, — сказал Руслан.

Алиса не двигалась.

Журавлики качались. Розовый, белый, золотой. Маленький синий, с ноготь, кружился на нитке, медленно, один оборот. Тени на стенах, на лицах, на одеялах.

Желание. Какое.

— Закрывай, — повторил Руслан. Негромко.

Алиса вышла, Руслан за ней. Фонарь качнулся — тени журавликов метнулись по стенам, по лицам, по одеялам.

Дверь. Задвижка.

Коридор. Тишина.

Запах остался, в горле, на языке. Сладкий.

***

На палубе солнце. Ветер с моря, слабый, тёплый. После темноты, воды и запаха всё яркое и плоское, как картинка.

Алиса стояла, руки на леере, горячий металл под ладонями. Бухта, остров, домики, тропы, фигуры на берегу маленькие.

Руслан прошёл мимо к помпе. Сел на корточки, руки на деталях.

— Завтра похороним, — сказал. Не обернулся. — По-людски. Гриша поможет.

Алиса кивнула. Он не видел.

Антон рядом, у борта. Не двигался, глаза на воде.

— Двадцать с лишним вышли из Ниигаты, — сказал. Негромко. — Трое здесь. Остальные...

Не закончил.

Ветер. Чайка над мачтой, крик резкий.

Марк на корме с Геной, сидели.

Ведро между ними, рыба. Три штуки: камбала и две селёдки. Привезли на лодке и ждали, пока остальные были внизу или на берегу.

Алиса подошла.

— Три, — сказала. Про рыбу.

Марк кивнул.

Гена затушил полынь. Белый дым, горький.

— Вчера четыре, — сказал. — Позавчера пять.

Никто не ответил.

Марк глядел на воду, мутная, слегка красноватая, водоросли у ватерлинии, мидии на обшивке, белые, плотные.

Правая рука на колене. Кулак. Пустой.

— Мы спустились вниз, — сказала Алиса. — За машинным отделением вода по колено. Мидии на стенах, водоросли, крабы. Осьминог, большой, живёт внутри.

Марк повернул голову.

— А каюта?

— Открыли. Ту, закрытую.

Марк ждал.

— Три человека, на койках, под одеялами. Тапки на полу. Спали и не проснулись.

Гена посмотрел на Алису, потом на воду.

— И журавлики, — сказала Алиса. — Бумажные, на потолке. Тысяча, может, больше.

Тишина, чайка, плеск у борта.

Марк глядел на палубу, на открытый трап, ведущий вниз, на темноту за ступенями.

Кулак сжался медленно, пальцы вошли в ладонь, костяшки побелели. Мозоль на основании большого пальца, белая, старая. Шесть лет сжимания.

Гена опустил глаза на кулак. Ничего не сказал.

— Марк, — сказала Алиса.

Он не ответил, глядел на трап.

— Не надо.

— Я не собирался, — сказал Марк. Ровно, без выражения.

Кулак не разжался.

Гена встал, поднял ведро. Три рыбы на дне, чешуя блестела.

— Давай на берег, — сказал.

Марк встал. Кулак вдоль тела. Пошёл за Геной к трапу, вниз, к лодке.

У другого трапа, того, что в темноту, Марк замедлился. На секунду.

Пошёл дальше.

***

Берег, полдень. Тени короткие, солнце давило сверху, камни обжигали ступни, воздух стоял тяжёлый и неподвижный.

Света у костра. Кастрюля кипела, пар белый. Рыбный суп, бульон из голов и хребтов. Рис отдельно, в большой миске, накрыт. Четыре камбалы на тридцать семь плюс рис.

Оля подошла, помогла, миски, ложки, кружки, расставила на камнях.

Алёна рядом, не поднимая глаз.

— Готово, — сказала Света.

Дети первые: Ваня, Алёна, Аня, ещё двое маленьких от семьи у дальнего дома. Миски, суп, рис. Ложки деревянные, выструганные Антоном.

Взрослые, что осталось. Бульон с кусочками, рис по три ложки. Сорок мешков на год, если по горсти. На два месяца, если досыта.

Люди ели быстро, не разговаривая, и деревянные ложки стучали о дно мисок. Ваня закашлялся: сухой, неглубокий, третья неделя. Облизал ложку и потянулся к маминой миске, Тамара отдала. Глаза на Алису, быстрые, тревожные. Отвернулась.

Тарелки пустые, ложка о дно кастрюли, когда черпать уже нечего.

Света собрала миски, понесла к воде. Мыла одна. Алёна подошла, присела рядом, тёрла миски песком.

Тамара у костра, Ваня на коленях, жевал прутик. Тамара глядела на Алису.

— Они нашли что-то, — сказала. Не вопрос.

— Каюту, — сказала Алиса. — Закрытую. Трое внутри, мёртвые, давно.

Тамара прижала Ваню.

— И нижние отсеки. Вода, морская жизнь, протечка.

— Корабль тонет?

— Нет. Помпа справится.

Тамара кивнула. Повернулась к воде, где Света мыла миски, спина Светы, платье, рукава.

— А журавлики? — спросила Тамара.

Алиса повернулась.

— Руслан рассказал Диме. Дима мне. Говорит, тысяча.

— Не считала, — сказала Алиса. — Но очень много.

— Красиво, — сказала Тамара. Себе, не Алисе.

Ваня потянулся к прутику, Тамара отняла. Ваня заплакал. Тамара дала другой.

***

Марк на корабле.

Алиса видела с берега, лодка к трапу, одна фигура. Подождала. Не вернулся.

Вторая лодка, десять минут. Палуба горячая, пустая, мужики на берегу, инструменты у борта, трос скрученный.

Коридор экипажных кают. Три двери закопчённые, одна закрытая, запах за ней. Пятая открыта.

Марк на койке. Не шевельнулся, когда Алиса встала в дверях.

На стене рисунки: карандаш, фломастер, мелок. Остров зелёный, маленький. Люди на берегу, большие головы, палки-руки. Солнце жёлтое, лучи во все стороны. Корабль у берега, чёрный, красные буквы.

У Кати тоже были рисунки. Другие. Люди с перепонками, лица без глаз, руки до земли. Правда, нарисованная карандашом. Рисунки, от которых взрослые отводили взгляд.

Здесь солнце. Люди. Остров. Чужой ребёнок рисовал то, что хотел увидеть.

В руке Марка рисунок, тот, с островом. Бумага тонкая, пожелтевшая. Положил. Ровно, как лежал.

Кулак сжался. Мозоль на основании большого пальца: белая, сухая. Пять лет без солдатика.

Алиса не вошла. Ждала.

На палубе Марк остановился у леера. Руки на горячем металле. Глядел на воду, на трубы, слушал что-то, чего Алиса не слышала.

Корабль пустой. Или не пустой, но помнит тех, кто рисовал. Тех, кто складывал журавликов. Тех, кто ушёл.

Кулак разжался. Сжался. Пустой.

Пошёл к трапу.

***

Вечер длинный, тёплый.

Костёр тлел. Люди сидели.

Руслан у навеса, не у костра. Бутылка рядом, стакан. Гриша и Дима, голоса негромкие, руки в воздухе, показывал.

Надя на бревне, блокнот закрыт, карандаш за ухом. Не клуб, не урок.

— Каюту вскрыли, — сказал Дима. Громко, к костру. — Трое. Спали. Давно.

— И бумажные птицы, — сказал Гриша. — На потолке.

— Журавлики, — сказал Антон. — Вроде было такое поверье. Тысяча журавликов, одно желание.

— Какое? — спросила Оля.

Антон не ответил.

— К нам плыли, — сказала Лена. С камня, поодаль. — Эти трое.

— Не вернулись, — сказала Ира. Палка на земле рядом.

Тишина, костёр, искры.

— Нижние отсеки, — сказала Алиса. — За машинным отделением вода по колено. Мидии на стенах, водоросли, крабы. Осьминог.

— Осьминог, — повторил Гриша. Почесал шею.

— Кингстон приоткрыт, сальники текут. На ходу помпа справится.

Руслан встал от навеса, подошёл к костру, первый раз за вечер.

— Помпа справится и на мели, — сказал. — Набирается литр в час, может, два. Уровень не поднимается.

Повернулся к Алисе.

— Десять дней, — сказал. — Откачать, разгрузить нос. Ждать прилива.

Было две-три недели. Теперь десять. За четыре дня: трос, лебёдка, помпа.

— А тела? — спросил кто-то от костра.

— Похороним, — сказал Руслан. — Завтра. По-людски.

Кивнул Грише. Гриша кивнул.

— Десять дней, — повторил Дима. — А потом?

— Потом решим, — сказала Алиса.

— Потом идём, — сказал Руслан. Руки на коленях, не шевельнулся. — Ниигата, тысяча километров. Топлива хватит, двигатель исправный.

— Они оттуда шли, — сказала Лена. — Не дошли.

— Они оттуда, — сказал Руслан. — Мы отсюда.

— Те же кости, — сказала Ира. — На дне.

Руслан не ответил.

Надя сняла карандаш из-за уха, покрутила в пальцах.

— Антибиотики, — сказала Надя. Негромко. — На корабле. Ваня кашляет третью неделю. Поможет. — Карандаш замер. — Без них, не знаю.

Все повернулись.

— Если уплывут, увезут, — сказала Надя.

Карандаш в пальцах, крутила.

Тамара на камне, Ваня на коленях, спал.

— А если разделить? — спросила Тамара.

— Разделить, — повторила Алиса.

— Половину им. Половину нам.

Руслан не двигался. Не кивал, не качал головой. Ждал.

— Можно, — сказала Алиса.

Можно. Опять это слово.

— Сколько хотят плыть? — спросила Ира.

Алиса считала.

Руслан, Дима, Гриша. Ещё двое от дальнего дома. Женщина с ребёнком, которая пришла позавчера к навесу. Тамара не определилась, Ваня болел, антибиотики. Надя сказала «медикаменты», не «плыть». Антон промолчал.

Пятнадцать, может, больше. Было десять четыре дня назад.

Марк у воды, спиной к костру, не в разговоре. Правая рука на колене, кулак. Левая на камне, ладонь открыта.

Гена рядом на камне, курил полынь, не вмешивался.

Марина и Зина у костра, переглянулись, промолчали.

— Журавлики, — сказала Алиса. — Оставим. Не наши.

Никто не спорил.

Лена бросила палку в костёр. Треснула, развалилась, и больше никто не двигался. Небо темнело, серые зубы чернели на фоне неба, два силуэта.

Между ними корабль. Тёмный, неподвижный.

***

Крыльцо. Костёр внизу догорал, голоса затихли.

Антон на ступеньке, спина к стене, левая в кармане. Алиса рядом, колени к подбородку.

— Может, стоит, — сказал Антон. Не сразу. — Хотя бы до Попова. Пару километров через пролив. Посмотреть, что там.

Алиса повернулась.

— Ты за них?

Антон глядел на бухту. Корабль тёмный, серые зубы по сторонам.

— Я за то, чтобы знать. Пять лет не знаем, что за серыми зубами. Может ничего. Может всё. Не знать хуже.

Совка свистнула, далеко.

Папа. Единственный человек, которому доверяла без счёта. Который вёл через лёд, через темноту, через всё. И он говорил может, стоит.

«Может, стоит» — тише, чем «уплываем». И больнее.

— Разведка, — сказал Антон. — Не бегство.

Алиса не ответила.

Антон не настаивал. Левая в кармане, правая на колене.

Серые зубы чернели на фоне неба. Корабль между ними.

***

Ночь. Совка свистела. Две секунды, пауза, две секунды, пауза.

Дома Антон на спине, дыхание ровное. Надя рядом, глаза закрыты. Или нет.

Марк на полу, одеяло по пояс, правая рука вдоль тела, кулак.

С юга мокрый тяжёлый звук, привычный. Шуршание по гальке, плеск.

Проговаривание.

Тридцать семь. Родник полный. Рыба двенадцать дней, сушёная. Было шестнадцать четыре дня назад. Было двадцать один две недели назад. Девять дней за две недели.

Три рыбы сегодня. Вчера четыре. Позавчера пять. Гена и Марк одни.

Рис, сорок мешков. Консервы, семена, антибиотики. На тридцать семь, на год.

Если уплывут двадцать. Тридцать семь минус двадцать, семнадцать.

Без медикаментов. Без семян.

Если разделить, двадцать мешков им, двадцать нам. Антибиотики пополам. Семена...

Рыба двенадцать дней. Через неделю восемь. Через две...

Родник полный. Рыба...

Еды на...

Нет.

Тридцать семь. Родник. Рыба двенадцать.

Огород. Стебли легли, кол вывернут, две недели. Тамара одна поливает. Остальное легло.

Южный берег. Который день не ходила? Пять? Шесть?

Три человека на корабле, под одеялами, тапки у кровати, параллельно. Лица тёмные, спокойные.

Журавлики. Тысяча.

Маленький синий кружился на нитке, когда фонарь качнулся, и тени двигались по лицам, по одеялам, по сложенным на груди рукам.

Одно желание.

Не исполнилось. Или исполнилось и корабль дошёл. Рис, медикаменты, семена, всё здесь. Только они не проснулись.

Мокрый звук с юга, привычный.

Совка. Пауза. Совка.

Десять дней. Потом решим.

Потом.

Попов. Пару километров через пролив. Разведка, не бегство.

Папа сказал может, стоит.

Рыба двенадцать. Через десять дней...

Хватит.

Тридцать семь. Корабль в бухте.

Кулак Марка во сне.

Журавлики качаются.

***

Утро. Солнце ещё за хребтом, свет серый, плоский.

Обход. Южный берег, тот, который не проверяла.

Запах первый. Водоросли, соль, тяжёлое. Потом фигуры, утопленники на гальке. Четверо, может пятеро. Мокрые, неподвижные, лицами вниз. Прибой двигал их медленно, туда-обратно, сантиметр за сантиметром. Привычное.

Один не как остальные. На спине. Лицо вверх.

Гриша.

Мокрый. Рубашка та же, вчерашняя, тёмная от воды. Руки вдоль тела, пальцы расслаблены. Ноги в прибое, волна набегала до колен и откатывала. Босой.

Ботинки на берегу. Рядом. Стоят ровно, носками к воде. Как поставил.

Алиса стояла. Считала. Считала заново. Тридцать семь минус один. Число не ложилось, каждый день считала тридцать семь, и вот.

Антон пришёл. Встал рядом. Молча.

Версия первая: напился, пошёл к кораблю ночью, не доплыл. Самогон Руслана. Пролив короткий, но ночью, пьяный, в одежде. Достаточно.

Версия вторая: Руслан. Гриша хотел уплыть, слишком громко? Не так? Или знал что-то, чего не должен. Утопить несложно. Вода спишет.

Версия третья: не произносится. Утопленники на берегу. Гриша среди них. Лежит так же. Мокрый так же. Но лицом вверх. Они лицом вниз.

И на губах улыбка.

Не оскал. Не судорога. Тихая, спокойная, как у человека, который уснул и увидел хорошее. Губы чуть разведены, уголки приподняты. Утопленники так не выглядят, Алиса видела достаточно. Лица утопленников искажённые, распухшие, пустые. Не такие.

И убитые не такие.

— Посмертный спазм лицевых мышц, — сказал Антон. Голос ровный. — Бывает. Вода расслабляет ткани, иногда в таком положении.

Алиса кивнула. Достаточно.

Но улыбка. Глаза закрыты. Лицо мокрое, спокойное. Среди утопленников единственный, кто смотрел в небо. Единственный, кто улыбался.

Руслан пришёл. Стоял долго. Лицо — ничего. Ни слова. Развернулся, ушёл к навесу. Дима за ним.

К полудню две версии. Фракция Руслана: убили. Чтобы запугать. Чтобы показать, не уедете. Остальные: напился, пошёл к кораблю, утонул. Проще. Не требует ответа.

Хоронили рядом с Бади. Антон копал. Руслан в стороне, руки скрещены, не помогал — но пришёл.

Тридцать шесть.

Алиса записала новое число. Не проговорила.

Ботинки Гриши на берегу. Никто не забрал. Стоят ровно, носками к воде.

🍚🍚🍚

Левая

13 июля 2037

Не спал.

Левая ныла с вечера. Тупо, глубоко, от локтя до плеча. Перед дождём, всегда. Пять лет. Привык.

Лежал на спине, рука под головой, смотрел в потолок. Доски чёрные от времени, щели забиты мхом, Марка рукой, аккуратно, плотно. Молчит и делает.

Надя дышала ровно, лицом к стене. Волосы на подушке, тёмные, с проседью. Пять лет назад серого не было. Или было.

За стеной тишина. Ни ветра, ни прибоя. Лягушки у родника, далеко, тонко, две или три перекликались в темноте.

Встал. Ноги на доски, тёплые, ночные. Штаны, рубашка, сандалии у порога. Левую в карман. Вышел.

Воздух неподвижный, влажный, тёплый, и пахло морем и землёй одновременно. Звёзды бледные, размытые, небо на востоке чуть светлее.

Тропа к причалу, не к бухте, где корабль, а дальше, к камню, где шлюпка. Камни мокрые от росы, каждый шаг оставлял тёмный след на светлом налёте. Трава по краям жёсткая, длинная, задевала щиколотки.

Лягушки замолкли. Подождал. Начали.

Шлюпка на камне, нос в песке, корма на воде. Верёвка на тумбе, узел Руслана, морской, тугой. Ковырял пальцами, зубами помог. Поддался.

Столкнул, днище прошуршало по гальке, плеск. Сел. Вёсла тяжёлые, дерево мокрое от росы, скользкое. Одно убрал, не нужно. Гребок, разворот корпусом, ещё гребок. Шлюпку тянуло вправо, выравнивал каждый второй, привык.

Бухта тёмная, вода чёрная, гладкая. Шлюпка оставляла борозду, которая расходилась медленно и закрывалась за кормой, будто воду зашивали. Корабль впереди, тёмный на фоне неба. Генератор гудел тихо, через воду, ровно, как шум в ушах.

Подошёл к борту. Трап верёвочный, Руслана. Привязал шлюпку. Полез, ноги на перекладинах. Перекладины мокрые, верёвка тёрлась о борт, и корпус вибрировал под ладонью, живой, тёплый.

На палубе никого. Раннее утро, мужики спят на берегу. Пахло маслом, металлом и чем-то кислым, яблочным. Стаканы на бочке, три, перевёрнутые. Бухта обрезков у кнехта, вчерашние. Тряпка на леере, забыли.

Один на пустом корабле.

Первый раз один.

***

Рубка наверху.

Три пролёта по железному трапу, ступени гулкие под сандалиями, и надстройка отвечала эхом, пустая, тёмная, с запахом нагретого металла и старой краски.

Дверь в рубку тяжёлая, железная. Открыл. Скрипнула.

Штурвал.

Большой, тяжёлый, спицы отполированы чужими ладонями до блеска. Компас над штурвалом, стрелка замерла, стекло целое. Карта на стене: Японское море, южное побережье Приморья, линия курса карандашом от Ниигаты к серым зубам. Прямая.

Окна мутные от соли, бурые разводы по стеклу, но видно: бухта внизу, серые зубы по бокам, и за ними открытое море, серое, предрассветное, без конца.

Положил левую на спицу.

Пальцы легли не до конца. Указательный и средний обхватили, безымянный и мизинец скользнули мимо, повисли. Сорок процентов.

Металл холодный. И через металл вибрация, мелкая, ровная, от генератора внизу, через корпус, через палубу, через штурвальную колонку, в рукоятку. В ладонь. В запястье. В предплечье. В плечо. Левая перестала ныть, медленно, как отпускает судорога, и осталось только гудение, ровное, тёплое.

Боль тише. Впервые за недели.

Вибрация глушит нерв? Металл, правильная температура?

Антон стоял. Смотрел.

Горизонт. За серыми зубами море до края. Пять лет он видел его только с берега, и с берега горизонт был плоский, далёкий, чужой, линия, за которой ничего. Из рубки другой. Ближе, достижимый. Не линия, направление.

Считал, привычно, как дышал.

Топливо, баки чуть больше половины. Данные Руслана, проверил сам третьего дня, когда мужики обедали наверху и рубка была пустая. Щупом в бак. Карандашом на стенке. Цифры сошлись. Семьсот, восемьсот миль. Курс юго-восток, до Ниигаты шестьсот-семьсот по маршруту. Впритык. Без штормов в обрез. Рис, медикаменты, семена, на полгода для пятидесяти. Двигатель работает. Японец знал своё дело.

Левая на штурвале. Правая свободна.

Впервые за пять лет обе руки знали, зачем.

***

Десять лет назад.

Ночь, минус пятьдесят. Ветер с моря, низовой, режущий. Снег не падал, летел горизонтально, белый, сплошной. Фонарик высвечивал стену из снежной пыли в метре от лица.

Надя рядом, трое детей за спиной. Алиса, тринадцать, серьёзная, молчаливая. Марк, шесть, солдатик в кулаке, не плакал ни разу за сорок километров. Катя, пять, чужая, ничья, не оставлять.

Сорок километров по льду. Знал куда. Знал зачем. Обе руки работали, обе ноги, всё тело было инструментом для одной задачи. Довести.

Довёл.

Через годы потерял руку. Потерял Катю. Направление ушло последним, уже на острове.

Пять лет на острове, и каждый день одно и то же, и каждый день левая слушается чуть хуже, чем вчера. Инженер без компьютера. Чинит ручки вёдер. Собирает капканы для крабов. Точит ножи, зажимает коленом. Советует Алисе. Алиса не спрашивает давно, двадцать три года, лидер, его дочь.

Левая, сорок процентов, было больше, с каждым годом меньше. Нерв умирает медленно, без рентгена, без хирурга, без физиотерапии, и по утрам кисть не разгибается сама. Пальцы слушаются хуже. Разминаешь правой, по одному, как ключи на связке, каждое утро одни и те же ключи.

На корабле медикаменты. Обезболивающие в блистерах, надписи японские, цифры понятные. Шины, бинты, ножницы хирургические, видел в ящике, подержал. Лезвия тусклые, но целые.

Вибрация в ладони. Боль далеко, за плечом, как шум прибоя, привык, не слышишь.

***

Руслан прав.

Не в том, как живёт. Не в том, как бьёт. Но здесь, потолок.

Тридцать шесть человек. Рыба, родник, помидоры. Через два-три поколения генетический тупик, минимальная жизнеспособная популяция пятьсот, учебник, первый курс, а их тридцать шесть. Через четыре — конец.

Считал, не говорил Алисе.

Зачем? Она считает другое. Тридцать шесть, родник, рыба. Сегодня. Ваня кашляет, чабрец. Сети рваные, починить. Руслан пьёт, терпеть. Алиса считает дни, каждый день обходит остров, и этого ей хватает.

Антон считает: через двадцать лет.

Горизонт за серыми зубами не Руслана. Для всех. Для Вани, который кашляет и которому нужны антибиотики, а не чабрец. Для Серёжи, который рисует маяки палкой на песке и никогда не видел настоящего. Для детей, которые не видели маяка ни разу, но знают слово lighthouse.

Скажет ли Алисе? Не сейчас. Когда будет повод.

Убрал левую со штурвала.

Боль вернулась сразу, тупая, глубокая, от локтя до плеча. Металл остыл. Или горизонт закрылся, стал линией, далёкой, плоской.

Спустился по трапу, ступени гулкие в утренней тишине. Палуба, трап верёвочный, шлюпка. Грёб обратно: весло, гребок, разворот.

Берег.

Светало. Камни серые, мокрые. Лягушки замолкли и снова начали, вода у берега розовая от первого света. Шлюпку на песок. Верёвку на тумбе.

Надя на крыльце. Босая, платье ночное, руки на перилах.

— Где был?

— Гулял.

Надя посмотрела. Не спросила.

Антон вошёл в дом. Левую, в карман.

🍚🍚🍚

Глава 8. Трещина

«Хорошего лидера слушают. Великого боятся. Я не хочу быть ни тем, ни другим.» — Алиса

16–18 июля 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке / остров Попова

Температура: +27°C | Жара

Море: лёгкая зыбь

Община: 36 человек

Ресурсы: рыба — 10 дней, родник — полный, оружие — арбалет (2 болта), ножи, гарпуны. Корабль — 70%

***

Антон предложил вечером. Не у костра. У дома, когда разошлись.

— Попов.

Алиса посмотрела.

— Через пролив. Земля. Пресная вода, может быть.

— Может быть.

— Не Япония. Рядом. Разведка, не бегство.

Левая в кармане. Правая на стене дома, ладонь плоская. Не давил. Предлагал.

Алиса смотрела на пролив. Попов тёмный на фоне неба, низкий, как камень, положенный на воду. Пять лет видели. Не ходили.

— Кто?

— Марк знает воду. Дима, руки. Гена спокойный.

Три человека. Одна лодка.

— Утром, — сказала Алиса.

Антон кивнул. Ушёл.

Утро. Шестнадцатое. Жарко с рассвета.

Обход.

Тропа от дома. Камни горячие, сухие. Шиповник, листья скрученные, жёлтые.

Восточный берег. Корабль. Крен тот же. Дым из трубы, тонкий, белый, в безветрие шёл ровно, не качаясь. На палубе четверо, скрежет железа, голоса через бухту.

Серые зубы. Два каменных клыка, мокрые от утреннего тумана, тёмные на фоне белёсого неба. Между ними корабль.

Родник. Полный. Ладонь под струю, холод, единственный на острове, знакомый и короткий. Секунда. Убрала руку.

Мох у края расщелины подсох с одного бока, рыжий вместо зелёного. Раньше не было.

Огород, стебли видны от тропы, жёлтые, кол торчит криво. Мимо.

Южный берег. Мимо.

Восемнадцать минут. Было двадцать две.

Лодка у берега. Рыболовная. Марк проверил уключины, подтянул. Дима сложил мешок с водой, вёдра, верёвку. Гена курил полынь на камне, босые ноги в прибое.

Пролив узкий. Попов виден: зелёный, низкий, без дыма, без движения. Рядом. Всегда был рядом.

— Вернёмся к вечеру, — сказал Марк.

Кулак на борту. Правый. Пустой.

— К вечеру, — сказала Алиса.

Оттолкнули. Вёсла. Плеск. Лодка пошла к проливу. Марк на вёслах, Дима на корме, Гена на носу. Силуэты уменьшались, пока не стали точками на фоне зелёного берега.

Алиса стояла. Галька горячая под ступнями.

На корабле работали. Руслан, ещё трое. Скрип лебёдки, голоса через бухту, не разобрать.

Впервые за неделю сети проверили не только Гена и Марк. Четверо: женщина с дальнего дома, дочка, ещё двое. Рыба поднялась. Десять дней. Стабильно.

Тамара и Ира у огорода. Поливали из вёдер, вода родниковая. Помидоры подвязали, те, что не легли совсем. Кол вбили заново. Сетку натянули. Стебли жёлтые, но зелень внизу, у корней, упрямая.

Ваня рядом. Копал совком. Серьёзный.

***

К вечеру лодка.

Три силуэта в проливе, вёсла поочерёдно. Целые.

Галька шуршала под днищем, когда лодка ткнулась в берег.

Марк первый на гальку. Вытащили лодку. Дима сел на камень, лицо красное, обгорел. Руки на коленях. Дышал. От них пахло потом и солью, от Димы горелой кожей.

— Пустой, — сказал Марк.

Гена достал мешок. Затушил полынь о камень.

— Земля лучше, — сказал Дима. — Ровнее. Трава. Кусты. Не только камень.

— Ручей, — сказал Гена. — Слабый. Но идёт.

Пресная вода. Второй источник.

— Люди? — спросила Алиса.

Марк помолчал.

— Посёлок, — сказал Гена. — На том берегу. Дома, магазин, почта. Окна чёрные, двери нараспашку. Трава по пояс.

— Пустой, — сказал Марк. — Давно.

Тысяча человек жила до. Посёлок, причал, турбазы. Всё на месте. Людей нет.

— Южнее, отдельно, — сказал Дима. — На поляне.

Кострище. Угли серые, рассыпались при касании. Хижина из ржавого листового железа, сколоченная гвоздями. Самодельная. Кто-то построил после. Крыша провалилась. Внутри земляной пол, банки, тряпьё.

— Года два, может, три, — сказал Гена. — Ушли. Не в посёлок. Посёлок нетронутый.

— Куда?

Гена пожал плечами.

— В хижине, — сказал Дима. — На стене. Рисунок. Гвоздём.

Помолчал.

— Детский, — сказал Гена. Тихо. — Дом. Дерево. Человек.

Тишина. Чайки. Плеск у берега, мерный.

Марк стоял у лодки. Руки вдоль тела. Кулак правый, белый.

— Марк увидел, — сказал Гена. — Вышел.

Марк не повернулся.

Алиса подошла. Стояла рядом. Не тронула.

Кулак. Мозоль. Детский рисунок на стене ржавой хижины: дом, дерево, человек. Кто-то жил после. С ребёнком. Ушёл.

Или нет.

— Можно расширяться, — сказала Алиса. Ко всем. — Посёлок, дома, вода. Попов рядом.

Гена кивнул. Дима кивнул.

Марк разжал кулак. Не сразу. Палец за пальцем. Мозоль белая, старая.

Два дня.

Тихо. Руслан на корабле с рассвета до темноты, стук молотков через бухту, привычный, ровный. Фракция притихла. Не исчезла. Притихла. Отчасти Гриша. Никто не говорил вслух. Утонул, забрали, сам, неважно. Было тридцать семь, стало тридцать шесть, и люди считали не рыбу, друг друга.

Похоронили Гришу за мысом, на склоне над водой, где земля мягче и можно копать. Руслан и Дима. Камни сверху, тяжёлые, от чаек. Молча.

Рыбалка. Огород. Сети проверены. Родник полный. Дима ходил с красной полосой на запястье, мукадэ укусила на корабле, рука отекла. Надя дала отвар ромашки, сказала прикладывать холодное.

***

Утро. Восемнадцатое.

Света у ручья. Стирала. Платье подоткнуто, колени в воде, руки в ткани. Тёрла о камень. Мокрое бельё на траве, расправленное. Рубашка, детские штаны, ещё рубашка.

Тамара подошла. Своё бельё. Присела рядом.

Вода холодная, из расщелины в скале. Камни скользкие, поросшие мхом по краям, тёмным, набухшим от воды. Тень от скалы, прохладно.

Тёрли. Плеск. Шелест ткани о камень.

Ваня спал в тени на тряпке. Палец во рту.

— Когда уплывём, — сказала Света. Тихо. Руки не остановились. — Может, там по-другому.

Тамара повернула голову.

«Уплывём». Не «корабль». Не «Ниигата». Мы. Света впервые сказала мы.

— А если не по-другому? — спросила Тамара.

Света не ответила.

Тёрла. Рубашка Русланова, большая, тёмная. Пятно на рукаве не отстирывалось.

Руки в воде. Запястья. Рукава мокрые, сбились. Синяк на левом. Жёлтый. Старый.

Тамара смотрела. Отвернулась. Стала стирать.

Света выжала рубашку. Встала. Колени мокрые, красные от камней. Расправила на траве.

Ушла. К дому, молча. Спина прямая, тонкая.

Тамара сидела. Руки в воде. Холодные.

***

Вечер. Костёр.

Жарко даже к закату. Воздух стоял, тяжёлый, неподвижный. Дым вверх, прямой. Пахло рыбным супом и дымом, и под этим, едва заметно, яблочной брагой из навеса.

Руслан пришёл с корабля поздно. Рубашка мокрая, руки чёрные от смазки. Якорь и цепь на предплечье, грязные. Сел у навеса. Один. Банка. Брага яблочная, мутная.

Глоток. Другой. Третий. Четвёртый.

Люди у костра. Рыбный суп, рис. Света разливала. Миски, ложки. Дети первые. Алёна помогала, тихая, быстрая. Аня рядом, молча.

Руслан встал от навеса. Качнулся. Подошёл к костру. Сел на камень, тяжело. Ноги широко, локти на коленях. Банка почти пустая.

Света принесла миску. Рыба, рис, бульон. Поставила перед ним на камень. Выпрямилась. Руки вдоль тела. Глаза вниз.

Руслан посмотрел на миску.

— Холодное.

Света стояла.

— Я...

Удар. Открытой ладонью. По лицу. Звук сухой, короткий. Голова мотнулась. Шаг назад, нога на камне. Упала. На бок, на локоть. Миска опрокинулась. Рыба на земле. Рис на камнях, белый на сером. Бульон в пыль.

Алёна кинулась. От костра, бросила миску. К матери.

Руслан отодвинул одной рукой. Не ударил. Отодвинул. Алёна отлетела на шаг, споткнулась. Устояла. Ладони сжаты.

Аня стояла. Не двинулась. Миска в руках. Глаза пустые.

Тишина.

Костёр. Двадцать человек. Может, больше. Сидели. Ели. Смотрели.

Никто не встал.

Дима на камне, глаза в землю. Антон на бревне, левая в кармане. Тамара прижала Ваню, закрыла ладонью ухо. Оля замерла. Надя, пальцы сцеплены. Белые.

Никто.

Ира.

Голос с края, от камней. Негромкий. Ровный.

— Руслан.

Все слышали. Руслан повернулся.

— Капкан, — сказала Ира. Качнула палкой. — Меня хотя бы вытащили. А её кто?

Палка между колен. Не встала. Смотрела снизу вверх. Не отвела.

— Это семейное дело, — сказал Руслан.

— На острове нет семейного, — сказала Ира. — Тридцать шесть человек, одна семья. Ты бьёшь при всех.

Секунда. Другая.

Руслан нашёл глаза Алисы. Через костёр. Через дым. Лицо красное.

— Что? — сказал. — Ты тоже скажешь что-нибудь?

Алиса сидела. Спина прямая. Руки на коленях.

Молчание. Костёр. Треск.

Руслан ждал. Секунду. Две. Усмехнулся. Встал. Банка в руке. Пошёл к дому.

Света лежала.

Поднялась. Медленно. Локоть. Колени. Ноги. Утёрла рот тыльной стороной ладони. Кровь на губе. На подбородке.

Подняла миску. Пустую. Собрала рыбу с земли. Руками.

Рис на камнях. Белый, рассыпчатый. Корабельный. Оставила.

Встала. Ушла. К дому Руслана. Следом.

Алёна замерла. Смотрела на мать. На спину. На дверь.

Аня взяла сестру за руку. Пальцы маленькие. Увела.

Костёр. Дым.

Люди расходились. Миски на камнях. Кто-то собрал. Кто-то нет. Угли догорали, красные в сумерках, и тонкий пепел кружился над камнями.

Дима стоял у костра. Руки вдоль тела. Смотрел на рыбу в пыли, на камень, где сидела Света. Не пошёл за Русланом. Впервые. Постоял. К своему месту. Завтра вернётся к Руслану. Этот вечер, нет.

Марк у воды. Спиной к костру. Не обернулся. Кулак вдоль тела. Правый.

Гена рядом. На камне. Молчал.

***

Ночь. Совка. Пауза. Совка.

Дома тихо. Антон на спине, глаза открыты. Надя рядом, лицом к стене.

Марк на полу. Одеяло по пояс. Правая рука вдоль тела. Кулак.

Мокрый тяжёлый звук с юга. Привычный. Шуршание по гальке, медленное, ритмичное, как мешок, который волочат по камням. Плеск.

Проговаривание.

Тридцать шесть. Было тридцать семь, Гриша. Родник... Родник полный. Сети... проверены? Да. Рыба десять дней. Нет. Восемь. Нет.

Десять.

Нет. Восемь.

Огород. Подвязали. Кол стоит. Попов через пролив, ручей, земля.

Света. Кровь на губе. Миска на земле. Рыба в пыли. Рис белый на сером камне.

Руслан нужен. Корабль на семьдесят процентов. Три дня, четыре. Он единственный. Трос, лебёдка, помпа, прилив. Дима не знает. Никто не знает.

Антибиотики на корабле. Не перенесли. Ваня болел весной. Если уплывёт, увезёт.

Мне нужен человек, который бьёт жену, потому что он единственный, кто может снять корабль с мели.

Мне нужен человек, который бьёт жену.

Совка. Пауза.

Тридцать шесть. Родник. Рыба. Огород.

Мне нужен человек, который бьёт жену.

Двадцать человек у костра. Все видели. Никто не встал.

Я сидела.

Факты на месте. Порядок на месте. Внутри пусто. Губы двигались. Звука нет. Впервые.

Совка. Мокрый звук. Совка.

Я сидела.

Шаги.

Босые ноги по камню. Лёгкие.

Лена.

В дверях. Волосы распущены. Колено чуть согнуто, правое.

— Не спишь, — сказала.

— Нет.

Лена присела на порог. Спиной к косяку. Ноги вытянула.

— Ты же лидер, — сказала. — Сделай что-нибудь.

— Что?

— Не знаю. Но он убьёт её.

Совка. Пауза. Совка.

— Он единственный, кто может снять корабль с мели, — сказала Алиса.

Лена посмотрела. Лица не видно. Контур. Плечи. Волосы.

— И что? — сказала. — Мы теперь такие? Которые терпят?

Алиса не ответила.

Лена встала. Постояла. Секунду.

Ушла. Шаги по камню. Тише. Тише.

Не к дому. К южному берегу.

Совка. Пауза. Совка.

Серые зубы в окне. Темнота между ними.

Тридцать шесть.

🍚🍚🍚

Глава 9. Света

«Она говорила шёпотом. Даже когда его не было дома. Привычка.» — Надя

20 июля 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке

Температура: +26°C | Жарко, без ветра

Море: штиль

Община: 36 человек

Ресурсы: рыба — 8 дней, родник — полный, оружие — арбалет (2 болта), ножи, гарпуны. Корабль — 75%

***

Два дня. Тихо.

Руслан на корабле с рассвета до темноты. Лязг железа, ровный, привычный, без пауз. Дым белый, тонкий. Голоса.

Света варила. Ставила миски. Убирала. Руки в движении, как всегда: левая помешивает, правая относит, пальцы не останавливаются ни на секунду. Алёна рядом, резала. Аня носила воду.

Никто не говорил о том вечере. Рис на камнях у костровища высох и побелел за два дня. Муравьи нашли его первыми. Никто не убрал.

***

Клуб не собирался.

Надя на крыльце. Тетрадь на коленях, закрытая. Карандаш в пальцах.

Катю вынесли из пожара в первую зиму. Шесть лет, молчаливая, косички. Пять лет как дочь. На переходе к островам утащили с лодки. Марк держал за запястье. Пальцы соскользнули.

Лена пришла с котом. Двенадцать, худая. Патруль привёл в Тепло-2, там и встретились. Вырастили. Теперь ходит к утопленникам каждую ночь.

Света через дорогу. Быстрые руки, длинные пальцы. Четыре года кормит остров. И четыре года звуки из дома, которые все слышат. И четыре года клуб собирается, и учит слова, и ничего не делает.

Надя посмотрела на карандаш. Положила на перила. Встала.

Руслан на корабле. Звук работы с востока. До темноты не вернётся.

Тропа к дому Руслана. Камни тёплые под ступнями, шершавые от соли, не остывшие за день.

Постучала.

Тишина за дверью. Шаги осторожные, мелкие.

Щель.

Света. Глаза через край двери. Посмотрела за плечо, влево, вправо.

Открыла.

Полумрак. Ставни прикрыты. Жарко. Запах варёной рыбы и браги: кислый, густой, въевшийся в стены.

Алёна в углу. Колени к подбородку. Глаза в пол.

Аня на кровати. Лицом к стене.

Света у стола. Руки вдоль тела. Пальцы тряслись, левая сильнее.

— Привет, зайти, — сказала Надя. — Можно?

Сели.

Тишина. Мухи у окна. Жар от стен.

— Он бьёт, — сказала Света.

Тихо. Шёпотом.

— Каждую неделю. Иногда каждый день. Когда пьёт, сильнее.

Руки на коленях. Пальцы сцепленные, белые.

— Алёна перестала спать. Аня вздрагивает от любого звука. Я говорю им, тише. Тише. Чтоб не злить.

Надя молчала.

— Уходите к нам, — сказала. — С девочками. Заберу.

— Он найдёт.

— При всех не посмеет.

— Ты не знаешь его, — сказала Света.

Пауза.

— Мне некуда идти, Надь. Всю жизнь, некуда.

Посмотрела на дверь.

— Когда уплывём. Может, там будет по-другому.

Алёна в углу подняла голову. На мать. На Надю. Опустила.

Шаги снаружи. Тяжёлые.

Света встала так быстро, что табурет за ней качнулся и стукнул о стену. Руки к подолу, пальцы в ткань.

Дверь.

Руслан на пороге. Рубашка мокрая, мазут на предплечьях. Раньше обычного.

Посмотрел на Надю. На Свету.

Света у стены. Лицо мокрое. Рот приоткрыт. Не успела закрыть.

— Проведать зашла, — сказала Надя.

— Проведала? — сказал Руслан. — Иди.

Надя встала. На пороге обернулась.

Света у стены. Руки по швам. Глаза вниз.

Вышла.

Дверь закрылась.

***

Обход.

Тропа от дома. Камни тёплые, не остыли за ночь, шершавые под босыми ступнями. Шиповник жёлтый, листья скрученные, сухие на ощупь. Ломаются, если задеть. Второй месяц без дождя.

Восточный берег. Корабль. Крен меньше. За два дня Руслан выровнял линию палубы, и это было видно даже с тропы. На палубе никого. Рано.

Серые зубы. Два клыка, мокрые от утреннего тумана, тёмные на белёсом небе. За ними открытое море, плоское, серое, без горизонта. Чайка. Одна.

Родник. Полный. Ладонь под струю. Холодная, покалывание до локтя, единственный холод на всём острове. Убрала.

Огород. Помидоры. Кол. Стебли жёлтые, но стоят. Тамарина работа, земля у корней политая, тёмная.

Южный берег. Мимо.

Семнадцать минут.

Проговаривание.

Тридцать семь. Родник...

Нет.

Губы двигались. Звука не было.

Тридцать шесть. Тридцать...

Пошла.

Дом Руслана.

Тихо.

К этому часу обычно дым из трубы, запах рыбы на углях, звон посуды. Света ставит воду. Алёна режет. Аня у двери. Так каждое утро четыре года.

Ни дыма, ни звона. Дверь закрыта. Окно тёмное.

Алиса замедлилась. Посмотрела на окно, на закрытую дверь. Секунду.

Пошла дальше.

***

Дома. Воды попила. Тёплая.

Антон вышел. Левая в кармане, правой помахал. К корабельным.

Надя у стола. Карандаш за ухом.

— Я к Свете, — сказала.

Алиса поставила кружку.

— Заберу её, — сказала Надя. — Вместе с девочками.

— Ладно.

Надя встала. Поправила волосы. Пальцы у виска, седые пряди.

Шаги снаружи.

Маленькие. Босые.

Надя обернулась.

Алёна. В дверях. Двенадцать лет. Тёмное платье до щиколоток. Руки вдоль тела. Глаза вниз.

— Мама не просыпается.

Тишина.

Надя замерла. Пальцы у горла.

— Давно? — спросила Алиса.

Алёна не ответила.

— Аня где?

— Дома.

Алиса встала.

***

Тропа к дому Руслана. Двести шагов. Камни горячие, жар через подошвы, привычный, тупой.

Алёна впереди. Босые ступни, маленькие, быстрые по горячим камням. Платье по щиколоткам. Не оборачивалась.

Надя рядом с Алисой. Быстро. Молча.

Дверь открыта. Алёна открыла, остановилась у порога, обе руки на дверном косяке. Не вошла.

Запах первым. Пот. Дерево. Яблочная брага, кислое, густое, как забродившее тесто. Закрытая комната в жару.

Одна комната. Полумрак. Ставни закрыты. Полоска света через щель, узкая, жёлтая, наискось по полу от стены до кровати.

Аня в углу. Тринадцать. Колени к подбородку, руки вокруг коленей, глаза открытые. Не повернулась.

Постель у дальней стены.

Света.

На боку. Лицом к стене. Одеяло до плеч. Волосы тёмные, по подушке.

У стены напротив смятое одеяло. Пусто. Руслана нет. Ушёл на рассвете. На корабль. Как обычно.

Алиса подошла. Три шага. Доски скрипнули.

Рука на плечо. Через ткань платья. Тонкое. Тёплое, но не так.

Надя рядом. Присела. Ладонь ко лбу. К шее. Пальцы замерли.

Секунда. Две. Три.

Убрала руку.

Повернулась к Алисе. Не кивнула. Не покачала.

Алиса присела на корточки. Толкнула ставень. Щель шире, свет по стене, по одеялу, по лицу, которое не щурилось.

Рукав платья задрался. Левое предплечье. Синяки. Жёлтый, старый. Тёмный, два пальца шириной, на запястье.

Губа. Кровь засохшая. Правый угол.

Руки. Те самые, которые резали, стирали, плели, ставили миски, собирали рыбу с земли. Пальцы бледные. Длинные. Неподвижные.

Алиса натянула рукав обратно. До запястья. Как Света делала.

Одеяло до подбородка.

Встала. Вышла.

Солнце. Жарко. Двадцать шесть. Чайка над мысом.

Алёна у стены. Стояла. Руки вдоль тела. Глаза — не вниз. Прямо. На Алису.

Впервые.

***

Надя осталась.

— Я сама, — сказала. Закрыла дверь.

Алиса у дома. На камне. Ждала.

Звуки через стену. Вода. Ткань. Мягкие медленные движения, вода, ткань, и снова вода.

Время.

Аня вышла. Без звука. Прошла мимо. Не посмотрела. К дому Малковых. Прямая спина. Тонкая. Как мать.

Дверь открылась. Надя. Руки мокрые. Лицо сухое.

— Синяки, — сказала. Тихо. — Везде. Рёбра. Спина. Бёдра.

Помолчала. Вытерла руки о подол. Медленно.

— Вчера приходила к ним, — сказала. — Обещала забрать. Сегодня...

Замолчала.

— Опоздала, — сказала. Тише.

Ушла. К дому. К Антону.

С корабля скрежет. Голоса. Работа.

***

Тамара первая. Пришла. Постояла у двери. Ваня на бедре, спит, пальцы в материной рубашке, белые от того, как крепко держит. Губы сжаты. Повернулась. Ушла. Лицо мокрое.

Гена на камне у воды. Не встал. Полынь не курил. Просто сидел, босые ноги в прибое, как каждое утро, только без полыни и без слов.

Ира. Палка. Дошла до тропы. Остановилась. Постояла. Ушла к огороду. Земля под коленями тёплая, привычная.

Оля нашла Алёну у стены дома Малковых. Присела рядом. Не тронула. Не заговорила. Плечо к плечу, спиной к нагретому дереву стены.

Дима стоял на тропе между навесом и берегом. Смотрел на корабль. На дом. На корабль. Ладони вдоль бёдер сжимались и разжимались.

Марк у воды. Один. Спиной ко всем. Не обернулся. Кулак вдоль тела, правый, белый на костяшках.

Антон вышел из дома, левая в кармане. Остановился у порога и долго смотрел на дом Руслана, пока тень под ногами не сдвинулась.

Ушёл к берегу. К Марку. Сел рядом на камень. Молча.

С корабля стук. К дому Руслана никто не пошёл. Имени его не произнесли.

Руслан вернулся к полудню.

Шёл по тропе. Рубашка мокрая, руки в мазуте. Якорь, цепь. Запах масла и металла, который въелся в кожу за три недели.

Люди на тропе расступились. Никто не сказал.

Он не спросил.

Вошёл в дом.

Минута. Две.

Вышел.

— Наверное сердце, — сказал. — Во сне умерла.

Никто не ответил.

Сел на камень у двери. Локти на коленях. Смотрел в землю.

Сидел.

***

Лена у могилки Бади.

Спиной к стене. Ноги вытянуты. Камни белые, уложенные кругом. Цветы жёлтые, подвяли. Лепестки сухие, готовые рассыпаться от любого ветра, но ветра нет.

— Света, — сказала. Тихо.

Пауза.

— Помнишь, она корзины плела. Пальцы быстрые. Длинные. И миски ставила.

Пауза.

— Не проснулась. Говорят не проснулась.

Пауза. Длинная.

— Говорила Алисе. Позавчера. Убьёт, говорю. Не послушала.

Пауза.

— Ну вот.

Ни ветра. Море молчит. Жарко. Одна чайка где-то, крик далёкий, тонкий, и снова ничего.

Лена сидела. У могилки кота.

***

Вечер. Костёр.

Человек двенадцать. Без разговоров. Миски на камнях. Огонь низкий, красный, дым столбом в безветрии, и щипало глаза. Кто-то варил. Не Света. Другие руки, другой запах, бульон жидкий, без трав.

Рыба. Камбала, три штуки на двенадцать человек. Мало. Никто не сказал.

Руслана не было. Дома. Дверь закрыта.

Алёна и Аня у Малковых. Надя накормила. Рыба, зелень. Аня ела медленно, не поднимая глаз от миски. Алёна не притронулась.

Надя не настаивала.

Потом уложила обеих на полу, рядом с Марком. Погладила Алёну по голове. Волосы тонкие, тёмные. Как у матери.

Алёна не двинулась. Не убрала руку. Не отвернулась.

Лежала. Глаза открытые. В потолок.

***

Ночь. Совка. Пауза. Совка.

Мокрый тяжёлый звук с юга. Шуршание по гальке, медленное, ритмичное, как мешок, который волочат по камням. Плеск. Привычное.

Дома тихо. Антон на спине, глаза в потолок. Надя лицом к стене, и по дыханию не понять, спит или нет. Алёна и Аня на полу, у Марка. Марк рядом. Кулак вдоль тела.

Проговаривание.

Тридцать семь.

Нет. Тридцать шесть.

Тридцать... Родник полный. Сети, не знаю. Кто проверял? Марк? Гена? Не проверяла.

Рыба, восемь дней. Или семь. Не считала.

Огород. Стоит. Тамара. Нет, Тамара с Ваней.

Корабль. Семьдесят пять. Руслан на камне. Локти на коленях. Сидел.

Синяки. Рёбра. Спина. Бёдра. Надя: чистая. Теперь чистая.

Мне нужен человек, который бьёт жену.

Вот. Бил.

Гриша утонул. Или нет. Света, сердце во сне.

Двадцать человек у костра. Все видели. Никто не встал. Я сидела.

Я сидела.

Опоздала.

Тридцать пять.

Тридцать пять.

Губы двигались. Звука не было.

Совка. Мокрый звук. Совка.

Алёна в соседней комнате. Глаза открытые.

Серые зубы в окне. Корабль между ними. Тёмный. Тихий.

🍚🍚🍚

Берег ночью

20 июля 2037

Не спала.

Лежала на спине, глаза в потолок. Доски нагретые за день, щели тёмные, сухие. Пахло деревом и солью. Через стену — ничего. Ни голосов, ни дыхания, ни скрипа. Остров тихий. Такой тихий, какой не бывает.

Совка свистнула далеко, за камнями, у южного берега. Две секунды. Ещё раз. Ночной метроном. Каждую ночь два года она засыпала и просыпалась под этот свист. Привыкла. Как к прибою, как к лягушкам у родника.

Сегодня не уснула.

Встала. Платье. Ноги на пол, доски тёплые. Дверь тихо, пальцами за край, чтобы не скрипнула. Порог. Камни тёплые, шершавые под босыми ступнями.

Воздух снаружи неподвижный, густой, влажный, пахнет морем и нагретой за день землёй. Ни ветра. Звёзды бледные, размытые. Трава на тропе чёрная, жёсткая, задевала щиколотки.

Тропа. Два года. Каждую ночь. Зимой в валенках, скользко, ветер с моря резал лицо. Летом босиком. Камни тёплые, потом прохладнее, потом песок. Ноги помнят каждый выступ, каждую впадину.

Первая остановка.

***

Могилка Бади.

Камни кружком, белые, гладкие, собранные на восточном берегу. Табличка потемнела от дождей, буквы расплылись, но знала наизусть: «БАДИ. Пережил конец света.» Жёлтые цветы у камней. В темноте не видно жёлтого, только форма: лепестки подвяли, сухие, мягкие. Тронула пальцем, один оторвался, невесомый, лёг на камень.

Лена села рядом. Спиной к стене дома, ноги вытянуты. Колено хрустнуло, правое. Ладони на тёплых камнях.

Минуту. Две.

— Помидоры Тамары уже красные, — сказала. Негромко. — Ира бесится.

Пауза. Совка свистнула.

— Ваня ходит сам. Почти не падает. Кашляет только. Тамара говорит, чабрец. Тамара всегда говорит, чабрец.

Пауза. Тёплый камень под ладонью.

— На корабле работают. Без Руслана сегодня. Стук был до вечера, потом тихо.

Голос негромкий, спокойный. Как о погоде. Почти два года каждую ночь: сначала сюда, потом к берегу. Сначала к Бади: о помидорах, о рыбе, о том, кто чихнул, кто поругался, кто починил крышу. О живом, мелком, тёплом. Бади слушал одиннадцать лет, на коленях, мурлыча, тяжёлый, тёплый. Уснул и не проснулся. Просто от старости, во сне, на её коленях, как засыпал каждый вечер. Пережил всё и умер от покоя.

Теперь камни вместо кота. Камни не мурлычат. Но и не уходят.

Про Свету, днём. Всё уже сказано. И про корзины, и про быстрые пальцы, и «ну вот». Камням хватит на сегодня.

Встала. Отряхнула подол. Пошла.

Тропа вниз, к южному берегу. Кусты шиповника по бокам, ветки сухие, жёсткие, цепляли платье. Камни под ступнями прохладнее, ближе к воде. Роса на траве, холодная между пальцев. Потом песок, мелкий, мокрый.

***

Южный берег.

Ветер с моря. Слабый, солёный. Плеск ленивый, тяжёлый, хлюпанье по гальке, медленное, шаркающее. Запах: тина, соль, что-то ещё. Кислое, мокрое, знакомое. Не гниль. Они не гниют. Или не успевают.

Голубое свечение у кромки воды.

Свечение в воде. Холодное, мерцающее. Волна набегала, вспышка, жидкий свет обтекал камни, песок, всё, что касалось воды. Откатывалась, гасло. Набегала снова. Каждые шесть секунд. Совка свистела за спиной в темноте, прибой шуршал у ног, и эти два ритма, свист и шорох были всем, что осталось от мира, когда закроешь глаза.

Утопленники.

Пять. Или шесть. В голубом свечении не сосчитать, контуры размывались, сливались с водой и друг с другом. Плечо. Нога. Рука вытянутая, пальцы в воде. Волна касалась, голубая вспышка обтекала руку, медленно, ровно. Один лицом вниз, одежда тёмная, мокрая, облепила тело. Волосы или водоросли расходились в воде при каждой волне и собирались. Другой дальше, у камней, спина округлая, серая. Можно принять за валун. Два года назад принимала.

Лена села на камень.

Свой. Плоский, серый, тёплый ещё от дневного жара. Расстояние до кромки метров пять, привычное, ноги знают, где остановиться. Ближе не подходила. Не из страха, скорее из привычки, которая когда-то была уважением.

Начала говорить. Тихо. Как каждую ночь.

— Гена камбалу поймал. Хорошую. Доволен был, не сказал, но видно. Он никогда не говорит, когда доволен. Только когда нет.

Голос ровный. Негромкий. Не для них. Для себя. Или для них.

— Марк помогал. Молча. Он всегда молча.

Помолчала. Прутик в пальцах, нашла на камне, крутила медленно.

Один из утопленников, движение. Медленное, бесцельное. Рука сдвинулась? Или волна качнула. Тела качались в ритме прибоя, как водоросли, как всё, что не держится за дно. Всегда можно объяснить волной.

Лена объясняла волной. Два года.

Совка свистнула. Две секунды. Свистнула.

***

Тишина. Прибой.

Лена смотрела на утопленников. Свечение у кромки мерцало, ровное, холодное. Пальцы на коленях. Прутик на камне рядом, забытый.

Потом тихо. Без перехода.

— И мы ели ту рыбу. Все.

Рыба, которую ловят Марк и Гена каждое утро. Из этого моря. Из воды, где утопленники приходят с приливом и уходят с отливом, а иногда не уходят, лежат день, два, пока течение не заберёт. Вода, в которой что-то есть. Планктон светится на них голубым. Планктон в воде. Рыба ест планктон. Рыба на столе, на углях, в мисках, которые Света ставила каждое утро четыре года. Каждое утро. Руки в движении, левая помешивает, правая относит. Теперь некому ставить.

Цепочка.

Лена знала. Все знали. Никто не говорил.

Как со Светой. Рукава длинные в тридцать градусов. Звуки из дома ночью, которые слышали все и объясняли ветром. Синяки. Алёна с глазами вниз. Четыре года. Никто не сказал.

— Мы терпели, — тихо. — Её терпели. Их терпим. Рыбу едим. Какая разница.

Пальцы на коленях сжались и разжались. Прутик сломался, тихо, пополам.

Волна набежала, голубой свет на мокрых телах, и откатилась, забирая свечение с собой.

***

Свечение ярче. Прилив.

Утопленников больше. Восемь? Десять? Вода несла, подталкивала, и контуры шевелились, медленно, тяжело.

Среди них маленькая фигура. У самой кромки, там, где волна добегала и останавливалась. Не двигалась. Ниже остальных. Тоньше. Руки вдоль тела.

Ребёнок.

Лена видела раньше. Маленькие попадались. Не часто. Не каждую ночь. Марк видел однажды, с гребня, в первый год. Видел и ушёл.

Смотрела. Не подходила. Правило не смотреть в лицо. Лена не смотрела в лицо. Но видела руку. Маленькую. Пальцы в воде. Голубая вспышка обтекала их, как остальных, ровно, безразлично.

Катя?

Катя. Здесь. В этом море, на переходе к острову. Пять лет. Тело давно унесло. Или нет.

Не Катя. Просто маленькая. Просто ребёнок. Чей-то. Откуда-то. Море принесло.

Лена молчала. Долго. Совка свистнула и замолкла. Свистнула и замолкла. Прибой ленивый, хлюпанье по гальке. Мерцание на маленьких пальцах.

— Спи.

Встала. Колено хрустнуло. Пошла обратно. Тропа вверх, камни знакомые, босые ступни. Мимо могилки Бади — не остановилась.

Домой. Легла. Не спала.

За стеной тишина. За окном совка свистнула и замолкла. Прибой стихал. К утру уйдут. Галька будет мокрой. Чистой.

🍚🍚🍚

Глава 10. Вина

«Я пришла помочь. Помощь убивает.» — Надя

21–23 июля 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке

Температура: +20–22°C | Пасмурно, ветер → прояснилось к 23-му

Море: волны

Община: 35 человек

Ресурсы: рыба — 6 дней, родник — полный, оружие — арбалет (2 болта), ножи, гарпуны. Корабль — 75%

***

День.

Надя не вышла.

Дверь комнаты закрыта. Антон принёс воду, поставил кружку на стол, рядом с блокнотом. Карандаш на полу. Не поднял. Постоял. Вышел.

Обход.

Тропа от дома. Камни. Шиповник сухой: листья бурые, ломкие от засухи.

Восточный берег. Корабль: крен чуть меньше, палуба ровнее, видно с тропы. Удары кувалды. На палубе двое. Не Руслан.

Серые зубы. Дымка.

Родник. Камни под ступнями мокрые, холодные от брызг. Не остановилась.

Огород. Кол вывернут. Стебли помидоров легли набок, нижние листья желтеют у тёплой земли, вялые, как водоросли на камне. Никто не подвязал. Прошла мимо.

Южный берег. Мимо.

У костровища рис на камнях. Побелевший, сухой. Муравьиная тропа к ближнему зерну. Никто не убрал.

Шестнадцать минут.

Проговаривание.

Тридцать пять. Родник полный. Сети...

Нет.

Губы двигались. Звука не было.

Тридцать пять.

Пошла.

Камень у тропы. Пустой. Ни палки, ни следов на песке. Клуб. Шесть женщин, слово дня, палка по песку. Не сегодня. Не вчера.

Дом Руслана на тропе. Дверь закрыта. Ставни закрыты. Без запаха рыбы на углях, без звона, без дыма. Как вчера. Без Светы.

С корабля — стук.

Дома. Алёна и Аня на полу в комнате Марка. Колени к подбородку. Аня, руки вокруг коленей, смотрит в стену. Алёна, руки вдоль тела. Тихая.

Оля пришла после обеда. Босая, загорелая, шестнадцать лет. Не говорила. Не обнимала. Достала верёвку, села рядом с Алёной на пол. Пальцы двигались быстро, без паузы. Алёна смотрела на пальцы. Долго.

Аня поднялась. Вышла на крыльцо. Постояла, ветер с моря трогал волосы, тёмные, спутанные. Вернулась. Легла. Спиной ко всем.

С корабля стук.

***

Утром Антон копал за домом Руслана. Правой. Левая висела вдоль тела.

Лопата в каменистой земле. Скрежет, удар, камень в сторону, рукоять скользила в мокрой ладони, пот по лбу, снова удар, снова камень. Марк рядом. По очереди. Молча. Яма неглубокая.

Света рядом с Бади. Камни кружком. Без таблички. Лена не вырезала, не смогла или не захотела.

Пришли. Тамара. Ира, чуть в стороне. Оля с заплаканными глазами. Надя молчала, руки сцеплены перед собой. Дети, не все. Алёна стояла у края. Смотрела вниз.

Руслан не пришёл.

Ветер с моря. Запах полыни и тёплой земли. Ни молитвы, ни речи.

Антон положил последний камень. Встал. Вытер правую о штаны. Пошёл.

Вслед за ним, по одному, остальные.

***

Второй день.

Надя не вышла.

Алиса зашла утром. Стук в дверь. Тишина. Открыла.

Надя у окна. Спиной. На табурете. Руки плели. Пальцы быстро, привычно, без паузы. Полоска ткани, узел, полоска, узел. На коленях плотный тряпичный шар. Просто руки, которые не могут остановиться.

Губы шевелились. Без звука.

— Мам.

Пальцы замерли. Секунда. Продолжили.

— Тамара приносит еду, — сказала Алиса. — Рыба. Зелень.

Кивнула. Не обернулась.

— Девочки у нас. Аня ест. Медленно. Алёна нет.

Кивнула.

Запах в комнате: пот, закрытое, тёплое дерево. Густой, влажный, второй день без воздуха. Кружка воды на столе. Полная. Не пила.

— Мам. Открой окно.

Не ответила. Пальцы плели.

Алиса постояла. Вышла. Прикрыла дверь.

Алёна и Аня у стола. Алиса присела на корточки.

— Поживёте пока у нас, — сказала.

Аня кивнула. Алёна не подняла глаз.

Тропа к дому Руслана. Двести шагов. Камни тёплые, ещё не горячие, утро, солнце не добралось до этой стороны. Ветер с моря.

Руслан на крыльце. Сидел. Спина к стене, локти на коленях. Руки чистые, ни масла, ни ржавчины, за месяц впервые. Трезвый. На корабль не пошёл. Второй день.

Алиса шагнула к крыльцу, от щелей в ставнях пахло кислым. Выдохшееся, старое, как брага, которую забыли убрать. Второй день.

Алиса остановилась. Три шага до крыльца.

— Девочки поживут у нас, — сказала.

Руслан поднял голову. Медленно.

— Мои дети, — сказал. Тихо. Ровно.

— Мой остров.

Секунда. Две.

Руслан смотрел. Алиса стояла. Маленькая. Худая. Двадцать три года. Руки вдоль тела. Подошвы жёсткие, широкие, шесть лет по камням, по мокрой гальке, по горячей тропе.

За спиной шесть лет острова. Четверо убитых. Дома арбалет.

Руслан встал. Медленно. Шагнул с крыльца. Выше Алисы на голову. Шире вдвое.

Посмотрел на тропу, на дом Малковых. На Алису.

Отвернулся. Пошёл к берегу. Широкий шаг. Не обернулся.

Алиса стояла. Камни тёплые под ступнями. Чайка над мысом, одна, белая, крик тонкий и далёкий. Стук с корабля.

Вернулась.

Алёна и Аня у стола, на скамье, с краю. Руки на коленях. Рядом Оля щёлкала орехи, два раскрошились, один целый. Протянула Алёне. Алёна взяла. Не съела. Держала в ладони.

Надя вышла из комнаты. Первый раз за два дня. Медленно, босая, в том же платье, что и позавчера. Губы сухие. Руки пустые. Пальцы двигались, сжимали воздух.

Подошла к Алёне. Молча.

Погладила по голове. Волосы тонкие, тёмные. Как у матери.

Алёна не вздрогнула.

Впервые.

Рука Нади на затылке. Тепло. Волосы. Тонкие.

Алёна не убрала. Не отвернулась.

Оля смотрела. Глаза мокрые. Ничего не сказала.

***

Марк взял лодку утром. Один.

Гена стоял на берегу. Полотенце на плече, ведро в руке. Как каждое утро. Только сегодня Марк не ждал.

Оттолкнул лодку. Запрыгнул. Вёсла.

Гена поставил ведро на гальку. Смотрел.

Лодка уходила. Вёсла мерно, ровно, Марк спиной, широкие плечи, рубашка тёмная от пота между лопатками. Не обернулся.

Серые зубы. Тёмная вода между ними, узкая, как щель в стене. Прошёл. Открытое море.

Весь день.

Ветер. Облака низкие, серые, быстрые, шли от материка длинной грядой, цепляя воду тенями. Волны в борт. Покачивало. Лодка скрипела.

Не закидывал сети. Не разматывал леску. Не доставал гарпун.

Сидел.

Руки на бортах. Ноги на дне лодки, мокрые. Вода хлюпала под досками.

Правая рука. Кулак. Мозоль на основании большого пальца побелела от давления.

Кулак. Пальцы белые. Как тогда, в лодке — Катино запястье, мокрое, тонкое. Пальцы соскользнули.

Качка. Вода серая. Небо серое. Тонкая линия горизонта между ними.

Вернулся к ночи. Вытащил лодку на гальку, тяжело, ноги скользили по мокрым камням. Один. Рыбы в лодке не было.

Не ловил.

Гена у потухшего костра. Угли серые, холодные. Запах дыма давно ушёл. Поднял голову. Посмотрел. Не спросил.

Марк прошёл мимо. Правый кулак вдоль тела. В дом. На пол. Закрыл глаза.

***

Ночь.

Южный берег. Галька мокрая от прилива, тёмная. Прибой тихий, ленивый.

Мокрый тяжёлый звук. Шуршание по камням. Медленное. Ритмичное.

Лена сидела на большом камне у кромки. Босая. Колено правое согнуто. Волосы распущены, ветер трогал. Запах: соль, водоросли, гниль. И что-то ещё.

Тише обычного.

— Света, — сказала. Негромко.

Плеск. Шуршание. Силуэты у воды. Двигались медленно, привычно.

— Помнишь? Нет, откуда.

Тишина. Ветер.

— Она ему рыбу жарила. Каждый день. А он бил. И ел потом.

Пауза. Волна накатила на гальку, зашуршала, откатилась.

— И мы ели ту рыбу. Все.

Долго сидела. Ветер стих. Дождь начался мелкий, косой. Камни заблестели.

Серая фигура прошла в трёх метрах. Медленно. Хлюпанье. Не повернулась.

— Скоро вас станет больше, — сказала. — Нас меньше.

Встала. Колено хрустнуло. Повернулась к тропе.

Нога на мокром камне скользнула. Второй шаг, подошва ушла вбок. Руки хватали воздух. Удар: бок, рёбра, камень. Перекат. Голова о край валуна. Касательно. Хватило.

Белое. Темнота.

Лежала. Дождь по лицу. Дыхание короткое, рваное. Рёбра огнём. Попытка встать, боль согнула обратно. Пальцы царапали мокрый камень, дождь бил по рукам, по шее, мелкий, ровный, не переставая.

Не встала.

Прилив. Вода ближе. Они ближе. Медленно. Тихо. Не торопились.

Вода дошла до ног, подняла край одежды: холодная, тяжёлая, пахнущая солью и водорослями. Они стояли вокруг. Три. Пять. Семь. Серые, мокрые, неподвижные. Смотрели. Не трогали. Не уходили.

Лена лежала среди них. Дождь. Холод. Рёбра не давали вдохнуть полной грудью. Вода четырнадцать градусов. Мокрая одежда, ветер, камень. Ночь.

***

Рассвет. Отлив, вода отступила, обнажив тёмные камни с полосами пены и прилипшими водорослями. Утопленников нет. Ушли с водой.

Марк на берегу раньше всех. Каждое утро: вниз, к воде, к лодке.

Увидел. На камнях, у линии прилива. Тело. Мокрое. Бледное. Волосы прилипли к лицу.

Побежал. Колени в лужах. Руки к шее — пульс есть. Дышит. Поверхностно. Губы синие. Кожа ледяная.

Лена открыла глаза. Смотрела на Марка. Шёпотом:

— Они стояли. Вокруг. Всю ночь.

Марк не спросил кто. Подхватил: рука под спину, вторая под колени. Лена скрипнула зубами. Рёбра. Понёс к дому. Тропа мокрая после дождя. Шаг за шагом.

Не повторил никому, что она сказала. Никогда не повторит.

***

Третий день.

Антон вошёл к Наде утром. Сел рядом на пол. Спиной к стене. Молча.

Надя плела. Губы двигались. Тряпичный шар на коленях, плотный, бессмысленный.

Антон протянул левую руку. Ту, которая болит. Которая еле держит. Которой пять лет хватает через раз.

Взял Надю за руку. Пальцы сомкнулись.

Надя не убрала. Пальцы замерли. Первый раз за три дня.

Тишина. Ветер за стеной. Море далёкое, ровное, едва слышное сквозь закрытые ставни.

Сидели.

Потом Антон встал. Тяжело. Погладил Надю по голове. Коротко. Вышел.

К берегу.

Камень. Плоский, тёплый. Корабль перед ним. Палуба мокрая от росы. Запах масла и ржавчины с борта. Дима, ещё двое. Стук. Голоса.

Рука ноет. Левая. Погода.

Позавчера на палубе. Лебёдка. Правой ключ, левой придержал рычаг. Получилось.

На острове каждое движение борьба. Одна рука, неудобно, медленно, рука устаёт, рука не держит. Пять лет.

На корабле иначе. Штурвал, рычаги, лебёдка. Сделаны для хвата одной рукой. Тело работало легче, чем за все годы на берегу.

Раньше хотел уплыть. Посмотреть. Горизонт. Может, берег. Может, люди.

Теперь. Уплыть на одной палубе с человеком, который убил жену.

Смотрел на горизонт. За корабль. Дальше серая полоса, и за ней вода, и небо, и где-то между ними Ниигата.

Да. Горизонт не Русланов.

Не закончил мысль. Рука болела.

На корабле болела меньше.

***

Лена в доме Малковых. На полу, на одеялах. Надя над ней, перевязка рёбер полосками ткани. Сухая одежда. Горячая вода.

Дышала поверхностно. Каждый вдох осторожный. Ушиб, не перелом. Ссадина на виске запеклась. Бледная. Дрожь не проходила, Надя чувствовала ладонью.

Третий день без слов. Но руки помнили. Растирала Лене ступни медленно, от пальцев к щиколоткам, как делала детям, когда те приходили с мороза. Кутала. Травяной отвар к губам. Лена глотала.

Антон в дверях. Смотрел. Левая рука к косяку. Молчал.

Через стенку Ваня кашлял.

***

Позже.

Марк у воды. Леска. Гена не пришёл. Один.

Волны. Чайки. Облака ушли, небо чистое, бледное. Ветер тёплый, с юга.

Камбала дёрнула леску. Марк подсёк. Вытащил. Серебристая, пахнет огурцом и солью. Ведро.

Вторая. Мелкая. Обратно в воду. Леска уходила в серую воду, натягивалась и слабла.

Третья. Средняя. Ведро.

Алиса пришла по гальке. Тихо. Села рядом на камень. Плоский, широкий, на двоих. Ноги вытянула. До воды не доставали.

Молчали.

Волны. Прибой. Чайка над серыми зубами, тень скользнула по воде и ушла.

Марк закинул леску. Подождал. Смотал. Закинул снова. Правая рука на леске, кулак привычный, пустой.

— Ты решишь, — сказал.

Алиса повернулась.

— Что?

— Что нужно. Ты всегда решаешь.

Леска натянулась. Подсёк. Камбала. Ведро.

Алиса смотрела на серые зубы. На полоску между ними. Тёмную. На море за ними.

Не ответила.

***

Ночь.

Совка. Пауза. Совка.

Мокрый звук с юга. Шуршание.

Тридцать пять. Тридцать пять.

Родник полный. Сети... Марк рыбачит один. Гена не вышел. Два дня. Рыба шесть. Или пять. Не считала сегодня.

Огород стоит. Помидоры. Никто не подвязал. Тамара с Ваней. Ваня кашляет. Лена: рёбра, холод. Двое больных. Лекарств нет.

Надя вышла. Третий день. Антон держал. Левой.

Мой остров.

Девочки. Алёна не ела. Аня кивнула. Его дети. На моём полу.

Руслан отступил. Пока.

Пока.

Мне нужен человек, который бьёт жену. Бил.

Ты решишь. Ты всегда решаешь.

Решу.

Тридцать пять. Рыба. Родник. Корабль. Руслан.

Решу. Что?

Губы двигались. Звука не было.

Совка. Совка.

Блокнот на столе. Не открывала два месяца. Открыла. Чистая страница. Ручка в руке.

Закрыла. Руки не помнят.

Положила обратно. Легла. Не спала.

Алёна в соседней комнате. На полу. Рядом с Аней. Глаза открытые.

Серые зубы в окне. Корабль между ними. Без огней. Без стука.

🍚🍚🍚

Рыба

23 июля 2037

Четыре утра.

Марк лежал с открытыми глазами. За перегородкой тихо, Алёна и Аня, третий день, третью ночь. Раньше спали. Теперь не спят.

Надина дверь закрыта. Третий день. За дверью тихо.

Встал. Штаны, рубашка, сандалии у порога. Правый кулак сжат, пальцы затекли за ночь. Размял левой, по одному, привычно. Вышел на тропу.

Тропа к причалу. Камни мокрые от росы, тёплые, ночные. Воздух плотный, неподвижный, пах морем и землёй. Трава по краям длинная, шуршала по щиколоткам. Темнота не полная, восток серее запада. Лягушки у родника, две или три, тонко, далеко.

Тело знает куда. Пять лет, каждое утро: встать, одеться, тропа, лодка, вёсла. Гена на берегу.

Гена ждал.

Стоял у воды, руки в карманах, полотенце на плече. Ведро на гальке, пустое, перевёрнутое. Смотрел на бухту, серую, неподвижную. Лицо тёмное, выжженное ветром, борода седая. Колени хуже каждый год: по тропе шёл дольше, ноги ставил осторожно, боком на крутых, и вставал с камня, придерживаясь рукой за куст. Садился в лодку тяжелее, чем вчера.

Марк подал руку. Правую. Гена взял, ладонь сухая, жёсткая, тонкая, кости под кожей. Борт качнулся, вода хлопнула по дереву. Сел, расправил полотенце на коленях. Не поблагодарил. Не нужно.

Сеть на корме, тяжёлая, мокрая, пахла тиной. Гена потянул край, расправить. Пальцы скользнули, сеть ушла обратно, грузила стукнули о дно лодки. Потянул снова. Руки не держали: тонкие, сухие, хватки нет. Сеть провисла, мокрая, тяжелее, чем вчера, или руки слабее.

Марк перехватил. Вытащил один, сложил на корму, расправил поплавки. Не посмотрел на Гену. Гена на свои руки. Секунду. Потом вёсла. Как обычно.

Отчалили.

Вёсла в уключинах, скрип, плеск. Лодка пошла от берега в серое, и камни на дне уходили вниз, тёмные, заросшие, пока не стало глубоко и дно не пропало. Вода гладкая, маслянистая от предрассветной сырости. Запах водорослей и соли плотный, тёплый, шестой год один и тот же, как запах лодки и сетей. Воздух тёплый, вода холодная: граница по рукам, от локтей вниз.

Пять лет, каждое утро. Слова кончились на второй год. Остались три: пошла, рыба есть; пусто, нет; домой, хватит. Три слова. Достаточно.

Марк грёб. Правый кулак на весле, сжат. Мозоль на основании большого пальца, белая, старая, пять лет. Рука помнила форму того, чего нет. Пальцы сомкнуты, как вокруг предмета, которого давно нет, но рука не забыла. Утром, днём, ночью, во сне.

Левая на втором весле. Ладонь открыта. Всегда открыта. Только правая помнит.

***

Сеть ушла в воду тяжело. Грузила потянули край, поплавки легли на поверхность ровной дугой. Гена расправил со своей стороны, Марк придержал корму веслом. Без слов.

Ждали.

Тишина настоящая. Не та, что на берегу, где голоса, стук молотков с корабля, дети, кто-то зовёт кого-то. Здесь вода и небо. Чайки высоко, белые на сером, кружат. Скрип уключины, когда качало. Плеск о борт, мелкий, ровный, как дыхание спящего.

Свет менялся. Серое светлело от востока, медленно, и вода меняла цвет: чёрная у бортов, тёмно-серая дальше, розоватая у горизонта, где небо касалось моря.

Гена считал чаек.

— Семь.

Вслух, ни к кому. Марк не ответил. Считал рыбу, когда будет. Третий день пусто. Поплавки не двигались, дуга на воде ровная, мёртвая. Рыба уходит: дальше от берега, глубже, туда, где сети не достают. Шесть дней запаса. Или пять.

Волна качала лодку мелко, коротко, бок о бок с тишиной.

Гена сидел на корме, спина прямая, руки на коленях. Не торопил. Никогда не торопил. Смотрел на воду, как смотрят на огонь, не видя, просто глаза заняты привычным.

— Пусто.

Марк кивнул.

Тишина вдвоём. Не неловкая, полная. Как комната, в которой всё на месте и дверь можно не закрывать. Пять лет, каждое утро. Тысяча восемьсот рассветов. Ни разу не спросил про кулак.

***

Сеть пустая. Вытащили, сложили на дно лодки, мокрая, тяжёлая, запах тины и чего-то подводного, живого. Забросили снова, ближе к серым зубам, где течение сильнее и дно каменистое.

Ждали.

Марк опустил правую руку за борт. В воду. Холодная, утренняя, до солнца. Ломило костяшки, тупо, мелко. Пальцы сжаты. Кулак в воде.

Под лодкой темно. Глубина. Если мелко, видно дно: водоросли бурые, длинные, качаются сами по себе, без течения. Если глубоко, ничего. Темнота, дна нет.

Здесь глубоко.

Рука в воде по запястье. Холод обжимал пальцы плотно, ровно. Кулак белел.

Что-то? Свечение, зеленоватое, слабое, на грани зрения, там, где вода переходит в темноту. Мерцнуло. Или отражение неба. Или ничего.

Тень маленькая. Ниже, чем водоросли, ниже, чем свет, в толще воды, где не разобрать. Или воображение. Рука помнит форму. Глаза тоже помнят, видят то, чего нет. Или то, что есть, но не для других.

Марк не нырнул.

Просто держал руку в воде. Кулак. Мозоль побелела от холода. Или от напряжения: пять лет одного и того же, сомкнутые пальцы вокруг пустоты.

Пальцы.

Медленно. Один за другим.

Мизинец первый, самый лёгкий. Отошёл сам, как отпускают верёвку, когда лодка привязана. Безымянный за ним, чуть медленнее. Средний. Указательный дольше, этот палец ложился на форму плотнее остальных и выпрямился с усилием.

Большой, последний. Самый трудный. Мозоль натянулась, кожа белая, плотная, и палец разогнулся по миллиметру, медленно.

Ладонь раскрыта. В воде. Пальцы расправлены, и вода проходила между ними, холодная, живая, обычная. Течение несло мелкие песчинки, они касались кожи и уходили.

Ничего на дне. Ни свечения, ни тени, ни маленькой фигуры. Просто вода. Тёмная, глубокая, без дна.

Впервые. Этого достаточно.

Гена смотрел. Видел. Не спросил.

***

Сеть пустая. Третий день.

— Домой.

Марк вытащил руку. Ладонь мокрая, раскрытая. Правая. Капли скатывались по линиям ладони, по мозоли, белой, но мягкой. Палец не сжался обратно. Не сразу. Не рефлекторно, как сжимался каждое утро пять лет.

Взялся за весло. Обеими руками. Правая ладонь, не кулак. Непривычно. Весло лежало в руке иначе, скользило свободнее, дерево по коже, и грести было легче, хотя ничего не изменилось. Те же вёсла. Та же лодка. Та же серая вода.

Берег. Днище по гальке, плеск. Вытащили лодку, Марк за нос, Гена за корму. Верёвку на кнехт. Гена повесил полотенце, взял ведро. Пошёл к тропе, медленно, колени, подъём.

Марк стоял у воды.

Минуту. Смотрел на море, серое, плоское. Серые зубы по бокам бухты, мокрые от тумана. За ними открытое, без горизонта, без конца.

Не искал.

🍚🍚🍚

Глава 11. Аптечка

«Чабрец, мята, одуванчик. Больше нет ничего. Раньше хватало.» — Надя

24 июля 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке

Температура: +25°C | Безветрие, душно

Море: штиль

Община: 35 человек

Ресурсы: рыба — 5 дней, родник — полный, оружие — арбалет (2 болта), ножи, гарпуны. Корабль — 80%

***

Утро.

Совка замолчала. Прибой и чайка, одна, далеко, крик протянулся над бухтой и затих — ничей.

Тридцать пять.

Алиса встала, ноги на пол, камень тёплый, ночь не остудила. Четвёртый день без ветра. Воздух стоял в комнате густой и солёный, как вода в ведре.

Алёна в соседней комнате, рядом Аня, рядом Оля, осталась на ночь. Три тела на полу, дышали ровно. Алёна лежала лицом к стене, волосы тёмные на подушке, как у матери. Тонкие.

Лена за перегородкой, на боку, одеяло до подбородка. Повязка на рёбрах, Надина, тугая. Дышала мелко, каждый вдох до половины.

Вышла.

Обход.

Тропа от дома. Камни, лишайник на втором, жёлтый, сухой, трещина поперёк. Шиповник, тот же куст, тот же шип у щиколотки. Не зацепил. Вторую неделю не цепляет, обход короче: шип дальше, или шаг длиннее. Ступни знали каждый выступ на тропе, как ладонь знает рукоять ножа.

Восточный берег.

Корабль.

Грохот и голоса, не двое, трое или четверо. На палубе тент новый, брезент натянут между надстройкой и мачтой, верёвки белые, с корабля, не ржавые. Тень на палубе полукруглая, как парус, положенный набок. Фигуры двигались под тентом: широкий Руслан, худой Дима, ещё две. Грохот не прекращался, размеренный.

Руслан вернулся на корабль второй день подряд, с рассвета, как до Светы. Корабль не останавливался. Света мертва четвёртый день. Восемьдесят процентов.

Серые зубы. Полоска между ними синяя. Штиль. Море гладкое, тяжёлое, от берега до горизонта без единой морщины, одна плоскость. Ни ветра. Жесть на солнце.

Родник полный, вода из расщелины, холодная, единственный холод на острове в эти дни без ветра. Не остановилась, не зачерпнула. Обход.

Огород.

Огород.

Помидоры на земле, стебли жёлтые, не от солнца, от сухости. Кол вывернут, стоит так с прошлой недели. Два куста мёртвые, листья скручены, коричневые. Зелень на грядках мелкая, вялая, земля потрескалась, второй месяц без дождя. Тамара не приходила пятый день. Ваня кашляет.

Южный берег, издалека. Камни, на гальке ничего. Днём чисто, как всегда, как десять лет.

Пятнадцать минут.

Проговаривание.

Тридцать пять. Родник полный. Сети... Марк? Не знаю. Гена не вышел пятый день. Колени. Или Света. Рыба, пять. Или четыре. Не считала.

Огород. Два куста мёртвые. Ира... Нет. Ира не была.

Корабль, стук, четверо, Руслан. Тент новый. Восемьдесят процентов. Девяносто? Не знаю. Не знаю.

Тридцать пять. Тридцать...

Губы двигались, звука не было.

Пошла.

Камень у тропы пустой, клуб не собирался неделю. Палка лежала в траве, та, которой Надя писала на песке. Lighthouse. Compass. Shelter. Слова из другого мира. Трава проросла сквозь буквы.

Дом Руслана. Дверь закрыта, ставни закрыты, без дыма, без запаха. Корзины у стены, плетёные, Светины, три штуки. Одна упала. Никто не поднял.

С корабля стук.

Дома.

Надя на крыльце, сидела, карандаш в пальцах крутила. Блокнот на коленях, закрытый.

— Доброе утро, — сказала Алиса.

— Доброе, — сказала Надя. Не подняла головы. Пальцы крутили карандаш быстро, как тогда, у костра, когда произнесла «антибиотики» впервые.

— Как Ваня? — спросила Алиса.

Надя остановила карандаш. Посмотрела.

— Тамара заходила вчера вечером. Кашель хуже. Температура.

— Сильная?

— Не знаю. Лоб горячий. Термометра же нет. Сильная или нет, по ладони не скажешь.

Карандаш снова крутился.

— Отвары давала? — спросила Алиса.

— Три дня. Не помогает.

— Лена?

— Рёбра держат. Повязку меняла утром. Обезболивающее бы.

Молчали.

Стук с корабля, чайка, прибой.

***

Тамара пришла после полудня.

Ваня на руках, голова на плече Тамары, волосы мокрые. Щёки красные, глаза закрыты, ресницы слиплись.

Алиса стояла у двери. Тамара прошла мимо, не спросила, не остановилась. К Наде.

В углу Лена, на боку, повязка, глаза открытые. Посмотрела на Ваню, на красные щёки. Не двинулась.

Запах кислый, сладковатый, пот и что-то ещё, острое, как от больного зуба. Дыхание Вани частое, мелкое, с присвистом.

Надя взяла. Ваня перешёл, горячее тело обвисло, голова запрокинулась. Три года, десять килограммов. Может, девять.

Топчан, одеяло тонкое. Ваня лежал и дышал, грудь вверх, вниз, быстро. На выдохе хрип, не кашель, хрип глубокий, мокрый.

Надя: ладонь ко лбу, к шее, к груди. Три секунды, четыре. Лицо не изменилось, руки да. Пальцы замерли на рёбрах, считала вдохи: двадцать, тридцать, сорок за минуту.

— Когда началось? — спросила Надя.

— Позавчера. Кашель. Потом температура. Вчера ночью хуже. Не ел. Пил мало. Воду выплёвывает.

— Стул?

— Жидкий. Утром.

— Уши трогала?

— Трогала. Не плакал.

Надя приложила ухо к груди, щека к рёбрам, седые пряди на одеяле. Слушала долго. Ваня не двигался, грудь вверх, вниз. Хрип. Хрип.

Переложила ухо, другая сторона. Слушала.

Выпрямилась.

— Лёгкие, — сказала.

Одно слово.

Тамара стояла в дверях, руки вдоль тела, пальцы белые, сжаты. Губы тонкие. Не двинулась.

— И что? — спросила Тамара. Голос ровный. Ровный.

Надя погладила Ваню по голове. Мокрые волосы, тёплые.

— Отвар не лечит лёгкие. Мята не лечит лёгкие. Нужны антибиотики.

Тишина.

Прибой, удары с палубы, чайка.

Алиса в дверях, спиной к косяку, руки скрещены. Не скрещены, пальцы впились в предплечья.

Двое. Лена рёбра, мелкое дыхание. Ваня хрип. Одна неделя.

— Где антибиотики взять? — спросила Тамара. Знала.

— На корабле, — сказала Надя. — Каюта четыре. Белый ящик с красным крестом. Третья полка. Надписи на английском. Amoxicillin. Видела в июле, когда осматривали.

Тамара повернулась к Алисе.

Смотрела.

Алиса смотрела на Ваню, на грудь, вверх, вниз, хрип. На мокрые волосы, на красные щёки. Три года, родился на этом острове, не видел другого мира, не знает, что бывает асфальт. Тридцать пять человек, это все.

— Я поговорю с папой, — сказала Алиса.

Тамара не двинулась. Стояла.

— Мне не нужен разговор с Антоном. Мне нужен амоксициллин.

Надя подняла голову.

— Тамар...

— Три дня чабреца твоего. Три ночи без сна. Он горит. Слышишь? Горит. Ты сама сказала — лёгкие. Лёгкие в три года без антибиотиков, это смерть. Я не буду ждать разговора с Антоном.

Тишина. Ваня закашлялся, мокро, долго. Надя повернула его на бок, слюна на подушке.

— Я схожу, — сказала Алиса. — Схожу. Сегодня.

Тамара кивнула, один раз, коротко. Села на пол рядом с топчаном, колени к груди, рука на Ваниной спине. Маленькая спина, рёбра под ладонью, вверх, вниз, хрип.

***

Антон у верстака, перевёрнутое ведро, спиной к стене, правой рукой рашпилем по дереву. Ручка для лопаты, старая треснула.

Алиса вышла, стала рядом, прислонилась к стене. Камень горячий, двадцать пять, без ветра тридцать.

— Там Ваня, — сказала Алиса.

Антон не остановился. Рашпиль по дереву, стружка на камень.

— Лёгкие?

— Мама говорит лёгкие. Хрипит.

Рашпиль остановился.

— Антибиотики нужны, — сказал Антон. Не вопрос. Констатация.

— Да.

— Корабль.

— Да.

Антон положил рашпиль, повернул заготовку, посмотрел. Положил.

— Я схожу, — сказал.

— Я сама.

— Нет.

Алиса посмотрела на отца.

— Ты не была на корабле с осмотра. Две недели. Остров — твоё пространство. Корабль — его. Если ты придёшь за лекарством — это другое. Это ты просишь. Если я, это отец больного ребёнка. Не лидер.

— Ваня не наш.

— Ваня наш. Все дети наши.

Алиса молчала.

— И потом, — сказал Антон. Тихо. Левая рука из кармана, положил на колено, пальцы медленно согнул, разогнул. — Я знаю, где каюта. Был там.

— Когда?

— В июле. С Русланом. Он показывал.

Стук с корабля, далёкий, размеренный.

— Иди, — сказала Алиса.

***

Берег. Галька горячая под ногами, полдень. Солнце над серыми зубами, белое, размытое, в дымке. Ни облака.

Тень от корабля короткая, крутая, почти под бортом. Корабль стоял ровнее, чем две недели назад, крен меньше. Помпа работала, тонкая струйка из борта в море. Кто-то качал.

Якорная цепь ржавая, тёплая от солнца. Рядом ступени сварные, семь перекладин, не было раньше, Дима приварил. Крутая лестница, наклон к борту.

Антон встал у цепи, правой рукой за перекладину. Левая в кармане. Достал, пальцы на металл, тёплый, шершавый. Сжал. Держит, через раз, но сегодня держит.

Перехват. Перехват. Перехват.

Палуба.

Запах первый: масло и краска, свежая, белая на леере, поверх ржавчины. И жасмин слабый, из надстройки. Чужой запах. На своём острове, чужой.

Палуба чище, чем в июле, мусор убран, канаты свёрнуты аккуратно, кольцами, как положено на рабочем судне. Тент, брезент между мачтой и надстройкой, тень. Под тентом Дима, без рубашки, загорелый, плечи широкие, двадцать лет. Тросы в руках.

— Антон Викторович, — сказал Дима. Поднял голову, не удивился.

Антон кивнул.

Прошёл мимо, к надстройке. На пороге мукадэ, чёрная, длинная, на ржавом металле. Замерла. Антон переступил. Коридор тёмный, узкий, пахло маслом и чем-то сладким, чай, как в первый раз. Иероглифы на стенах, номера кают: один, два, три, четыре.

Дверь открыта.

Каюта маленькая: койка, стол привинчен к полу, шкафчик на стене. Иллюминатор круглый, свет золотистый, пыль в луче, мелкая, медленная, как будто каюту не тревожили десять лет и не будут ещё столько же. На стене фотография: мужчина в спасательном жилете, улыбается, ветер в волосах, за ним берег зелёный, крутой. Иероглифы на обороте рамки, не прочитать.

Третья полка. Ящик белый, красный крест, защёлка.

Открыл.

Блистеры, ампулы, бинты, пластырь, ножницы маленькие, пинцет, всё в целлофане, целое, как вчера положили. Надписи: иероглифы крупно, английский мельче. Amoxicillin 500 mg, три блистера. Azithromycin 250 mg, два. Ibuprofen 200 mg, четыре блистера. Gauze, antiseptic. Термометр электронный, в футляре, батарейка.

Термометр.

Пять лет без термометра. Надя ладонью, горячий, не горячий, очень горячий. Ладонь вместо прибора, пять лет.

Взял амоксициллин, три блистера. Ибупрофен, два. Термометр. Убрал в карманы, застегнул.

Постоял.

Каюта, свет, пыль. Фотография: мужчина улыбался, зелёный берег за ним. Может, Ниигата, может, другой порт. Не узнать.

Кроссовки у порога. Маленькие. Детские, двадцать восьмой размер. Стояли ровно, носками к двери, как будто ребёнок вышел на минуту.

Антон вышел, закрыл дверь, не до конца, как было.

Коридор. Палуба.

Руслан у лебёдки, рычаг обеими руками, рубашка мокрая на спине. Мышцы на предплечьях, татуировка — якорь и цепь, грязные от масла. Повернул голову, увидел Антона, увидел карманы оттопыренные, полные.

— Лекарства? — спросил.

— Да... Ване.

Руслан кивнул. Не отпустил рычаг.

— Амоксициллин. Розовые. Доза половина капсулы. Растворить в воде. Каждые восемь часов. Три дня минимум. Пять лучше.

Сказал как в аптеке. Следующий.

— Надя знает, — добавил. Повернулся обратно.

Антон стоял. Секунду. Две.

Руслан работал: рычаг вниз, трос натянулся, скрип, рычаг вверх. Повтор.

— Спасибо, — сказал Антон.

Руслан не обернулся.

Антон пошёл к лестнице, правая рука на поручне, левая свободна, не в кармане, не болела. Здесь, на палубе, не болела. Четыре дня назад то же самое: штурвал, лебёдка, рычаги сделаны для хвата одной рукой, правой или левой, или любой.

Лестница. Перехват. Перехват. Галька.

На берегу остановился, повернулся. Корабль, борт, палуба, тент, стук.

Корабль стоял ровно, почти ровно, крен градусов пять, было больше. Помпа. Лебёдка. Руслан.

Тропа.

***

Надя растворила капсулу. Половина. Вода в чашке розовая, мутная, порошок оседал на дно.

— Пей, маленький. Пей.

Ваня пил глотками, маленькими. Закашлялся, вода на подбородке, розовая. Надя вытерла тряпкой, мягкой, чистой.

— Ещё глоток. Последний. Вот так.

Допил.

Тамара на полу рядом, ладонь на Ваниной спине, не убирала, смотрела.

— Каждые восемь часов, — сказала Надя. — Половина капсулы. Растворить в воде. Пять дней.

— Откуда знаешь дозу? — спросила Тамара.

— От Антона. Руслан подсказал дозу.

Тамара кивнула. Не спросила ничего: ни про Руслана, ни про корабль, ни про то, что лекарство из рук убийцы. Ваня на топчане, хрип, глаза закрыты.

Термометр. Надя достала из футляра, нажала кнопку, экран загорелся. Работает. Десять лет в ящике — работает. Японская батарейка.

Под мышку. Ваня не проснулся. Писк.

Тридцать девять и два.

— Высокая, — сказала Надя. Тихо, Тамаре. — Ибупрофен сейчас. Если к вечеру не снизится — ещё.

— Снизится? — спросила Тамара.

Надя не ответила. Погладила Ваню по голове, мокрые волосы, тёплые.

Антон в дверях, Алиса за ним. Смотрели.

Ваня дышал. Хрип. Мельче. Или нет.

Лене ибупрофен. Таблетка, полстакана воды. Надя дала молча. Лена выпила, легла обратно. Лицо ровное.

***

Вечер.

Солнце за серыми зубами, красное, низкое. Тени длинные: от домов, от камней, от корзин у стены дома Руслана, которые так никто и не поднял.

Костёр, одиннадцать. Не двенадцать, Тамара осталась с Ваней.

Рыба на решётке: две камбалы мелкие и корюшка, четыре штуки, пахла огурцом. Марк принёс молча, поставил ведро, сел у воды, спиной ко всем. Кулак правый на колене, левая на камне, ладонь открыта.

Гена не пришёл.

Лена у края костра, босая, села осторожно, правую руку к боку, рёбра. Ела молча, маленькими кусками, дышала неглубоко.

Ира дошла с палкой, медленно, села на камень. Руки в земле из огорода, чёрная земля под ногтями, подвязывала помидоры одна весь день. Четыре куста спасла. Два нет.

— Живые, — сказала Ира. Ни к кому. — Четыре из шести. Остальные нет.

Никто не ответил.

На корабле свет, тёплый, жёлтый, из иллюминаторов. Три круглых пятна на тёмной воде, дрожали на штиле. Генератор гудел еле слышно, как далёкий мотор. Раньше не включали. Сегодня включил. Впервые.

— Как Ваня? — спросила Ира.

— Дали антибиотик, — сказала Алиса.

— Откуда?

Пауза. Короткая.

— С корабля.

Ира посмотрела на Алису, на корабль, на Алису.

— Понятно, — сказала Ира.

Надя сидела у костра, блокнот закрыт, карандаш за ухом. Не ела, смотрела на огонь, пламя оранжевое, невысокое, дрова сырые, кто-то принёс от берега плавник, мокрый, дымил.

Алёна рядом с Надей, не ела, руки на коленях, пальцы тонкие, неподвижные. Аня по другую сторону, ела медленно. Оля между ними, плечом к плечу. Не разговаривали.

Надя положила руку на Алёнину голову. Коротко, секунда. Убрала.

Алёна не вздрогнула.

Лена доела, вытерла пальцы о колено, встала медленно, рука к боку. Молча. Пошла к дому, не к южному берегу. Шаги осторожные, босая.

— Лен, — сказала Алиса.

Лена остановилась, полуобернулась.

— Гена не выходит. Пятый день.

— Знаю, — сказала Лена.

— Марк один.

— Знаю.

Молчали.

— Я зайду к Гене, — сказала Лена. — Завтра. Утром.

Ушла. Шаги тише, тише.

Костёр трещал, дым вверх без ветра столбом, тонкий, прямой, как мачта. На корабле свет. Генератор.

Марк у воды, далеко, силуэт и спина. Волны тихие, штиль.

***

Алиса на крыльце, ноги на ступеньке, ступни широкие, жёсткие, десять лет по камням.

Антон вышел, сел рядом, спиной к столбу. Левая рука на колене, не в кармане, пальцы на ткани, медленно сжимал и разжимал.

Темнело. Серые зубы чернели на фоне неба, которое ещё не погасло до конца. Полоска между ними тёмно-синяя. Звёзды — первая, вторая.

На корабле свет.

— Он не спросил, — сказал Антон.

— Что?

— Руслан. Не спросил ничего. Ваня, и дал. Дозу подсказал, как фельдшер.

Тишина.

— Аптечка полная, — сказал Антон. — Антибиотики, жаропонижающее, бинты, антисептик, пинцет, ножницы. Термометр электронный. Десять лет — японская батарейка живая.

— Я знаю, что на корабле, — сказала Алиса.

— И рис. И семена. И генератор. И топливо на тысячу километров. И запасные паруса. И опреснитель.

Крик над водой, далёкий. И тишина.

— Он прав, — сказал Антон.

Рашпиля нет. Пальцы сжали ткань.

— Пап.

— Потолок, Алис. У острова есть потолок.

Совка далеко, первая за вечер.

— Ваня первый. Не последний. Кашель, порез, зуб. Щитомордник укусит кого-нибудь из детей. Медуза-крестовик. Алёне двенадцать, Ане тринадцать, Ване три, Оле шестнадцать. Чабрец, мята, одуванчик. Раньше хватало. Сейчас нет.

За стеной дыхание. Короткое, мелкое. Лена.

— Лена тоже ребёнок, — сказала Алиса. — Твой. За стеной лежит.

— Именно поэтому.

Стук с корабля, ночной, тише, не молотки, шаги по палубе. Кто-то ходил.

— Три упаковки амоксициллина. Тридцать капсул. На Ваню восемь. Двадцать две останется. На следующего. Потом ноль. И что тогда?

— Он убил Свету, — сказала Алиса.

— Да.

— И он прав.

— Да.

Тишина, длинная. Совка. Совка.

Антон достал левую руку, посмотрел на пальцы, согнул, разогнул, медленно, как проверял.

— На корабле рука не болит, — сказал. — Штурвал, лебёдка, поручни, одной рукой. Пять лет на острове болит каждый день. На корабле два часа, и не болит.

— Нет, — сказала Алиса.

Антон поднял голову.

— Не на одной палубе.

— Не на одной палубе с ним, — повторил Антон. Кивнул. — Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что потолок не Руслан. Потолок остров. Рыба пять дней. Огород два куста мёртвые. Гена пятый день не рыбачит. Родник замёрзнет зимой помнишь? Пять лет назад, две недели долбили лёд. Дети пили снег.

Алиса помнила. Руки в кровь, топор по льду. Марку одиннадцать, долбил рядом, утром красные ладони. Не жаловался.

— Антибиотики кончатся. Термометр сядет. Зима придёт.

Стук, шаги на корабле кто-то задел канат. Звон, короткий.

— Я не говорю уплыть, — сказал Антон. — Я говорю потолок. И что с ним делать. Это твоё решение. Твоё. Но это факт. Ваня факт.

Совка. Совка.

— Решу, — сказала Алиса.

Антон кивнул, встал, левая рука в карман. Вошёл в дом, дверь за ним.

Алиса сидела, ступни на камне, тёплом, ночном, не остыл.

На корабле свет, иллюминаторы, три штуки. Генератор гудел.

Марк прошёл мимо от воды, тихий, ведро в руке. Пустое.

— Марк.

Остановился.

— Гена будет завтра?

— Не знаю, — сказал Марк. Тихо, ровно. Поставил ведро, прошёл в дом.

***

Ночь.

Совка. Пауза. Совка.

Мокрый звук с юга, далёкий. Шуршание. Прибой ли, или другое.

Тридцать пять.

Родник полный. Сети... Не проверены. Марк рыбачил один, пятый день без Гены. Камбала и корюшка. На одиннадцать мало, на двенадцать не хватит.

Рыба пять дней. Четыре. Пять. Не считала.

Огород. Ира подвязала одна, с палкой. Четыре куста. Два мёртвых. Тамара не приходила. Ваня горит. Лена рёбра, второй день. Двое больных.

Тридцать девять и два. Термометр электронный, японский. Работает. Десять лет. Работает.

Амоксициллин. Розовый порошок. Половина капсулы. Каждые восемь часов. Три дня. Пять лучше.

Три упаковки, тридцать капсул. На Ваню восемь. Двадцать две. Потом ноль.

Потолок. Рыба кончится. Антибиотики кончатся. Зима придёт. Родник замёрзнет. Дети будут пить снег.

Он убил Свету. И он прав.

Руслан не спросил. Дал. Дозу подсказал. Не отпустил рычаг. Не обернулся на «спасибо».

Ты решишь. Ты всегда решаешь.

Решу. Что?

Совет. Надо. Все. Каждый скажет. Каждый.

Тридцать пять. Рыба пять. Огород четыре куста из шести. Корабль: свет в иллюминаторах, генератор, топливо, рис, антибиотики, семена. Горизонт.

Горизонт не принадлежит Руслану.

А кому?

Совка. Совка.

Алёна в соседней комнате, рядом Аня, рядом Оля. Три тела, дышали ровно.

Алёна лежала лицом к стене. Волосы тёмные. Тонкие. Как у матери.

Глаза открытые или закрытые, не видно. Стена, темнота.

Серые зубы в окне, корабль между ними. Три иллюминатора, свет на воде. Генератор гудел. Впервые за пять лет на этом острове свет в ночи, кроме костра.

Костёр догорал. Корабль светился.

🍚🍚🍚

Глава 12. Совет

«Мама умерла не от сердца.» — Алёна

26 июля 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке — площадка у костра

Температура: +21°C | Ветер, волны

Море: неспокойное

Община: 35 человек

Ресурсы: рыба — 4 дня. Корабль — снят с мели, на якоре в бухте.

***

Два дня.

Ваня ел. Утром рис с корабля, днём бульон из корюшки. Надя растворяла капсулу в кружке, розовый порошок в тёплой воде, осадок на дне, горькая. Ваня пил. Не выплёвывал.

Тридцать девять и два. Тридцать восемь и три. Тридцать семь и восемь. Тридцать семь и два.

Термометр работал. Хрип тише, мокрый, но тише, без присвиста, который Надя слушала, прижав ухо к спине. Тамара спала на полу рядом. Рука на Ваниной спине. Вверх. Вниз. Ровнее.

Лена зашла к Гене. Утром, как обещала. Вернулась через час. Молча. Вечером сказала: «Завтра выйдет. Может». Алиса не спросила. Что там, у Лены.

Корабль.

Третий прилив. Полнолуние. Руслан на лебёдке. Дима на помпе: ночь, утро, ночь. Костя у руля. Трос натянулся до звона: заскрежетало, борт дрогнул, сдвинулся. Полметра. Метр. Ещё. Тяжело, с хрустом.

Стоял на якоре в бухте. Покачивался на мелкой волне, медленно, из стороны в сторону. Крен два градуса. Генератор работал. Свет в иллюминаторах вечером, ночью, утром. Не выключали.

Алиса стояла на берегу, когда сошёл. Смотрела. Все смотрели, тридцать пять на берегу, один корабль в бухте, между ними вода, сто метров, и маленькая лодка у большого борта.

Никто не сказал ни слова.

Обход. Четырнадцать минут.

Тропа. Камни. Шиповник не зацепил, третью неделю не цепляет, ветки отросли от тропы, привыкли к ногам, которые каждое утро здесь проходят.

Восточный берег. Корабль в бухте. На якоре. Покачивался. Ветер первый за неделю, с юга, тёплый, с привкусом соли. Волосы в лицо. Мурашки по коже. Двадцать один градус после двадцати пяти. Тело заметило.

Серые зубы. Полоска между ними шире обычного, волны раздвигали горизонт, и за камнями открывалось море, не штиль, а живое, с белыми гребнями, которые ветер гнал к берегу. Пахло солью, водорослями и чем-то ещё. Рыба. Тухлая. Откуда, не понять.

Родник. Полный. Вода билась тонкой струёй из расщелины, холодная даже сейчас, единственный холод на острове.

Огород. Ира подвязала вчера. Четыре куста зелёные, два пустых места в земле, где стебли были. Сухая. Потрескалась.

Южный берег издалека. Галька чистая, ровная, без тёмных пятен, которые бывают после прилива. Чисто. Днём.

Проговаривание.

Тридцать пять. Родник... Рыба четыре. Три? Марк... Гена вышел. Лена сказала. Огород четыре. Ира. Ваня тридцать семь и два. Лучше. Амоксициллин... сколько осталось...

Я за детей.

Папин голос. На крыльце. Два дня назад.

Папа считает годы. Она дни.

Корабль.

Корабль на якоре. Готовый.

Губы двигались. Звука не было. Седьмой день.

Совет. Сегодня. Вечером. Все.

***

Вечер. Ветер с моря. Пламя клонилось. Искры в сторону, к домам.

Костёр. Все тридцать пять, впервые с детьми, каждый, от трёхлетнего Вани до Гены, впервые не разбитые на костёр взрослых и шёпот в домах. Дым шёл в сторону, горький, от сырого плавника. Алёна рядом с Надей. Аня по другую сторону. Оля рядом, плечом к плечу. Ваня на руках у Тамары. Не плакал, не кашлял. Глаза большие, тёмные. Смотрел на огонь.

Ира у края. Палка между колен. Руки на коленях. Чёрная земля под ногтями. Молча.

Гена сидел. Худой. Борода неровная, седая. Неделю не выходил, вышел сегодня, кожа на лице светлее загорелых лиц вокруг. Колени хрустели, когда садился. Лена рядом.

Марк позади всех. На камне. Правый кулак на колене. Левая ладонь открыта.

Антон рядом с Алисой. Спина прямая. Левая рука в кармане.

Корабль в бухте за спинами. Покачивался на волне: огни, три иллюминатора, генератор гудел тихо, далеко.

Тридцать пять лиц. Загорелые. Худые. У тех, кому за сорок, морщины глубокие, тёмные от солнца и ветра. У того, кому три, щёки красные от огня.

Алиса встала.

— Все здесь.

Не вопрос.

— Корабль готов. На якоре. Двигатель работает. Запасы на борту. Каждый скажет. Каждый.

Ветер. Пламя в сторону. Тень Алисы на камнях длинная, тонкая.

— Руслан.

Руслан встал. Медленно. Потянул шею, хрустнула. Руки вдоль тела. Не в карманах. Открытые. Якорь и цепь на предплечье. Чистые, помылся. Рубашка другая. Не рабочая.

Трезвый.

— Корабль на ходу, — сказал. — Двигатель дизель, восемьсот лошадей. Топливо, баки на половину. До Ниигаты тысяча километров. Хватит. С запасом.

Голос ровный. Как на палубе. Как о тросах.

— Карта есть. Маршрут прямой. Три-четыре дня.

Ветер. Волны слышно. Раньше не слышно было.

— Запасы. Рис сорок мешков. На всех, на полгода. Семена. Генератор. Инструменты. Опреснитель. Паруса. Медикаменты.

Загибал пальцы. Большие руки, загорелые.

— Медикаменты нужны сейчас. Не через год.

Тамара сидела. Ваня на руках. Слушала.

— Родник замёрзнет. Замерзал три года назад. Замёрзнет снова. Огород, четыре куста. Было шесть. Будет два. Или ноль. Рыба, четыре дня. Было восемнадцать. Сети рвутся. Чинить нечем.

Посмотрел на костёр. На лица.

— Сколько ещё зим? Сколько детей заболеет?

Ветер.

Руслан сел.

Гена встал. Медленно. Колени хрустнули, оба, один за другим. Руки упёрлись в колени, поднялся. Худой. Руки коричневые, в пятнах. Борода клочьями.

Голос тихий. Ветер стих на секунду. Или показалось.

— Мир уже кончался, — сказал Гена. Кивнул на серые зубы. На море. На всё за ними. — А когда перестали друг другу доверять, это было хуже.

Посмотрел на Руслана. На Алису.

Сел. Тяжело. Лена подставила плечо. Не попросил.

Голос от навеса. Мужской:

— Здесь дом. Пять лет. Могилы. Бади. Родник.

Женский, из второго ряда:

— Куда плыть? К тем, кого уже нет на корабле? Двадцать три человека. Дети исчезли без следа, без крови. Трое найдены в каюте. Задвижка снаружи, заклинила. Угарный газ.

Антон повернул голову. К Алисе. Тихо. Только ей:

— Я за детей.

Алиса не повернулась.

Тамара встала. Резко. Ваня перешёл к Оле, не проснулся.

— Мне плевать на Японию.

— Мне нужны антибиотики для сына. Ваня болел три дня назад. Что через год будет? Ни таблеток, ни врача. Отвар. Больше ничего.

Села. Забрала Ваню. Прижала. Ваня сопел. Не проснулся.

Голос от дальнего края. Мужской, неуверенный:

— А Попов? Пару километров через пролив. Расширяться нужно рядом, не в Японию.

Руслан, не оборачиваясь:

— Ещё один камень в море. Рыба, вода, потолок. То же самое, только дальше от корабля.

— А кто поведёт? — голос от навеса. Женский. — Моряков тут нет.

— Курс прямой, — сказал Руслан. — Карта есть. Компас.

Тишина.

Ира молчала. Палка между колен. Смотрела на Руслана. Не отводила.

— Я хожу к ним. Ночью. Два года.

Лена. Сидела. Не встала. Босые ноги вытянуты, колено правое чуть согнуто. Голос негромкий.

Головы повернулись. Не все знали.

— К тем, на берегу.

Пламя. Треск. Ветер бросил искру в темноту.

— Они не трогают. Просто лежат. И смотрят.

Кто-то из женщин вздохнул. Коротко.

— Я не знаю, кто они. Может, те, кто плыл до нас. Может, те, кто плыл после.

Посмотрела на огни в бухте. Три иллюминатора.

— Море не пускает. Или пускает. Обратно нет.

Молчали.

Надя.

Сидела рядом с Алёной. Руки на блокноте. Пальцы не двигались.

Встала.

Голос негромкий. Ровный. Как тогда, в лодке. «Нас семь.»

— Я пришла на этот остров пять лет назад. С четырьмя детьми. Стало шесть. Одну забрало море.

Ветер. Пламя низко. Тени на лицах длинные, подвижные.

— Я пришла помочь Свете.

Пауза.

— Света мертва.

Ваня на руках у Тамары. Дышал. Ровно.

— Помощь убивает. Надежда убивает. Может, ничего не делать — тоже. Я не знаю.

На последнем слове запнулась.

Слёзы. По щекам. По подбородку. Не утёрла. Руки на блокноте, пальцы не двигались, как будто боялась отпустить.

Тихо. Без звука. Огонь потрескивал. Ветер.

Антон рядом. Не тронул. Не встал. Левая рука на колене. Пальцы сжали ткань.

Надя села.

Тишина.

Костёр. Прибой. Генератор.

Алёна встала.

Двенадцать лет. Маленькая. Тонкая. Волосы тёмные, как у матери. Лицо в тени. Огонь за спиной.

Голос ровный. Без выражения. Как температуру назвать. Как число.

— Мама умерла не от сердца.

Тишина.

Полная.

Ветер замер. Стало слышно генератор: далеко, ровно.

Руслан поднял голову.

— Сядь.

Тихо. Не крик. Тихо.

Алёна стояла. Руки вдоль тела. Пальцы тонкие. Не дрожали.

Молчала.

Не садилась.

Смотрела ему в глаза. Огонь за её спиной освещал Руслана: загорелое лицо, тёмные глаза, челюсть сжата.

Секунду. Две. Пять.

Отвернулся. К огню.

Алёна стояла. Маленькая. Тень на земле длинная.

Голос от навеса. Тихий:

— На корабле радио работает. Может, позвать кого-нибудь?

Тишина. Ветер. Угли.

Гена. Тихо:

— Кого?

Без ответа.

Крик.

От навеса. Голос хриплый:

— Ты убил её!

Руслан встал. Развернулся.

Толчок. Чья-то рука. Второй толчок. Удар глухой, короткий.

Дима вскочил. Рядом с Русланом. Кулаки. Плечи вперёд.

Крик. Женский. Ваня заплакал. Кто-то опрокинул ведро, звон по камню.

Алиса между ними.

— Тихо.

Не крик. Голос. Ровный.

Замолчали.

Оля плакала. Тихо. Закрыв лицо руками. Алёна рядом, обняла, тонкие руки вокруг Олиных плеч, и Оля ткнулась лбом ей в шею.

Алиса стояла.

Тридцать пять. Родник... Корабль... Медикаменты...

Не заканчивала.

Смотрела на Руслана. На Антона. На Алёну.

На Марка.

Камень пустой.

Марк ушёл. К воде. Луна на волнах и в этом белом спина, тёмный силуэт у кромки.

Не голосовал. Не кричал. Просто встал и ушёл.

Алиса смотрела на пустой камень. На воду. На спину. Руки вдоль тела. Пальцы сжались и разжались, один раз.

Люди расходились. По двое, по трое. Шаги по камню, голоса тихие, злые, испуганные. Кто-то к навесу. Кто-то к дому. Алёна увела Аню за руку к дому Руслана. Гена ушёл первый. Колени. Медленно. Лена рядом, подставила плечо.

Руслан стоял у потухшего костра. Дима рядом. Молчали. Руслан повернулся. Пошёл к лодке. К кораблю. Широкий шаг по гальке. Не оглянулся.

Тамара ушла с Ваней. Ваня затих. Ира за ней. Палка по камню. Стук. Стук.

Антон встал. Посмотрел на Алису. Не сказал ничего. Вошёл в дом. Дверь за ним.

Костёр догорал. Угли красные. Ветер раздувал их, и искры летели вверх, в темноту.

***

Алиса сидела у потухшего костра. Одна.

Нет.

Ира.

— Ты ждёшь, что я тебя пожалею?

Алиса подняла голову.

Ира стояла. Палка в руке. Земля под ногтями. Лицо в тени. Угли за ней красные, тусклые.

— Не дождёшься.

Стояла. Смотрела. Сверху вниз.

— Решай.

Ушла. Палка по камню. Стук. Стук. Тише.

***

Ночь.

Ветер. Шум в кустах. В стенах. Ставни дёрнулись, первый раз за неделю, дерево о дерево, звук забытый.

Серые зубы в окне. Чёрные. Полоска между ними тёмная.

Корабль. Свет. Жёлтый. Покачивался на волне.

Мокрый звук с юга. Далёкий. Шуршание. Прибой или другое.

Тридцать пять.

Нет.

Тридцать... Пять? Тридцать пять.

Родник. Рыба... Четыре. Три? Огород. Четыре куста. Два мёртвых. Ира. Ваня тридцать семь и два. Лучше. Хрип тише.

Мама умерла не от сердца.

Стояла. Двенадцать лет. Тонкая. Не села. Не отвела.

Смотрела ему в глаза.

Решай.

Тридцать пять. Корабль. Горизонт. Родник. Могилы. Серые зубы.

Решай.

Помощь убивает. Надежда убивает.

Я за детей.

Тридцать...

Марк у воды. Спина. Волны. Не голосовал. Не кричал.

Ушёл.

Море не пускает. Или пускает. Обратно нет.

Губы двигались. Звука не было.

Серые зубы в окне. Корабль между ними. Качался. Свет.

Ветер.

🍚🍚🍚

Ночь

27 июля 2037

Не спала.

Лежала на спине. Руки вдоль тела, ладони вниз, пальцы на простыне. Доски потолка тёмные, неровные, со щелями. В одной щели звезда. Одна, белая, мелкая. Щель узкая, и звезда не мигала, просто стояла, как застряла между досками.

Аня рядом, лицом к стене, свернулась. Дышала ровно, тихо. Или притворялась. Аня умеет притворяться спящей, научилась давно, ещё при маме, когда отец кричал в соседней комнате. Лежать неподвижно. Дышать ровно. Единственная защита, которую знает.

Алёна не умеет. Лежала с открытыми глазами, слушала, как дом дышит, доски потрескивают, стены, крыша, тёплое дерево после дневного жара.

В соседней комнате голоса. Тихие. Отец. Дима. Ещё кто-то. Слов не разобрать, только звук, монотонный, глухой, как мухи за стеклом, когда окно закрыто. Иногда замолкали. Снова.

Алёна лежала. Смотрела на звезду в щели. Белая точка на тёмном дереве, неподвижная, далёкая, ни к чему не относится.

Потом голоса стихли. Движение, что-то тяжёлое по полу, глухой скрип. Шаги, много, торопливые, но тихие, как старались не шуметь. Коридор. Дверь. Петли скрипнули коротко. Прохладный воздух с улицы потянулся по полу, тронул голые ступни.

Дверь закрылась.

Тишина.

Аня дышала. Ровно.

Алёна встала. Медленно. Ступни на тёплые доски, знакомые каждой трещиной. К окну три шага, обойти табурет, не задеть Анину руку, свисавшую с края.

***

Из окна берег. Луна не полная, но светлая, низко над водой. Тропа к причалу белая на тёмной траве. Море плоское, чёрное, без волн, только мелкая рябь у камней.

Отец.

Шёл первым. Мешок на спине, большой, наклонился от тяжести, широкий шаг по тропе. Силуэт знакомый, плечи, руки на лямках.

Дима за ним, два мешка, по одному в руке. Шёл быстрее, почти догнал. За Димой молчаливый, ящик на плече, второй в руке.

За ним люди.

Мужчина нёс ребёнка, маленького, голова откинута, спит, ноги болтались. Женщина рядом, рюкзак, сумка. Шла быстро, оглядывалась. Вторая семья, двое, без вещей. За ними ещё двое — мужчина и женщина, тихие, без мешков. Тот лысый, который сидит один. Узел за спиной.

Шли к причалу. Без фонарей, только луна. Тени длинные, ломались на камнях. Тихо. Камни под ногами хрустели негромко, как сухарь.

Резиновая шлюпка у берега, тёмная, покачивалась на мелкой волне. Грузили. Мешок в нос. Ящик на дно. Ещё мешок. Руки передавали, принимали. Люди. Женщина села на корму, прижала ребёнка к груди. Ребёнок не проснулся, голова на плече.

Алёна считала. Как Алиса? Нет. Просто считала.

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять.

Десять.

Одиннадцать.

Отец последний. Стоял на берегу. Мешок на плече, рука сжимала лямку. Камни под ногами, вода у ботинок, прилив подступал, тонкая полоска пены.

Стоял. Смотрел на дом. На их дом. На окно.

Сделал полшага. К дому. Остановился.

Алёна отступила. На шаг. В тень.

Отец не мог видеть, далеко. Но отступила.

Секунда.

Две.

Пять.

Отец опустил ногу обратно. Повернулся. Скинул мешок в шлюпку. Взялся за борт. Сел.

Не оглянулся.

Весло, плеск, тихий. Шлюпка отошла от берега.

***

Мотор.

Тихий, почти не слышно с берега. Звук уходил, ровный, негромкий, как шмель в траве далеко. К кораблю. Чёрный силуэт на воде, большой, тёмный. Луна на борту полоской, бледная. Три жёлтых окна. Генератор гудел.

Алёна стояла у окна. Руки на подоконнике, пальцы на тёплом дереве, шершавом, знакомом.

Может, вернётся. Может, забыл что-то. Может, позовёт. Алёна, собирайся. Аню буди. Быстро.

Мотор шлюпки стих. На корабле движение, тени на палубе, огоньки. Силуэт поднялся по трапу на фоне жёлтого окна.

Звук тяжелее, ниже, из глубины корабля. Двигатель. Якорная цепь, лязг, металлический, короткий. Ещё раз. Тишина.

Корабль двигался. Медленно. Нос развернулся к серым зубам. Между зубами просвет, лунная дорожка на чёрной воде. Корабль вошёл в просвет. Дым из трубы бледный, расходился, таял.

Уходит.

Алёна стояла. Пальцы на подоконнике сжались, разжались. Ждала.

Минуту. Пять.

Корабль силуэт. Точка. Дым. Ничего.

Вода. Луна. Серые зубы.

Не позвал.

Алёна стояла. Руки на подоконнике. Пальцы не разжимались.

***

Аня не спала.

Алёна поняла, когда подошла. Глаза открыты. В темноте блеск. Лицом к стене, колени к животу, дыхание ровное, но глаза открыты. Смотрела в стену.

Видела? Слышала мотор? Знает?

Молчала. Не спрашивала. Не плакала.

Синяк на скуле, старый, почти сошёл, край размытый, бледный. Последний. Больше не будет.

Одеяло. Тонкое, серое, пахло пылью и деревом. Взяла. Второе для себя.

Нет. Положила обратно.

Тронула Анину руку.

— Аня. Вставай.

— М-м?

— Вставай. Идём.

Аня села. Не спросила.

Тихо. Из дома. Дверь, пальцами за край, чтобы не скрипнула. Порог. Камни под босыми ступнями, тёплые, шершавые от дневного жара.

Ночь тёплая. Воздух густой, неподвижный. Совка свистнула за камнями, два раза, пауза, два раза. Запах с берега солёный, пустой.

Аня за спиной. Одеяло на плечах, край по камням. Пальцы в Алёниной руке, тонкие, тёплые. Крепко.

Мимо причала. Пустого. Шлюпки нет, забрали. Столб, верёвка в воде, мокрая. Деревянная лодка у камня качалась на мелкой волне, борт негромко стукал.

Мимо костра. Угли серые, мёртвые.

Мимо могилки Бади. Камни кружком, белые в лунном свете. Цветы у камней, лепестки сухие, мягкие, форма без цвета.

Мимо восточного берега. Тёмный силуэт на камнях. Марк. Сидел. Не двигался. Лицом к морю. Видел? Слышал мотор? Не спросить.

К дому Малковых.

Свет в окне. Тусклый, жёлтый. Кто-то не спит.

У соседнего дома Антон на крыльце. Не спал. Ботинки не сняты. Смотрел в сторону бухты, где звук мотора уже стих. Знал. Слышал. Не вышел. Мог бы добежать, тропа к причалу короткая. Не добежал.

Алёна постучала. Костяшками. Тихо.

Шаги за дверью. Пауза.

Дверь открылась.

Надя.

Волосы собраны. Седые пряди у висков. Глаза не сонные. Смотрела на Алёну, на Аню за её спиной, на одеяло на плечах, на босые ноги на камнях.

Алёна смотрела. Не вниз.

Надя не спросила.

Открыла дверь шире.

Заходите.

🍚🍚🍚

Глава 13. Берег

28 июля 2037 | Год 10 новой эры

Локация: Остров Рейнеке

Температура: +19°C | Туман

Море: штиль

Община: 24 человека

Ресурсы: рыба — 3 дня, вода — родник/полный. Корабль — ушёл

***

Тишина.

Не ночная. В ней не хватало звука.

Алиса открыла глаза. Окно серое, рассвет ещё не разделил небо и воду. Серые зубы, два тёмных силуэта.

Между ними ничего.

Четыре ночи генератор гудел через воду, далёкий и ровный, привычный, как прибой с восточной стороны.

Заметила, когда пропал.

Встала. Пол холодный под ногами. Дверь.

Туман лёг на лицо, на шею, мокрый, тяжёлый, осел каплями на ресницах. Соль. Водоросли. Мокрый звук с юга, далёкий. Прибой или другое.

Тропа вниз, камни скользкие, босые ступни находили выемки на память. Восточный берег.

Бухта.

Пустая.

Вода серая, плоская, штиль, какого не было всё лето. Туман стелился над ней, низкий, густой.

Лодка у причального столба. Привязана. Пустая. Борт мокрый, капли с планширя падали в воду без звука.

Больше ничего.

Серые зубы. Полоска между ними. За полоской море, туман, горизонт растворился в белом. Ничего не покачивалось. Ничего не гудело.

Корабль ушёл.

Алиса стояла на мокрых камнях, босые ноги на скользком, каждая выемка знакомая. Ночью. Лодкой к борту, три рейса, может четыре. Потом якорь, двигатель, через скалы, в туман.

Не спросил. Не подождал.

Лодка у столба. Маленькая лодка на пустой воде, верёвка мокрая, борт постукивал о дерево: тихо, ровно.

Всё.

***

Тамара вышла первой. Ваня на руке, спал, щека розовая, не красная, дышал ровно.

Остановилась. Посмотрела на бухту.

— Ушли, — сказала Алиса.

Тамара молчала секунду.

— Лекарство?

— У нас. Двадцать одна капсула.

Кивнула, прижала Ваню плотнее, привычным движением, не глядя. Ушла.

Гена. Один. Шёл медленно, колени, камни, каждый шаг по отдельности. Остановился у тропы и посмотрел на пустую воду долго, с неподвижным лицом.

— Привыкнем, — сказал.

Ушёл.

Антон стоял в дверях, левая рука в кармане.

— Сколько ушло?

— Не знаю.

— Девочки у нас, — сказал. Тихо.

На корабле он доставал левую из кармана. На острове нет.

Алиса повернулась.

Алёна стояла на пороге: маленькая, худая, волосы тёмные и мокрые от тумана, глаза сухие. За ней Аня, плечом к плечу.

Надя рядом, рука на Алёнином плече.

— Поживёте у нас, — сказала Надя. Голос ровный.

Алёна кивнула. Аня смотрела на бухту, молчала.

Шлёпанье по камню, Оля, босиком, из-за угла. Остановилась. Рот открыла, закрыла. Подошла к Алёне и взяла за руку.

Люди выходили по одному, по двое, к берегу, к воде, и стояли молча, и смотрели на пустое место между серыми зубами.

Голос от навеса. Женский, тихий: «Ночью?» Мужской: «Ночью». Другой: «С детьми уехали?»

Алиса считала. Малковы, пятеро. Алёна. Аня. Тамара с Ваней. Гена. Лена. Ира. Оля. Семья из крайнего дома. Пара от родника.

Пальцы загибала, разгибала, снова.

Двадцать четыре. Или двадцать три.

Не сходилось.

Лена подошла босиком, тихо.

— Двадцать четыре, — сказала. — С девочками. Я обошла.

Двадцать четыре.

Было тридцать семь. Потом тридцать шесть. Потом тридцать пять.

Двадцать четыре.

Одиннадцать человек ушли ночью через серые зубы.

Лена смотрела на воду, молчала.

***

Обход.

Тропа, камни, шиповник: жёлтые лепестки на мокрых ветках, мелкие, яркие на фоне серого.

Зацепил.

Впервые за три недели шип зацепил рукав. Алиса остановилась, отцепила, капля крови на пальце. Пошла.

Восточный берег. Бухта внизу пустая, лодка у столба, вода. Раньше здесь были люди: Дима нёс доски, Гриша стучал молотком, кто-то тащил ведро.

Тихо.

Родник. Полный. Вода холодная, из расщелины, мох по краям тёмный, бархатный.

Руки в воду. Холод поднялся от пальцев к запястьям.

Могилка Бади, жёлтые цветы, мелкие, кто-то принёс. Рядом свежая, без таблички. Земля тёмная, осевшая.

Огород. Ира сидела на камне, палка рядом, руки в земле, чёрные ногти, потрескавшаяся кожа на костяшках. Четыре куста. Два пустых места.

— Доброе утро, — сказала Алиса.

Ира не подняла голову.

— Доброе.

Подвязала. Вытерла руки. Посмотрела снизу вверх.

— Двадцать четыре?

— Двадцать четыре.

— Двадцать четыре рта, — сказала Ира. — Четыре куста. Три дня рыбы. Родник.

Посмотрела на пустые места в земле.

— Вчера было тридцать пять ртов и четыре дня рыбы. Стало проще.

Руки в землю, не смотрела.

Алиса пошла.

Тамара у дальних грядок. Ваня между кустами бегал, босой, щека розовая. Кашля нет. Тамара не оглядывалась. Руки спокойные, не как три дня назад.

За бухтой лодка. Гена впервые за неделю на воде, колени еле согнулись в лодку. Марк рядом, сеть через борт.

Южный берег. Издалека. Галька серая, чистая, днём они не приходят. Запах с юга: соль, гниль, что-то сладковатое, тяжёлое. Не остановилась.

Четыре дома открыты: одеяла на полу, кружка на боку, миска с засохшей едой. Быстрые сборы. В крайнем пусто, даже подушку забрали.

Дом Руслана стоял закрытый: тёмная дверь, разбухшая, окна тёмные. Алиса не зашла.

Тишина за дверью, не новая, с двадцатого июля, с утра, когда Алёна пришла и сказала: «Мама не просыпается».

Стояла.

Пошла.

Лена у северного края. Босая, ноги вытянуты на камнях, прутик в пальцах: целый, не сломанный. Впервые за два года не у утопленников. Смотрела на восток, на воду, где лодка покачивалась за бухтой.

Серые зубы сквозь туман: два каменных клыка, мокрые, тёмные на фоне белёсого неба. Полоска между ними широкая, без корабля широкая, просто вода.

Раньше стена. Граница.

Сегодня утром через них прошёл корабль. Стена стала дверью.

Дверь открытая.

Антон внизу, у кромки. Один. Смотрел на полоску воды, горизонт, который из рубки казался близким, снова далёкий. Утром сказал: слышал мотор. Встал с крыльца. Дошёл до тропы и остановился. Не потому что не мог. Руслан на палубе. Вернулся. Сел. Дождался, пока звук стихнет.

Алиса прошла. Он не повернулся.

Под навесом скамейки, мел на доске. Клуб Нади. Вчера не собирались. Кто-то написал мелом: anchor. Якорь. Надин почерк.

Проговаривание.

Двадцать четыре. Родник полный. Рыба три. Огород четыре. Ира. Капсулы двадцать одна. Ваня лучше. Лена...

Марк...

Где Марк?

Двадцать четыре. Семеро Малковых. Нет. Семеро. Алёна. Аня. Семеро.

Рыба три. Или два. Кто проверял сети?

Родник...

Родник полный. Это уже было.

Двадцать четыре.

Губы двигались. Звука не было.

Девятый день.

***

Марк сидел на камне. Восточный берег, у воды.

Ноги босые. Вода касалась ступней, откатывалась, касалась, откатывалась снова.

Спина прямая, голова наклонена. Смотрел на воду, не на серые зубы, не на горизонт, на воду перед собой.

Рябь мелкая, камни на дне, водоросли.

Алиса остановилась на тропе, десять шагов между ней и его спиной.

Правая рука на колене, ладонь вверх. Мозоль на основании большого пальца, белая, старая.

Левая на камне. Раскрыта.

Обе ладони открыты.

Не сжимал. Не искал.

Ни Кати. Ни солдатика. Ни утопленников. Ни корабля.

Вода касалась ступней.

Алиса стояла на тропе. Десять шагов. Не подошла.

Марк у воды. Ладони раскрыты.

За серыми зубами туман. Корабль уходил дальше.

За спиной остров. Двадцать четыре. Родник. Рыба три дня. Через пролив Попов. Земля. Вода.

Блокнот на столе. Не открывала месяц. Два. Больше.

Серые зубы. Туман. Утро.

Может, пора.

🍚🍚🍚

Глава 14. Ниигата

«Сигнал четырнадцатого июня. Частота 14.300. Координаты те же. Кто-то жив.» — Вахтенный журнал радиопоста, Ниигата

28 июня 2037 | Год 10 новой эры

«Хикари Мару», порт Ниигата

Курс: 305° (норд-вест) | Скорость: 0 узлов

Ветер: юго-западный, 3 балла | Волнение: 2 балла

На борту: 23 человека

***

Хаяси проснулся в четыре.

Каюта пахла деревом и соляркой, запах, въевшийся в переборки за десять лет. Маленькая. Койка и стол. На стуле куртка, сложенная ровно. На столе журнал, корешок потёртый, обложка твёрдая. Третий журнал за десять лет.

Встал. Ноги на холодный пол. Тело помнило: качки нет, корабль у причала.

Умылся. Вода пресная, из бака. Солёная будет потом, в открытом море. Оделся. Куртка жёсткая, просоленная, как каждое утро последних тридцати лет.

Вышел на палубу.

Ниигата спала. Порт в предрассветном тумане, молочном, низком, липнувшем к лицу как мокрая марля. Три из семи кранов стояли прямо, остальные наклонены, тёмные на фоне серого неба. Ржавчину на металле знал, не глядя.

Четыре утра, рано для людей. Нормально. Тридцать лет так.

Прошёл вдоль борта, рука на леере. Траулер, каботажник, это. «Хикари Мару». Имя выбирали на совете порта. Хикари — луч, Мару — корабль.

Корпус чистый, свежая краска. Два месяца готовили, каждый шов проверен Фудзита лично, три раза.

На корме пустые верёвки для белья. К вечеру будут заняты.

Спустился в машинное. Узкий трап, запах масла густой, горький, минеральный, забивал всё остальное. В темноте положил ладонь на кожух двигателя, холодный. Утром заведётся. Всегда заводится.

Камбуз. Тихо. Кастрюли на крючках, холодные. Рис в мешках вдоль переборки, несколько для камбуза. Соус, консервы. Основной запас в трюме.

На стеллаже движение. Мукадэ, тёмно-рыжая, длинная, скользнула между банками. Хаяси не тронул.

Рубка. Штурвал. Приборная панель тёмная, выключена. Карта на столе, края пожелтели, загнулись. Маршрут проложен красным карандашом: Ниигата, пролив, открытое море, залив Петра Великого. Тысяча километров. Пять-шесть суток при хорошей погоде.

Красная линия заканчивалась точкой. 42°53' с.ш., 131°43' в.д. Там сигнал.

Сел. Открыл журнал. Ручка синяя, с надписью «Niigata University», нашёл в развалинах три года назад, в ящике стола, заваленного штукатуркой. Первая строка: дата, координаты, ветер, волнение. Писал медленно, каждая буква ровная. Не для кого-то. Для порядка.

На второй полке в каюте фотография. Мичиё и Юми. Мичиё: тёмные волосы, улыбается, фартук. Юми: семь лет, школьная форма, зубы неровные. Фотография единственная, из старого телефона, распечатанная на бумаге, которую нашли в заброшенной типографии на окраине Ниигаты.

Мичиё вела дневник. Каждый вечер. «Что случилось. Что сделала. Что забыла.» Хаяси то же. Только в море.

Закрыл журнал. Встал.

Небо светлело. Восток, полоска серо-розового над крышами, тонкая, как линия на карте. Туман поднимался с воды.

Ниигата.

***

Такэда пришёл в пять. Первый после Хаяси.

Широкий, фартук надевал ещё на причале, до трапа. Слышал через палубу: стук ножа по доске, звон кастрюли, вода из крана. Ритм — Такэда не разговаривал по утрам. Говорил руками.

Через двадцать минут запах. Рис. Первый рис этого рейса.

Такэда варил рис три раза в день десять лет. Утром жидкий, с водорослями. Днём обычный. Вечером с рыбой или овощами. Сначала для экипажа траулера, для спасательного отряда, для порта. Теперь для двадцати трёх.

Фудзита пришёл в шесть, без слов. Спустился в машинное. Через минуту гул, двигатель ожил, и вибрация прошла через корпус от киля до мостика. Дошла до ступней.

Фудзита не говорил «готово». Не говорил ничего. Двигатель работает, Фудзита в порядке. Молчит и слушает.

В шесть пятнадцать из радиорубки щелчок, шипение. Кодзима. Молодой, двадцать девять. В старом мире мальчишка, в новом единственный радист на побережье Японского моря. Пережил мороз в школьном подвале, когда ему было восемнадцать. Не рассказывал.

— Ничего, — сказал.

Хаяси кивнул.

Ито в семь. С Юмико и Харуто. Мальчик нёс рюкзак: маленький, синий, тяжёлый для семилетнего. Молчаливый. Юмико шла рядом, рука на плече сына.

— Доброе утро, — сказал Ито.

Ито, помощник капитана. Говорил мало, делал без напоминаний. На первой экспедиции не был, на второй рулевой. Вернулся и женился на Юмико через месяц.

Мураками последний из экипажа. Двадцать шесть. Широкие плечи. Улыбка. Улыбался всегда: в тумане, на разгрузке, в четыре утра.

— Капитан! — крикнул с причала. Канат в руке. — Готов!

***

Пассажиры приходили с семи тридцати.

Мияко первая. Юки за руку. Учительница: волосы коротко стрижены, прямая спина, рюкзак за плечами. Дочь, Юки, девять лет, серьёзная. Несла свой рюкзак сама. На шее тонкий шрам. Розовый. Два года.

Юки поздоровалась с Харуто. Тот кивнул.

— Каюта четыре, — сказал Ито. — Левый борт.

— Спасибо, — сказала Мияко. Голос ровный.

Семья Мэй и Соры. Отец нёс ящик на плече. Мать несла Сору на руке: три года, спал, щека прижата к плечу. Мэй шла рядом, пять лет, рюкзак маленький, карандаши в кармане куртки. Поднялась по трапу, остановилась на палубе и уставилась на воду.

— Тёмная, — сказала.

Мать потянула за руку. Мэй пошла. Оглянулась.

Потом остальные. Семья: родители и двое подростков: мальчик и девочка, похожие, молчаливые. Пожилая пара: мужчина нёс два мешка, женщина шла медленно, держась за его локоть. Трое одиночек, мужчины, без семей, без разговоров.

Двадцать три.

На причале провожающие. Человек двадцать. Стояли молча: ни флагов, ни криков. Женщина в первом ряду держала за руку девочку лет восьми. Девочка глядела на корабль. Не махала.

Танака. Знал. Её муж ходил во вторую экспедицию, вернулся, работал в порту, в третий раз не захотел.

Комитет порта, три человека на краю причала. Председатель поднял руку.

Протокол от пятнадцатого июня. Помнил наизусть: «Третья экспедиция, последняя. Ресурсы ограничены. Если контакт не установлен, направление закрыто.»

Последняя.

— Двигатель? — спросил Хаяси.

— Штатно, — ответил Фудзита. Голос из переговорного, глухой, из-под палубы.

— Радио?

— Частота чистая, — сказал Кодзима. — Контрольная связь в восемнадцать ноль-ноль.

— Мураками.

— Готов, капитан.

— Отдать швартовы.

Канаты упали в воду, Мураками вытянул: мокрые, тяжёлые, хлопнувшие по палубе. Вода с них на доски.

Гудок. Один.

Двигатель набрал обороты. Вибрация от машинного до рубки, через каждую переборку, через каждый болт. Корпус ожил. Ноги, ладони на штурвале, грудная клетка.

Причал отплыл.

Медленно. Метр. Два. Полоска воды между бортом и бетоном: тёмная, маслянистая, портовая. Стаканчик из-под чего-то качнулся на волне от винта.

Провожающие не махали. Стояли.

Девочка Танаки подняла руку. Опустила.

Мэй стояла у леера на корме. Карандаш в руке, жёлтый, незаточенный. Сора на руках у матери. Спал. Отец рядом, рука на леере.

— Уезжаем, — сказала Мэй.

Никто не ответил.

Порт Ниигата налево, направо волнорез. Маяк на конце, красный, облупившийся. Включали каждый вечер, единственный на побережье.

Корабль вышел за волнорез.

Море.

***

Ниигата с воды. Город, который выжил наполовину.

Левый берег: порт и склады. Правый жилые кварталы. Многоэтажки тёмные, окна пустые. Ниже дома, в которых жили, огороды на крышах, дым из труб. Утро.

Между кварталами рисовые поля. Зелёные прямоугольники, залитые водой. Рис. Основа. Единственное, что не изменилось.

Дальше горы, тёмные, облака на вершинах.

Хаяси родился здесь пятьдесят два года назад. В этом районе. Школа на первом этаже, Мичиё на третьем. Море, траулер, двадцать лет рыбы.

Ниигата выжила. Рис в полях, рыба в море, порт работает. Две тысячи человек, последний подсчёт в январе. Было больше. Было двести тысяч. Потом мороз. Потом жара. Потом Кашивадзаки.

Кашивадзаки-Карива. Юго-запад, семьдесят километров по прямой. Семь реакторов, крупнейшая в мире. Была.

Мороз убил электросеть, генераторы встали. Охлаждение отключилось. Первый расплав через тридцать шесть часов. К третьему дню три реактора из семи, контейнмент не выдержал. Жара, бассейны выкипели. Хроническое загрязнение на десять лет.

«Жёлтая линия»: двадцать километров от станции. Дальше не ходить. Детям не объясняют, просто: нельзя. В первый год ходили проверять. Вернулись трое из пяти. Двое заболели через неделю. Кашель, кровь, волосы. Больше не ходят.

Ветер с юго-запада. Летом. С юго-запада.

Дети болели, не все и не сразу. Щитовидка. Лейкемия. Дочь Мияко: шрам на шее, девять лет, операция два года назад. Врач сделал, единственный в Ниигате.

Врач умерла в феврале.

Хаяси не оборачивался на юго-запад. Знал.

В море не лучше. Рыба изменилась. Не вся, но часть. Кровь тёмная, внутренности белёсые. Старики говорят: не есть ту, что с юга. Течение Цусимское несёт от Фукуи, где реакторов было ещё больше. Грунтовые воды выносят в море всё, что осталось в бассейнах. Ядерная аллея. Все знают.

Но рис растёт. Вода из колодцев чистая: проверяли, дозиметр один, работающий. Дети рождаются.

Каждый год в январе подсчёт. Число меньше. Две тысячи. В следующем январе будет меньше.

Мияко подошла к мостику. Юки на палубе, с Харуто.

— Капитан.

— Да.

— Юки хочет помогать на камбузе. Такэда не против?

— Спросите его.

— Спрошу. — Помолчала. — Она в школе помогала готовить. На сорок детей. Каждый день.

Обернулся. Прямая спина. Глаза спокойные.

— В Ниигате осталось двенадцать детей школьного возраста, — сказала Мияко. — Было тридцать.

Молчал.

— На том берегу может быть по-другому, — сказала. — Или нет. Но здесь уже понятно.

Ушла.

Ниигата уменьшалась. Дым из труб, белые нитки на сером. Рисовые поля — зелёные полоски. Многоэтажки серые. Маяк на волнорезе, красная точка.

Потом ничего. Море.

***

К полудню открытая вода.

Ветер ровный, волнение снизилось. Хаяси проверил барометр, стабильно, хорошая погода на два-три дня. Воздух другой, чище, без порта. Только соль и ветер.

Пассажиры осваивались.

Мияко с Юки сидели на баке, на свёрнутом канате, бумажная книга одна на двоих. Юки переворачивала страницы. Мияко читала вслух: тихо, для двоих.

Харуто стоял у борта. Глядел на воду. Юмико рядом, рука на его плече.

— Рыба, — сказал Харуто.

Юмико наклонилась.

— Где?

— Там. Ушла.

Молчал. Не отходил от борта.

Мэй рисовала на палубе мелками, колени в мелу. Сора рядом, проснулся, сидел на одеяле, жевал рисовый крекер. Мать стояла у леера.

Мэй нарисовала дом: жёлтая крыша, красная дверь. Сад — зелёные круги. Перед домом пять фигурок: большая, поменьше, три маленькие. Солнце жёлтое, над крышей.

— Это наш дом, — сказала Мэй. Никому. В воздух.

Отец присел.

— Красивый.

— Мы там будем жить. На том берегу.

— Может быть.

— Будем.

Отец погладил её по голове. Встал. Мэй добавила дереву яблоки. Красные.

Небо белое, дымка на горизонте, без солнца.

Пожилая пара сидела у переборки. Мужчина спал, голова на мешке. Женщина не двигалась: руки на коленях, пальцы тонкие, пятна на коже. Тремор, едва заметный. Правая рука дрожала, левая нет.

Один из одиночек, мужчина лет сорока, короткие волосы, шрам на лбу, сидел отдельно у кормы. Не разговаривал. Лицом к корме, туда, где была Ниигата. Там ничего не было. Горизонт.

***

После полудня Хаяси спустился в трюм.

Ступени узкие, металлические, холод от них через подошвы. Запах менялся: зерно, пластик мешков, ниже сырой металл.

Сорок мешков риса, каждый по двадцать килограмм. С консервами, на три-четыре месяца, если кормить пятьдесят. На двадцать три дольше. На случай, если найдут людей.

Соевый соус, двенадцать канистр в ряд. Консервы на шести стеллажах, банки маркированы: 2036. Община собирала год.

Медикаменты три ящика: антибиотики, перевязочные, антисептики. Калий йодид в отдельном контейнере. Всё, что осталось, в Ниигате оставили половину. Комитет считал. Долго считал.

Семена в двух ящиках. Рис, соя, дайкон, горчица, капуста в герметичных пакетах, каждый подписан рукой Мияко, аккуратным почерком, тушью. Мичиё так же подписывала банки с маринадом. Почерк другой.

Инструменты, генератор, пять канистр с топливом. Рыболовные сети, плели в Ниигате два месяца, женщины, вечерами, при свечах.

Топливо в баках семьдесят процентов. Хватит дойти. Не хватит вернуться.

Не разведка. Поселение. На том берегу.

Первая экспедиция в марте. Дошли до сорок второй параллели: шторм, топливо, развернулись.

Вторая Хаяси сам. Май. Тот же корабль, другой экипаж. Дошли до архипелага, обошли острова к северу от координат: Русский, Попова. Берега, скалы, птицы. Ни огня. Ни дыма. До Рейнеке не дошли. Топливо на исходе. Развернулись. На причале ждали. «Что там?» — «Ничего.»

Фотография в каюте, не Мичиё. Другая. Групповая: второй экипаж на палубе, солнце, восемь человек, все улыбались. Октябрь 2036. Четверо из восьми теперь на этом корабле. Остальные отказались.

Поднялся из трюма. Свет после темноты белый, плоский. Море.

***

В пятнадцать ноль-ноль Кодзима попробовал контакт.

Частота 14.300. Позывной «Хикари».

— Хикари вызывает. Хикари вызывает. Приём.

Шипение. Треск. Статика.

Кодзима подстроил частоту: плюс два, минус два, попробовал 14.250 и 14.350.

Статика.

— Контрольное время восемнадцать ноль-ноль, — сказал Хаяси. — С Ниигатой.

— Знаю, — сказал Кодзима. Тихо.

Наушники не снимал, на столе пустой блокнот и ручка рядом.

Последний перехваченный сигнал: четырнадцатое июня, две недели назад. Короткий: несущая частота, модуляция, голос, но неразборчиво. Язык, может быть, русский, а может, просто помехи. Координаты по пеленгу: 42°53' с.ш., 131°43' в.д.

— Может, автоматика, — сказал Кодзима. Не первый раз. — Маяк. Передатчик на таймере.

— Может.

— А может, люди.

— Может.

Кодзима замолчал. Снова слушал.

Хаяси стоял в дверях рубки. Лицом к морю. Горизонт ровный, серый: без земли, без дыма, без кораблей. Вода и небо одного цвета, граница между ними размытая, еле различимая.

Кашивадзаки-Карива. Врач умерла в феврале. Юки, шрам на шее, девять лет.

Сигнал, кто-то жив, или автоматика, или эхо.

Последняя экспедиция.

— Кодзима.

— Да.

— Если поймаешь что-то, любое — разбуди меня.

— Хорошо, капитан.

***

Восемнадцать ноль-ноль. Рис.

Такэда поставил кастрюлю на стол в кают-компании. Большая, медная, пар из-под крышки. Запах: рис, рыба, водоросли — тёплый, густой, заполнивший пространство от переборки до переборки.

Все собрались. Двадцать три человека в пространстве на двенадцать. Тесно и тепло, стояли, сидели, кто-то на полу.

Такэда раскладывал рис по мискам, керамическим, разным, каждый принёс свою. Юки помогала, подавала, руки быстрые. Не впервые.

— Спасибо, — сказала Мияко. Юки кивнула.

Мэй сидела на полу рядом с матерью. Сора на коленях у отца: проснулся, рот приоткрыт, глаза на кастрюлю.

— Рис, — сказала Мэй. — Тёплый.

Ели. Первая совместная еда на корабле. Двадцать три человека, из которых половина не разговаривала друг с другом до посадки. Семьи, одиночки, экипаж.

Ито ел быстро, Харуто медленно, рисинку за рисинкой. Юмико не ела, смотрела на сына.

Пожилая пара у переборки. Мужчина ел, женщина держала миску обеими ладонями, руки дрожали, но миска тёплая, грела руки.

Мураками стоял у двери, улыбался, рис на подбородке.

Фудзита не пришёл, ел в машинном, как всегда.

Одиночка со шрамом в углу. Ел молча из металлической миски, единственной такой.

— Капитан, — Такэда поставил миску перед Хаяси. Рис с рыбой. Горячий. Палочки рядом.

Хаяси ел, рис хороший. Десять лет Такэда варит, три раза в день, не останавливался ни разу.

Мэй потянула мать за рукав.

— Можно ещё?

— Можно, — сказал Такэда. — Иди.

Мэй встала. Подошла с миской. Такэда положил. Мэй глянула на него снизу, рисинка на щеке.

— Спасибо.

Такэда кивнул.

— Вкусно, — сказала Мэй.

— Завтра с овощами, — сказал Такэда. Лицо неподвижное. Голос ровный.

Мэй улыбнулась. Ушла. Села на пол. Ела.

Сора потянул руку к миске, отец отломил кусок рыбы. Сора взял маленькими пальцами, жевал, щёки круглые. Мать рядом.

***

Контрольная связь с Ниигатой. Восемнадцать ноль-ноль.

— Хикари, Хикари, это Ниигата. Приём.

— Ниигата, это Хикари. Позиция: тридцать восемь сорок пять северная, сто тридцать восемь тридцать восточная. Курс 305. Скорость пять узлов. Ветер юго-западный, два балла. Волнение два. Все на борту. Без происшествий.

— Принято, Хикари. Следующая связь ноль шесть ноль-ноль. Удачи.

— Принято. Конец связи.

Кодзима снял наушники. Повесил на крючок. Потёр уши: красные, продавленные.

— На целевой тишина, — сказал. — Весь день.

Хаяси стоял в дверях рубки.

Закат на западе: красное, низкое, придавленное дымкой, размытое. Облака длинные и тонкие, вода тёмная, с бликами. Палуба тёплая под ногами.

Пассажиры расходились по каютам. Мияко вела Юки за руку, та оглянулась на палубу. Харуто уже спал, Ито нёс его на руке, одна рука ребёнок, другая рюкзак. Юмико рядом.

Мэй не хотела уходить.

— Море красное, — сказала. Стояла у леера. Мелки на палубе, забыла убрать. Рисунок — дом с жёлтой крышей — остался на досках. — Почему красное?

— Закат, — сказала мать.

— А утром?

— Утром другое.

— Какое?

— Увидишь.

Мать подняла её, Мэй обхватила шею. Через плечо матери. Сора спал у отца на руке.

Ушли.

На палубе рисунок Мэй. Дом, сад, солнце, пять фигурок. Мелки: жёлтый, красный, зелёный. Сдвинулись ветром, но не укатились.

Хаяси остановился. Не поднял. Мэй заберёт утром.

Тишина. Двигатель гудел ровно из-под палубы, волны тихие. Чайки отстали ещё утром, здесь только вода.

***

Ночь.

Хаяси не спал до полуночи. Первая ночь в рейсе на мостике.

Ито на вахте. Стоял у штурвала, приборы бросали зеленоватый свет на лицо.

— Иди спать, — сказал Хаяси.

— Я в порядке.

— Через четыре часа твоя вахта. Спи.

Ито кивнул, но не уходил.

— Капитан.

— Да.

— Харуто нарисовал кораблик. Перед сном. Положил рисунок под подушку.

Хаяси молчал.

— Два года не рисовал, — сказал Ито. — После операции.

Щитовидка, как у Юки. Сора родился после — может, хуже, может, пронесло, но никто не знал. Врач умерла.

— Хорошо, — сказал Хаяси.

Ито ушёл.

Хаяси стоял на мостике, темнота за стеклом, звёзды. По Полярной проверил курс, совпадало с приборами. Всегда совпадало.

Мичиё любила звёзды, Юми нет, Юми любила море. Семь лет.

Курс 305, скорость пять, ветер стих, волнение один балл. Барометр стабильный.

Штатно.

Вышел на палубу. Обход. Сначала корма — привычка, тридцать лет, всегда оттуда. Бельё высохло, покачивалось. Канаты на месте, шлюпка закреплена.

Рисунок Мэй на палубе. Мелки сдвинулись ветром: дом, солнце, пять фигурок, красная дверь.

На нижней палубе тихо. Каюты заняты. Двери Мияко и Ито закрыты. Дверь Мэй закрыта, но из-под неё полоска света. Кто-то не спал.

Хаяси спустился ниже, в трюм, мешки с рисом в три ряда, консервы на стеллажах, всё как днём.

За переборкой нижний отсек, под ватерлинией.

Включил фонарь.

Пол мокрый.

Тонкая плёнка воды, равномерная, от переборки до переборки. Блестела в свете фонаря. Тихая. Гладкая.

Хаяси присел, коснулся пальцем. Поднёс к губам. Солёная.

Помпа работала, лампочка горит, откачивает.

Швы проверил пальцем, каждый. Сухие.

Люк задраен, иллюминаторов нет.

Откуда вода.

Хаяси встал и посветил ещё раз. Плёнка ровная, не прибывает и не убывает, просто стоит.

Конденсат, ночь, перепад температуры. Или шов, который Фудзита не нашёл. Проверить утром.

Записал в журнал: «Нижняя палуба, плёнка воды. Помпа штатно. Швы сухие. Вероятно конденсат. Контроль утром.»

Поднялся на мостик.

***

Хаяси сел в кресло. Журнал на коленях.

Перечитал запись дня: координаты, курс, ветер. Связь с Ниигатой штатно, на целевой частоте тишина. Двадцать три на борту. Рис в восемнадцать ноль-ноль, бельё на корме, плёнка воды.

Всё.

Добавил: «Такэда готовит на камбузе. Рис в 18:00.»

И: «На корме сохнет бельё.»

Закрыл журнал.

Море. Темнота. Вода и небо сомкнулись в одну чёрную плоскость, и корабль между ними, как поплавок на неподвижной воде. Ветер стих полностью. Волнение ноль. Двигатель гудел, единственный звук.

Хаяси прислушался.

Двигатель. Вода за бортом, еле слышно. И тишина: большая, без берега, без птиц, без города.

Звёзды.

Двадцать три человека спали.

Хаяси закрыл глаза.

Двадцать три.

🍚🍚🍚

Глава 15. Открытое море

«Ничего.» — Кодзима Рё, каждое утро

29 июня — 2 июля 2037 | Год 10 новой эры

«Хикари Мару», открытое море

Курс: 305° | Скорость: 5 узлов

Ветер: переменный, 1–3 балла | Волнение: 0–2

На борту: 23 → 22 → 19

***

Второй день в море. Хаяси проснулся в четыре.

Каюта та же: дерево, солярка, койка, стол, журнал. Качка ровная, лёгкая. Ночью усилилась, к утру стихла.

Встал. Ноги на пол холодный. Руки помнили: умыться, одеться, куртка.

Палуба. Предрассвет. Море тёмное, горизонта нет. Ниигаты нет. Земли нет. Вода и небо сливались в одну серую полосу, тусклую, без шва. Запах: соль. Чище, чем в порту, без мазута, без гнили.

Обход. Нос, правый борт, корма, левый борт. Канаты на местах. Шлюпка закреплена, чехол мокрый от ночной росы, капли под пальцами, холодные, мелкие. Спасжилеты. Бельё на корме высохло. Рисунок Мэй на палубе, мелки сдвинулись ветром. Дом и солнце.

Спустился в машинное. Ладонь на кожух — тёплый. Вибрация через пальцы, ступни, колени. Двигатель работал ровно, тот же низкий гул, переходящий из металла в кости.

Камбуз. Тихо. Рис в мешках, стеллажи. Кастрюля на плите чистая, перевёрнутая вверх дном, так оставлял Такэда каждый вечер. Всё на месте.

Нижний отсек. Фонарь. Плёнка воды на полу та же, ровная, гладкая. Блестела в луче фонаря, как тонкое стекло на тёмном металле. Не прибыла. Не убыла. Помпа штатно. Индикатор жёлтый.

Записал.

Поднялся.

Такэда пришёл в пять, фартук ещё на трапе, шаги тяжёлые. Запах риса через двадцать минут, густой, заполнивший коридор от камбуза до рубки. Фудзита в шесть, гул двигателя. Кодзима в шесть пятнадцать. Щелчок аппаратуры. Шипение.

— Ничего, — сказал.

Хаяси кивнул.

***

Днём открытая вода. Ни берега, ни дыма, ни паруса. Горизонт ровный, серый — протянулся от борта до борта, как линия карандашом по мокрой бумаге. Облачность высокая. Без солнца, без дождя. Воздух тёплый, влажный.

Пассажиры вышли на палубу.

Мияко с Юки на баке. Книга, та же. Юки переворачивала страницы медленнее вчерашнего, каждая задерживалась на секунду дольше, как будто слова стали тяжелее. Мияко читала вслух, тихо, для двоих.

Харуто у борта. Один. Юмико на шаг позади.

— Далеко ещё? — спросил Харуто. Не обернулся.

— Три дня, — сказал Хаяси.

Мальчик кивнул. Не отошёл.

Мэй на палубе. Новый рисунок. Кораблик. Маленький, на синей полосе. Над корабликом чайка, одна.

— Чаек нет, — сказала. — Улетели.

Мать рядом. Сора на руках.

— Вернутся.

— Нет.

Мэй продолжила рисовать. Под корабликом, в синей полосе, добавила что-то тёмное. Круглое. Просто пятно.

Пожилая пара у переборки. Мужчина стоял, держался за леер. Женщина сидела. Тремор правой руки.

Одиночка на корме. Лицом назад. Горизонт пустой. Смотрел.

Ито проверял крепления: узлы, затяжки, контровки. Мураками помогал. Улыбался.

— Скучно, капитан, — сказал Мураками. — Хорошая скука.

Полдень. Рис. Двадцать три в кают-компании, тесно, тепло, миски на коленях у тех, кому не хватило места за столом. Такэда раздавал. Юки помогала.

После обеда спустился в нижний отсек. Плёнка воды. Та же.

Вечерняя связь с Ниигатой. Координаты, курс, ветер. Без происшествий.

— Двадцать три.

— Принято, Хикари. Удачи.

— Конец связи.

***

Ночь. Ветер стих. Волнение ноль. Вода плоская чёрная, неподвижная, как будто под бортом не море, а пустота.

Хаяси на мостике. Мураками на вахте.

— Тихо, — сказал Мураками.

Тихо. Двигатель гудел. Вода за бортом шуршала вдоль корпуса, ровная, негромкая. Звёзды.

На кормовой палубе свет. Хаяси вышел.

Мияко. Одна. Без Юки. Стояла у леера, руки на перекладине, лицом к тёмной воде.

— Не спится.

— Да.

Молча. Вода внизу тёмная. В кильватерной струе белая пена, слабая.

— Юки спит? — спросил Хаяси.

— Спит.

— Хорошо.

Мияко смотрела на воду.

— Двенадцать лет учила, — сказала. — До мороза, обычная школа. После, что осталось. Математика и рис.

Хаяси слушал.

— Тридцать детей. Потом двадцать шесть. Потом двадцать. Теперь двенадцать.

Молчали. Двигатель. Вода.

— Ночью оно другое, — сказала. — Море.

Хаяси посмотрел вниз. Чёрная вода. Гладкая. Пена от борта, белая полоса, истончавшаяся к корме и пропадавшая в темноте. Дальше — ничего.

— Спокойной ночи, капитан.

— Спокойной ночи.

Мияко ушла. Дверь закрылась.

Хаяси стоял. Ладонь на леере, холодный металл. Смотрел на воду.

Кильватерный след светился. Зеленоватый. Полоса за кормой тянулась метров на сто, густая, ровная, не рассеивалась. Фосфоресценция. Июль. Тёплая вода. Ноктилюка.

Оттенок другой. Гуще.

Под бортом пульсировало. Секунда, две. Погасло.

Спустился. Записал: «Фосфоресценция с зеленоватым оттенком. Высокая концентрация планктона.»

Ничего. Лёг.

Среди ночи звук. Мокрый шлепок. На палубе.

Вышел. Левый борт, палуба мокрая. Босой ногой: солёная. Волнения нет. Штиль.

Откуда.

Смотрел за борт. Темнота. Внизу зеленоватое, слабое.

Постоял. Вернулся.

***

На камбузе пахло вчерашним рисом и водорослями. Третий день. Тридцатое июня.

Кодзима включил аппаратуру в шесть. Шипение. Треск. Повернул ручку настройки медленно, по миллиметру, как настраивал каждое утро. 14.300. 14.250. 14.350.

— Ничего.

Ничего.

После полудня Мураками забросил сеть. Тянул через час. Тяжёлая.

Рыба. Штук двадцать. Мелкая, серебристая.

Мураками перебирал, руки быстрые. Откладывал. Одна. Другая. Третья.

— Капитан.

Хаяси подошёл.

Три рыбы на палубе. Серебристые. Размер, чешуя, хвост — те же. Но глаза. Белые. Без зрачка, ровная мутная белизна, как молоко под тонкой плёнкой.

— Слепые? — сказал Мураками.

Такэда подошёл. Нож из фартука. Вспорол одну от жабр до хвоста, быстро.

Кровь тёмная. Бурая, густая. Внутренности белые, водянистые.

— Паразит, — сказал Такэда. — Или южная вода. Выбрасывай.

Мураками выбросил. Три серебряных тела в воду. Ушли сразу. Не всплывали.

Остальные нормальные. Такэда забрал на ужин.

Мураками вытер руки о штаны.

— Бывает, — сказал. Улыбался. — Бывает, капитан.

Бывает.

К вечеру облака — низкие, серые. Горизонт размылся, линия между водой и небом исчезла.

Рис в восемнадцать ноль-ноль. С рыбой. Юки помогала Такэде, за два дня научилась, мисо из сухих водорослей, пропорции на глаз. Двадцать три миски. Раздавала сама.

Мэй ела молча. После обеда не рисовала, сидела на палубе, ноги свесив.

— Рыба плавает, — сказала матери.

— Рыба не плавает.

— Плавает. Кругами.

Мать подняла её. Увела.

Связь с Ниигатой. Штатно. Двадцать три. Без происшествий.

— На целевой тишина, — сказал Хаяси. — Весь день.

— Принято. Следующая связь ноль шесть ноль-ноль.

***

Ночь. Ветер западный, два балла. Облака закрыли звёзды.

Хаяси на мостике. Ито на вахте.

— Фудзита просил передать, — сказал Ито. — Помпа работает. Вода на том же уровне.

— Уверен?

— Три дня помпа качает. Уровень не меняется.

Помпа откачивает. Вода не уходит.

— Конденсат, — сказал Хаяси.

Ито кивнул. Не спорил.

— Пора спать, — сказал Хаяси.

— Четыре часа.

— Четыре часа.

Ито ушёл.

Хаяси вышел на палубу. Темнота. Облака. Ветер тёплый, солёный, нёс запах водорослей из открытого моря, слабый, но различимый.

Обход. Нос, борт, корма. Палуба пустая. Рисунок Мэй размыло, мелки скатились к шпигату, жёлтый раскрошился.

Нижняя палуба. Каюты. Тихо. Дверь Мияко закрыта. Дверь Ито закрыта. Дверь Мэй — щель, свет из-под двери, тёплый, жёлтый. Третью ночь.

Не стал стучать.

Трюм. Мешки. Стеллажи.

Нижний отсек. Фонарь.

Вода. Не та же. Вчера плёнка, ногти. Сегодня толще, пять миллиметров, может, семь. Достаточно, чтобы отражение фонаря расплылось, пятно.

Помпа работает. Индикатор жёлтый.

Швы сухие, каждый проверил пальцем, провёл от шпангоута к шпангоуту, мокрое на мокром, но швы держали.

Люк задраен. Иллюминаторов нет.

Хаяси присел. Ладонь в воду. Холодная. Солёная.

Встал. Записал: «Нижний отсек: уровень воды увеличился незначительно. Помпа штатно. Швы без повреждений. Контроль утром.»

Поднялся. Закрыл фонарь.

В тишине звук. Ниже. Из-под палубы или из воды за бортом, ровный, тихий, как что-то дышит.

Остановился.

Слушал.

Двигатель. Вода за бортом. Скрип переборки. Всё.

***

Четвёртый день. Первое июля. Небо серое, облака низкие. Ветер слабый, северо-западный. Волнение ноль.

Хаяси в четыре. Обход: палуба, машинное, камбуз. Фудзита на месте, ладонь на кожухе двигателя, вибрация через пальцы ровная, штатная, та же, что вчера и позавчера. Кивнул. Такэда с пяти. Рис.

Шесть пятнадцать. Радиорубка.

Тишина.

Обычно щелчок, шипение. Кодзима включал аппаратуру к шести. Каждый день.

Хаяси постоял в дверях. Наушники на крючке. Блокнот на столе пустой. Ручка рядом.

Аппаратура выключена.

Прошёл к каюте Кодзимы. Нижняя палуба, левый борт. Дверь незаперта. Приоткрыта.

— Кодзима.

Тихо.

Толкнул дверь.

Каюта пустая. Койка смята. Одеяло на полу. Подушка мокрая. На полу лужа. У койки.

Рюкзак на стуле. Закрытый. На месте.

Одежда на крючке: куртка, штаны, футболка. Сухие.

Обувь. Ботинки у двери. Пара. На месте.

Иллюминатор. Закрыт. Задвижка повёрнута. Изнутри.

Хаяси стоял. Каюта два на три метра: койка, стул, рюкзак, иллюминатор. Мокрая постель. Лужа. Всё.

Человека нет.

Вышел. Закрыл дверь.

***

— Мураками. Ито.

Оба на палубе. Шесть тридцать.

— Кодзима не в каюте. Не в радиорубке. Найдите.

Мураками перестал улыбаться.

Искали. Каждую каюту, каждый отсек: трюм, машинное, камбуз, палуба, шлюпка, кормовой отсек, верхняя надстройка, рулевая рубка, бак, корма. Двадцать минут на корабль, который обходишь за пять.

Фудзита вылез из машинного. Покачал головой.

Такэда на камбузе. Не видел.

Пассажиры просыпались. Мияко вышла с Юки. Увидела Мураками, проверял спасательные ящики. Остановилась.

— Что-то случилось?

— Один из экипажа не на месте, — сказал Хаяси. — Ищем.

Мияко прижала Юки к себе.

— Куда пропал? — спросила Юки.

— В море, — сказал Хаяси.

— Зачем?

Мияко увела дочь.

Ито вернулся.

— Нигде. Всё обошёл. Дважды.

Двадцать два.

Хаяси стоял на мостике. Горизонт серый. Волнение ноль. Вода стекло.

Кодзима. Дверь незаперта. Иллюминатор закрыт изнутри. Обувь на месте. Одежда. Рюкзак.

Мокрая постель.

Лужа.

Человек босой, без одежды, вышел из каюты ночью. Дверь не закрыл. Куда.

Палуба. За борт.

— Ито.

— Да, капитан.

— Связь с Ниигатой. Шесть ноль-ноль.

Сел за аппаратуру сам. Наушники. Переключатель. Частота 14.300.

— Ниигата, Ниигата, это Хикари. Приём.

Шипение. Треск.

— Хикари, это Ниигата. Приём.

— Позиция: сорок один тридцать северная, сто тридцать четыре восточная. Курс 305. Скорость пять. Ветер северо-западный, один балл. Волнение ноль.

Пауза.

— На борту двадцать два. Один пропал ночью. Радист.

Тишина. Потом:

— Принято, Хикари. Обстоятельства?

— Каюта пустая. Постель мокрая. Вещи на месте. Иллюминатор закрыт изнутри.

Тишина. Длиннее.

— Принято. Продолжайте по маршруту. Доклад в восемнадцать ноль-ноль.

— Принято.

Снял наушники. Повесил на крючок.

***

День прошёл. Небо серое, низкое. Дымка на горизонте, земли не видно.

Пассажиры знали. Не объявлял, корабль маленький, двадцать три стало двадцать два, и это заметно. Место Кодзимы за столом пустое. Радиорубка молчала.

Мураками за обедом не улыбался. Первый раз за рейс. Ел молча.

Пожилой мужчина подошёл после обеда.

— Что произошло.

Стоял. Ждал.

— Расследуем, — сказал Хаяси.

Мужчина кивнул. Сел. Жена рядом.

Одиночка на корме. Не спрашивал. Не поворачивался. Смотрел назад.

Мэй не рисовала. Сидела у леера, карандаш в руке, но не рисовала. Смотрела на воду.

— Мэй, иди сюда, — сказала мать.

— Тут рыба.

— Иди.

— Смотрит. Снизу.

Мать подошла. Посмотрела за борт: тёмная вода, ровная, без движения. Ничего.

— Пойдём.

Мэй встала. Пошла. Оглянулась.

Вечер. Рис в восемнадцать ноль-ноль. Такэда раздавал, руки дрожали. Двадцать две миски. Одна лишняя, убрал молча, не глядя на пустое место.

Юки помогала, не смотрела на пустое место.

Харуто ел медленно. Рисинку за рисинкой. Юмико рядом, не ела, держала миску обеими руками, как вчера, как позавчера.

Ито сидел прямо. Ел. Смотрел на Хаяси.

Связь с Ниигатой. Восемнадцать ноль-ноль.

— Двадцать два. Без изменений. Поиски без результата. Продолжаем по маршруту.

— Принято.

На целевой частоте тишина. Попробовал сам — 14.300, 14.250, 14.350.

Статика.

— Хикари вызывает. Хикари вызывает. Приём.

Статика.

***

Ночь. Хаяси на мостике. Ито на вахте.

— Капитан.

— Да.

— Если за борт, голый. Босой. Ночью.

— Не знаю.

— Это не самоубийство.

Молчал.

— Юмико не спит, — сказал Ито. — Третью ночь.

Молчали. Двигатель. Вода.

— Проверь двери на ночь, — сказал Хаяси. — Все каюты.

— Я не могу запереть людей.

— Проверь. Не запирай.

Ито ушёл. Вернулся через двадцать минут.

— Все на местах. Считал. Двадцать два.

— Хорошо.

Стоял.

— Харуто не спит, — сказал. — Юмико тоже. Сидят на койке. Втроём.

Хаяси кивнул.

— Иди к ним.

Ито ушёл.

Хаяси вышел на палубу. Темнота. Облака. Ветер стих.

За кормой зеленоватая полоса. Ярче, чем в первую ночь. Тянулась к горизонту, ровная, не рассеивалась.

Тишина. Двигатель. Вода.

Нижняя палуба. Двери закрыты. Дверь Мэй щель, свет из-под двери. Четвёртую ночь.

Не стал стучать.

Нижний отсек. Фонарь.

Вода. Сантиметр. Полтора. За три дня от плёнки до полутора сантиметров.

Помпа работает. Индикатор жёлтый.

Швы сухие.

Ботинки мокрые, вода через подошву не чувствовалась, но была.

Посветил вдоль палубы. Вода ровная, тёмная, фонарь отражался жёлтым пятном на чёрном, и отражение подрагивало от вибрации двигателя.

Тихо. Двигатель наверху, здесь глуше, через металл, через воду.

И под этим что-то. Вибрация. Ниже двигателя, из-под пола, из корпуса.

Не двигался. Фонарь в руке. Свет на воде.

Вибрация прекратилась.

Или не было её. Двигатель. Корпус. Вода.

Поднялся.

Записал: «Нижний отсек: 1,5 см. Помпа штатно. Причина не установлена.»

Не записал про вибрацию.

***

Пятый день. Второе июля. Хаяси проснулся в четыре.

От тишины.

Двигатель гудел. Вода шуршала за бортом. Всё как обычно. Но в паузах между ударами поршня пусто, как будто палуба над головой стала тоньше.

Встал. Оделся. Вышел.

Палуба. Предрассвет. Воздух тёплый, тяжёлый от влаги, прилип к лицу и рукам. Туман первый за рейс. Низкий, плотный, белый. Горизонта нет. Моря нет. Палуба, корпус и белое, корма терялась в трёх десятках метров.

Обход. Нос, борт, корма. Канаты. Шлюпка. Бельё на корме мокрое от тумана, висело тяжёлое, набухшее.

Машинное. Фудзита на месте. Кивнул.

Камбуз. Такэда ещё не пришёл, пять утра, рано.

Кастрюля на плите. Горячая. Рис. Крышка чуть сдвинута. Пар.

Хаяси стоял. Ладонь на кастрюлю. Горячая.

Пять утра. Такэда приходит в пять.

Такэда пришёл в пять ноль семь. Фартук, как всегда. Увидел кастрюлю. Остановился.

— Не я, — сказал.

Рис. Пар шёл ровно: свежий, густой.

— Не я, капитан. Только пришёл.

— Раздай на завтрак, — сказал Хаяси.

Такэда посмотрел на кастрюлю. На Хаяси. Кивнул.

Хаяси вышел.

Прошёл к каюте Ито. Нижняя палуба, правый борт. Утренний доклад, каждый день.

Дверь открыта.

Мураками за спиной.

Три койки. Ито внизу, Юмико над ним, Харуто на боковой откидной.

Все три пустые. Все три мокрые.

На полу вода, больше чем у Кодзимы. Лужа от стены до стены, простыни тёмные, липли к матрасу. Провёл пальцем — солёная. Море.

— Капитан, — сказал Мураками.

— Знаю.

Иллюминатор. Закрыт. Задвижка повёрнута. Изнутри.

Три пары обуви у двери. Ботинки Ито. Туфли Юмико. Ботинки Харуто: маленькие, синие. Стояли в ряд. Никто не обувался.

Откидная койка Харуто. Подушка мокрая. Под ней бумага мягкая, расползалась в руках.

Рисунок. Кораблик. Тот самый, линии поплыли, но видно. Маленький кораблик на воде. Волны. Солнце.

Под водой, под корабликом, Харуто нарисовал рыбу. Большую. С глазами.

Бумага солёная. Потёр между пальцами, расползлась.

Положил обратно. Рюкзак мальчика на полке: маленький, синий, на месте.

Вышел. Закрыл дверь.

***

Девятнадцать.

Хаяси стоял в рубке. Журнал открыт. Ручка в руке.

«2 июля. Позиция: 42°40' с.ш., 132°10' в.д. Курс 305. Скорость 5 узлов. Туман. Видимость: 30 метров.

На борту: 19 человек. Ночью пропали: Ито Масару, Ито Юмико, Ито Харуто (7). Каюта мокрая. Вещи на месте. Иллюминатор закрыт изнутри.

Ранее: Кодзима Рё. Обстоятельства те же.

Причина не установлена.»

Закрыл ручку. Закрыл журнал.

Кодзима мог выйти. Упасть. Бывает.

Трое нет. Семья. Ребёнок. Из закрытой каюты. Вода внутри.

Не случайность.

На палубе туман: белый, плотный, видимость двадцать метров. Корма терялась. За кормой белое. Только белое.

Мияко стояла у мостика. Юки за руку.

— Трое, — сказала.

— Да.

— Харуто тоже.

Хаяси кивнул.

Мияко сжала руку Юки.

— Шрамы одинаковые, — сказала Юки. Тихо. Матери. — У меня и у Харуто.

— Были, — сказала Мияко. — Были одинаковые.

Увела дочь.

Мураками на палубе. Стоял — руки по швам. Не улыбался.

— Капитан.

— Да.

— Я проверил ночью. В полночь. Все на местах.

— В полночь.

— Да. Двадцать два. Считал.

— А в четыре?

— Не проверял.

Молчали.

Каюта семьи Мэй закрыта изнутри. Отец у двери, нож на коленях. Не вышли до вечера.

Фудзита вылез из машинного. Встал рядом. Молчал.

— Двигатель? — спросил Хаяси.

— Работает.

Такэда на камбузе. Раздавал рис, тот рис, из кастрюли, которую никто не ставил. Люди ели.

Рис тёплый. Как всегда.

Мэй сидела на полу кают-компании, между родителями. Сора на коленях у отца. Спал.

Мэй не ела. Смотрела на миску.

— Ешь, — сказала мать.

— Они внизу, — сказала Мэй.

— Кто?

— Рыбы смотрят.

Мать обняла её. Мэй замолчала. Не ела.

Девятнадцать мисок. Четыре лишние. Такэда убрал.

***

Туман не расходился. Плотнее. Белый. Неподвижный. Ветра нет, волнения нет — вода под бортом как молоко, белая, без ряби. Корабль шёл по приборам.

Хаяси на мостике. Штурвал. Компас. Курс 305, стрелка подрагивала от вибрации двигателя, но держала. Где-то впереди острова. Завтра.

Связь с Ниигатой. Восемнадцать ноль-ноль.

— На борту девятнадцать. Пропали ночью трое. Семья. Ребёнок семи лет. Обстоятельства те же. Каюта мокрая. Вещи на месте.

Тишина в эфире. Долгая.

— Принято, Хикари. Рекомендация: ночное дежурство, запереть каюты.

— Принято.

Каюты не запирались изнутри. Только снаружи. Задвижки.

— Ночуем в кают-компании, — сказал Хаяси. — Все. Вместе.

Не приказ. Просьба.

— Мураками, обход каждые два часа. Палуба, трюм.

— Есть, капитан.

— Фудзита — машинное проверить. Потом сюда.

Фудзита кивнул.

Четыре человека. Было шесть.

Нижний отсек. Последняя проверка. Фонарь.

Вода. Три сантиметра. Помпа работает.

Швы сухие.

Хаяси стоял. Фонарь на воду: тёмная, неподвижная, и в ней отражение его лица, расплывшееся, без контура.

Поднялся. Задраил люк.

***

Ночь. Туман.

Кают-компания. Дверь закрыта, подпёрта стулом изнутри. Девятнадцать человек.

Две лампы, керосин. Свет жёлтый, на стенах, на лицах. Дети спали: Мэй у матери, Юки у Мияко, Сора в углу на одеялах. Взрослые не спали.

Тишина. Двигатель внизу, глухой. Вода за бортом.

Потом снаружи.

Звук. Мокрый. Тяжёлый. По палубе.

Не шаги, волочение, медленное и бесцельное, от борта к надстройке по мокрой палубе.

Остановилось.

Пауза.

Снова, ближе.

Отец Мэй встал. Нож в руке.

— Может, Ито, — сказал. — Держался за борт.

— Нет, — сказал Хаяси.

Мужчина сел.

Свет лампы мигнул. Сквозняк. Иллюминаторы задраены. Дверь подпёрта.

Никто не спросил.

Под дверью полоска. Тёмная. Мокрая. Вода сочилась из-под двери, тонкая линия, медленная.

Хаяси смотрел. Не двигался.

Вода остановилась. Снаружи тишина. Двигатель. Больше ничего.

Никто не спал до утра.

***

Утро. Туман.

Хаяси убрал стул. Открыл дверь.

Палуба мокрая. Вода не высохла, хотя волнения не было всю ночь.

Полосы. Широкие, мокрые. От левого борта к двери кают-компании. И обратно. Как будто что-то волочили. Или волочилось само.

Хаяси присел. Провёл пальцем. Солёная.

Встал. За бортом туман. Вода серая, плоская.

Девятнадцать.

🍚🍚🍚

Глава 16. Острова

«Работает.» — Фудзита Хироми, о двигателе

3—4 июля 2037 | Год 10 новой эры

«Хикари Мару», на якоре у островов

Туман | Видимость: 10–30 м

На борту: 19 человек

***

Шестой день. Третье июля.

Хаяси не спал. Мостик, штурвал под ладонями, дерево тёплое, отполированное за годы до гладкости. Компас: 330. Журнал на столе, открыт на последней записи.

Мураками проверял каждый час. Полночь, час, два, три. Каждый раз поднимался по трапу и стоял в дверном проёме.

Девятнадцать. Девятнадцать. Девятнадцать.

— Все на местах, — говорил. Каждый раз.

В четыре тридцать звук. Не двигатель, не вода за бортом. Другой, глухой, далёкий, ни на что на корабле не похожий. Волна по камню.

Прибой.

Хаяси вышел на крыло мостика. Туман белый, плотный, видимость десять метров, может пятнадцать. Нос корабля терялся. Мачта растворялась в двух шагах от надстройки. Капли тумана оседали на поручне, на лице, на воротнике куртки, мелкие и холодные, с привкусом соли на губах.

Прибой правее, левее, с двух сторон.

Острова.

Сбросил ход: три узла, два, один. Двигатель перешёл на холостые, и между его оборотами стало слышно, как вода шевелится у борта, тихо, лениво.

Глубиномер: тридцать пять, тридцать, двадцать пять. Цифры менялись быстрее, чем корабль успевал замедлиться.

Мелело.

«Хикари Мару» шла по инерции, тихо, двигатель на холостых. Прибой нарастал с обеих сторон, глухой, ровный, отражённый от невидимых скал.

Слева скала, близко, метров пятнадцать, выше мачты. У основания белая пена и шипение воды, откатывающейся по гальке. Прошла мимо.

Справа другая, ниже и шире. Водоросли у воды, бурые, тяжёлые, облепившие камень до самой кромки.

Глубиномер: двадцать два, двадцать.

— Мураками. Якорь.

Цепь загремела в клюзе, натянулась, и корабль качнулся на якоре последний раз. Встал. Грохот растворился в тумане, и осталось покачивание, мерное, тихое, едва ощутимое через подошвы.

Двигатель на холостых, прибой. Всё вокруг покрылось тонкой влажной плёнкой, леер, палуба, поручни, металл под ладонями.

Впереди два контура, каменные, высокие. Два столба у входа в бухту, серые, в потёках воды сверху донизу, неподвижные, безразличные к кораблю, застывшему перед ними.

Записал: «Острова. Туман.»

Больше не написал.

***

Нижний отсек, фонарь.

Пять сантиметров, за ночь выросла. Чёрная вода, ровная, пол скрыт. Луч фонаря скользил по поверхности жёлтым пятном, и пятно не находило ни ряби, ни движения.

Помпа качала, индикатор красный, швы сухие. Вода поступала откуда-то ещё, не через корпус.

Постоял. Пахло солью и сыростью, и чем-то третьим, тяжёлым, глубинным, чего вчера не было. Запах шёл от воды, не от стен.

Поднялся.

Машинное отделение. Фудзита у кожуха, ладонь на горячем металле, голова склонена, слушал.

— Помпа?

Кивнул.

— Двигатель?

— Работает.

Камбуз, Такэда, рис в шесть. Кастрюля на плите уже стояла, пар поднимался к подволоку тонкой белой струйкой.

— Сам поставил, — сказал. Не спрашивая.

Девятнадцать мисок.

Ели молча. Иллюминаторы белые, туман прижался к стеклу снаружи, свет внутри тусклый, водянистый. Четыре пустых места за столом, и никто на них не смотрел. Мэй ела медленно. Сора спал.

***

Связь с Ниигатой, шесть ноль-ноль.

— Позиция: сорок два пятьдесят три северная, сто тридцать один сорок три восточная. Стоим на якоре. Острова. Туман. Видимость десять метров. На борту девятнадцать.

— Принято, Хикари. Ночь?

— Без потерь.

— Туман, прогноз двое суток. Не высаживайтесь без видимости.

— Принято.

— На целевой?

— Тишина.

— Принято. Следующая ноль шесть ноль-ноль.

Снял наушники.

На 14.300 статика, третьи сутки.

— Хикари вызывает. Мы у островов. Приём.

Треск, статика.

— Приём.

Ничего.

***

Утро, туман стоял.

Пассажиры на палубе: сидели на бухтах, на ящиках, смотрели в белое, плотное, неподвижное, без глубины и без горизонта.

Мияко у борта.

— Земля, — сказала Юки. — Вон.

Слева что-то тёмное, берег или скалы, может, сто метров, контур размытый.

— Вижу, — сказала Мияко.

— Там есть кто-нибудь?

Не ответила.

Хаяси на мостике, палуба перед ним. Считал глазами: пятнадцать на палубе, четверо внизу. Каждого знал по силуэту, по куртке, по манере сидеть.

Девятнадцать.

Пожилой мужчина подошёл.

— Мы на месте.

— На якоре. Ждём.

— Если не сядет?

— Сядет.

Кивнул, сел рядом с женой. Она взяла его руку, коротко, и они замерли, глядя в одну точку.

Пара средних лет у правого борта, куртки, воротники подняты. Плечом к плечу, лицами в туман, не разговаривая.

Мэй сидела у леера, ноги свесила.

— Мэй, — сказал отец.

— Рыбы близко, — сказала. — Ближе, чем вчера.

— Мэй. Отойди.

Встала, пошла к двери.

— Вода высокая, — сказала. Не отцу.

Ушла.

Полдень, рис, девятнадцать мисок, молча.

***

Два часа, три.

Мураками на баке, руки на леере, пальцы побелели.

— Капитан.

— Да.

— Тени. На воде. Длинные. Медленные.

Хаяси посмотрел. Вода гладкая, но под поверхностью что-то двигалось: длинное, медленное, не меняющее курса. Тени скользили от кормы к носу и уходили за границу видимости.

— Течение.

— Против течения, — сказал Мураками.

Молчали. Туман глушил всё, кроме прибоя с двух сторон.

Хаяси вернулся на мостик, палуба видна.

У правого борта двое, как утром. Те же куртки, те же воротники. Не шевельнулись.

Хаяси повернулся к карте. Посмотрел на глубиномер, двадцать, без изменений. Записал. Проверил компас. Поднял глаза.

Борт пустой.

Куртка на леере, мужская. Женская на палубе, у шпигата, сложенная аккуратно, ровно, без складок, воротник к воротнику.

За бортом вода ровная, ни ряби, ни пузырей, ни следа.

— Мураками!

Мураками подбежал, посмотрел на куртки, на воду.

— Я на баке, — сказал. — Не слышал.

— Ничего?

— Ничего.

Искали: палуба, каюты, трюм, нижняя палуба, каждый закуток.

Нигде.

Семнадцать.

Днём, на палубе, без звука, без плеска, без крика. Хаяси у леера, смотрел на две куртки, а за ними на ровную воду, которая не хранила никаких следов.

Юки у двери кают-компании, бледная, руки прижаты к бокам.

— Плеска не было, — сказала. — Я слушала.

Мияко увела.

Хаяси убрал куртки, сложил, положил в пустую каюту, закрыл дверь, постоял перед ней секунду и ушёл.

Семнадцать.

***

Связь с Ниигатой, восемнадцать ноль-ноль.

— На борту семнадцать. Двое пропали днём. С палубы. Без звука.

Статика шелестела в наушниках мелкой ровной крупой.

— Днём?

— Днём. Около пятнадцати ноль-ноль. Куртки на палубе. Сложены.

Тишина, долгая.

— Рекомендация: собрать всех в одном помещении. Не выходить на палубу.

— Принято.

— Возврат?

— Стоим на якоре. До видимости.

— Принято, Хикари. Держитесь.

Снял наушники.

Вышел на палубу. Вечер, туман из белого стал серым, конденсат осел на каждой поверхности, на металле, на дереве, на канатах.

Два каменных столба впереди, серые, влажные. Корабль на якоре перед ними, и расстояние до столбов не изменилось за весь день.

***

— Все в кают-компанию.

Мураками обошёл каюты, стучал, звал.

Мияко с Юки, пожилая пара, мать с Сорой на руках, отец, Мэй, одиночка вошёл последним, четверо остальных. Каждый нёс одеяло или куртку, двигались без слов, не оглядываясь.

В кают-компании стол, скамьи, тринадцать человек, тесно. Запах пота, сырой одежды и дыхания, густой, спёртый.

Хаяси у двери.

— Ночью никто не выходит. Дверь закрыта. Задвижка изнутри. Мураками — обход каждый час. Фудзита в машинном. Такэда на камбузе. Я на мостике.

Молчали. Тринадцать человек.

Отец Мэй встал.

— У меня нож. У двери буду.

— Хорошо.

Мэй сидела на скамье, ноги не доставали до пола, руки на коленях.

Тихо, двигатель, прибой.

— Они уже здесь, — сказала. — С первого дня.

Мать обняла, Мэй не шевельнулась.

Хаяси вышел. За дверью скрипнуло, задвижка легла на место.

Коридор, фонарь. Тени на стенах качнулись от луча и замерли.

***

Мураками на палубе. Туман плотнее, чем днём, прибой приходил издалека, ослабленный расстоянием.

— Обход каждый час. Палуба, нижняя палуба. Не спускайся в нижний отсек.

— Понял.

— Что угодно, ко мне. На мостик.

Мураками кивнул, лицо влажное от тумана, глаза красные от бессонницы.

— Капитан.

— Да.

— Куртки были сложены. Аккуратно.

— Да, заметил.

Молчали. Где-то за бортом вода тронула корпус и отступила, тихо, едва слышно.

— Обход, — сказал Хаяси.

Мураками ушёл.

***

Ночь, мостик, фонарь на столе, журнал рядом, открытый на чистой странице. Не писал.

Темнота за стеклом, ни горизонта, ни борта, ни неба. Капли на стекле, медленные, тяжёлые, каждая оставляла длинный след сверху вниз. Прибой, двигатель, лязг якорной цепи, мерный, ритмичный.

Час, Мураками поднялся.

— Палуба пустая. Нижняя палуба тихо. Кают-компания, задвижка на месте. Фудзита в машинном. Такэда закрылся.

— Хорошо.

— Внизу плеск, — сказал Мураками. — Из-под пола. Не помпа.

— Вода в отсеке.

— Может быть, — сказал. — Может быть, вода.

Ушёл.

Два часа, Мураками, куртка влажная, волосы прилипли ко лбу.

— Всё на месте.

— Фудзита?

— На месте.

Кивнул.

Мураками не уходил, пальцы подрагивали, мелко, едва заметно.

— Громче, — сказал. — Внизу. Не плеск. Другое.

— Что?

— Не знаю. Скребёт. По металлу. Изнутри.

Молчали. Двигатель гудел ровно, но снизу шёл другой звук, отдельный, глуше, тяжелее.

— Три часа, — сказал Хаяси.

Мураками ушёл.

Три часа, Мураками не поднялся.

Хаяси ждал на мостике, глядя на стекло перед собой, на собственное отражение, размытое. Пять минут, десять. Стрелка на часах прошла четверть круга, и тишина на трапе не менялась.

Спустился.

Палуба сырая, скользкая, фонарь в руке. Луч в тумане обрывался через три метра, дальше белое, глухое, без формы.

— Мураками.

Прибой, двигатель.

К корме пусто, к носу пусто. Шаги гулко отдавались от палубного настила, и никто не отзывался.

— Мураками.

Тишина.

У правого борта, у леера, лужа, вода, солёная.

Нижняя палуба, коридор, двери закрыты. Кают-компания закрыта, задвижка на месте.

Машинное, открыл.

Двигатель, гул, тепло. Запах масла и горячего металла, единственный живой запах на корабле. Кожух горячий, индикаторы зелёные, обороты в норме.

Фудзиты не было.

Табурет у кожуха, тряпка на перилах, инструменты на полке: разводной ключ, отвёртка, ветошь, всё на местах, как будто он отошёл на минуту.

На полу лужа, вода, солёная.

Двигатель работал.

Хаяси стоял в дверном проёме.

Работал.

Вышел.

Камбуз, дверь заперта.

— Такэда.

— Здесь, капитан.

— Не выходи.

— Понял.

***

Кают-компания, постучал.

— Капитан.

Задвижка, дверь.

Отец Мэй, нож в руке, глаза красные, веки набухшие, костяшки белые на рукояти.

— Сколько? — спросил Хаяси.

Отец обернулся.

Фонарь по помещению: Мияко сидит, Юки у неё на коленях, обе бледные, пожилая пара, четверо остальных, мать с Сорой, Мэй у стены.

Одиночка — место у переборки пустое, влажное, тёмный контур на дереве скамьи.

— Один, — сказал отец. — Не слышал. Не видел. Дверь не открывалась.

Хаяси посмотрел на пятно, тонкое, солёное.

— Задвижка?

— На месте. Всю ночь.

Мэй сидела у стены, не спала, смотрела на Хаяси прямо, не мигая.

— Закройся.

Задвижка, щелчок.

Коридор, считал.

Кают-компания: двенадцать. Такэда: один. Хаяси: один. Четырнадцать.

***

Нижний отсек, люк.

Запах знакомый, утренний, но плотнее, гуще, ближе. Не соль и не сырость. То третье, глубинное, теперь забивало ноздри.

Фонарь вниз.

Вода, восемь сантиметров, чёрная. Помпа работала, качала, но вода не уходила, стояла ровно, будто помпа гоняла один и тот же слой по кругу.

Луч по поверхности, жёлтое пятно скользило по чёрному, высвечивая стены, мешки на стеллажах, нижний ряд потемневший от влаги.

Где-то глубже качнулось. Отражение? Или под поверхностью, что-то тёмное, медленное, длиннее луча, двигавшееся от стены к стене.

Закрыл люк, задраил, пальцы влажные на штурвале задрайки.

Поднялся.

***

Четыре тридцать, кают-компания, постучал.

Тишина.

Постучал сильнее.

— Кто? — Голос женский. Мияко.

— Капитан.

Задвижка, долго, руки не слушались. Мияко открыла, лицо белое.

Хаяси посветил.

Отца Мэй нет. Нож на полу, у двери, в луже: лезвие, рукоять, пол вокруг, всё в солёной воде. Мать Мэй нет, место, где сидела, влажное, одеяло скомканное, пропитанное насквозь. У переборки, где металл стыковался с настилом, тёмная полоса влаги. Щель тоньше мизинца.

Сора на полу, на боку, одежда, волосы, лицо в воде. Дышал тихо, медленно, грудная клетка поднималась и опускалась едва заметно, через длинные паузы.

Хаяси присел, приподнял голову. Тронул плечо: холодное, влажное.

Сора не проснулся.

Мэй рядом, сухая, единственная сухая в этой комнате. Сидела, смотрела на Хаяси.

— Мама ушла, — сказала. — Папа тоже.

Хаяси смотрел на неё.

— Вода его не взяла.

Юки рядом с Мияко, вцепилась в руку обеими ладонями.

Пожилая пара на месте, женщина прижимала руки к груди, пальцы дрожали.

Четверо остальных на местах, прижавшись друг к другу.

Десять.

— Задвижка на месте, — сказала Мияко. — Всю ночь. Каждый час трогала.

— Нож у двери.

— Он не спал. Сначала стоял у двери с ножом, в два — стоял, в три — стоял.

— В четыре?

Мияко закрыла глаза.

— Заснула. На минуту. Может, десять. Проснулась, нож на полу. В воде.

Хаяси поднял нож, тяжёлый, рукоять скользкая, солёная. Вода стекала с лезвия на палубу тонкой ниткой.

Положил на стол.

Мэй сидела рядом с Сорой. Мальчик дышал, одежда пропитана насквозь, волосы слипшиеся, лицо бледное, почти серое.

— Он тёплый, — сказала Мэй. — Ещё.

Хаяси выпрямился.

— Мияко. Закрой. До утра. Я рядом.

Мияко кивнула.

Задвижка, щелчок.

Хаяси сел на пол в коридоре, спиной к двери. Фонарь на полу, свет на стену, жёлтый круг на серой краске. Пахло сыростью и железом, пол холодный, влажный, как весь корабль.

За дверью кто-то плакал, тихо.

Двигатель гудел.

***

Утро, четвёртое июля.

Туман белый, неподвижный.

Хаяси поднялся. Ноги не слушались после ночи на полу, колени разогнулись с трудом, и он постоял, держась за переборку, пока тело вспоминало, как ходить.

Вышел на палубу. Рассвет через туман, бледный. Палуба сухая. Почти.

От борта к двери кают-компании полосы, широкие, тёмные от влаги. Высыхали на глазах, края бледнели, истончались. Через десять минут не останется ничего, кроме чистой палубы и запаха соли.

Щель в кают-компании тоньше мизинца. Полосы на палубе, от борта к двери. Тоньше пальца.

Камбуз. Постучал.

— Такэда.

Дверь открылась. Такэда стоял в проёме, руки вдоль тела. Посмотрел мимо Хаяси.

— Завтрак?

Покачал головой.

Сел на порог, спиной к переборке. Руки на коленях. Плита за спиной молчала.

Мостик, журнал, ручка.

«4 июля.»

Остановился. Кончик ручки подрагивал на бумаге, оставляя тонкий влажный след.

Прибой, двигатель, капли на палубе.

«Двенадцать.»

Закрыл журнал.

***

К полудню туман поредел.

Контуры проступили первыми: тёмные, неровные, без деталей. Потом зелень по склонам, яркая после дней серого. Потом берег: скалы, строения у воды, низкие, серые, крыши просевшие. Пристань, бетонные сваи, настил провалился в двух местах, причальная стенка цела.

Остров. Близко.

Хаяси смотрел с мостика. Корабль стоял бортом к берегу, метрах в двухстах, якорная цепь натянута течением.

Спустился.

Кают-компания, постучал.

— Берег. Высаживаемся.

Мияко вышла первой. За ней Юки. Пожилая пара, медленно, держась друг за друга. Четверо остальных по одному.

Сора лежал на полу. Одежда мокрая, волосы слипшиеся, лицо бледное. Дышал неровно, мелко, с длинными паузами между вдохами. Мияко подняла его. Лёгкий.

— Живой, — сказала.

Такэда помог спустить шлюпку. Пожилой мужчина держал трос. Хаяси проверил вёсла, уключины, дно.

Шлюпка на воде, у борта. Трап.

— По одному.

Мияко спустилась с Сорой на руках. Юки. Пожилая пара. Четверо. Такэда.

Мэй стояла на палубе.

— Мэй. Идём.

Не двигалась. Смотрела вниз, на люк трюма, задраенный, штурвал задрайки на месте.

— Мэй.

Повернулась. Лицо ровное, без выражения.

Пошла к трапу. Остановилась у борта. Посмотрела на воду, потом на берег.

— Здесь тоже, — сказала. Тихо.

Спустилась.

Хаяси последним. С мостика забрал журнал. Компас не забрал.

Шлюпка отошла от борта. Вёсла в воду. «Хикари Мару» за кормой, на якоре. Двигатель работал.

Берег. Галька под днищем.

Двенадцать.

🍚🍚🍚

Глава 17. Журавлики

«Тысяча — и сбудется.» — Мэй

4 июля 2037 | Год 10 новой эры

«Хикари Мару», на якоре у островов

Туман | Видимость: 10–15 м

На борту: 12 человек

***

Журнал закрыт.

«4 июля. Тихо.» Всё, что написал. Две точки на чистой странице, и больше ручка не коснулась бумаги.

Хаяси встал. Ноги затекли после ночи на полу, правую покалывало от бедра до щиколотки, и первые три шага он делал, держась за край стола. Мостик. Палуба за стеклом белая, мокрая. Конденсат осел на каждую доску, каждый болт, каждую трещину в краске за ночь, стекло запотело до половины. Туман. Двигатель гудел внизу ровно и безразлично, как гудел седьмые сутки подряд. Прибой.

Спустился. Ступени скользкие, перила мокрые. Третья палуба.

Камбуз. Постучал.

— Такэда.

— Здесь.

— Рис.

Тишина за дверью. Внутри переставляли кастрюлю, тяжёлую, чугунную.

— На сколько? — спросил Такэда.

Хаяси не ответил. Пошёл дальше по коридору, узкому, с низким сырым потолком, где капли собирались в швах обшивки и падали на плечи через каждые три шага.

Кают-компания. Дверь закрыта.

Постучал.

— Капитан.

Тишина.

Сильнее. Кулаком, по металлу, гулко.

— Мияко.

Задвижка. Долго. Щелчок, тугой, будто заклинило от сырости.

Мияко открыла. Лицо белое, глаза красные. Не плакала, не спала.

Хаяси шагнул внутрь. Фонарь. Луч прошёлся по скамьям, по стенам, по мокрому полу.

Пожилая пара. Оба места пустые. Одеяло старика на скамье скомканное, тёмное от воды, пропитанное насквозь. Место жены у стены мокрое, отпечаток тела на дереве тёмный и влажный. Тапки на полу. Параллельно, носок к носку, аккуратно, как ставят перед сном.

Сора. Место на полу, у дальней переборки. Одежда маленькая, мокрая, сложенная стопкой, будто мальчик аккуратно разделся. Самого мальчика нет.

Один из четверых. Место у двери. Куртка на крючке. Лужа под скамьёй, солёная, с тем же глубинным запахом, что шёл из нижнего отсека.

Хаяси считал.

Мияко. Юки. Мэй. Трое оставшихся из четверых. Шесть человек в кают-компании.

Плюс Такэда в камбузе. Плюс Хаяси.

— Сора? — спросил Хаяси.

Мэй сидела у стены, ноги поджаты, руки на коленях. Сухая. Единственная сухая в помещении, где каждая поверхность покрыта влагой.

— Ушёл, — сказала. — Ночью. Просто ушёл.

Мияко стояла у двери, одной рукой держась за косяк. Юки рядом, прижалась к бедру матери, вцепилась обеими ладонями.

— Задвижка на месте, — сказала Мияко. — Всю ночь. Я проверяла.

Шесть в кают-компании. Такэда. Хаяси.

Восемь.

***

Рис в семь утра.

Такэда принёс кастрюлю, маленькую, на восемь порций. Пар из-под крышки поднимался тонкой полоской, растворяясь в сыром воздухе кают-компании, где пахло мокрым деревом и солью.

Восемь мисок на столе.

Ели молча. Хаяси стоял у двери, привалившись плечом к переборке. Рис пресный, разваренный. Один и тот же вкус каждого утра с выхода из Ниигаты.

Женщина из четверых оставшихся не ела. Одеяло натянуто до подбородка, глаза закрыты, грудь поднималась и опускалась медленно, с длинными паузами между вдохами. Дышала. Редко.

Мэй не ела. Перед ней на столе лежала страница из морского атласа, белая сторона вверх, глянцевая, плотная. Пальцы сгибали бумагу точными, привычными движениями, ни одного лишнего.

Квадрат. Треугольник. Крыло. Голова.

Журавлик.

Маленький, белый, крылья неровные.

Поставила на стол. Взяла другой лист.

— Ешь, — сказала Мияко.

Мэй складывала. Пальцы не остановились.

Юки смотрела. Потянулась к стопке бумаги.

— Покажи.

Мэй показала, не торопясь, каждый сгиб отдельно. Угол к углу. Внутрь. Ещё раз. Пальцы короткие, пятилетние, но помнили каждый сгиб, каждую складку, и бумага ложилась ровно, без заломов.

Юки попробовала. Пальцы длиннее, точнее, привыкшие к карандашам и тетрадям. Получилось ровнее, чем у Мэй.

Мэй кивнула, не глядя. Взяла следующий лист.

Две девочки складывали. Бумага шуршала в тишине кают-компании. Рис остывал в мисках.

***

Нижний отсек. Люк.

Вода стояла на десяти сантиметрах. Тёмная, неподвижная, с маслянистым отблеском в луче фонаря. Помпа работала. Индикатор мигал красным, насос гудел ровно, монотонно, качая без результата. Вода не уходила, не прибывала. Стояла.

Запах тяжёлый, плотный, забивающий ноздри. Водоросли, соль и то третье, глубинное, что появилось два дня назад, когда вода поднялась с трёх сантиметров до пяти и с тех пор только крепло. Не гниль. Не рыба. Что-то незнакомое, от чего хотелось дышать ртом.

Фонарь к воде. Луч уходил вниз, расплываясь в тёмной мути, не доставая до дна. Под световым пятном движение. Не тень. Не рябь от помпы. Форма. Длинная, тёмная, медленная. Уходила от света, скользя вдоль переборки.

Справа другая. Ближе.

Хаяси не двигался. Стоял на верхней ступеньке, ботинки в воде, и смотрел, как формы уходят в темноту за пределы луча. Медленно. Без звука.

Закрыл люк. Задраил рукоять до упора.

***

Радио. Мостик. Наушники.

Эфир шипел ровно, без перепадов, без намёка на несущую частоту.

— Ниигата, Ниигата, это Хикари. Приём.

Статика.

— Ниигата. Приём.

Треск. Длинный, скрежещущий. Потом:

— ...кари... ...ём...

Фрагмент голоса. Или помехи. Частота плавала третьи сутки, сигнал размывался, уходил в белый шум, и разобрать слова было невозможно.

— Ниигата, это Хикари. На борту восемь. Приём.

Статика. Ровная. Долгая. Без щелчков, без фрагментов.

Минуту. Две.

Статика.

Снял наушники. Повесил на крючок рядом с компасом.

Переключил на целевую частоту: 14.300. Статика. Четвёртые сутки. Ни голоса, ни несущей, ни щелчка.

Ничего.

***

Полдень. Туман стоял. Белый, неподвижный, плотный, без единого разрыва от воды до неба. Капли покрывали каждую горизонтальную поверхность на палубе: леер, доски, тряпку у борта, стекло мостика, головки болтов.

Хаяси вышел на палубу. Воздух тёплый, влажный, неподвижный. Ни ветра, ни движения, только туман и прибой внизу, за бортом. Два каменных столба впереди угадывались серыми контурами в белом, размытыми, еле заметными, как проступающий сквозь бумагу рисунок.

Вернулся к кают-компании. Постучал.

Мияко открыла. Лицо бледное, губы сжаты.

Женщина у переборки лежала неподвижно. Одеяло до подбородка. Лицо влажное, с капельками конденсата на лбу и щеках.

— Не дышит, — сказала Мияко. — С утра.

Хаяси подошёл, присел, тронул шею двумя пальцами. Холодная. Кожа мягкая, податливая. Пол под скамьёй мокрый, лужа вытянулась от стены до ножки стола.

Двое мужчин из четверых. Места пустые. Одно мокрое, с тёмным следом на дереве скамьи. Другое просто пустое, сухое.

Мияко. Юки. Мэй.

Три в кают-компании.

Такэда в камбузе. Хаяси.

Пять.

На столе ряд журавликов. Четырнадцать штук, белых, из морской карты, каждый размером с полладони. Стояли крыло к крылу, ровной линией от края до края.

— Закройтесь, — сказал Хаяси. — До вечера.

Задвижка. Щелчок.

Пять.

***

Нижний отсек. Час дня.

Открыл люк. Не спускался. Направил фонарь вниз, придерживая крышку люка ногой.

Двенадцать сантиметров. За утро вода поднялась ещё на два сантиметра. Мешки на нижней полке наполовину в воде, ткань потемнела и набухла, буквы на бирках расплылись. Под поверхностью, ближе, чем утром. Две формы. Три. Тёмные, неподвижные, длинные. Ждали. Не уходили от света.

Закрыл люк. Задраил.

***

Восемнадцать ноль-ноль. Мостик. Наушники.

— На борту пять. Приём.

Статика. Долгая, ровная, неотличимая от утренней. Тот же шум, та же пустота в эфире.

Снял наушники. Не повесил. Положил на стол рядом с журналом и ручкой, которой больше нечего записывать.

Вышел на палубу. Туман посерел. Вечерний, тяжёлый, осевший ниже, чем днём. Прибой тихий, далёкий, приглушённый, будто накатывал не на камни у борта, а где-то за пределами видимости. Палуба пустая, мокрая, ни следа, ни отпечатка на досках.

Кают-компания. Постучал.

Тишина.

— Мияко.

Тишина.

Кулаком, по металлу.

— Мияко!

Ничего. Ни шороха, ни движения за дверью.

Задвижку снаружи. Руки тряслись, пальцы соскальзывали с мокрого металла. Открыл.

Стол. Скамьи. На полу вода, тонкая, блестевшая в луче фонаря, солёная. Миски мокрые, перевёрнутые. Книга Мияко на скамье. Страницы слиплись, разбухли.

На столе ряд журавликов. Двадцать три. Белые, бумажные, неподвижные. Крыло к крылу.

Мияко нет. Юки нет.

Мэй.

Мэй сидела на скамье, в дальнем углу, ноги не доставали до пола. В руках недоделанный журавлик, одно крыло сложено, второе торчит вверх.

— Мэй.

— Ушли, — сказала.

Хаяси стоял у двери, держась за косяк одной рукой.

— Пойдём.

Мэй собрала журавликов. Каждого отдельно, аккуратно, в подол куртки, не сминая крыльев. Двадцать три.

Встала. Маленькая. Сухая.

Пошла к Хаяси.

***

Три.

Камбуз. Такэда у плиты, спиной к двери, фартук завязан, кастрюля на конфорке. Обернулся. Посмотрел на Мэй, на пустой коридор за спиной Хаяси.

Мэй села на табурет. Положила журавликов на стол, выстраивая в ряд, одного за другим.

Такэда поставил три миски. Рис. Пар поднимался от каждой тонкой ниткой.

Тёплый.

Ели молча. Такэда напротив, локти на столе. Хаяси у стены.

Мэй ела медленно, поднимая рисинки по одной кончиками палочек, и каждую подносила ко рту отдельно.

— Вкусно, — сказала.

Такэда кивнул.

Как в первый день.

***

Хаяси встал.

Прошёл по коридору на нижнюю палубу. Аварийное освещение горело через одну лампу. Красноватый полумрак, тени между переборками.

Каюты. Двери открыты. Все, кроме последней.

Каюта Кодзимы. Мокрая, пустая, иллюминатор задраен. На столе чашка, сухая, чистая.

Каюта Ито. Три мокрые койки. Рюкзак Харуто на верхней полке, маленький, синий, с нашивкой кораблика на клапане.

Дальше по коридору, мимо двух пустых кают с распахнутыми дверьми.

Шестая каюта. Закрытая. Задвижка снаружи, покрытая рыжей коркой ржавчины.

Хаяси стоял перед дверью.

Эту каюту не открывали с порта. Два месяца подготовки в Ниигате, погрузка, ремонт. Эту дверь не трогали. Фудзита сказал: «Не трогай. Запах.» Хватало пяти кают на шестерых. Оставили.

Задвижка. Тугая. Ржавая. Подалась со скрежетом, тонким, коротким.

Дверь.

Запах сладкий, плотный, стоячий. Бумага и старое дерево. И под ними тонкий, давний, уже переставший быть живым.

Фонарь.

Три койки: две внизу, одна наверху. Стены серые, заклёпки по углам, иллюминатор заложен фанерой.

Три фигуры под одеялами. Лица тёмные, высохшие, скулы обтянуты кожей цвета старого дерева, глазницы запавшие, веки сомкнуты. Давно. Месяцы.

У левой койки тапки. Аккуратно. Параллельно.

Верхняя койка. Одеяло до подбородка. Руки поверх одеяла, сложены на груди. Кисти маленькие, тонкие, детские.

И журавлики.

Сотни. На нитках тонких, натянутых от стены к стене, от потолка к койкам, от переборки к заложенному фанерой иллюминатору. Белые, розовые, золотые, синие, зелёные. Выцветшие, серые, с провисшими крыльями и заломленными хвостами — старые, сложенные месяцы назад, потерявшие цвет и форму. И яркие, целые, с ровными складками — новые, недавние, ещё державшие крыло. Большие, с ладонь взрослого. Маленькие, с ноготь ребёнка.

Покачивались. Тихо. Медленно. Бумажные тени скользили по потолку и стенам, по одеялам, по лицам спящих, по полу между койками.

На полке у правой койки стояла фотография в деревянной рамке, стекло мутное от пыли. Три человека: два мужчины и женщина. Молодые, загорелые. Порт за спинами. Краны, контейнеры, полоска воды. Улыбаются.

Хаяси стоял у порога и не двигался. Фонарь освещал ближнюю койку, тапки на полу, нитки с бумажными крыльями, качавшимися в тишине.

За спиной шорох. Мэй. В дверях, маленькая, в куртке с оттянутым подолом. Журавлики в подоле, придерживает обеими руками.

Вошла. Шагнула мимо Хаяси, не замедляясь.

Посмотрела на потолок. На нитки. На крылья.

— Знаю, — сказала. — Они тоже хотели.

Хаяси не ответил.

Мэй села на пол между койками, подвернув ноги. Положила своих журавликов рядом с чужими — белых рядом с розовыми, новых рядом со старыми, маленьких из морской карты рядом с большими из цветной бумаги. Достала лист. Начала складывать.

Журавлик на потолке, розовый, выцветший до бледно-серого, кружился на нитке от её дыхания. Медленно. Один оборот.

***

Такэда пришёл через десять минут. Стоял в дверях, заполняя проём широкими плечами. Посмотрел на койки, на лица, на нитки с журавликами, на Мэй на полу.

— Сколько нас, — сказал.

— Три.

Такэда вошёл. Сел у стены, спиной к переборке, ноги вытянуты. Спина прямая. Широкий. Фартук не снял. Хлопок, застиранный, в рисовой пыли.

Мэй складывала, не поднимая головы. Пальцы маленькие, быстрые. Квадрат. Треугольник. Крыло. Голова. Журавлик. На пол, рядом с остальными.

Один. Два. Три.

— Сколько нужно? — спросил Такэда.

— Тысяча, — сказала Мэй. Не подняла голову. — Тысяча и сбудется.

— Что сбудется?

Мэй поставила журавлика на пол. Белый, маленький, из морской карты. Крылья неровные.

— Домой.

Тихо. Двигатель внизу. Прибой за бортом.

— Четыреста двенадцать, — сказала Мэй. Считала глазами ряд журавликов на полу, шевеля губами. — Мои. Юки — шестьдесят один.

Посмотрела вверх — на потолок, на сотни бумажных крыльев, покачивавшихся в воздухе каюты, на розовых и золотых и серых, висевших так плотно, что между ними едва проходил свет фонаря.

— Тут много. Может, хватит.

Хаяси закрыл дверь. Не задвижку — просто дверь, притянув за ручку до щелчка.

Сел на пол, спиной к переборке, рядом с Такэдой. Колени согнуты, руки на коленях.

Мэй складывала. Бумага шуршала — единственный звук, кроме двигателя и дыхания. Журавлики на потолке покачивались от каждого выдоха.

Четыреста тринадцать. Четыреста четырнадцать.

***

Каюта. Три койки, три тела, три живых. Журавлики на потолке и на полу.

Двигатель гудел ровно, не меняя тона. За переборками вода, туман, прибой. Внутри каюты бумажные крылья, запах сухой бумаги и старого дерева, сладковатый, пыльный, смешанный с запахом риса, который всегда шёл от Такэды.

Мэй остановилась.

— Не хватит, — сказала.

Хаяси посмотрел на неё. Мэй сидела, скрестив ноги, и считала, губы шевелились беззвучно. Свои на полу, Юкины на столе в кают-компании, чужие на потолке.

— Не знаю, — сказала. — Может, девятьсот. Может, больше.

Тихо.

— Может, хватит, — сказала. — Если считать тех, что Юки.

Такэда потянулся к стопке бумаги. Вытащил лист из атласа, большой, плотный, с голубой сеткой координат на обороте. Пальцы широкие, негнущиеся, с мозолями от кастрюль и ножей, загрубевшие от муки и пара. Повар.

Согнул. Криво. Разгладил ладонью. Попробовал снова.

Мэй подвинулась к нему и показала медленно, каждый сгиб отдельно. Угол к углу. Внутрь. Перевернуть. Ещё раз.

Такэда складывал, сопя от усилия. Журавлик вышел большой, неровный, с толстыми крыльями из плотной бумаги.

— Плохой, — сказал.

— Хороший, — сказала Мэй. — Считается.

Поставила его рядом со своими, большой рядом с маленькими.

***

Хаяси достал журнал из внутреннего кармана куртки. Маленький, в клеёнчатой обложке, корешок потёртый до белых ниток, страницы волнистые от влаги. Третий журнал за десять лет, два предыдущих лежали в каюте, в ящике под койкой, исписанные от корки до корки.

Открыл на чистой странице. Ручка синяя, с надписью «Niigata University» на колпачке, трещина по пластику.

«5 июля.»

Точка.

Остановился. Ручка в руке, кончик над бумагой.

Двигатель. Прибой. Шуршание бумаги — Мэй складывала, тихо, ритмично. Такэда дышал рядом. Глубоко.

Ничего больше не написал.

Положил журнал на колени. Ручку рядом на пол.

Мэй складывала. Четыреста двадцать. Четыреста двадцать один.

Такэда заснул, сидя, руки на коленях, голова склонилась набок. Дышал ровно.

Мэй замедлилась. Журавлик в руке, недоделанный: одно крыло сложено, другое торчит вверх, незаконченное.

Голова склонилась.

Пальцы держали бумагу.

Спит.

Хаяси посмотрел на потолок. Журавлики старые и новые, выцветшие и яркие, розовые и золотые, большой кривой Такэдин и маленькие Мэй с неровными крыльями, все вместе, вперемешку, качавшиеся от дыхания трёх живых среди трёх мёртвых.

На койках три фигуры под одеялами. Давно.

На полу три живых.

Может, хватит.

Двигатель гудел.

Хаяси закрыл глаза.

***

Пятое июля.

Туман. Белый. Неподвижный.

Палуба мокрая, пустая. Леер в каплях. Капли на кнехтах, на досках, на тряпке у борта, на каждом болте, каждом выступе, каждой трещине в краске.

Никого.

Мостик. Штурвал. Компас: 330. Глубиномер: двадцать. Кресло пустое. Журнал на столе, закрытый. Наушники на столе.

Камбуз. Дверь открыта. Кастрюля на плите. Рис. Пар из-под крышки поднимается к потолку тонкой ровной нитью.

Тёплый.

Три миски на столе. Чистые. Рядом двадцать три бумажных журавлика. Белые. Крыло к крылу.

В машинном горячо. Кожух, индикаторы, гул. Табурет Фудзиты пустой.

Двигатель работал.

Кают-компания. Пустая. Миски на столе. Мокрые.

Нижняя палуба. Каюты открыты. Шестая закрыта. Задвижка на месте. Ржавая.

Внутри журавлики. На нитках от стены к стене, от потолка к койкам. Старые и новые, выцветшие и белые. Сотни. Покачиваются.

Три койки. Три фигуры под одеялами. Давно.

На полу трое. У переборки двое: широкий, в фартуке, голова набок. Рядом тоньше, журнал на коленях. Между койками, маленькая. Свернулась. В руке журавлик, недоделанный. Одно крыло вверх.

Держит.

Якорная цепь. Провисла.

Корабль движется. Без руки на штурвале. Без вахтенного на палубе.

Туман. Серое море. Острова проплывают мимо. Чайки.

Два каменных столба. Высокие. Серые. Мокрые. Корабль проходит между ними. Медленно.

Серые зубы.

За ними бухта. Остров. Зелёный склон. Домики. Дым от костра. Причал.

Корабль входит в бухту. Садится на мель мягко, как лодка на песок.

На камбузе рис. Тёплый.

На берегу женщина. Босая, на камнях. Стоит. Смотрит на корабль в тумане.

Туман несёт запах. Тёплый. Домашний. Забытый.

Рис.

🍚🍚🍚

Эпилог

Лето 2038 | Год 11 новой эры

Локация: Остров Рейнеке

Община: 23 человека

***

Утро. Тепло.

Алёна вышла из дома. Босиком, научилась у Алисы, за год привыкла. Подошвы ещё тонкие, чувствуют каждый камень, каждую трещину. У Алисы жёсткие, широкие, пять лет по камням. У Алёны год. Хватит.

Воздух тёплый, неподвижный. Трава по краям тропы жёсткая, сухая на кончиках. Пахло солью, дымом от Тамариной печи. Совка свистнула за камнями, два раза, пауза, два раза. Затихла.

Обход.

Не Алисин. Короче, неуверенный, без проговаривания. Алиса шла не глядя, ступни знали каждую выемку, губы считали, слова складывались в порядок. Алёна так не умела. Считала дома. Кто встал, кто нет. Сбивалась, начинала заново.

Крайний дом, Тамара. Дым из трубы, дверь открыта. Встала. Дом Иры: палка у стены, дверь приоткрыта. Встала. У родника пара, мужчина нёс ведро, кивнул, женщина за ним с тряпкой на плече. Навес, семья от грядок, двое босые, шли к воде. Дом у можжевельника тихий, окно тёмное, но кружка у порога свежая, с тёмным на стенках. Встали.

Двадцать три. Год назад было двадцать четыре.

У порога дома Аня. Сидела, колени к подбородку, руки вокруг ног. Щека на коленях. Спала или нет непонятно. Глаза полузакрытые. Или открытые. С Аней не разобрать.

Они не разговаривают об отце. Никогда.

Могилки на холме. Три. Камни кружком, таблички, буквы выжженные.

Бади. Света. Гена.

Гена умер зимой. Пневмония. Антибиотиков не было, кончились осенью. Кашель в декабре, хрип в январе, потом тишина. Надя заваривала чабрец, мяту, всё что знала. Марк носил горячие камни, заворачивал в тряпку, клал к груди. Не помогло. Как он садился в лодку, колени не сгибались. Это последнее, что Алёна запомнила. Каждый шаг по отдельности.

Алёна прошла мимо. Не остановилась. Научилась у Алисы.

***

Восточный берег.

Марк у воды. Один. Лодка на гальке, нос вытащен, сеть через борт, пустая третий день.

Раньше с Геной. Вдвоём, молча, утром уходили, к полудню возвращались. Гена сидел на корме, колени согнуты, руки на вёслах. Марк на носу, сеть. Теперь один.

Сидел на камне, ноги босые, вода касалась ступней. Спина прямая. Руки на коленях, ладони вверх. Открыты.

Вода другая.

Не серая, бурая, маслянистая, с плёнкой. Тяжёлая, медленная, будто не вода, а что-то, что притворяется водой. Рябь мелкая, ленивая. У камней радужные разводы, тонкие, переливчатые.

На камнях мёртвая рыба. Три штуки, белые, брюхом вверх, глаза мутные, плавники расклеены. Четвёртая у кромки, боком, жабры раскрыты. Мелкая, с ладонь.

Запах. Не рыбный, тот привычный, солёный, от которого руки пахнут до вечера. Другой. Тяжёлый, едкий, незнакомый. Не гниль. Что-то, чему нет названия на острове, потому что раньше этого не было.

— Со вчера, — сказал. Не повернулся.

Молчали.

***

Родник.

Тропа знакомая: камни, мох, корни, запах мокрой земли и прелых листьев. Ведро в руке, алюминиевое, лёгкое, гнутая ручка. Каждое утро — её обязанность. Идти, набрать, принести. Четырнадцать минут туда, двадцать обратно с полным.

Расщелина в скале. Мох по краям тёмный, мокрый, бархатный. Алёна тронула пальцами. Холодный. Всё как всегда, кроме одного.

Красный.

Не мутный. Не розовый. Красный. Вода из расщелины текла красная, густая, яркая, как если порезать палец и подставить ладонь. Мох потемнел, пропитался. Камни в подтёках, красные полосы на сером граните, мокрые, блестящие.

Алёна стояла. Ведро в руке. Не набрала.

Смотрела, как красная вода бьёт из камня тонкой струёй и уходит по щели, между корней, в землю. Звук тот же. Ровный, тихий. Каждое утро, год подряд. Вода не та.

Не поняла. Никто не поймёт.

Вернулась пустая.

***

Новость разошлась быстро. Двадцать три человека.

Антон у родника. Присел на корточки, тронул воду правой. Понюхал. Растёр между пальцами. Посмотрел: красное на подушечках, яркое, мокрое. Левая в кармане. Лицо неподвижное.

— Нельзя пить, — сказал.

Встал. Вытер руку о штанину. Красный след на ткани.

Надя рядом. Волосы собраны, седые пряди на висках.

— Дождевую собирать. Ёмкости.

Голос ровный. Тот голос, которым она говорила «потому что можно» и учила чужие слова. Тот же голос. Только слова другие.

Ира на камне, палка поперёк коленей, руки чёрные от земли.

— Какие ёмкости. Четыре ведра на двадцать три.

Тамара молчала. Ваня на руке, четыре года, тяжёлый, ноги свисали. Спал.

Люди стояли вокруг родника. Смотрели на красную воду, на красные камни, на красный мох. Молчали. Родник бил из расщелины, ровный, негромкий. Как вчера. Как год назад. Как всегда.

Никто не произнёс слово «уехать». Некуда. Лодка одна. На двадцать три.

***

К полудню все на восточном берегу. По одному, по двое. Как тогда, год назад, когда увидели пустую бухту.

Двадцать три человека на камнях. Стояли, сидели. Лицами к серым зубам.

За серыми зубами море. Серое, ровное, полоска воды между ними пустая, ни корабля, ни паруса, ни точки на горизонте.

Год назад через них ушёл корабль. Ночью. Не спросил. Не подождал.

Тишина. Прибой. Бурая вода на камнях, скользкая под ступнями.

Алёна считала. Привычка от Алисы. Через год стала своей.

Двадцать три.

Алиса рядом. Босая, руки вдоль тела. Не проговаривала. Лицо неподвижное, как у Антона.

Марк у кромки. Ладони на коленях. Раскрыты. Пустые.

Лена. Босая. Прутик в пальцах. Сломан пополам.

Надя стояла за Антоном. Руки скрещены. Не писала на доске, не говорила слов дня. Глаза на воде.

Тамара у камня, Ваня прижался к ноге, не бегал. Тихий. Обычно бегает босой, розовощёкий, шумный. Сейчас стоял. Туда же, куда все. На серое.

Оля рядом с Алёной. Тронула за локоть. Не сказала ничего. Рука тёплая, знакомая.

***

Алёна смотрела не вниз. Прямо.

На серые зубы, на полоску воды между ними, на пустой горизонт.

Год назад выбрала. Встала ночью, разбудила Аню, взяла её за руку, вышла из дома, в котором пахло деревом и пылью, прошла мимо угасшего костра. Постучала в дверь. Надя открыла. Не спросила.

Выбрала остров.

А остров выбрал другое.

🍚🍚🍚