"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21

Пролог

Солнце поднималось над Новосибирском.

— Тём, быстрее блин...

Артём споткнулся, выругался.

— Да бегу я.

— Смотри, брат. Весь город наш.

Артём улыбнулся. Впервые за два месяца.

А потом пришёл огонь.

🔥🔥🔥

Глава 1. Выжившие

«Те, кто пережил лёд, не всегда переживут его смерть» — надпись на стене бункера

10 марта 2027 | День 69 катастрофы

Локация: Бункер завода «Сибсельмаш», Новосибирск

Температура: +20°C | Ветер: слабый

Связь: восстанавливается

Ресурсы: военный паёк на 140 человек (5 дней при экономии)

***

Артём бежал по обледенелой улице Титова. В кармане прыгал ключ от квартиры, теперь бесполезный кусок металла. Мама считала вслух.

— Семь... восемь... девять...

Её голос звучал спокойно, но рука, сжимавшая его ладонь, дрожала. Максим шёл впереди, прокладывая дорогу через снежные заносы. В лунном свете его дыхание превращалось в облака пара, мгновенно оседавшие инеем на воротнике куртки.

— Десять... одиннадцать...

Они прошли мимо детского магазина на Троллейной. Витрина треснула звёздочкой, за стеклом застыли игрушки, покрытые инеем. Среди кукол и машинок стоял металлический солдатик в зелёной форме. Артём на секунду задержал взгляд — солдатик смотрел прямо на него блестящими глазами.

Показалось, что игрушка кивнула.

— Двенадцать... тринадцать...

Мама остановилась. Наклонилась к нему, поправила шарф. Её пальцы были ледяными даже через перчатки.

— Ещё чуть-чуть, солнышко. Видишь, папа уже ждёт.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которой встречала его из школы. Последней улыбкой.

— Четырнадцать...

Шаг на обледенелый пустырь. Под снегом — арматура. Мама вскрикнула, падая. Пальцы Артёма скользнули по рукаву куртки — десять сантиметров, пять, ноль. Пусто. Руки хватали только воздух.

— Мама!

Максим бросился к ней. Но минуты утекали, как вода сквозь пальцы. Пятнадцать... шестнадцать...

Отец бежал от ворот завода. Подхватил маму на руки, понёс. Но она уже превращалась в лёд. Кожа белела, покрывалась инеем. Глаза стекленели.

А солдатик в витрине отвернулся.

— Мама!

***

Капля конденсата упала на лицо. Холодная, как слеза.

— Эй... Эй, просыпайся! Опять кошмар?

Артём резко сел, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра сейчас треснут. Вытер лицо. Мокрое от слёз, которые успел пролить во сне. Стыдно. Пятнадцать лет, а плачет, как малыш.

Рука потянулась к груди. Под майкой — холодный металл отцовских жетонов. Единственное, что осталось.

Вокруг — реальность бункера. Бетонные стены плакали конденсатом, собирая влагу в мутные лужи на полу. В одной из них Артём увидел своё отражение: искажённое, чужое. Не мальчик из кошмара, а подросток с острыми скулами и тёмными кругами под глазами.

Где-то наверху, за тоннами бетона и стали, ветер выл, как голодный зверь. Но здесь, в утробе бункера, было только гудение генератора: вибрация в полу, в стенах, в рёбрах. И привкус солярки на языке.

Из соседнего блока доносился кашель. Влажный, с хрипами. Кто-то из стариков доживал последние дни. Туберкулёз расцветал в сырости бункера, как плесень на хлебе.

— Который час? — спросил Артём, растирая лицо.

— Шесть утра. Подъём через полчаса.

Максим уже оделся. Двигался резко, по-военному. Отец научил. За два месяца в бункере Максим окончательно превратился в солдата: жёсткие движения, прямая спина, взгляд, оценивающий всё как потенциальную угрозу.

Но сейчас он наклонился, поправил одеяло на плечах Артёма. Жест вышел неловким — забота, спрятанная под броней.

В общем блоке просыпались другие. Сорок три человека на пространстве школьного класса. Нары в три яруса, узкие проходы между ними.

Ещё один день в этой клетке, — подумал Максим, проверяя шнуровку ботинок. — Сколько ещё протянем?

— Пошли умываться, пока очередь не собралась, — сказал он вслух.

Артём спустил ноги. Матрас под ним был влажным от ночного пота, но холодным, как всё в этом бетонном склепе. В луже на полу дрогнуло отражение. Постаревшее лицо пятнадцатилетнего парня, который видел слишком много.

Новый день начинался. День номер шестьдесят девять после того, как мир сошёл с ума.

***

Умывальник представлял собой ржавый жёлоб с пятью кранами, из которых работали три. Вода шла тонкой струйкой, пахла железом и хлоркой. Артём подставил ладони, набрал немного, плеснул в лицо. Ледяная. Сон окончательно отступил.

Рядом умывался дед Семёныч, бывший могильщик, теперь просто номер в списке выживших. Он постоянно что-то бормотал себе под нос, считая невидимые трупы.

— Скоро оттают... все оттают... миллионы...

Максим дёрнул Артёма за рукав. Не стоит слушать. Но слова старика липли к сознанию, как паутина.

В столовой уже собиралась очередь. Военные ели отдельно, в малом зале. Гражданским — большой зал с облупленными стенами и портретом президента, который смотрел на них с выцветшей фотографии. Смотрел из прошлого мира.

Отец бы так же делал. Максим придержал дверь для пожилой женщины. Всегда говорил: сначала слабые, потом мы.

Кухня выдавала завтрак по талонам. Система, введённая майором Вороновым с первых дней. Работаешь — получаешь полную порцию. Не можешь работать, две трети. Дети до десяти лет, полная порция без работы. Справедливо? Возможно. Гуманно? Вопрос открытый.

Артём встал в очередь, Максим — за ним. Впереди человек двадцать, сзади уже собирались другие. Все молчали. Разговоры отнимали силы, а сил было мало.

Военный сержант протиснулся мимо очереди, направляясь в малый зал. Здоровенный, с лицом, которое сама природа создала для устрашения. Шрам через всю левую щёку добавлял колорита. Толкнул Артёма плечом — не сильно, но ощутимо. Поднос в руках качнулся.

— Эй, аккуратнее! — Максим развернулся мгновенно. — Ты чё, слепой?

Сержант остановился. Медленно повернулся. В глазах — ленивый интерес хищника, которого потревожили во время отдыха.

— А ты чё, боец?

Голос у него был неожиданно высокий для такой туши. Но от этого не менее опасный.

Максим шагнул вперёд, загораживая брата. Встал вплотную, не отводя взгляд. Плечи брата окаменели. Пружина, готовая распрямиться.

Вот опять. Макс снова станет таким. Как в тот день, когда отец не вернулся.

Ещё двое военных отделились от стены. Встали за спиной сержанта. Комаров, кажется, так его звали. Расклад был очевиден.

Очередь замерла. Даже дед Семёныч перестал бормотать.

— Сержант Комаров! — прорезал тишину резкий голос. — На построение, живо!

Прапорщик Семёнов стоял в дверях. Глаза красные от бессонницы, но во взгляде — что-то похожее на стыд. Он знал их отца. Служили вместе.

— Комаров, у тебя не стройбат, а очередь голодных. Ведёшь себя как...

Сержант нехотя отступил. Но перед уходом наклонился к Максиму.

— Ещё встретимся, щенки.

И Артём знал — этот человек не шутит.

Семёнов проводил взглядом своих подчинённых, кивнул братьям.

— А вы ешьте быстрее.

Когда военные ушли, Максим выдохнул. Провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину.

— Он ведь не забудет, — тихо сказал Артём.

Максим посмотрел вслед Комарову.

— Я тоже.

Затем повернулся к брату, и взгляд на секунду стал другим.

— Прости, брат. Я не мог не заступиться.

***

После завтрака общая уборка. Дневальные распределяли работы: кто-то мыл полы в жилых блоках, кто-то чистил туалеты, кто-то помогал на кухне. Братьям Кольцовым обычно доставалась работа с генераторами — отец научил их разбираться в технике.

Генераторная находилась в самом низу, в утробе бункера. Здесь гудение было таким сильным, что закладывало уши. Максим проверял уровень масла в основном дизеле, Артём протирал контакты на распределительном щите.

Артём положил ладонь на корпус генератора. Металл был тёплый, почти горячий. Вибрация проходила через пальцы, поднималась по руке. После ледяного кошмара сна это тепло казалось чудом. Генератор был живой — дышал, грелся, работал. В отличие от мамы в его сне.

Максим поднял канистру с маслом, тяжёлую, литров на двадцать. Не дал Артёму даже попытаться помочь. Сам залил, сам убрал на место.

Всё ещё видит во мне малыша. Артём наблюдал, как брат легко управляется с тяжестями. Отец бы так же делал. Всегда брал самое трудное на себя.

К десяти утра объявили общее построение. Все гражданские собрались в большом зале. Военные выстроились отдельно, у стены. Майор Воронов поднялся на импровизированную трибуну — ящики из-под патронов, накрытые брезентом.

Воронов выглядел уставшим. Глубокие морщины прорезали лицо, волосы поседели за эти два месяца. Но спина прямая, голос чёткий.

— Товарищи. У меня хорошие новости.

По залу прошёл шелест. Хорошие новости? Здесь?

— Сегодня ночью нам удалось установить устойчивую радиосвязь. Отвечают Москва, Екатеринбург, Сочи, Владивосток и ещё шесть городов. Мы не одни.

Тишина взорвалась. Кто-то всхлипнул. Кто-то закричал «Ура!». Женщина рядом с Артёмом упала на колени, закрыв лицо руками.

— Температура продолжает расти по всей стране, — продолжил Воронов, дождавшись, пока шум утихнет. — Это... это хорошо. Значит, скоро можно будет выйти на поверхность без риска замёрзнуть.

— А наши родные? — крикнул кто-то из толпы. — Списки выживших есть?

— Работаем над этим. Все города начинают регистрацию выживших. Нам тоже предстоит это сделать.

Братья переглянулись. Максим стиснул челюсть.

Воронов спустился с трибуны. Усталой походкой направился к выходу, но у двери его ждал адъютант, лейтенант Петров. Артём шёл мимо за водой для генераторной, услышал их разговор.

— Товарищ майор, Москва требует полные списки к концу недели. Имена, возраст, специальности, состояние здоровья...

— Знаю, Петров. — Воронов остановился, помассировал переносицу. — Слушай... Я понимаю, как это выглядит — снова списки, снова контроль.

— Но это же для организации помощи, товарищ майор.

— Да. Конечно. Но без системы распределения пайка начнётся мародёрство. Слышал, что в другом бункере было? Резня за банку тушёнки.

Воронов говорил тихо, но Артём слышал каждое слово.

— Я не хочу превращать людей в номера, но... — Воронов потёр переносицу, замолчал. — Иногда без порядка начинается резня. Ты сам видел.

Голос стал совсем тихим.

— И я не знаю, как иначе.

Пауза. Только капель с потолка звучала в тишине, как счётчик времени.

Списки. Артём сжал жетоны под майкой. Сначала запишут, потом разделят. Сильные на склад, слабые на кухню. А если разделят нас с Максом? Если его заберут охранять периметр, а меня чистить картошку?

Воспоминания из уроков истории всплыли сами собой. ГУЛАГ. Распределение по баракам. По полезности.

Взрослые опять будут решать, кто человек, а кто просто пара рабочих рук. Как в лагерях было... как в учебниках истории писали.

***

К обеду температура поднялась ещё на два градуса. Термометр у входа показывал плюс двадцать два.

В марте.

В Сибири.

По бетонным стенам поползли влажные разводы, причудливые карты несуществующих континентов. В углу столовой обнаружили мешок картошки, о котором все забыли.. Теперь оттуда несло сладковатой гнилью. Вонь расползалась по всему помещению, смешиваясь с запахом немытых тел и хлорки.

А потом Артём увидел её.

Муха.

Обычная комнатная муха села на край его тарелки. Артём замер, глядя на насекомое с почти суеверным ужасом. Откуда муха в марте? Откуда муха в бункере, который два месяца был ледяным склепом?

Муха почистила лапки, взлетела, покружилась над столом. За ней появилась вторая.

— Макс, — Артём толкнул брата локтем. — Смотри.

Максим проследил за его взглядом. Нахмурился.

— Мухи. Ну и что?

— В марте, Макс. В марте!

До старшего брата дошло. Если мухи проснулись, если личинки, пережившие мороз в подвалах, начали развиваться, значит...

— Трупы, — дед Семёныч за соседним столом уронил ложку. — Скоро оттают... Миллионы трупов... Я же говорил...

В тот день Артём впервые увидел, как выносят тело. Двое санитаров несли носилки, накрытые простынёй. Из-под ткани торчала худая рука старика. Кто-то из блока Б. Туберкулёз или сердце — какая разница?

Артём смотрел, как носилки исчезают в коридоре, и думал: Умереть здесь, в бетонной коробке. Как крыса в подвале. Даже солнца не увидев напоследок.

Вечером братья получили новое задание: вынести мусор на поверхность. Обычно эту работу делали штрафники, но сегодня их не хватало. Слишком многие слегли с простудой, которая в условиях бункера легко переходила в пневмонию.

— Только без фокусов, — предупредил дневальный. — Вынесли и сразу назад.

Максим кивнул. Спокойно, равнодушно. Но Артём заметил, как дёрнулся уголок его рта. План созревал.

***

Тяжёлая стальная дверь открылась с гулким лязгом. Дневной свет ударил в глаза. Яркий, почти болезненный после полумрака бункера. Артём зажмурился, потом медленно открыл глаза, давая им привыкнуть.

Мир изменился.

Снег исчез, обнажив то, что скрывал два месяца. Груды мусора, брошенные машины, обломки чьих-то жизней. И...

Запах ударил в ноздри. Сладковатый, тошнотворный. Не просто тухлый, а приторный, как от перезрелых фруктов на солнце. У ограды завода лежали тела. Первые оттаявшие жертвы катастрофы. В подтаявшем снегу под ними расползались красные разводы, похожие на акварель по мокрой бумаге.

Не блевать. Только не при Артёме. Максим сглотнул поднимающуюся к горлу желчь. Дышал через рот, короткими вдохами. Он смотрит на меня. Я должен быть сильным. Как отец.

Тучи мух кружили над каждым телом. Жужжали, садились, взлетали снова. Целые эскадрильи насекомых, проснувшихся к пиру.

— Не смотри, — Максим толкнул брата в плечо. — Пошли, проверим соседний квартал. Скажем, что долго искали контейнер.

Они двинулись прочь от бункера. Каждый шаг давал странное ощущение свободы. Небо над головой, не бетонный потолок. Ветер в лицо — не спёртый воздух генераторной. Даже вонь разложения казалась... честнее, что ли, чем смесь запахов в бункере.

Квартал выглядел как после бомбёжки. Машины стояли брошенные посреди улиц, стёкла выбиты морозом. Точнее, не выбиты. Лопнули от перепада температур, осыпались внутрь салонов. Сиденья вспухли от воды, покрылись плесенью. В одной из машин Артём заметил детское кресло. Пустое.

Не думать о том, кто там сидел. Максим отвернулся, сжав челюсти. Просто искать полезное. Только так можно не сойти с ума.

Лучше не думать.

Продуктовый магазин на углу зиял выбитыми витринами. Осколки стекла вплавились в лёд во время заморозки, теперь торчали из луж, как зубы из дёсен. Внутри — пустые полки, перевёрнутые стеллажи. Всё ценное вынесли ещё в первые дни.

— Проверим подсобку, — предложил Максим.

Подсобка оказалась разгромлена меньше. Видимо, мародёры спешили и не стали тщательно обыскивать дальние углы. За упавшим стеллажом нашлись две банки сгущёнки. Вздутые от заморозки, но швы целые. Максим внимательно осмотрел каждую, проверяя на предмет трещин.

— Годные, — заключил он. — Заморозка и разморозка — это не страшно. Главное, чтобы герметичность не нарушилась.

В ящике под прилавком обнаружились две пачки сигарет. Промокшие насквозь, но это дело поправимое. Высохнут. В бункере сигареты стали валютой. За пачку можно выменять лишнюю порцию хлеба или пару носков.

Отец бы не одобрил. Максим спрятал пачку в карман. «Не кури, сынок, вредно». Но отец не знал, что сигареты станут дороже денег.

Вышли из магазина, двинулись дальше по улице. У разбитого автосалона увидели людей. Трое мужчин возились с машинами, сливая бензин. Один держал шланг, второй — пластиковую канистру, третий стоял на стрёме.

Двое слабее меня, но у третьего под курткой что-то тяжёлое. Максим мгновенно оценил расклад. Встал так, чтобы прикрыть Артёма собой. Плечи напряглись, готовые к драке или бегству.

— Эй, пацаны! — окликнул их тот, что стоял на стрёме. Может бывший дальнобойщик: широкие плечи, обветренное лицо, манера двигаться вразвалку. — Вы из бункера?

Канистра в руках второго мужчины была мутная, на дне плескалась ржавчина вперемешку с водой. Бензин фильтровали через грязную майку, но даже так было видно, сколько грязи осело в баках за месяцы простоя.

— Ага, — осторожно ответил Максим.

— Костя, — представился дальнобойщик. — Если думаете валить — поторопитесь. Военные скоро город блокировать начнут.

— С чего ты взял?

— Видели, сколько народу помирает? — Костя облизнул пересохшие губы, глядя на город, как на медленно вздувающийся нарыв. — Трупы оттаивают, инфекция пойдёт. Скоро карантин объявят. Город — это бочка с порохом. Военные только спичку ищут.

Он сплюнул в сторону, добавил.

— На Тайгинской, слышал, стоят ЗИЛы. Военная техника. Может, какой и заведётся.

— Спасибо, — бросил Максим.

— Да не за что. Выживших и так мало осталось.

Костя махнул рукой своим напарникам. Пора сматываться. Те нехотя отсоединили шланг, подхватили канистры. Грязный бензин плескался на дне, но и это было богатство.

Максим расслабился только когда «вольные» скрылись за углом.

Слишком легко поверили, что мы просто гуляем. Значит, многие уже бегут. Или пытаются.

***

На секунду Максим задержал взгляд на двери бункера. Массивная, стальная, с тяжёлыми засовами. Созданная, чтобы защищать. Но сейчас она казалась дверью тюремной камеры. Ещё немного — и закроется навсегда.

Внутри встретил Семёнов. Прищурился подозрительно.

— Долго вы мусор выносили.

— Контейнеры переполнены, искали куда деть, — спокойно ответил Максим. Врал легко, без запинки. Научился за эти месяцы.

Семёнов кивнул, но взгляд остался настороженным. Он не дурак. Знает, что многие думают о побеге. Но пока молчит.

Находки спрятали в вентиляционной шахте жилого блока. Места там знали только свои, те, кто жил в этом отсеке с первых дней. Остальные не совались.

Вечером в общей комнате обычный гул голосов был тише. Люди перешёптывались, бросая настороженные взгляды на проходящих военных.

— Говорят, в блоке Б ещё двоих потеряли, — шепнула женщина за соседними нарами. — Пневмония.

— Да не пневмония это, — возразил её сосед. — Чахотка. Туберкулёз то есть. В такой сырости...

— Слышали, пайки урезать собираются? — вмешался третий голос. — Типа экономить надо.

— А я слышал, в соседнем блоке троих списали. Сказали — карантин, а больше их никто не видел.

Артём слушал. Пальцы сжались на краю нар. Времени меньше, чем они думали. Намного меньше.

***

Ночь опустилась на бункер. Официально — отбой в десять вечера. Неофициально мало кто спал. Слишком душно, слишком влажно. Слишком много мыслей.

Братья встретились в условленном месте, за генераторами, где гул машин глушил разговоры. Максим принёс фонарик, накрыл его ладонью, оставив узкую полоску света.

— Если Костя прав, у нас максимум неделя, — начал он без предисловий.

— Он сказал про ЗИЛы на Тайгинской. Если найдём с живым аккумулятором и ключами в зажигании...

Максим усмехнулся. Криво, без веселья.

— Или взломаем. Отец показывал, как замок замкнуть. Два провода, искра — и готово.

— Завтра проверим. Скажем, что нас опять за мусором послали.

Максим поднял глаза на брата. Луч фонарика выхватил его лицо из темноты. И впервые за все эти месяцы Максим смотрел на Артёма не сверху вниз. Не как старший на младшего. А прямо в глаза — как равный равному.

План обретал форму. Найти рабочий ЗИЛ с рабочим аккумулятором, из тех, что могли пережить морозы. Слить топливо из брошенных машин, профильтровать через тряпку. Собрать минимум еды: консервы проверять на герметичность, воду кипятить. Уйти на рассвете через восточные ворота, где охрана слабее.

— Если антифриз вытек — движок мёртвый, — добавил Максим. — Проверим по луже под машиной. Зелёная или розовая — значит, блок треснул от мороза.

Они проговорили план ещё раз. И ещё. Детали, маршруты, запасные варианты. Что делать, если поймают. Что делать, если машина не заведётся. Что делать, если...

Слишком много «если».

Артём посмотрел на термометр на стене генераторной. Плюс двадцать шесть. Ещё теплее, чем утром. В вентиляционной решётке жужжала вторая муха, настойчиво билась о металлические прутья.

Мама говорила: всё будет хорошо. Но она не знала, что даже лёд умеет умирать.

— Либо мы уйдём отсюда сами, — сказал Артём вслух, — либо нас запишут насмерть.

***

Макс заснул быстро. Научился отключаться по команде, экономить силы. Артём не мог. Лежал, слушал капель с потолка, считал секунды. Под майкой холодили кожу отцовские жетоны.

А если Макс погибнет?

Мысль пришла внезапно, ударила под дых. Артём сжал жетоны до боли. Нет. Не думать об этом. Нельзя.

На соседних нарах Максим лежал неподвижно, дышал ровно. Но Артём знал — брат тоже не спит. И оба молчали об этом.

Генератор гудел. Капля сорвалась с потолка, шлёпнула по бетону. В вентиляционной решётке билась муха.

🔥🔥🔥

Глава 2. Город мертвых

«Мухи не врут. Они всегда знают, где смерть» — надпись на стене морга

15 марта 2027 | День 74 катастрофы

Локация: Новосибирск

Температура: +35°C | Ветер: слабый

Связь: отсутствует

Ресурсы: неизвестно

***

Артём проснулся от собственного крика.

Опять.

Город тонул в мухах. Не в воде — в живой, жужжащей массе. Черные волны поднимались между домами, захлестывали этажи. Он стоял на крыше и видел, как эта масса подбирается к его ногам. Попытался закрыть дверь на крышу, но она рассыпалась в труху под пальцами. Мухи были уже на уровне колен, пояса, груди...

— Тёма! Тём, проснись!

Максим тряс его за плечо. В полумраке барака его лицо казалось серым, измученным. Опять не спал всю ночь — следил, чтобы никто не стащил их вещи.

— Я... я в порядке.

— Третий раз за неделю, — Максим отпустил его плечо, но взгляд остался настороженным. — Опять кошмары?

Артём кивнул. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу. Уже пять утра, а в бараке душно, как в полдень. Март в Сибири. Плюс двадцать пять ночью. Мир сошел с ума окончательно.

К половине седьмого они сидели в столовой над мисками с кашей. Жидкая, слегка прокисшая — в такую жару еда портилась за часы. Артём заставлял себя глотать, понимая: это единственная еда до вечера.

Сержант Комаров прошел мимо их стола, задев Артёма плечом. Миска качнулась, каша плеснула на стол.

— Осторожнее, щенок.

Максим напрягся, но промолчал. Комаров ухмыльнулся и направился к своему обычному месту у окна. Всегда садился там — спиной к стене, лицом к залу. Старая привычка.

Максим проводил его взглядом, потом наклонился к Артёму.

— Доедай быстрее.

Встал, взял свою миску. Пошёл к бачку с помоями, по пути «случайно» споткнулся, задев стол рядом с Комаровым. Тарелка одного из них опрокинулась. Серая жижа потекла по столу.

— Эй, ты!..

— Извини, друг, — Максим поднял руки. — Неловко вышло.

Пока они матерились, вытирая стол, Максим незаметно зачерпнул пригоршню каши с подноса. Той самой, прокисшей, с комками. Обернулся — Комаров как раз отвлёкся, встал и орал на своих подчинённых, за что-то.

Быстрое движение. Размазал кашу по сиденью стула тонким слоем. Серая на сером брезенте — почти незаметно.

Вернулся к Артёму.

— Пошли. Быстро.

Двинулись к выходу. У самой двери Артём обернулся. Комаров как раз садился на свое место. Секунда... две...

— Какого хера?!

Вскочил, схватился за зад. На штанах расплывалось серое пятно. Кто-то из солдат хихикнул. Комаров развернулся, рыча.

— Кто из вас, сволочей?! Я вам сейчас...

Братья уже были за дверью. Бежали по коридору, сдерживая смех. Впервые за долгое время Артём почувствовал что-то похожее на радость. Детскую, глупую, но настоящую.

— Ну ты псих, — Артём хватал ртом воздух за углом.

— Надо же было попрощаться, — Максим ухмыльнулся. — Больше мы его не увидим.

У ворот дневальный сунул им ведра и тряпки.

— На выброс мусора. Двадцать минут, ясно?

— Так точно.

Вышли.

Утреннее солнце било в глаза. Даже в семь утра воздух был густой, тяжелый. Артём глубоко вдохнул — и закашлялся. Сладковатый запах гнили накрыл, как волна.

У ворот стоял КамАЗ. В кузове, под брезентом — очертания тел. Десятки. Водитель в противогазе махнул рукой.

— Давайте быстрее! Второй рейс уже делаю! К обеду там вообще дышать нельзя будет!

Максим смотрел на грузовик. На дорогу, уходящую к городу. На часового у ворот — тот зевал, прислонившись к будке.

— Пошли, — сказал тихо. — И не оглядывайся.

— Куда? Макс, мы же...

— Не возвращаемся. Всё.

Бросили ведра в канаву. Свернули за угол здания, потом еще за один. Пошли быстрее, потом побежали. За спиной остался бункер, в котором прожили два с половиной месяца. Последнее подобие дома.

Впереди был город. Мертвый, гниющий под весенним солнцем.

Но свободный.

***

К десяти утра зной стал невыносимым. Термометр на стене заброшенной аптеки показывал плюс тридцать пять. В марте.

Шли молча, стараясь держаться теневой стороны улиц. Но тени почти не было — солнце стояло высоко, заливая город белым, слепящим светом. Асфальт прилипал к подошвам, оставляя черные следы. Пот заливал глаза, соль щипала так, что приходилось постоянно тереть веки.

Свернули к мосту через Обь. Внизу, у воды, торчал купол аквапарка «Аквамир». Стекло проломлено снежной массой, внутри — мутная вода вперемешку с мусором.

— Макс... Помнишь? — Артём остановился. — На мой день рождения ходили. В прошлом году.

Прошлый год. Другая жизнь. Другая планета.

— Ты с самой высокой горки боялся съехать, — Максим тоже смотрел вниз. В голосе — тень улыбки.

— Не боялся! Просто...

— Ага. Просто полчаса стоял.

Помолчали. Внизу, среди обломков, что-то блеснуло. Детский круг для плавания. Розовый, с единорогом.

— Пошли, — Максим отвернулся резко. — Нечего тут смотреть.

Но идти становилось всё труднее. Не от усталости — от запаха. Сначала слабый, сладковатый, он усиливался с каждым кварталом. К полудню пришлось рвать майки, делать импровизированные маски. Не помогало.

Вонь проникала везде, оседала на языке, вызывала сухой кашель. Артём чувствовал, как горло саднит от постоянных спазмов.

У частного госпиталя на Коммунистической Артём остановился как вкопанный.

Двор был заполнен телами. Не просто лежали — были сложены штабелями, как дрова. Накрытые брезентом, но ветер сдвигал края, открывая... Артём отвернулся, сдерживая рвоту.

У стены лежал труп — мужчина в больничной пижаме. Муха села ему на губы. Поползла, исследуя каждую трещинку. Артём машинально провел языком по своим губам — сухие, потрескавшиеся, соленые от пота.

Им всё равно, подумал он. Мертвые губы, живые губы — для них мы все одинаковые. Просто разная степень свежести.

— Не смотри, — Максим потянул его за рукав. — Пошли.

Но не смотреть было невозможно. За госпиталем — очередь из грузовиков. Экскаватор — обычный строительный экскаватор — сгребал тела в ковш и сваливал в яму. Механически. Буднично. Как мусор.

— Надо найти место, — Максим оглядывался. — Высокое. Подальше от... от всего этого.

Как по заказу, впереди показалась высотка. Тридцать этажей стекла и бетона, сверкающих на солнце.

У входа застыли. В будке охраны кто-то сидел. Неподвижная фигура в форме, голова откинута назад.

— Стой Тём, — Максим выставил руку, преграждая путь. — Там кто-то...

Подошли медленно. Охранник был мертв. Давно. Но в жаре начинал «оживать» — кожа влажная, по лицу ползала муха. Жирная, зеленая, она неторопливо исследовала глазницу.

— Он... он нас охраняет? — Артём не мог отвести взгляд.

— Наверное.

В холле их ждал второй сюрприз. За стеклянной перегородкой сидела консьержка. Прямо, руки на столе, взгляд устремлен на входную дверь. Будто ждала.

Артём шагнул ближе. Женщина не шевелилась. Мертва. Но как сидит — будто вот-вот поднимется, спросит: «К кому вы?»

— Брат, ключи! — Максим указал на доску за её спиной.

Десятки связок висели ровными рядами. Каждая подписана: «кв. 15», «кв. 48», «кв. 127». Чья-то аккуратность из прошлой жизни.

Дверь в комнату была приоткрыта. Максим толкнул её ногой.

Запах ударил как кулак. Густой, сладкий, с металлическим привкусом. Артёма вывернуло мгновенно — он упал на колени, его рвало прямо на мраморный пол. Жёлчь, остатки каши, потом просто спазмы пустого желудка.

Максим задержал дыхание и нырнул внутрь. Хватал связки подряд, сгребая в охапку. Консьержка качнулась в кресле от его движений. Кивнула, будто говоря: берите, берите, мне уже всё равно.

— Пошли, — Максим выскочил, хватая ртом воздух. — Наверх. Быстро.

Лестница оказалась пыткой. Первые этажи — ничего. На пятом — труп на площадке. Старик, видимо, пытался спуститься. Силы кончились на полпути. Перешагнули, стараясь не смотреть.

Восьмой этаж. За дверью слышались голоса. Плач. Кто-то живой.

— Не останавливайся, — прошептал Максим.

Двенадцатый.

Пятнадцатый этаж.

Двадцатый. Ноги гудели, в боку кололо. Артём считал этажи как молитву. В горле першило, во рту — привкус металла.

Двадцать пятый. Женщина у двери. Ключ торчал в замке — вставила, но повернуть не успела. Так и осталась. Рука на ключе, лицо повернуто к лестнице. Услышала что-то? Обернулась. И всё.

Тридцатый.

Артём рухнул на пол, хватая ртом воздух. Из носа потекла кровь — тонкой струйкой, щекоча верхнюю губу. Стянул кроссовки — на пятках кровавые мозоли. Носки прилипли к ранам, пришлось отдирать.

Максим упал рядом, прислонился спиной к стене. Морщился, массируя икры — судорога сводила мышцы. Мало воды, много нагрузки, тело начинало сдаваться.

— Всё. Приехали.

Отдышались. Максим начал перебирать связки. Третья не подошла. Пятая — заклинила. Седьмая...

Щелчок. Дверь открылась.

Пентхаус встретил их тишиной. Огромная гостиная, панорамные окна от пола до потолка. Кожаная мебель, домашний кинотеатр, бар с хрустальными графинами.

И ёлка.

Огромная, под самый потолок. Но почти голая — иголки усыпали паркет зеленым ковром. Гирлянды висели темные, мертвые. Шарики потрескались, осколки блестели между ветвями.

Под ёлкой — гора подарков. Нетронутая. Красивая бумага, банты, ленточки.

Артём подошёл, взял одну коробку. На этикетке надпись: «Мише от Деда Мороза». Развернул.

— Офигеть, PlayStation 6, — посмотрел Максим через плечо. — Она же только вышла.

Артём поставил коробку обратно. Аккуратно, точно на то же место.

— Не наше это, — фыркнул Максим. — Давай, осмотрим всю квартиру.

Хозяев не было. Ни в спальнях, ни в ванных. Уехали? Или просто не вернулись домой в тот день, когда мир начал замерзать?

Кухня. Холодильник, понятно, мертвый. Артём открыл — и тут же захлопнул. Внутри что-то вздулось, потекло, слилось в одну тошнотворную массу.

Но шкаф...

— Макс! Иди сюда!

Консервы. Полки консервов. Тушенка, рыба, овощи. Крупы в пакетах. Макароны. Даже шоколад.

Максим начал считать.

— Пять банок тушенки... три рыбных... так, это кукуруза, горошек... Дня на четыре. Максимум пять, если экономить.

— А вода?

Проверили бар — пусто. Кухню — тоже. Все пластиковые бутылки лопнули. Лёд, расширяясь, разорвал их изнутри. Вода вытекла, высохла, оставив только липкие пятна.

Зашли в ванную — она была размером с их комнату в бункере. Джакузи, душевая кабина, две раковины. И...

— О да! Бойлер!

Старый накопительный водонагреватель висел в углу. Большой, литров на сто.

Максим подошёл. Остановился. Неожиданно перекрестился — быстро, почти незаметно.

— Ты что? — удивился Артём.

— Ничего... — Максим не договорил.

Я даже не знал, что он верит, подумал Артём.

Максим открыл кран. Секунда... две... три...

Потекла! Сначала ржавая, коричневая. Потом чище. Не кристально чистая, но вода. Настоящая вода.

— Наверное, не полный, — прикинул Максим. — Потому и не разорвало при заморозке. Это наше золото теперь. Каждая капля.

— А зачем нам так экономить? — Артём нахмурился. — У нас же целая Обь под боком. Можем набрать сколько нужно.

Максим покачал головой.

— Когда шли по мосту, я смотрел вниз. Ты видел?

— Что?

— Трупы, Тём. В воде плавают трупы. Думаю и все стоки города туда идут. Канализация, больницы, морги... — он помолчал. — Эта вода теперь яд.

Артём побледнел.

— Понял. Молчу.

Они кинулись искать емкости. Нашли пластиковые бутылки из-под газировки — те выдержали мороз. Кастрюли. Даже вазы. Наполняли всё, считали литры.

Мы теперь не люди, подумал Артём, глядя, как брат трясущимися руками закручивает крышку. Мы сосуды для воды. Ходячие канистры.

К вечеру температура в квартире стала невыносимой. Солнце било в панорамные окна, превращая гостиную в теплицу. Кожа дивана прилипала к спине, приходилось подкладывать полотенце. Полы нагрелись так, что жгли ступни даже через носки. Паркет поскрипывал, расширяясь от зноя.

Ужинали на балконе. Точнее, пытались. Тушёнка при такой жаре превратилась в нечто отвратительное. Жир плавал толстым слоем, мясо расползалось. Заставляли себя жевать, запивая теплой водой из титана.

Город под ними умирал красиво. Черные столбы дыма поднимались в десятках мест. Парк полыхал оранжевым — там, где раньше были аттракционы, теперь жгли трупы. Военная техника ползла к окраинам, оставляя центр.

Вдали, на самом горизонте, поднимался белый дым. Не черный, как остальные. Белый. Чистый.

— Что это? — Артём указал. — Может, лагерь?

— Не знаю, Тём, может.

Ночь принесла облегчения. Температура упала до плюс двадцати пяти. Почти прохладно после дневного пекла.

Но спать не получалось. Воздух. Нет воздуха. Густой. Горячий. Пахнет мёртвым.

В темноте что-то зашуршало. Артём включил фонарик — по стене полз таракан. Огромный, с палец. За ним второй. Третий.

Они везде, подумал Артём. Новые жильцы. Как и мухи.

Матрас под ним был влажный, противный. Подушка — как мокрая губка. Даже простыни пропитались сыростью, прилипали к телу.

В соседней комнате ворочался Максим. Потом встал, прошёл на кухню. Звук льющейся воды. Вернулся.

— Спишь?

— Нет.

— Держи.

Влажное полотенце легло на лоб. Прохладное. Блаженство.

— Спи давай. Завтра много дел.

Максим сел рядом на пол. В темноте было слышно, как он отгоняет мух — они жужжали где-то у потолка, искали добычу.

Артём лежал с закрытыми глазами. Полотенце постепенно нагревалось, но он не двигался. Знал — брат следит. Охраняет. Как всегда.

Когда Максим задремал, сидя у кровати, Артём тихо встал. Накрыл брата простыней — единственной сухой, которую нашли в шкафу.

— Прости. — Одними губами, без звука.

Максим не проснулся. Но губы дрогнули.

Прости за то, что я слабый. За то, что ты должен меня защищать. За то, что мы здесь. За то, что я не могу тебе помочь.

***

Утро началось с жары. В семь утра термометр за окном показывал плюс двадцать восемь. К восьми — тридцать.

Артём проснулся весь в поту. На теле выступили белые разводы соли. Язык распух, губы потрескались. Рядом на полу спал Максим — там же, где задремал ночью. Простыня сползла, майка промокла насквозь.

Завтракали молча. Консервированные персики — последняя банка из найденных. Сироп приторный, но это хоть какая-то жидкость. Делили честно, до последней дольки.

— Надо экономить воду, — сказал Максим, глядя на их запасы. — Литров тридцать осталось. Но в такую жару...

Не договорил. Оба понимали — это ничто.

День тянулся бесконечно. Сидели у окон, наблюдали за умирающим городом. С высоты птичьего полета апокалипсис выглядел почти красиво.

Парк догорал. Оранжевые языки пламени лизали остатки деревьев. Ветер нёс дым на восток, затягивая спальные районы серой мутью. На месте главной аллеи — черная полоса. Там, где раньше гуляли семьи с детьми, теперь жгли тела.

С севера текла река людей. Медленная, но упрямая. Все в одну сторону — прочь от центра, к окраинам. Некоторые толкали тележки, другие несли узлы. Дети на руках у родителей. Старики, опирающиеся на палки.

По Красному проспекту двигалась военная колонна. БТРы, грузовики, даже один танк. Направление — северо-восток, к окраинам. Беглецы в форме.

— Крысы с корабля, — пробормотал Максим.

На крыше соседнего дома люди натягивали брезент. Импровизированный лагерь. Человек десять, может, пятнадцать. Один сидел у края, свесив ноги. На его руку села муха. Он не отогнал её. Не пошевелился. Сил не было даже на это.

Мы все одинаково воняем этой смертью, подумал Артём. Для мух нет разницы — живой ты или мёртвый. Просто мясо. Просто еда.

У входа в ТЦ «Аура» клубился черный дым. Что-то взорвалось внутри — может, газовый баллон. Люди выбегали, некоторые горели. Падали, катались по асфальту. Другие просто стояли и смотрели. Не помогали. Каждый сам за себя.

Стаи собак рыскали между машинами. Бывшие домашние любимцы сбились в стаи. Худые, злые, отчаявшиеся. Видели, как свора загнала человека в тупик. Он пытался отбиваться палкой. Потом упал.

Артём отвернулся.

В полдень постучали в дверь. Оба замерли.

— Кто там? — крикнул Максим.

— Откройте, пожалуйста!

Женский голос. Усталый, надломленный.

Максим подошёл к двери, но не открыл.

— Что нужно?

— Воды... Пожалуйста.

Братья переглянулись. Максим прикрыл глаза. Считал. Потом взял одну из бутылок. Литровую.

Открыл дверь на цепочке. В щель просунулась худая рука. Максим отдал бутылку. Рука исчезла.

— Спасибо, — всхлип. — Спасибо вам.

Шаги удалились.

Закрыли дверь. Оба молчали. В комнате стало ещё тяжелее дышать.

Максим подошёл к окну, начал считать оставшиеся бутылки. Губы поджаты. Считает и пересчитывает.

Потом открыл одну. Отпил прямо из горлышка — нет, не отпил. Набрал в крышку. Выпил эти жалкие тридцать грамм. Закрутил бутылку обратно.

Он экономит, понял Артём. На себе экономит. Чтобы мне хватило.

После обеда попытались заняться чем-то нормальным. Артём нашёл книжную полку, начал листать. Но страницы покоробились от влажности, слиплись. Том Достоевского развалился в руках — клей размяк в жаре.

На стенах висели картины. Дорогие, судя по рамам. Но полотна покосились. Абстракция стала ещё абстрактнее.

В шкафу нашли одежду хозяев. Дорогие костюмы, платья. Открыли — и тут же закрыли. Ткань пропиталась влагой, воняла плесенью и чужим потом. Даже в жару — затхлый холод чужой жизни.

Артём обернулся к двери.

— Слышал?

— Что?

— Не знаю... Показалось.

В жаре даже стены скрипят, подумал он. Словно дом сходит с ума вместе с нами.

К вечеру температура в квартире достигла плюс тридцать восемь. Дышать можно было только у открытых окон, но оттуда несло дымом и гнилью. Дилемма: задохнуться от духоты или от вони.

— Давай уйдём, — сказал Артём, глядя на город. — Я тут больше не могу.

Максим молчал. Потом кивнул.

— Ладно, завтра обсудим. Сейчас давай отдыхать.

Вторая ночь выдалась хуже первой. Духота стояла как стена. Даже у открытых окон воздух был густой, тяжёлый. Как мокрое одеяло на лице.

***

Утром третьего дня началось планирование.

— До стоянки идти километров пятнадцать. В такую жару — часа три минимум. Нужны канистры для топлива. Шланг. Вода. И еда на дорогу.

— Где канистры возьмём?

— Нужно сходить в ТЦ рядом, там поищем. Если не всё разграбили. Если нет, будем думать, потом вернёмся, возьмём всё необходимое и пойдём.

Собрались быстро. Водой наполнили четыре бутылки — больше не унести. Еды взяли минимум — две банки тушёнки, пачку печенья.

Спустились.

Город встретил их волной жара. Плюс тридцать семь в тени. На солнце — все пятьдесят.

ТЦ «Аура» находился в четырёх кварталах. Шли быстро, стараясь не смотреть по сторонам. Но не смотреть было невозможно.

На автобусной остановке сидел труп. Просто сидел, будто ждал автобус. Мухи облепили лицо так плотно, что черт не разобрать.

Женщина тащила тележку из супермаркета. В тележке — барахло. Старая одежда, пустые бутылки, какие-то тряпки. Бормотала под нос.

— Маша... Сережа... Мамочка... Все дома, все дома...

Имена мёртвых. Артём отвернулся.

Магазин встретил их дымом и гарью. Половина здания выгорела. Стёкла вылетели, внутри чернота. Но восточное крыло уцелело.

Вошли через разбитые двери. Внутри — хаос. Магазины разграблены, витрины разбиты. На полу — мусор, осколки, местами кровь.

Спортивный магазин нашли на втором этаже. Двери выбиты, но кое-что осталось. В дальнем углу, в отделе туризма — канистры. Четыре штуки, пластиковые, по десять литров.

Не одни такие умные.

У стеллажа стояли трое. Подростки, лет пятнадцать-семнадцать. Худые, грязные. У одного тряслись руки — ломка или просто нервы.

— Эй, — один повернулся к братьям. — Валите отсюда. Это наше.

— Нам только две канистры нужно, — Максим шагнул вперёд. — Давайте по-честному.

— По-честному? — парень засмеялся. Смех неприятный, истерический. — Где ты тут честность видел? Вали, пока ноги унести можешь.

Максим сжал кулаки. Артём видел, как напряглись плечи брата. В кармане нож — всегда носит с собой.

Он думает об этом, понял Артём. Думает — воткнуть и забрать. Они слабее. Тот, что слева, еле стоит.

— Мы тоже можем стать такими. — Артём едва шевельнул губами.

Максим дёрнулся. Моргнул. Посмотрел на разговорчивого внимательнее. Пацан. Грязный, исхудавший. Облизывал потрескавшиеся губы, дёргал взглядом от Максима к двери. Такой же, как они.

— По две канистры, — повторил Максим. Но уже спокойнее. — Всем хватит.

Долгая пауза. Парень смотрел на Максима, прикидывая шансы. Потом кивнул.

— Ладно. Берите. И валите.

Взяли канистры. И ещё — рюкзаки, спальники (вдруг пригодятся), фильтр для воды, компас. Рядом в отделе с сантехникой нашли шланг.

На выходе Артём обернулся. Трое делили найденную банку сгущёнки. Передавали по кругу, каждый по ложке. Святая троица отчаяния.

Мы все здесь одинаковые, подумал он. Просто пока что у нас есть план. А у них — только сгущёнка.

Обратный путь дался тяжелее. Солнце било в затылок, асфальт прилипал к подошвам. Лямки рюкзаков врезались в плечи, оставляя красные борозды. Завтра будет ещё больнее.

На полпути пришлось остановиться в тени, перевести дух.

— Воды? — Максим протянул бутылку.

Артём покачал головой:

— Потом. Когда вернёмся.

Максим кивнул одобрительно. Учится. Быстро учится.

Подъем на тридцатый этаж с полными рюкзаками стал пыткой. На десятом пришлось остановиться. На двадцатом у Артёма темнело в глазах.

Ввалились в квартиру, рухнули на пол. Лежали, хватая ртом воздух. Потом медленно, по глотку, пили воду. Тёплую, с ржавым привкусом, но это был нектар богов.

Остаток дня ушёл на сборы. Перебирали вещи — что взять, что оставить. Консервы упаковали в найденные рюкзаки. Воду перелили в пластиковые бутылки из-под газировки — они не лопнули на морозе, выдержат и жару.

— Выходим в пять утра. Пока относительно прохладно. Если повезёт, к восьми доберёмся. Найдём рабочий ЗИЛ...

— А если не найдём?

Максим поднял глаза.

— Найдём.

Последний ужин в пентхаусе. Открыли «праздничную» банку тушёнки — с говядиной, не свиной. Жир, как всегда, плавал сверху. Ели молча, запивая водой.

За окном город готовился к ночи. Оранжевое зарево на западе разрасталось — новый пожар. Ветер доносил запах гари.

— Макс, как думаешь, — спросил Артём, — мы ещё увидим нормальный мир?

— Какой нормальный? Который умер при минус семидесяти?

— Может какой-нибудь новый.

— Посмотрим. Если доживём.

Легли рано — в девять. Но сон не шёл. Пульс стучал в висках, во рту сухо. Завтра. Завтра всё решится.

В одиннадцать внизу раздался женский крик. Оборвался на полуслове. Будто выключили.

В полночь — выстрелы. Близко, в соседнем квартале. Автоматная очередь, потом тишина.

В час ночи — рёв моторов. Артём подполз к окну, выглянул. По улице с рёвом пронеслись два БТРа. На броне — солдаты с автоматами.

В два — стук в дверь. Негромкий, но настойчивый. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук.

Замерли. Не дышали.

Тук-тук-тук.

Потом шаги. Удаляются. Тишина.

В три часа из громкоговорителей донеслось.

— Внимание! В городе введён комендантский час! Покидать жилища запрещено! Нарушители будут расстреливаться на месте! Повторяю...

Братья переглянулись в темноте. Времени больше не было.

В четыре утра встали. Оделись. Проверили рюкзаки. Каждая вещь на своём месте — вода, еда, канистры, спальники.

Стояли у окна, смотрели на город. Внизу полыхали огни пожаров. Сотни огней. Город горел.

— Готов? — спросил Максим.

— Готов.

— Тогда пошли. И не оглядывайся.

Но Артём оглянулся. На гору подарков под мёртвой ёлкой. На PlayStation 6, которую кто-то так ждал. На чужую жизнь, в которой они прожили три дня.

Закрыли дверь. Спустились в темноту.

Ступени уходили вниз. Темнота пахла бетоном и пылью. Где-то внизу хлопнула дверь.

🔥🔥🔥

Глава 3. Побег

«Первая кровь не смывается. Она впитывается в кожу и становится частью тебя» — надпись на стене заброшенного военкомата

18 марта 2027 | День 77 катастрофы

Локация: Московская улица

Температура: +25°C (рассвет) → +52°C (полдень)

Связь: отсутствует

Ресурсы: вода — 6 литров, еда — 4 дня

***

Половина пятого утра. Прохлада подъезда.

Максим проверил нож в кармане. Холодная сталь успокаивала. Отцовский складной, с гравировкой «За службу». Последнее, что осталось от прошлой жизни, кроме жетонов на шее Артёма.

Младший брат возился с рюкзаком, пытаясь затянуть лямки. Руки дрожали — едва заметно, но Максим видел.

— Ну что, брат, готов? — Максим положил руку на плечо брата.

— Ага. — Артём выпрямился, стараясь казаться выше. — Просто... блин, а если патруль? Нас же сразу...

— Тогда бежим в разные стороны. Встречаемся у...

— Нет! — Артём схватил его за рукав. — Мы вместе. Макс, обещай!

В глазах Артёма плескался страх — не за себя. За него, Максима.

— Ладно. Хорошо. Вместе.

Толкнул дверь подъезда. Петли взвизгнули: ржавчина и грязь. Звук разнёсся по пустому двору, отражаясь от стен. Оба замерли, прислушиваясь. Тишина. Только где-то вдалеке лаяла собака — хриплым, больным лаем.

Первые мухи уже кружили у мусорных баков. Жирные, зелёные, они лениво поднимались в воздух при их приближении. Вонь ударила в нос: сладковатая, с горьким привкусом. Максим дышал через рот, короткими вдохами.

Во дворе он автоматически отметил детали. Три выхода: главный на улицу, проход между домами на север, дыра в заборе с западной стороны. До ближайшего укрытия, заброшенного ларька, метров двадцать. Если что — добегут за четыре секунды. С рюкзаками — за шесть.

Старая привычка от отца.

«Всегда знай, где выходы, сынок. Всегда считай шаги до укрытия. Это может спасти жизнь.»

Не спасло тебя, пап.

Двинулись к восточному проходу, самому незаметному. Артём шёл сзади, стараясь ступать след в след. Под ногами хрустело битое стекло вперемешку с мусором. Какая-то тряпка зацепилась за ботинок Максима — он стряхнул её, и увидел, что это детская кофточка. Розовая, с единорогом.

Не думать. Просто идти.

***

Солнце ещё пряталось за домами, но небо на востоке уже светлело. Оранжевые полосы расползались между облаками, похожие на кровоподтёки. Максим повёл их дворами, избегая главных улиц. Каждый поворот проверял: высунется, осмотрится, махнёт рукой Артёму.

У разбитой витрины бывшего салона красоты остановились перевести дух. В осколках зеркала Максим увидел их отражение: два силуэта, сгорбленные под тяжестью рюкзаков. Лица грязные, глаза запавшие.

Мы похожи на горбунов из сказки, — подумал он.

— Макс, смотри.

Артём указывал на стену напротив. Свежее граффити, нарисованное углём или сажей. Большими неровными буквами: «Живые завидуют мёртвым».

— Идём, — Максим потянул брата дальше. — Не время философствовать.

Но слова липли к сознанию. Живые завидуют мёртвым. А он, Максим? Завидует ли он отцу, который умер с оружием в руках, защищая базу? Или маме, которая просто упала на лёд и через пятнадцать минут превратилась в статую?

Нет. Он должен жить. Ради Артёма.

Прошли мимо детской площадки. Качели скрипели на ветру. На горке — кукла, оттаявшая после зимы.

Где-то вдалеке прогремела автоматная очередь. Короткая, профессиональная. Потом тишина. Братья переглянулись, ускорили шаг.

К семи утра солнце поднялось выше крыш. Асфальт начал размягчаться, прилипать к подошвам.

Максим стянул куртку, засунул в рюкзак. Майка пропиталась потом. До Тайгинской ещё километров десять.

— Макс... — Артём начал заплетаться. — Можно... можно передохнуть?

Максим обернулся. Брат был бледный, несмотря на жару. Тёр переносицу, верный признак, что силы на исходе. Губы потрескались, на нижней выступила капелька крови.

— Ещё немного, Тём. Вон там впереди подъезд, давай там отдохнём.

— Я... я в порядке. Просто жарко.

Но Максим видел: не в порядке. Артём покачивался при ходьбе, хватался за стены. Пятнадцать лет, организм ещё не окреп, а нагрузки — как на войне.

Рёв мотора. Из-за угла вывернул БТР, на броне — солдаты с автоматами. Максим схватил Артёма за руку, дёрнул к ближайшей двери.

— Бежим!

Артём споткнулся, чуть не упал. Максим подхватил его под руку, практически внёс в подъезд. Дверь захлопнулась за спиной. Темнота накрыла, как вода.

***

После яркого солнца глаза слепли. Максим моргал, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте подъезда. Пахло мочой, плесенью и ещё чем-то... сладковатым. Знакомым.

Сзади Артём тяжело дышал, привалившись к стене.

— Макс... ты думаешь, они нас видели?

— Тихо.

Движение справа. Быстрое, решительное. Максим начал поворачиваться, но поздно. Удар обрушился на затылок: профессиональный, точный. Вспышка боли, потом — чернота, засасывающая сознание.

Падая, он успел увидеть, как двое хватают Артёма. Артём вскрикнул: «Макс!» — и это последнее, что Максим услышал перед тем, как мир погас.

***

Сознание возвращалось медленно, неохотно. Сначала — голоса. Грубые, пьяные.

— ...три дня без нормальной воды, а эти суки небось из бункера...

— Видел, сколько у них в бутылках? Литров шесть, не меньше!

— В подвале вчера Серёга сдох. От жары. Печень отказала, или сердце... хрен знает. А эти чистенькие такие...

— Заткнитесь! Давайте лучше посмотрим, что ещё в рюкзаках.

Максим осторожно приоткрыл глаза. Сквозь ресницы увидел: квартира на первом этаже, окна забиты досками, но солнце пробивается сквозь щели. Духота стоит как стена. Вонь — пот, алкоголь, гниющая еда, немытые тела.

Четверо мужчин сидели вокруг стола, заваленного пустыми бутылками. Лица опухшие, глаза мутные. Один тощий, с татуировками на руках. Второй толстый, с редкой бородой. Ещё двое помоложе, но такие же потерянные.

Где Артём?

Максим осторожно повернул голову. Брат сидел у батареи, руки связаны за спиной, губа разбита, кровь засохла на подбородке. Но глаза живые, внимательные. Когда их взгляды встретились, Артём едва заметно качнул головой.

Умный мальчик. Папа бы гордился.

Максим проверил путы: верёвка, но не очень толстая. Руки связаны за спиной, привязаны к ножке тяжёлого кресла. Ноги свободны. Нож... нож всё ещё в кармане, чувствуется твёрдость через ткань.

На столе — содержимое их рюкзаков. Консервы, вода, аптечка. Тощий откупорил одну из бутылок, жадно глотнул. Вода потекла по небритому подбородку, капнула на грязную майку.

— Вот это да! — он утёр рот тыльной стороной ладони. — Вкусная, холодная... Когда я последний раз такую пил?

— Слышь! Дай и мне! — толстый потянулся к бутылке.

— Отвали! Сначала развлечёмся, потом попьёшь.

Тощий встал, подошёл к Артёму. Присел на корточки, ухмыляясь.

— Ну что, мелкий, расскажешь, откуда вы такие чистенькие?

Артём молчал, смотрел в пол.

— Не хочешь по-хорошему? — тощий схватил его за волосы, запрокинул голову. — А если так?

— Пошёл ты, — прохрипел Артём.

Удар. Голова Артёма мотнулась в сторону. На губе снова выступила кровь.

— Не дерзи, малой! — тощий встал, пнул Артёма в бок. — Думаешь, крутой? Сейчас посмотрим, какой ты крутой!

Максим напрягся. Ещё немного... верёвка поддаётся...

Остальные засмеялись, подбадривая худого. Кто-то кинул пустую бутылку. Она пролетела мимо головы Артёма, разбилась о стену.

— Смотри, как подпрыгнул! — заржал толстый.

Полетела вторая. Артём попытался увернуться, насколько позволяла верёвка. Бутылка ударила в плечо, он сдавленно вскрикнул.

— Макс... — прошептал Артём. — Всё хорошо... не вмешивайся...

Но Максим уже не мог молчать. Ярость поднималась откуда-то из живота, горячая, первобытная. Эти уроды бьют его младшего брата. Бьют Артёма, которого он поклялся защищать.

— Эй! — крикнул Максим. — Эй, выблядки! Я очнулся! Может, со мной поговорите?

Все повернулись к нему. Тощий ухмыльнулся шире.

— О, второй проснулся! Заждались мы тебя.

Подошёл, навис над Максимом. Перегар и пот ударили в нос. На шее пульсировала жилка — быстро, часто. Он боится, понял Максим. Прячет страх за агрессией.

— Ты тоже самый умный? — тощий наклонился ближе. — Героем себя возомнил? Малого защищать будешь?

Толкнул кресло. Максим не удержал равновесие, упал на бок вместе с креслом. Удар вышиб воздух из лёгких. Но главное — он услышал треск. Спинка! Старое кресло не выдержало.

Максим обмяк, закрыл глаза.

Пусть думают, что оглушён.

Руки работали незаметно, расшатывая ослабевшие путы.

— Ой, а что случилось? — удовлетворённо хмыкнул тощий. — Нечего добавить больше?

Он наклонился, чтобы поднять кресло. Перегар забивал дыхание. Максим видел пульсирующую вену на шее — так близко, так доступно.

Верёвка поддалась.

Движение вышло инстинктивным, отработанным на охоте с отцом. Только там была дичь, а здесь... Левая рука — захват за плечо, правая выхватывает нож. Лезвие входит под рёбра, поворот кисти — как учили, чтобы наверняка.

Горячее. Мокрое. Металлический запах крови перебил перегар.

Тощий охнул. В его глазах — удивление, непонимание. Руки потянулись к животу, нащупали рукоять ножа.

— Ты... — пузырь крови лопнул на губах. — Ты что, сучонок...

Максим дёрнул нож на себя, высвобождая. Фонтан крови окатил руку, горячий, липкий. Тощий осел на колени, хватая ртом воздух. Из раны хлестало с каждым ударом сердца.

Секунда заморозки. Все смотрели, не веря. Потом...

— Вали урода! — заорал толстый.

Второй бросился на Максима. Получил ножом по руке. Лезвие прошло по предплечью, оставляя глубокую борозду. Взвыл, отшатнулся. Максим подхватил остатки кресла, ударил. Дерево хрустнуло о череп. Мужчина рухнул.

Третий попятился к двери. Максим метнул в него обломок спинки, попал в колено. Тот споткнулся, упал. Два быстрых шага — удар ногой. Тело обмякло.

Толстый пытался добраться до двери, скуля от страха. Максим нагнал его в два прыжка. Удар рукоятью ножа по затылку. Ещё один. И ещё. Пока тот не перестал двигаться.

Тишина.

Только хрипы умирающего тощего. Он лежал в луже собственной крови, пальцы скребли по полу. Глаза искали что-то, кого-то. Может, Бога. Может, прощения.

Максим смотрел на свои руки. Красные. Липкие. Под ногтями забилась кровь, густая, тёмная. Кровь человека, которого он убил.

Я убил человека.

Мысль пришла отстранённо, будто со стороны. Не чудовище. Не бандита с большой дороги. Просто человека. Пьяного, отчаявшегося, но человека.

— Макс! — крик Артёма вернул в реальность.

Артём смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них — страх, шок, но и что-то ещё. Облегчение?

Максим бросился к нему, перерезал верёвки. Артём пошатнулся, Максим подхватил его.

— Ты... ты в порядке? — голос Артёма дрожал.

— Нужно уходить. Слышишь?

Снаружи — голоса, топот сапог. Военные.

Артём пришёл в себя. Бросился к столу, начал сгребать их вещи обратно в рюкзаки. Двигался быстро, чётко. Тоже научился отключать эмоции, когда надо.

— Всё собрал?

— Да. Макс, твои руки...

— Потом!

Дверь подъезда хлопнула. Голоса стали громче.

— Проверить все квартиры! Живо!

Максим схватил рюкзак, потом посмотрел на окно. Заколочено тяп-ляп, доски старые.

— Сюда!

Взялись двумя руками. Поддалось. Солнце ударило в глаза: ослепительное, жестокое. Жара +45°C обрушилась, как стена.

— Бежим!

Артём хромал. Нога пострадала от пинков. Максим подхватил его под руку, потащил вперёд. За спиной.

— Стой! Стоять, мать твою! Стрелять буду!

Свернули за угол. И увидели траншею.

***

Яма тянулась вдоль дороги, полтора метра глубиной, метров тридцать длиной. Массовое захоронение, приготовленное для кремации. Десятки тел, сваленных как попало. Мужчины, женщины, дети. Все вперемешку, все равны в смерти.

Густой запах ударил, словно кулак в живот. Артём отшатнулся, зажимая рот рукой.

— Я не могу... Макс, я не полезу туда!

— Можешь. Давай!

Сзади — топот, крики. Всё ближе.

Максим первым прыгнул в яму. Ноги провалились между телами, что-то мягкое лопнуло под весом. Липкая жижа брызнула на штаны. Он протянул руки Артёму.

— Прыгай! Быстро!

Артём закрыл глаза и прыгнул. Максим поймал его, прижал к себе. Младший брат дрожал всем телом, вцепившись в его майку.

— Тихо, тихо, — шептал Максим. — Я рядом. Я с тобой.

Легли между трупами. Холодная плоть с одной стороны, разлагающаяся — с другой. Мухи поднялись тучей, жужжа, лезли в нос, в рот. Личинки копошились везде — Максим чувствовал их на коже, в волосах.

Не думать. Не чувствовать. Просто лежать.

Наверху затопали.

— Где они, бляха?

— Может, на следующую улицу свернули?

— А может, в той вонючей яме?

Максим напрягся. Артём вжался в него сильнее.

— Ты что, спятил? Кто туда полезет? Да там же... воняет!

— Точно. Пошли, обойдём квартал.

Шаги удалились. Максим считал секунды. Сто двадцать. Двести. Триста.

— Можно, — сказал тихо.

Выбрались. Оба упали на колени, их выворачивало. Долго, мучительно. Желудок сводило спазмами, даже когда уже нечем было рвать. Отползли в тень заброшенного киоска.

Максим смотрел на свои руки. Кровь убитого смешалась с трупной жижей, превратилась в бурую корку под ногтями. Пытался оттереть о штаны. Бесполезно.

— Макс... — Артём сидел рядом, обхватив колени. — Ты убил этих людей.

— Да...

— Как ты? Что чувствуешь?

Максим задумался. Что он чувствует? Где та буря эмоций, о которой писали в книгах?

— Ничего, — сказал честно. — Пустоту. Это плохо?

Артём долго молчал. Потом обнял брата, не обращая внимания на вонь и грязь.

— Не знаю... Ты спас меня. Спасибо.

— Ты же мой брат, Тём. Семья превыше всего.

— Нужно идти, — сказал Максим, отгоняя мысли. — До темноты далеко, нам нужно добраться до Тайгинской.

Поднялись. Артём морщился. Нога болела сильнее. Максим нашёл обломок доски, соорудил импровизированный костыль.

— Опирайся на меня.

— Я справлюсь.

— Знаю. Но опирайся всё равно.

И они пошли. Два брата, воняющие смертью и кровью. Под солнцем, которое выжигало последние остатки старого мира.

***

Путь до стоянки занял остаток дня. Солнце забирало последние силы. Асфальт превращался в вязкую массу.

Артём хромал всё сильнее. На привале Максим осмотрел его ногу: синяк расползся по всей икре. Разорвал майку, сделал повязку.

— Больно?

— Нормально. — Артём морщился. — Макс... а если все машины дохлые?

— Не бойся. Найдём.

От них шарахались даже бродячие псы: запах смерти отпугивал всё живое.

К вечеру добрались до автобазы. Ворота открыты, охрана исчезла. Армейские грузовики стояли в ряд под слоем пыли.

— Вот они, — выдохнул Артём. — Красавцы.

Начали с ближайшего ЗИЛ-131. Максим открыл капот. Всё вроде на месте. Проверил масло: густое, но не критично. Сел за руль, повернул ключ.

Тишина.

Аккумулятор мёртв. Как и следовало ожидать.

Второй грузовик. То же самое. Третий. Четвёртый. Пятый.

— Всё, — Артём сел прямо на землю, обхватив голову руками. — Мы не успеем до темноты найти рабочий. Мы...

— Заткнись, — Максим сказал жёстче, чем хотел. — Вставай. Пошли в здание. Там должны быть запчасти.

Здание встретило их полумраком и относительной прохладой. Ряды стеллажей уходили в глубину. Инструменты, запчасти, канистры...

И аккумуляторы.

Целая полка аккумуляторов в заводской упаковке.

Максим схватил первый попавшийся, проверил проволокой. Тишина. Второй. То же самое. Третий...

Искра!

Слабая, но есть. Аккумулятор разряжен, но жив.

— Есть! Тём, есть!

Артём вскочил, забыв про больную ногу.

— Правда? Макс, ты гений!

Потащили аккумулятор к ближайшему ЗИЛу. Руки Максима дрожали, когда он подключал клеммы. Всё ещё дрожали. Не от усталости. От напряжения, от страха неудачи, от...

От крови. Засохшая кровь стягивала кожу, напоминая. На руле остались бурые отпечатки.

— Давай, — выдохнул Максим, поворачивая ключ. — Давай, сука...

Стартер крутнул. Мотор кашлянул, чихнул... и замолк.

— Ещё раз!

Крутит... крутит...

Рёв мотора разорвал тишину. Грубый, хриплый, но живой!

— Да! — Артём закричал, обнимая брата. — Получилось! Макс, получилось!

Но радость длилась недолго. Снаружи — рёв других моторов. БТР выехал из-за угла, за ним второй. Солдаты спрыгивали на землю, вскидывая автоматы.

— В кабину! Быстро!

Артём нырнул в кабину с пассажирской стороны. Максим включил передачу, вдавил газ. ЗИЛ рванул с места, взревев мотором.

— Стоять!

Максим крутанул руль. ЗИЛ накренился, чуть не перевернулся. Ворота впереди. Закрытые!

— Макс, они закрыты!

— Вижу!

Газ в пол. Спидометр прыгнул на шестьдесят. Семьдесят.

Удар!

Ворота снесло, как картонные. ЗИЛ вылетел на улицу, виляя задом. Максим боролся с рулём, выравнивая траекторию. В зеркале заднего вида — БТР разворачивается, начинает погоню.

Поворот. Ещё один. Переулок, настолько узкий, что зеркала чиркают по стенам. БТР не пролезет!

Вылетели на проспект. Позади — только пыль и гул удаляющихся моторов.

— Оторвались, — выдохнул Максим.

— Ты псих, — Артём медленно разжал пальцы, вцепившиеся в сиденье. На обивке остались следы ногтей. — Полный псих.

— Зато живой псих.

Максим вёл машину, чувствуя липкость засохшей крови на руле. В зеркале заднего вида Новосибирск горел десятками пожаров.

Артём прижался лбом к стеклу. На щеке — дорожка от слезы сквозь грязь.

Я убил человека, — думал Максим. — Воткнул нож.

— Макс? — голос Артёма вернул его к реальности.

— А?

— Спасибо. За всё.

— Не за что, братишка.

— То, что случилось... Ты защищал меня.

Максим крепче сжал руль. Кровь на ладонях превратилась в новую кожу.

Впереди дорога терялась в сумерках. Позади — горящий город.

ЗИЛ рычал мотором, унося их на север.

Туда, где, может быть, ещё остался шанс.

🔥🔥🔥

Глава 4. Дорога в темноте

«Топливо кончилось. Ноги — нет» — граффити на бетонном отбойнике, трасса М-52

18 марта 2027 | День 77 катастрофы

Локация: ~330 км севернее Новосибирска

Температура: +45°C (вечер) → +30°C (ночь) | Ветер: слабый

Связь: отсутствует

Ресурсы: топливо — критически мало

***

Солнце садилось за линию леса, окрашивая небо в цвет запёкшейся крови. ЗИЛ-131 рычал мотором, прогрызая километры трассы. Максим вёл уже пятый час подряд, вцепившись в руль. Под ногтями — бурая корка засохшей крови. Чужой крови. Он периодически тёр пальцы о штаны.

Артём дремал на пассажирском сиденье, подёргиваясь во сне. Лицо блестело от пота, майка прилипла к спинке сиденья. Даже с открытыми окнами воздух в кабине был густой, как кисель. Каждый вдох давался с трудом.

Максим косился на приборную панель. Стрелка топлива ползла к нулю. Ещё час, может, полтора — и всё. Конец пути.

Триста километров от Новосибирска. Не так уж и далеко убежали.

Мотор кашлянул. Чихнул. Замолк.

Инерция несла грузовик ещё метров пятьдесят. Максим выжал сцепление, направил ЗИЛ на обочину. Колёса зашуршали по гравию. Остановка.

Тишина обрушилась как удар. После часов монотонного рёва мотора — оглушающая, звенящая тишина. Только металл тикал, остывая, да где-то в лесу каркала ворона.

— Тём, — Максим толкнул брата в плечо. — Просыпайся.

Артём дёрнулся, распахнул глаза. В них на секунду мелькнул ужас. Наверняка снилась та яма с трупами.

— Что? Приехали?

— Бензин кончился.

Артём сел прямо, протёр лицо. На ладони остались грязные разводы.

— Кончился? И что теперь?

Максим вылез из кабины. Ноги затекли, в пояснице стреляло. Обошёл грузовик, пиная колёса. Старая привычка отца.

— Триста километров. Весь бак. — Он сплюнул в пыль. — Сорок пять литров на сотню, как и говорили.

— И что теперь? — повторил Артём, выбираясь следом. — Мы же застряли посреди... ничего.

Максим огляделся. Трасса тянулась в обе стороны, теряясь в сумерках. По обочинам — лес, тёмный, плотный. Ни огонька, ни признака жизни. Только умирающий день и запах нагретого за день асфальта.

— Найдём машину поменьше. Экономичнее. Аккумулятор перекинем.

— А если не найдём?

— Найдём.

Максим залез в кузов, ножом срезал большой кусок брезента с крыши кунга. Расстелил на обочине, начал выгружать вещи. Рюкзаки, канистры, остатки воды в пластиковых бутылках. Всё их богатство.

Артём помогал молча. Аккуратно расставлял бутылки, проверяя, плотно ли закручены крышки. Вода — это жизнь. Каждая капля на счету.

— Готово, — Максим отряхнул руки. — Пошли. Поищем что-нибудь с бензином.

Взял фонарик. Нашли в бардачке ЗИЛа, вместе с проводами и старой картой. Луч выхватил из темноты полосу асфальта. Братья двинулись на север, оставив все вещи на брезенте у грузовика.

***

Первая машина обнаружилась через километр. Семейный минивэн, съехавший в кювет. Максим посветил внутрь.

— Блядь...

Семья. Отец за рулём, мать рядом, двое детей сзади. Все мёртвые. Не от холода. Видимо, угорели, когда пытались греться в заглохшей машине. Лица серые, губы синие. Младшему лет пять, не больше.

Артём отвернулся, зажимая рот рукой.

Максим проверил бак. Сухой. Даже паров не осталось.

Вторая машина. Старая «Лада». Ржавая, побитая жизнью. Аккумулятор при попытке проверки даже искры не дал. Мёртвый окончательно. Бензина тоже нет.

Третья. Джип. Новый, дорогой. Но в баке дырка размером с кулак. Похоже, кто-то пробил, чтобы слить топливо. Вокруг засохшие лужи бензина.

Ещё три машины. Все бесполезны. То бак пуст, то мотор заклинило от мороза, то всё сразу.

Артём устало опустился на обочину.

— Может, переночуем в кабине? С рассветом дальше пойдём...

— Нет. — Максим помог ему подняться. — Идём обратно, заберём вещи. Будем идти вперёд и искать дальше по дороге, пока что-нибудь не найдём.

Обратный путь казался длиннее. Ноги гудели, спина ныла. Даже ночная прохлада, жалкие тридцать градусов, не приносила облегчения. Воздух был влажный, липкий, как в бане.

До ЗИЛа оставалось метров двести, когда услышали.

Рёв мотора.

Максим среагировал мгновенно. Схватил Артёма за руку, потащил в кювет. Упали на колени в сухую траву и лысые кусты. Замерли.

Свет фар резанул по деревьям. Из темноты вынырнула «Тойота Корролла». Белая, чистая, словно только что из салона. Праворульная. Максим заметил по фарам.

Машина замедлилась. Остановилась прямо у их ЗИЛа.

— Твою мать, — выдохнул Максим едва слышно.

Из «Тойоты» вышли двое. Первый — мужчина лет тридцати, крепкий, движения уверенные. Серая футболка, камуфляжные штаны. Второй — помоложе, худой, нервный. Постоянно оглядывался, дёргал головой.

— Гляди-ка, Кот, — сказал первый, обходя грузовик. — ЗИЛ-то ухоженный.

— И вещи тут, — Костя присел на корточки у брезента. — На брезенте разложены.

Сергей положил ладонь на капот ЗИЛа.

— Горячий! Совсем недавно бросили. — Он огляделся, прищурившись. — Слышь, давай аккуратнее. Хозяева могут быть рядом.

— Не спеши, — Сергей придержал Костю за плечо, когда тот потянулся к рюкзакам. — Сначала осмотримся.

Оба напряжённо вгляделись в темноту леса. Прислушались. Тишина. Сергей медленно повернул голову, вслушиваясь в каждый шорох.

— Тихо, — прошипел он. — Мало ли кто тут. Нам не нужны проблемы.

Но через минуту осторожность испарилась. Костя уже рылся в рюкзаках, выкидывая вещи. Нашёл бутылку с водой, жадно присосался к горлышку. Вода потекла по подбородку, капала на землю.

— Эй, не всю! — Серый вырвал бутылку. — Нам ещё ехать далеко.

В темноте салона «Тойоты» что-то шевельнулось.

Братья лежали в двадцати метрах, вжавшись в землю. Трава щекотала лицо, комары жужжали над ухом. Артём весь напрягся. Максим чувствовал, как дрожит его плечо.

— Макс, — прошептал Артём едва слышно. — Они наши вещи забирают!

— Я вижу. И воду нашу пьют, суки.

Максим прикидывал варианты. Напасть? Двое на двоих, но те наверняка вооружены. Подождать, пока уедут? Но тогда останутся без воды и еды.

Машина заведена. Ключи в замке зажигания. Водительская дверь приоткрыта.

План созрел мгновенно.

— Слушай, Тём, — Максим прижался губами к уху брата. — Они сейчас все наши вещи заберут, если мы ничего не сделаем. Блин, ладно... Давай я их отвлеку, уведу подальше в поле. Ты сделай крюк, выйдешь незаметно сзади машины. Тихо закинешь наши вещи в багажник их тачки и поедешь. Подберёшь меня через километр.

Артём замер. Потом яростно замотал головой.

— Не, не, не, ты что! Я же... я плохо вожу!

— Брат, успокойся. Ты справишься. Других вариантов нет.

— Макс...

— Всё, решено. Готовься.

***

Артём пополз в сторону, стараясь не шуметь. Обошёл по широкой дуге, отдалился метров на пятьдесят.

Макс нашёл рядом сухую ветку, переломил. Громкий треск разнёсся в ночной тишине.

Сергей мгновенно развернулся.

— Кот, слышал? Там кто-то есть!

— Может, хозяева вещей? — Костя нервно облизнул губы.

— Пошли проверим. Быстро!

Оба рванули в лес, доставая что-то из-за пояса. Оружие, понял Максим. Отлично. Пусть ищут его в темноте.

Он ломал ветки, кидал камни, уводя их всё дальше от дороги. Краем глаза видел, как Артём выполз из кювета.

Младший брат действовал быстро. Десять секунд выжидания. Максим научил всегда считать. Потом рывок к машине. Сначала к багажнику, брезент с вещами летит внутрь. Захлопнул. К водительской двери. Левой, по привычке.

Максим видел момент замешательства. Артём дёрнул дверь, нырнул внутрь и... замер. Пусто. Руля нет.

Праворульная, идиот!

Артём сообразил быстро. Перелез через рычаг передач, плюхнулся на правое сиденье. И тут...

Даже с расстояния Максим увидел, как брат дёрнулся. Обернулся назад. Что-то там было. Кто-то.

На заднем сиденье шевельнулась фигура. Девушка. Руки связаны за спиной, во рту кляп. Глаза расширены от ужаса. Она мычала, билась, кивала головой в сторону леса.

Артём отшатнулся. Рука на рычаге, пальцы мокрые. Надо ехать. Просто ехать. Девушка замычала громче, дёрнулась всем телом, и на секунду он увидел яму. Ту самую. Запах.

— Твою мать! — Артём в панике правой рукой хотел переключить передачу. — Тут всё не так!

Автомат на «D». Артём дал газу. Максим побежал.

— Серый, машина! — заорал Костя в двадцати метрах от дороги. — Угоняют!

Машина рванула с места, взвизгнув шинами. Гравий полетел из-под колёс. В зеркале заднего вида — две фигуры выбегают на дорогу.

Костя нагнулся, схватил камень. Замахнулся. Бросил.

Удар! Заднее стекло покрылось паутиной трещин. Артём вдавил газ в пол. «Тойота» виляла по дороге. Ему явно не хватало практики.

Максим выскочил из леса в пятистах метрах от места угона. Артём увидел его, резко тормознул. Машина занесло, но он выровнял.

— Не останавливайся! — Максим на ходу запрыгнул в открытую дверь. — Гони!

Артём послушно вдавил педаль. Спидометр прыгнул на восемьдесят, девяносто, сто. «Тойота» неслась по ночной трассе, оставляя позади двух орущих мужчин.

В салоне воняло потом, сигаретами и чем-то кислым. Рвотой, что ли. На заднем сиденье девушка всё ещё дёргалась, мыча сквозь кляп.

— Ты кто ещё такая? Тёма, что за хрень? — Максим в пол-оборота смотрел на девушку удивлённым взглядом.

— Да я сам не знаю, она уже была тут! — Артём вцепился в руль, костяшки пальцев побелели.

— Ладно. Давай отъедем подальше, потом разберёмся.

Десять километров Артём гнал как сумасшедший. «Тойота» виляла из стороны в сторону. Он всё ещё привыкал. Наконец Максим заметил съезд на просёлок.

— Туда! Сворачивай!

Артём вывернул руль. Машина чиркнула днищем о край асфальта, подпрыгнула на ухабе. Ещё сотня метров по грунтовке — и стоп.

Заглушили двигатель.

Тишина. Только мотор тикал, остывая, да сверчки стрекотали в траве.

***

Максим вышел, подошёл к пассажирской двери, залез на заднее сиденье. Девушка вжалась в угол, глаза полны слёз. Молодая, лет девятнадцать-двадцать. Светлые волосы спутаны, на щеке засохшая кровь.

— Тихо, тихо, всё хорошо, — Максим поднял руки. — Мы не тронем. Сейчас развяжу.

Тот самый нож, с засохшей кровью, разрезал верёвки. Девушка охнула, растирая запястья. На коже глубокие борозды, местами содрана до крови.

Максим осторожно убрал кляп. Девушка закашлялась, хватая ртом воздух. Потом села, отвернувшись к окну, прижала руки к груди, как раненый зверёк. Весь её вид говорил: не трогайте меня.

— Дайте воды, — прохрипела она. — Пожалуйста...

Артём вышел, нашёл в багажнике початую бутылку. Их собственную, из украденных Сергеем. Девушка пила жадно, мелкими глотками. Вода текла по подбородку, капала на грязную футболку.

— Спасибо, — она откинулась на сиденье, закрыв глаза. — Я думала... думала, всё.

— Ты кто? — спросил Максим. — Как тебя зовут?

— Лена. — Она открыла глаза, посмотрела на братьев. — А вы... вы кто? Не с ними?

— Мы братья. Бежим от военных. — Максим кивнул на Артёма. — Это Артём, я Максим.

— Я искала воду. — Лена поморщилась, притронулась к щеке. — Подошли эти... Одного звали Сергей, второго Костя, с виду добрые такие. Сказали, едут на север, в безопасное место. А потом...

Она замолчала, сглотнув.

— Что потом?

— Сергей говорил Косте... как с предыдущими поступят. — Она сглотнула. — С предыдущими девушками.

Артём резко обернулся.

— Вот твари. Мы правильно сделали, что угнали машину.

— Ага. — Максим осмотрел салон. — Кстати, давай проверим, что тут есть.

Обыск дал результаты. Под сиденьем: монтировка и моток скотча. В бардачке — документы на машину (зарегистрирована в Томске), пачка сигарет, зажигалка. В багажнике, кроме их вещей, канистра литров на двадцать. Пустая, но пахнет бензином.

— А сколько в баке? — спросил Артём.

Максим включил зажигание, не заводя мотор. Стрелка качнулась, замерла на отметке четверть.

— Километров на сто. Может, чуть больше.

— Это мало.

— Это шанс. — Максим повернулся к Лене. — Слушай, у нас правила простые. Решения принимаем вместе. Воду и еду — поровну. Согласна?

Лена кивнула.

— Согласна. Я... я могу помочь. Умею водить. И готовить умею, если что найдётся.

— Вот и отлично. — Максим пересел вперёд. — Артём, давай поменяемся. Я поведу.

— Не, — Артём покачал головой. — Я справлюсь. Просто... покажи, как тут что. А то всё наоборот же.

Следующие пятнадцать минут Максим показывал Артёму, как тут что.

— Блин, всё наоборот! — злился Артём. — Как японцы так ездят?

Все улыбнулись.

Решили ехать ночью. Меньше шанс встретить кого-нибудь. Выехали обратно на трассу, поехали на север. Артём вёл осторожно, вцепившись в руль. Лена сидела рядом, подсказывала. Максим устроился сзади, прикрыв глаза.

Но спать не получалось. В голове крутились события дня. Кровь на руках. Лица тех мужиков в квартире. Яма с трупами. И эти Сергей с Костей — что они делали с «предыдущими»?

Кровь под ногтями не отмыть. И не забыть.

***

— Давай включим радио, — попросила Лена. — Может, поймаем что...

Артём покрутил ручку. Шипение, треск, помехи. Потом — обрывки музыки. Старая попса, едва пробивающаяся сквозь статику.

— Не, давай дальше, — Максим подался вперёд.

Треск. Писк. И вдруг — голос. Металлический, официальный. Военные.

«...вторяю для всех гражданских лиц... треск ...таба Сибирского военного округа...»

— Громче сделай!

«...критическая эпидемиологическая... помехи ...содержание трупов превышает... шипение ...принято решение...»

Артём подкрутил настройку. Голос стал чище.

«...операция «Выжженная земля»... эвакуация до 06:00 двадцать пятого марта... длинный гул ...контролируемое выжигание...»

— Что?! — Лена схватила Артёма за плечо. — Что он сказал?

«...фосфорные бомбардировки... Су-34 из состава... треск ...термобарические удары по... обрыв »

Сигнал пропал. Вернулся через несколько секунд.

«...наземные группы... огнемёты... химические войска... статика ...это не учения... повторяю... не учения...»

Цикл начался заново. То же сообщение, те же обрывки фраз.

Максим считал на пальцах.

— Двадцать пятое... Сегодня ночь с восемнадцатого на девятнадцатое. Шесть дней.

— Они что... — Артём сглотнул. — Они что, сожгут всех, кто остался?

Лена сидела очень прямо, глядя в лобовое стекло. Мединститут. Она понимала масштаб лучше братьев.

— Фосфор горит при тысяче трёхстах градусах, — сказала она тихо. — Прожигает всё. Металл, бетон, кости. А термобарические бомбы... — она сглотнула. — Они выжигают кислород в радиусе поражения. Лёгкие просто схлопываются. Смерть за секунды.

В зеркале заднего вида Артём увидел оранжевое зарево на горизонте. Далёкое, едва заметное. Новосибирск? Или что-то ближе?

— Значит, у нас шесть дней, — подытожил Максим. — Чтобы уехать как можно дальше.

— А если не найдём бензин? — Артём нервно сглотнул. — Пешком далеко не уйдём!

— Найдём. Обязательно найдём.

Но в голосе Максима не было уверенности. Только усталость.

Ехали молча. Лена прижалась виском к стеклу. Артём сжимал руль так, что побелели костяшки.

«Тойота» неслась сквозь ночь, пожирая драгоценные километры.

А где-то там, в пятидесяти километрах позади, две фигуры брели вдоль трассы. И ночь слушала их шаги.

***

Сергей и Костя шли уже час. Ноги гудели, во рту пересохло. Злость давно выкипела, оставив только усталость и жажду.

— А я говорил — давай девку там оставим, — прохрипел Костя. — Но нет, ты же самый умный.

— Заткнись. — Сергей даже не повернул головы. — Экономь силы.

Сзади замелькал свет. Фары. Едут медленно, осторожно.

Сергей остановился, прищурился.

— Опа. Кот, давай наш старый приём.

Костя кивнул. Достал из-под куртки монтировку, единственное, что осталось при нём.

— Давай.

Сергей вышел на середину дороги, замахал руками. Костя упал рядом, изображая агонию. Дёргался, хрипел. Талантливо, надо признать.

Минивэн затормозил. Семейная «Хонда», судя по очертаниям.

— Что случилось? — мужской голос из приоткрытого окна.

— Машина сбила и уехала! — Сергей изобразил панику. — Он умирает! Помогите!

Дверь открылась. Мужчина лет сорока, интеллигентное лицо, очки.

— Я врач. Дайте посмотрю...

Он подошёл, наклонился над Костей, проверяя пульс. Не заметил движения. Монтировка описала дугу.

Глухой звук. Как арбуз лопнул.

Тело осело, подломившись в коленях. Очки слетели, звякнув о асфальт.

Костя встал, отряхивая джинсы.

— Врач, говоришь? Ну-ну.

Оба повернулись к минивэну. За стеклом — бледное лицо женщины. Глаза расширены от ужаса. Рядом — ребёнок. Девочка лет семи, прижимается к матери.

Сергей ухмыльнулся.

Ночь проглотила крик.

🔥🔥🔥

Глава 5. Попутчица

«Голод делает из людей зверей. Но звери не держат еду про запас живой» — надпись на стене церкви

19 марта 2027 | День 78 катастрофы

Локация: ~580 км от Новосибирска

Температура: +28°C (ночь) → +52°C (день)

Ресурсы: бензин — почти полный бак

***

Два часа ночи. «Тойота» неслась по пустой трассе, фары выхватывали из темноты брошенные машины. Артём вцепился в руль. Всё ещё непривычно, что он справа. Костяшки пальцев побелели от напряжения.

— Расслабь плечи, — подсказала Лена с пассажирского сиденья. — Ты весь зажат. Так быстрее устанешь.

Она сидела, подтянув колени к груди. В полумраке салона лицо казалось изможденным: острые скулы, запавшие глаза. Но голос оставался спокойным, почти материнским.

Максим дремал на заднем сиденье, подёргиваясь во сне. Даже сквозь рубашку было видно, как вздымается грудь: тяжело, неровно. Засохшая кровь на руках превратилась в тёмные разводы.

— Откуда ты? — спросил Артём, чтобы не заснуть за рулём. — Ну, до всего этого.

Лена помолчала. Провела рукой по спутанным волосам.

— Из Новосиба. Училась в мединституте. Третий курс.

Лена прижала ладони к глазам. Долго молчала. Потом заговорила тихо, монотонно, будто читала чужую историю.

— Мама. У неё инсульт случился за неделю до... до всего. Я не могла её бросить. Сидела рядом, держала за руку. Говорила, что всё будет хорошо.

Лена замолчала. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— На четвёртый день жары она перестала дышать. Просто... — голос сорвался. — Я держала её руку, а она становилась всё горячее и горячее. Сердце... сердце не выдержало. А я даже воды холодной не могла... я ничего не могла...

— Мне жаль, — Артём не знал, что ещё сказать.

— Потом я убежала, нашла других студентов. Двенадцать человек. Мы организовали убежище в подвале университета. — Лена вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Первую неделю мы были как семья. Делились последним куском хлеба, дежурили у больных. Верили, что помощь придёт. Я даже... я вела дневник. Записывала имена всех. Чтобы потом, когда всё кончится...

Она замолчала, покачала головой.

— А потом?

— А потом... — Лена закусила губу. — Я не знаю, как это сказать. Просто... люди меняются, когда хотят есть. На третьей неделе поймали крысу. Три часа спорили. В итоге голод победил.

Её передёрнуло.

— Крыса на вкус как... — она не смогла закончить, зажала рот рукой.

Впереди показалось скопление машин. Артём притормозил, объезжая.

— На четвёртой неделе Серёжа предложил систему, — продолжила Лена глухо. — Слабые получают меньше. Я поняла — я в списке слабых. Сбежала.

— И встретила тех двоих?

— Они казались добрыми. — Лена поёжилась.

Артём вспомнил её связанные руки, кляп во рту.

— Суки.

— Да.

Молчали. Мотор гудел, шины шуршали по асфальту.

— Машина! — Лена указала вперёд. — Там на обочине. Давай проверим.

***

Остановились в десяти метрах. Артём заглушил мотор, прислушался. Тишина. Только металл тикал, остывая.

— Я схожу, — сказал Артём.

— Нет, вместе. — Лена достала фонарик из бардачка. — И Максима разбудим.

— Не надо. Пусть спит. Мы быстро.

Вышли. Ночная прохлада, жалкие двадцать восемь градусов, казалась подарком после дневного пекла. Воздух был влажный, липкий. К майке мгновенно прилипли мошки.

УАЗ стоял накренившись, правые колёса в кювете. Старый, военного образца. Лена посветила внутрь. Пусто.

Артём открыл люк бензобака, сунул шланг. Булькнуло.

— Есть! — Артём обернулся к Лене. — Держи канистру.

Потянул ртом. Бензин ударил в горло, горький, обжигающий. Выплюнул, сунул конец шланга в канистру. Потекло.

К четырём утра добрались до очередного скопления машин. Настоящее кладбище техники: десятки автомобилей, брошенных в спешке. Артём с Леной обходили их по очереди, проверяя баки.

Старая «шестёрка»: немного бензина на дне. «Форд»: сухо. Микроавтобус: бак пробит, видимо, кто-то до них пытался слить.

Максим проснулся, выбрался из машины. Размялся, поморщившись.

— Ну как, богатый улов?

— Почти половину канистры набрали, — отчитался Артём. — Ещё пара машин осталось.

Проверили последний ряд. В старых «Жигулях» нашли ещё пару литров. Плюс то, что в баке. Километров на четыреста хватит.

— Хорошо. — Максим потёр лицо. — Давайте двигаться дальше. Рассвет скоро.

Но Артём смотрел на дорожный указатель, чудом уцелевший.

«Каргасок — 52 км».

— Макс, деревня рядом. Может, заедем? Днем ехать очень жарко, до вечера переждем. Вдруг там и вода есть, еда...

— Или люди с ружьями, — отрезал Максим. — Нет уж. Поехали.

— Но у нас воды на день осталось.

Максим задумался. Артём знал этот взгляд. Старший брат просчитывал риски.

— Ладно. Заедем, посмотрим издалека. Если что не так — сразу валим.

***

Солнце поднималось над горизонтом, заливая мир оранжевым светом. Температура стремительно росла. В семь утра термометр в машине показывал тридцать пять.

Съехали с трассы на просёлок. Дорога петляла между полями, заросшими бурьяном.

Деревня выскочила из-за поворота. Артём резко затормозил.

— Что за...

Максим подался вперёд, прищурился.

Небольшая часть деревни была обнесена высоким забором. Три метра минимум, сверху колючая проволока в три ряда. За забором несколько домов, из труб поднимался дым. Все остальные дома стояли заброшенные, некоторые с выбитыми окнами.

— Не нравится мне это, — пробормотал Максим. — Кто-то не очень любит гостей.

— Или очень хочет сохранить то, что внутри, — заметила Лена.

Подъехали ближе, остановились метрах в трёхстах. Забор был сколочен из всего, что нашлось: доски, листы металла, даже дверцы от машин. Но сделан основательно, с умом.

— Смотрите, — Артём указал на кучу возле ворот. — Что это?

Перед воротами были вещи. Одежда, обувь... детская в том числе.

— Может, раздают нуждающимся? — предположила Лена.

— Поехали отсюда, — сказал Артём.

— Нет. — Максим вышел из машины. — Хочу посмотреть. Вы ждите здесь. Если что — уезжайте.

— Макс, не тупи!

— Я сказал, ждите здесь!

И пошёл к забору. Артём выругался, полез следом. Лена за ним.

Вблизи куча вещей выглядела ещё страшнее. Взрослая и детская одежда вперемешку. Десятки пар обуви, от крохотных пинеток до мужских ботинок. Рюкзаки, сумки, чемоданы. Всё порванное, в бурых пятнах.

Артём поднял с земли очки. Детские, с разбитыми стёклами. На дужке — засохшая кровь.

— Надо уходить. — Артём отбросил очки.

Но Максим уже нашёл щель в заборе. Заглянул.

— Микроавтобус. Мест на десять. И...

— Что там?

Лена подошла, посмотрела в щель.

В глубине участка, на крыльце дома, блеснул металл. Топор, воткнутый в колоду. Лезвие чистое, недавно наточенное.

— Нужно проверить дома, — решил Максим. — Если там люди...

— Мы не знаем наверняка.

— Вещи в крови! — взорвался Максим. — Вдруг кому-то нужна помощь?

Артём знал этот тон. Максим принял решение, и переубедить его невозможно.

— Ладно. Но вместе.

Нашли дыру в заборе. Пролезли, стараясь не шуметь. Трава под ногами была жирная, неестественно зелёная. Пахло железом и гнилью.

Первый дом встретил их тишиной. Максим толкнул дверь. Не заперто. Вошли.

Кухня. Чисто, почти стерильно. На стене — набор ножей, развешенных по размеру. Мясницкие, профессиональные. На потолочных балках крюки. Под ними на полу тёмные пятна, въевшиеся в дерево.

В углу гудел генератор. От него тянулись провода к огромной морозильной камере.

На столе лежала разделочная доска. Старая, вся в зарубках. Между волокнами дерева бурые разводы. Рядом точильный камень.

К горлу подкатило.

***

Второй дом. Дверь приоткрыта. На полу следы волочения, тянутся от порога к двери в подвал. Что-то тяжёлое тащили.

На стенах брызги. Засохшие, бурые. Кто-то пытался отмыть хлоркой, но пятна въелись.

В углу прихожей детская обувь. Двенадцать пар, аккуратно расставленные по размеру. От малышковых сандаликов до подростковых кроссовок.

Третий дом. Вонь хлорки била в нос. В прихожей детские куртки на вешалках. Рюкзаки с нашивками «Средняя школа №3».

Артём остановился, прислушался.

— Тихо... Слышите?

Едва различимый звук. Всхлип? Или показалось?

— Внизу, — бросил он тихо.

Нашли дверь в подвал. Заперта снаружи на засов. Массивный, новый.

— В сторону, — Максим взялся за засов.

— Стой! — Лена схватила его за руку. — А если там...

— Если там дети?

Отодвинул засов. Дверь приоткрылась, из темноты пахнуло сыростью и страхом.

Спустились. Ступеньки скрипели под ногами. Луч фонарика выхватывал из темноты сырые стены, паутину в углах.

Внизу — импровизированная клетка. Сваренная из арматуры решётка от стены до стены. А за ней...

Дети.

Семеро. От пяти до тринадцати лет. Сидели, прижавшись друг к другу. Молчали. Даже когда луч фонарика упал на них. Ни звука.

Старшая — девочка лет тринадцати — встала, подошла к решётке. Худая, волосы спутаны, но взгляд ясный. Приложила палец к губам. Показала наверх, потом провела рукой по горлу.

Тихо. Наверху опасность.

***

Максим схватился за замок, обычный навесной. Дёрнул. Заперто.

— Монтировка в машине, — сказал Артём тихо. — Я сбегаю.

— Нет, вдвоём. Лена, ты пока с ними.

— Я? Но...

— Дети сейчас как испуганные звери. Им нужен женский голос.

Оставили Лену с фонариком. Поднялись, выскользнули из дома. Солнце било как молот. За время в подвале температура поднялась до сорока семи.

До машины — сто метров. Но каждый шаг давался с трудом. Пот заливал глаза, майка прилипла к спине.

— Макс, а как мы их всех увезём? — спросил Артём на бегу. — У нас места нет.

— В микроавтобусе. Вон, у забора.

— Ты спятил? А если хозяева вернутся?

— Тогда быстро грузимся и валим.

Добежали. Максим схватил монтировку, Артём остатки воды. Обратно.

В доме Лена сидела у решётки, тихо разговаривала с детьми. Старшая девочка отвечала шёпотом, оглядываясь.

— Зовут Маша, — сообщила Лена. — Её с родителями остановили на дороге.

— Где родители? — спросил Максим.

Маша показала в сторону первого дома. На лице никаких эмоций. Выгоревший взгляд.

Максим вставил монтировку в душку замка. Нажал. Металл скрипнул, поддался. Ещё усилие. Замок лопнул.

Решётка открылась. Дети не двинулись. Смотрели недоверчиво.

— Пошли, — позвал Артём. — Мы уезжаем отсюда.

Маша перевела взгляд на младших. Кивнула. Встала первой, за ней потянулись остальные. Молча, держась за руки. Самого маленького — мальчика лет пяти — Маша взяла на руки.

***

Вышли гуськом. Солнце жгло. Дети щурились, прикрывая глаза ладонями. После темноты подвала свет был невыносим.

— Артём, ты с Леной и детьми — к микроавтобусу, — скомандовал Максим. — Я за машиной. Встречаемся в 10 минутах за деревней.

— Опять делимся? Макс, мы же договаривались...

— Это не обсуждается. — Максим указал на машину у забора. — Садитесь и гоните. Я догоню.

Артём хотел спорить, но посмотрел на детей. Семь пар глаз. Ждут. Верят, что взрослые знают, что делают.

— Ладно. Но если через пятнадцать минут тебя не будет...

— Буду. Иди.

Разделились. Артём повёл процессию к машине. Лена шла замыкающей, подгоняя отстающих. Дети двигались молча, только песок скрипел под ногами.

Микроавтобус стоял с открытыми дверями. Внутри пусто, если не считать бурых пятен на сиденьях. Артём старался не думать, чьи они.

— Залезайте. Быстро.

Усадил детей. Проверил: ключи в замке зажигания. Повернул. Мотор кашлянул, завёлся с полоборота. Бак три четверти. Повезло.

— Лена, садись вперёд. Поехали.

Развернулся, поехал к выезду. Позади мелькнуло движение. Кто-то вышел из крайнего дома. Артём прибавил газу.

***

Максим добежал до Тойоты. Жара сорок восемь градусов выжимала последние силы. В глазах плыло. Колени гнулись.

Удар поленом пришёлся вскользь. Максим пригнулся. Упал на колени, в глазах плыло, во рту вкус меди.

Трое окружили. Палыч (седой, тяжело дышит), его сын (огромный, пот течёт ручьями), племянник (трясутся руки).

— Смотри-ка, свеженький. Худой правда, но на неделю хватит.

Сын навалился. Тяжёлая туша, вонь пота и страха. Максим бьёт головой назад. Попадает в нос. Хруст. Кровь брызгает на затылок.

— Сука!

Максим ползёт к машине, хватает монтировку скользкими руками. Машет беспорядочно, не целясь, просто чтобы отогнать. Старик упал. Племянник с ножом тычет наугад. Лезвие чиркает по рёбрам. Неглубоко, но бок обожгло.

Удар монтировкой в колено. Племянник падает, скулит.

Максим на четвереньках добирается до двери. Ключи выпадают, скользкие от крови, поднимает с третьей попытки. Сын хватает за ногу.

— Куда?!

Максим бьёт дверью. Снова и снова. Заводит, газует. Палыч медленно встаёт.

— Мы тебя запомнили, сынок!

***

На развилке микроавтобус уже ждал. Артём вышел, глядя на приближающуюся «Тойоту».

— Ты где застрял?

— Хозяева вернулись. Недовольны были.

Максим вышел из машины. Встал, опершись о капот. Дышал тяжело, хрипло.

— Брат? Ты чего?

— Всё хорошо. Просто... жарко.

Артём подошёл ближе. Увидел, как дрожат руки брата. Как на рубашке, сбоку, расплывается красное пятно.

— Ты ранен! Макс, какого хрена?

— Не ранен. Царапина. Он с ножом на меня... неважно. Потом расскажу.

— Покажи!

— Артём, я сказал — потом! — рявкнул Максим. — Нужно уезжать. Они могли пойти за нами.

Сел в машину, морщась.

Артём постоял секунду, глядя на брата. Потом развернулся, пошёл к микроавтобусу. Сел за руль.

— Всё хорошо? — спросила Лена.

— Да. Поехали.

Позади дети сидели тихо. Держались друг за друга, смотрели в окна. Свобода пока не верилась.

Тронулись. Два автомобиля направились на север, оставляя за собой деревню каннибалов.

***

Через тридцать километров Артём увидел: «Тойота» виляет. Стал тормозить. Съехал на обочину под единственное дерево, дающее хоть какую-то тень.

Максим вывалился из машины, держась за бок. Рубашка промокла кровью.

Лена уже бежала с аптечкой.

— Снимай рубашку. Живо.

— Не надо...

— При детях помирать собрался! Снимай, я сказала!

Максим послушался. Под рубашкой рваная рана сантиметров пятнадцать. Неглубокая, но длинная. Кровь сочилась с каждым движением.

Лена профессионально осмотрела рану.

— Хотели меня... поймать.

— Повезло, что неглубоко. Но нужно зашить.

Достала из аптечки иглу, нитки, спирт. Руки не дрожали.

— Будет очень больно.

— Давай уже.

Максим закусил палочку. Лена работала быстро, точно. Игла входила в кожу, протягивала нить. Кровь смешивалась с потом. Максим мычал сквозь стиснутые зубы.

Дети вышли из автобуса, встали полукругом. Смотрели молча. Самый маленький — Ваня — спрятался за Машу. Но остальные не отворачивались. Видели и хуже.

— Ещё немного, — приговаривала Лена. — Держись.

Восьмилетняя девочка — Оля — подошла ближе. Достала из кармана потрёпанного зайца. Протянула Максиму.

— Мне мама подарила.

Максим взял игрушку дрожащей рукой. Улыбнулся криво.

— Спасибо.

Пятнадцать минут, которые тянулись как час. Наконец Лена откусила нить.

— Всё. Сейчас перевяжу.

Забинтовала туго. Максим попытался встать, пошатнулся. Артём подхватил под руку.

— Всё, пошли. Лена поведёт автобус. Мы в «Тойоту».

Максим хотел спорить, но сил не было. Позволил усадить себя.

***

Расселись по машинам. Лена за руль автобуса, дети сзади. Артём в Тойоту, Максим устроился на заднем сиденье.

— Готовы? — крикнула Лена.

Артём поднял руку. Готов. Тронулись.

Дорога шла через лес. Тень от деревьев давала небольшую передышку от жары. Но даже в тени было под пятьдесят.

— Тём, — позвал Максим с заднего сиденья.

— Что?

— Спасибо, что не вернулся. В деревню.

Артём удивлённо глянул в зеркало.

— Ты же сам сказал — ждать.

— Я знаю тебя, братишка. Ты мог вернуться. Но не стал. Правильно сделал.

— Я хотел, но детей бросить не смог.

Максим усмехнулся. Болезненно, но искренне.

— Когда ты успел вырасти?

— А ты не замечал.

***

К полудню жара стала невыносимой. Пятьдесят два градуса. Асфальт плавился, прилипал к колёсам. Даже с открытыми окнами дышать было нечем.

Остановились у заброшенной заправки. Навес давал тень. Жалкую, но хоть какую-то.

Дети выбрались из автобуса, жадно глотая воду. Лена распределяла: по глотку каждому, не больше. Запасы таяли.

Маша подошла к Максиму, села рядом на бетонный бордюр. Молча взяла его за руку. Не детский жест. Взрослый.

Артём глядел на них. Брат и девочка-подросток, плечом к плечу. На Лену, которая утешала плачущего Ваню. На остальных детей, жмущихся друг к другу в тени.

Десять человек. Десять ртов, которые нужно кормить. Десять жизней, за которые он теперь отвечает.

Папа бы сказал — не геройствуй, Тёма. Думай головой.

***

К вечеру температура упала до сорока пяти. Почти прохладно.

В кабине Тойоты Максим дремал на заднем сиденье. Рана затянулась. Лена знала своё дело. Артём вёл машину, следуя за автобусом.

Далеко на горизонте небо окрасилось оранжевым. Зарево становилось ярче с каждым часом.

Две машины ехали. Десять человек.

Впереди, в автобусе, дети спали, привалившись друг к другу. Запах бензина и горячего пластика.

🔥🔥🔥

Глава 6. Озеро обманутых надежд

«Отдых в аду — это просто передышка перед новыми муками» — надпись на стене заброшенной турбазы

22 марта 2027 | День 81 катастрофы

Локация: ~1300 км от Новосибирска

Температура: +56°C

Ресурсы: вода — критически мало

***

Металлическая ручка микроавтобуса обожгла ладонь Вани как раскалённое железо. Ваня вскрикнул, отдёрнул руку. На коже мгновенно вздулся волдырь: прозрачный пузырь, наполненный мутной жидкостью.

— Тихо, тихо, — Лена подхватила его руку, обернула мокрой тряпкой. — Сейчас полегчает.

Но тряпка высохла за минуту. Вода испарилась, оставив только белые разводы соли на детской коже.

Артём вёл «Тойоту», следуя за микроавтобусом. Руль обмотан старой майкой в три слоя, но жар всё равно проникал сквозь ткань. Ладони горели. Каждый поворот руля — маленькая пытка. Соль от пота въедалась в трещины на коже, жгла как кислота.

Не думать о боли. Думать о дороге.

В зеркале заднего вида — Максим. Молчит уже второй час. Рана под повязкой пульсирует в такт сердцу. Артём видел, как брат морщится при каждой кочке.

Сколько ещё протянем?

Асфальт впереди дрожал от жара, создавая иллюзию воды. Мираж за миражом. Артём уже перестал обращать внимание.

***

День 82 | +58°C

Три часа ночи. Остановка на обочине. Температура упала до благословенных тридцати пяти. Почти прохлада после дневного ада.

— Бензин на исходе, — сказал Артём, проверив датчик.

Пошли искать. Фонарики выхватывали из темноты брошенные машины. Шестая по счёту. Старая цистерна. Артём забрался наверх, открыл люк.

— Тут вода! — крикнул он. — Горячая, но вода!

Дети выстроились в очередь. Лена строго дозировала: по кружке на человека. Младшие пили жадно, вода текла по подбородкам.

— Ещё! — просил шестилетний Саша.

— Потом, милый. Через час.

Оля потянулась за второй кружкой. Руки дрожали так сильно, что вода расплескалась. Глаза закатились, тело обмякло. Упала бы, если б Маша не подхватила.

— Она весь день ничего не пила! — испугалась Маша. — Боялась, что не хватит младшим!

— Положите её! Ноги выше головы! — скомандовала Лена.

Привели в чувство с трудом. Обтирали мокрыми тряпками, обмахивали картонкой. Оля открыла глаза, но взгляд оставался мутным.

К рассвету выехали дальше. Артём клевал носом, веки слипались. Дорога плыла перед глазами.

Удар!

«Тойота» чиркнула бортом о брошенный грузовик. Артём дёрнулся, выровнял машину. В зеркале испуганное лицо Максима.

— Прости! Задремал!

— Давай поменяемся.

— Нет, я справлюсь.

Но руки дрожали на руле. Ещё немного — и он уснёт насовсем.

***

День 83 | +45°C (вечер)

Тысяча триста километров от дома. Если Новосибирск ещё можно назвать домом.

Сил больше не было. Нужна была передышка.

Увидели покосившийся знак: «Озеро Имлор — 20 км».

Микроавтобус остановился. Лена посмотрела на перегревшихся и уставших детей, подошла к братьям.

— Нам нужен отдых. Пару дней у озера. Отвлечься, покупаться, перевести дух. Дети на последнем издыхании.

Озеро появилось через час. Большое, с пологими берегами. Вода отступила метра на три. Старые причалы выступали из песка, как обломанные кости.

Артём съехал к воде по грунтовке. Заглушил мотор.

Тишина. Только металл тикал, остывая.

Дети сидели в микроавтобусе, не двигаясь. Смотрели на воду с опаской. Артём заметил: у Оли подёргивалось веко. Нервный тик. У Димы пальцы сжимались и разжимались, будто он что-то считал. Или молился.

Чего они так боятся?

— Ну что же вы? — Лена открыла дверь. — Пойдёмте купаться!

Никто не двинулся. Младшие прижались друг к другу.

Маша встала первой. Медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Песок под босыми ногами обжигал. Даже вечером он хранил дневной жар. Она морщилась, но шла. Вошла в воду по колено. Обернулась к остальным.

— Всё хорошо, — сказала она остальным. Но на последнем слове голос сорвался в тонкую ноту. — Пойдёмте.

Дети потянулись следом. Сначала робко, потом смелее. Даже измученная Оля улыбнулась, когда вода коснулась ног.

Только шестилетний Дима категорически отказывался.

Маша подошла, присела перед Димой.

— Дим, смотри. Все в воде. Видишь? Ничего страшного нет.

Взяла его за руку, повела к воде. Шаг за шагом. Дима всхлипывал, но шёл.

— Вот так. Молодец. Видишь — всё хорошо.

***

Ночь опустилась на озеро мягко, принеся долгожданную прохладу. Тридцать пять градусов. Почти зима после дневного пекла.

Дети сидели у костра. Не для тепла — для уюта. Огонь создавал иллюзию нормальности.

Артём заметил странность. Дети купались, смеялись даже. Но тихо. Неестественно тихо для их возраста. Смех обрывался на полуноте, будто кто-то невидимый прикладывал палец к губам.

И все сидели лицом к дороге, спиной к воде. Не сговариваясь. Как стадо антилоп у водопоя, всегда начеку.

Они боятся. Даже здесь, даже сейчас.

Ваня забыл про обожжённую руку, брызгался на Олю. Та визжала, но приглушённо, будто боялась кого-то потревожить.

Лена расчёсывала спутанные волосы младшим девочкам. Одна — Катя — вздрагивала каждый раз, когда расчёска касалась головы.

— Тихо, милая. Это просто расчёска.

— Я знаю, — прошептала девочка. — Просто... просто дядя тоже так делал. Перед тем как...

Замолчала. Лена побледнела, но продолжила расчёсывать. Нежно, осторожно.

Максим улыбался, глядя на детей. Настоящая улыбка. Артём давно такой не видел. Но заметил, как брат постоянно оглядывается. Проверяет лес, дорогу, пути отхода.

Старые привычки.

— Расскажите сказку! — попросила Оля.

Лена задумалась.

— Хорошо. Про что?

— Про принцессу! Которую спасли!

— Ладно. Жила-была принцесса...

Артём слушал вполуха. История была простая: злой колдун, храбрый принц, счастливый конец. Но дети слушали жадно, впитывая каждое слово.

Им нужна надежда. Хоть в сказках.

— И жили они долго и счастливо, — закончила Лена.

— А колдун? — спросил Дима. — Он больше не вернулся?

— Нет, милый. Никогда.

Дима кивнул. Прижался к Маше, закрыл глаза.

***

Утро день 84. Солнце ещё низко, но уже жарит. Сорок градусов в семь утра.

— Пойдём вдоль берега, — предложил Максим. — Может, сети какие найдём. Или лодку.

Артём кивнул. Свежая рыба, если она вообще есть, разнообразит консервный рацион.

— Лен, мы пройдёмся по берегу, может, найдём чего. Постараемся недолго.

— Хорошо. Аккуратнее там. И, Артём, присматривай за братом.

— Это ещё кто за кем присматривать будет, — обернувшись к Лене, ответил Максим.

Но он ещё не восстановился после побега из деревни. Рана напоминала при каждом шаге.

Братья двинулись по берегу. Песок проваливался под ногами, залезал в кроссовки. Горячий, как на сковородке. Через три километра нашли старые сети, запутанные в корягах.

— Смотри, почти целые, — Максим распутывал узлы. — Починим — и можно рыбачить.

— Думаешь, сможем?

— Конечно. Мы же ходили с отцом на рыбалку, не помнишь?

Помню. Мне было лет шесть. Вы поймали огромного леща, и мама его пожарила с картошкой.

Насобирали три сети, пару поплавков. Обратный путь занял больше времени. Сети оказались тяжёлыми.

— Дети обрадуются свежей рыбе, — Максим почти весел. — Может, даже уху сварим. Помнишь, как отец варил? С дымком, с перцем...

Артём улыбнулся. Давно не видел брата таким расслабленным.

Вышли к стоянке.

— Смотрите, что мы нашли! — крикнул Артём. — Сейчас рыбу ловить будем!

Тишина.

— Наверное, они просто отошли дальше, — сказал Максим, но в голосе появилась тревога.

Подошли ближе. Костёр догорал. Вещи разбросаны.

— Может, за дровами пошли? — Артём озирался.

Максим присел, изучая следы.

— Нет. Здесь был кто-то чужой. Смотри: отпечатки ботинок. Тяжёлые, сорок третий размер минимум. Не наши.

Примятая трава. Сломанная ветка. Следы борьбы.

— Может, испугались и спрятались?

Но оба знали. Нет.

Артём побежал к машинам. Замер.

Все четыре колеса «Тойоты» проколоты. Аккуратные дырки, сделанные ножом или шилом. Резина сдулась, машина осела на диски, как подстреленный зверь.

— Суки! — Артём пнул колесо. — Твари! Я найду их и убью!

Максим подошёл к микроавтобусу. Тоже проколоты. Все четыре.

Удар. Кулак врезался в капот. Боль прострелила до локтя, но он ударил ещё раз. Металл прогнулся.

Артём сел прямо на землю. Песок обжёг ладони, но он не заметил. Сглотнул. Не помогло.

— Мы обещали их защищать и потеряли.

Максим прислонился к машине, закрыл глаза. Считал про себя. Артём знал: брат пытается взять себя в руки.

— Макс... что будем делать?

Максим выпрямился. Сжал челюсти.

— Идём. Каждая минута на счету.

Шорох в кустах. Братья развернулись, готовые к бою.

Из зарослей выполз Ваня. Весь в репейниках, лицо в слезах и соплях.

— Дядя Максим! Дядя Артём!

Артём подхватил мальчика на руки.

— Ваня! Что случилось? Где остальные?

Ваня всхлипывал, слова путались.

— Два дяди... пришли... Маша побелела... сказала бежать... я спрятался...

— Какие дяди? — Максим присел рядом. — Ваня, это важно. Какие дяди?

— Которые нас... в деревне... в подвал сажали... Тётя Лена сначала улыбалась... потом кинула канистрой... они её связали...

Максим побледнел.

— А если это те уроды? — Артём говорил сквозь зубы, едва разжимая челюсть. — Мы угнали их машину. А они шли всё время за нами?

— Если это они и если они из деревни, то нужно срочно возвращаться!

Быстрый обыск окрестностей. В радиусе километра семь брошенных машин. У всех проколоты шины или сняты аккумуляторы.

Они позаботились, чтобы мы не погнались.

— Пойдём пешком, — решил Максим.

— Мы три дня ехали на машинах, сколько мы будем идти?

— Я не вижу других вариантов, брат, или ты предлагаешь забыть про них?

— Нет, конечно нет.

Собрали самое необходимое. Четыре бутылки воды. Всё, что осталось. Нож. Фонарик. Бинты.

Аккумулятор от «Тойоты» завернули в полиэтилен, закопали у приметной берёзы. Если вернутся, пригодится.

Если вернутся.

— Ваня, полезай на спину, — Артём присел. — Поехали кататься.

Ваня обхватил его за шею. Лёгкий, почти невесомый. Но через час будет как гиря.

Вышли на трассу. Солнце поднималось выше, температура росла. Впереди сотни километров до деревни.

Не думать. Просто идти.

Артём сделал первый шаг. Асфальт обжёг подошву сквозь кроссовок.

***

Первая ночь. Ваня дремал то на плечах Максима, то на плечах Артёма.

Считали шаги, меняясь каждую тысячу.

Девятьсот девяносто восемь... девятьсот девяносто девять... тысяча.

— Твоя очередь.

Асфальт хранил дневное тепло. Под ногами — не дорога, а раскалённая сковорода. Даже ночью, даже при тридцати градусах. Подошвы кроссовок начали плавиться, прилипать к асфальту. Каждый шаг — чавкающий звук.

На пятитысячном шаге Артём снял ботинки. Носки прилипли к волдырям. Ноги распухли. Кроссовки пришлось разрезать.

К утру прошли тридцать километров.

***

День 85. Восемь утра, сорок пять градусов. К девяти под пятьдесят.

Нашли заброшенный магазинчик. Витрины выбиты, внутри разгром. Но тень. Благословенная тень.

— Пить, — просил Ваня.

Артём отмерил два глотка в крышку. Себе — один. Максиму — один.

Шесть литров на троих. Считай, Артём. Считай и не думай.

Ваня забылся в полубреду. Прижимался к Артёму, что-то бормотал.

— Папа... почему ты не спас маму? Почему?

Артём застыл. Слова мальчика попали точно в рану. В ту ночь. В мамины пятнадцать минут.

— Я не папа, Вань, — прошептал он. — Я Артём. И я спасу Машу и других, слышишь? Обязательно спасу.

К полудню пытка достигла пика. У Максима открылась рана. Кровь просочилась сквозь повязку, капала на асфальт.

— Стой. Перевяжем.

— Не надо...

— Макс, просто заткнись и стой. Или ты хочешь сдохнуть от потери крови, что тогда будет с детьми и Леной?

Артём трясущимися руками разматывал бинт. Рана воспалилась, края разошлись. Каждое прикосновение заставляло Максима морщиться.

— Блин! — Артём выругался сквозь слёзы. — Я водить не умею толком! Защитить не смог! Теперь и перевязать нормально не могу!

— Тём, успокойся. Всё нормально делаешь.

Максим сжал его плечо. Сильно, до боли.

— Ты ни в чём не виноват. Слышишь? Мы оба не виноваты. Мы делаем что можем.

Перевязали кое-как. Двинулись дальше.

В заброшенном доме у дороги мумифицированная семья за обеденным столом. Отец, мать, двое детей. Застыли за последним ужином.

Ваня не видел. Спал на плечах Артёма. И слава богу.

***

Вторая ночь. Ноги — сплошная рана. Каждый шаг — пытка. Ваня уже не плакал. Не было сил.

Меняли его каждые пятьсот шагов. Потом каждые триста. Потом каждые сто.

К утру вода кончилась. Последние капли Ване.

Рассвет застал их в пути. Артём видел миражи. Мама шла рядом, считала шаги.

Семь... восемь... девять...

Её голос звучал так ясно, что он обернулся. Никого. Только Максим, хромающий, оставляющий кровавый след. Нога волочилась.

Десять... одиннадцать...

— Мам, хватит.

Гул моторов донёсся издалека. Он сначала решил: мираж. Но звук нарастал.

— Машины! — прохрипел Артём. — Макс, машины!

Военная колонна. Три ЗИЛа, два УАЗа. Артём выскочил на середину дороги, замахал руками.

Первый УАЗ резко затормозил. Из кабины выскочил молодой солдат, автомат наготове.

— Стоять! Руки где я вижу!

— Не стреляйте! — Артём упал на колени. — Детей украли! Помогите!

Из второго УАЗа вышел старший сержант. Лет пятьдесят, седая щетина, усталые глаза.

— Чего орёте? В чём дело?

Слова полились потоком. Артём захлёбывался, путался, повторялся. Про озеро, про похищение, про деревню людоедов.

Сержант слушал, прищурившись.

— Людоеды? Вы что, сказок начитались?

— Мы двое суток пешком шли! — Максим с трудом держался на ногах. — Посмотрите на наши ноги! На мою рану!

— А может, вы дезертиры или преступники, — сержант изучал их. — Может, вы убегаете от кого-то...

Ваня поднял голову с плеча Артёма. Глаза полны слёз.

— Дедушка, там Машу забрали! И Олю! И тётю Лену! Злые дяди из подвала!

Сержант присмотрелся к ребёнку. Увидел настоящий, неподдельный ужас в детских глазах. Потом перевёл взгляд на братьев. На их ноги. Кровавое месиво вместо ступней. На засохшую кровь под ногтями Максима. На то, как Артём прижимает ребёнка к груди. Будто последнее, что у него осталось.

Молодой солдат подошёл ближе, сказал вполголоса.

— Товарищ сержант, может, и правда не врут...

Долгая пауза. Сержант смотрел на стёртые в кровь ноги братьев. На воспалённую рану Максима. На Ваню, который дрожал всем телом.

Если врут, потеряю время, подставлю колонну под удар. Но если правда... Там дети. Мои внуки такого же возраста.

— Ладно, чтоб вас, — сержант достал рацию. — Проверим. Но если врёте, пеняйте на...

Не договорил. Увидел, как Ваня прижимается к Артёму, пряча лицо.

— Седьмой, это Пятый. Задержка. Да, понимаю риски. На моей ответственности. Тут... тут могут быть дети.

Братьев усадили в УАЗ. Ваня вцепился в Артёма, не отпускал. Максим впервые за двое суток закрыл глаза.

Сержант что-то тихо говорил по рации. В голосе звучала тревога.

— ...да, деревня... нет, говорят каннибалы... свидетели есть... дети пропали...

УАЗ развернулся. Поехал обратно, к деревне.

Артём прижал Ваню к себе крепче.

Держись, Маша. Держитесь все. Мы идём.

***

В микроавтобусе Лена сидела связанная, с кляпом во рту. Руки затекли, но она не чувствовала боли. Только страх за детей.

Сергей вёл машину. Руки подрагивали на руле.

— Слушай, — Костя нервничал, — а что, если шеф всё ещё злится за прошлый раз?

— Заткнись. Мы привезём ему семерых детей и бабу. Он простит.

— А если эти нас догонят?

Водитель зло усмехнулся.

— Не догонят. Я все колёса проколол. И не только у их тачки. Все машины в радиусе километра.

Напарник помолчал, потом тихо добавил.

— Блин, я не хочу опять огрести. Шеф нас не пощадит, если опять накосячим. Я не хочу, чтобы он мне руку сломал, как Митяю.

— Не накосячим. Всё будет нормально.

Но Сергей запнулся. Тоже боялся.

Дети сидели тихо. Слишком тихо. Маша держала на коленях голову Кати. Девочка потеряла сознание от жары.

Лена похолодела. Что за место? Куда нас везут?

День тянулся бесконечно. Сергей останавливался дважды, справить нужду. Детям не разрешал выходить.

— Терпите. Скоро приедем.

К вечеру Маша узнала дорогу. Тот самый поворот. Те самые приметы.

— Нет, — выдохнула она одними губами. — Только не туда. Пожалуйста, не туда.

Младшие заплакали.

— Что такое? — Лена мычала сквозь кляп. — Что происходит?

Маша посмотрела на неё и отвернулась.

— Мы вернулись. Это... это плохое место.

***

Ворота открылись. За ними аккуратные дома, огороды. Почти идиллия, если не знать правды.

Палыч вышел встречать. Седой, кряжистый. За ним сын с забинтованным носом.

— Ну что, молодцы, вернулись, — Палыч улыбался. — И не с пустыми руками.

Открыл дверь микроавтобуса. Увидел детей. Улыбка медленно сползла с лица.

Его сын шагнул вперёд.

— Батя... это же те самые...

Тишина.

Удар. Сергей отлетел, упал. Костя попятился.

— Палыч, за что, мы же к тебе вон с каким добром!

— Замолкни... — старик сплюнул.

Дети в автобусе сжались. Младшие плакали. Маша обняла их, пытаясь успокоить.

— Запереть всех! — рявкнул Палыч. — И этих двух идиотов тоже! Разберёмся, что с ними делать!

Людей Палыча было больше. Голодные мужчины и женщины окружили микроавтобус.

Сопротивляться было бесполезно.

Артём, Максим, где же вы?

Лена закрыла глаза, молясь всем богам, в которых не верила.

Пожалуйста. Найдите нас.

И бежать было некуда.

Голоса становились всё ближе.

🔥🔥🔥

Глава 7. Возмездие

«В аду нет невинных. Есть только те, кто ест, и те, кого едят» — надпись на стене скотобойни

23 марта 2027 | День 82 катастрофы

Локация: Военный УАЗ, трасса

Температура: +62°C | Ветер: слабый

Расстояние до деревни: ~700 км

***

УАЗ трясло на каждой выбоине. Артём держал Ваню на коленях, чувствуя, как детское тело обмякло от обезвоживания. Мальчик дышал часто, поверхностно. Губы потрескались, на нижней выступили капельки крови.

— Пить, — прошептал Ваня.

Артём достал фляжку, отмерил крышечку воды. Поднёс к губам мальчика. Тот пил жадно, проливая драгоценные капли на подбородок.

В кабине стоял запах пота, крови и страха. Сержант Волков вёл машину молча, изредка поглядывая в зеркало заднего вида. Его форма пропиталась солью — белые разводы расползлись под мышками и на спине.

— Петров, дай пацану воды нормальной, — приказал Волков, кивнув на Ваню. — Видишь, совсем плох.

Молодой солдат, парень лет девятнадцати, достал армейскую флягу, передал назад. Артём благодарно кивнул, начал поить Ваню. Мальчик пил быстро, большими глотками.

— Эй, — Петров передал ещё одну флягу. — Вот, у меня запасная. Пусть пьёт сколько надо.

Максим сидел прислонившись к двери, закрыв глаза. Но Артём знал — брат не спит. По тому, как подрагивали веки, как сжимались челюсти при каждой кочке. Рана болела. Но Максим молчал. Как всегда.

— Главное — успеть, — сказал Артём, глядя на дорогу.

— К завтрашнему вечеру доберёмся, — буркнул Волков. — Если бензин найдём.

Если доживём, — подумал Артём, но вслух не сказал.

***

Остановились через три часа. Заброшенный магазин у дороги. Навес покосился, но давал хоть какую-то тень. Волков заглушил мотор, вышел размяться. Петров выскочил следом, озираясь с автоматом наперевес.

— Спокойнее, боец, — Волков усмехнулся криво. — Тут никого. Давай лучше бензин поищем.

Солнце било немилосердно. Шестьдесят два градуса превращали воздух в раскалённую массу. Даже дышать было больно — горячий воздух обжигал лёгкие.

Максим с трудом вылез из машины. Артём заметил, как брат морщится, хватаясь за бок. Кровь просочилась сквозь повязку — бурое пятно расползлось по рубашке.

— Макс, дай посмотрю.

— Потом.

— Когда потом, блин! — Артём не выдержал. — Ты хочешь сдохнуть?

Максим посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул, стянул рубашку. Артём сдержал вздох. Из глубины раны сочился гной вперемешку с кровью.

— Терпи.

Промыл остатками спирта из аптечки. Максим зашипел сквозь зубы, но не дёрнулся. Свежий бинт пропитался кровью почти сразу.

Ваня проснулся, заворочался на заднем сиденье. Сел, потирая глаза.

— Дядя Артём, мы скоро Машу найдём?

— Скоро, малыш. Уже скоро.

Мальчик помолчал, потом добавил тихо.

— Там внизу была ещё комната. Оттуда никто не возвращался.

Артём сглотнул. Посмотрел на Максима — тот тоже напрягся.

— Какая комната, Вань?

— Не знаю. Я не видел.

Волков подошёл, вытирая руки ветошью.

— Нашли пару машин. Литров тридцать наскребли. Хватит до деревни. — Посмотрел на братьев. — Что за лица?

Артём кивнул на Ваню. Пересказал.

Волков выругался сквозь зубы.

Жар не ослабевал. Даже под навесом воздух обжигал лёгкие. Артём чувствовал, как пот течёт по спине, пропитывает майку.

— Поехали, — скомандовал Волков. — Нечего тут торчать.

Загрузились обратно. УАЗ взревел мотором, выруливая на трассу. Позади остался силуэт магазина, дрожащий в мареве раскалённого воздуха.

***

Ночевали прямо в машине. Волков нашёл съезд к лесу. Деревья давали хоть какую-то прохладу. Тридцать пять градусов после дневных шестидесяти двух казались раем, но дышать всё равно было тяжело.

Поужинали сухпайками. Галеты крошились в пальцах, тушёнка воняла прогорклым жиром. Но ели молча, запивая тёплой водой из фляжек.

Ваня прижался к Артёму, обхватив руками.

— Дядя Артём, а если плохие дяди Машу обидели?

— Не обидели. Мы успеем.

А если нет? — мысль кольнула под рёбра. — Если мы опоздали?

Гнал мысли прочь. Нельзя так думать. Нельзя.

Волков достал сигареты, закурил. Дым повис в неподвижном воздухе.

— Расскажите ещё раз. Про деревню. Всё, что помните.

Максим начал. Спокойно, по порядку. Высокий забор из подручных материалов. Дом с подвалом. Клетка из арматуры. Семеро детей в полумраке.

— А жители? Сколько их?

— Видели троих мужиков. Но наверняка больше.

Волков кивнул, затянулся глубже.

— Петров со мной пойдёт. Вы с мальчиком в машине ждёте.

— Нет, — Максим выпрямился. — Я иду. Я знаю, где подвал.

— Ты еле ходишь.

— Я сказал — иду.

Смотрели друг на друга долго. Потом Волков пожал плечами.

— Твоя смерть — твой выбор. Но пацана оставь.

Артём открыл рот спорить, но Максим опередил.

— Артём тоже идёт. Машину закроем. Ваня будет сидеть тихо, на полу. Пока не вернемся.

— Это ещё почему?

— Дети к нему больше всего прикипели. Пусть лучше они увидят его, чем солдата с автоматом.

Волков присвистнул.

— А ты, оказывается, всё продумал. Ладно. По рукам.

Ночь опустилась окончательно. В лесу зашуршало — то ли зверь, то ли ветер. Ваня спал, посапывая, на коленях у Артёма. Во сне дёргался, что-то бормотал.

— Нет... не надо... не надо...

Артём гладил его по голове, успокаивая. Смотрел в темноту за окном и думал: Завтра. Завтра всё решится.

Если они ещё живы.

Если мы успеем.

Если.

***

24 марта | День 87 | Вечер

Температура всё ещё держалась на отметке +55°C, хотя солнце уже клонилось к закату. Воздух дрожал от жара, создавая миражи над раскалённым асфальтом.

Увидели деревню за час до заката. Волков остановил УАЗ за поворотом, в километре от первых домов. Мотор заглушил, прислушался. Тишина. Только металл тикал, остывая.

Волков проверял автомат, движения чёткие, отработанные.

Мальчик проснулся, заплакал тихо.

— Дядя Артём, не уходи...

— Тебе нужно сидеть тихо, чтобы не случилось. Мы скоро вернёмся. С Машей и остальными. Обещаю.

Не обещай того, что не можешь выполнить, — пронеслось в голове. Но Артём улыбнулся, потрепал мальчика по голове.

Пошли через лес. Волков впереди, братья за ним, Петров замыкал. Под ногами хрустели сухие ветки — в такую жару даже в лесу всё высохло. Пахло гарью и прелью. Где-то вдалеке каркнула ворона.

Вышли к опушке. Впереди — деревня. Тот же забор, те же дома. Только у ворот...

— Твою мать, — выдохнул Волков.

У ворот громоздилась новая куча вещей. Сверху — одежда, взрослая и детская. Яркие футболки, штаны, шлепки. Совсем свежие.

— Я не видел её в прошлый раз, — Артём еле выговорил. — Суки, они что, продолжают ловить людей?

На заборе, рядом с воротами, тёмные пятна. Кровь. Ещё не засохла окончательно, блестела в косых лучах заката.

Волков достал бинокль, осмотрел периметр.

— Людей не видно. Из одной трубы идёт дым. Значит, дома.

— Или готовятся к ужину, — мрачно добавил Максим.

План был простой. Тихо пройти, проверить дом с подвалом, вывести детей. Без шума, без стрельбы.

Но планы редко выживают при встрече с реальностью.

***

Дыра в заборе на месте. Пролезли по одному. Волков прикрывал, пока все проползали. Трава под животом была влажная, липкая. Артём принюхался — кровь. Много крови.

Не думать. Двигаться.

Дом с подвалом выглядел тихим. Дверь приоткрыта, из-за неё полоска света. Подошли бесшумно, прижимаясь к стене.

Волков кивнул. Толкнул дверь стволом автомата.

Пусто. Всё, как в прошлый раз. Только запах стал гуще: металлический, тошнотворный.

Дверь в подвал. Массивный засов снаружи. Максим потянулся отодвинуть.

— Тихо, — прошипел Волков. — Сначала слушаем.

Приложили уши к двери. Тишина. Потом — едва слышный стук. Ритмичный. Будто кто-то бьётся головой о стену.

Отодвинули засов. Дверь открылась со скрипом. Волна вони ударила в лицо: моча, кал, пот, страх. Артём зажал нос рукой.

Спустились. Ступеньки скользкие от влаги. Фонарик Волкова выхватил из темноты знакомую решётку.

Пустая.

— Твою... — Волков опустил автомат. — Обманули, сучата. Никого тут нет.

— Нет! — Артём бросился к решётке. — Они были здесь! Клянусь, были!

Стук повторился. Глухой, из-за стены.

— Тихо! — Максим поднял руку. — Слышите?

Прислушались. Стук. Пауза. Снова стук. Как код.

Артём посветил фонариком вдоль стены. В углу — груда старой мебели. Сломанные стулья, прогнивший шкаф.

— Помогите, — кто-то сказал шёпотом.

Стали разбирать завал. Доски трещали, поднимая облака пыли. И вот — дверь. Низкая, в рост ребёнка. За ней — земляная нора.

Волна жара ударила из норы. Земля накалилась. Воздух густой, спёртый. Дышать почти невозможно.

Артём полез первым. Фонарик дрожал в руке. Луч выхватывал земляные стены, корни, торчащие из потолка. И...

Дети.

Трое. Связанные, с кляпами во рту. Маша, Саша и маленькая Катя. Прижались друг к другу в дальнем углу. Глаза расширены от ужаса.

— Тихо, тихо, — зашептал Артём. — Это я. Все хорошо. Сейчас развяжу.

Полез дальше. И увидел её.

Лена.

Сидела отдельно, привязанная к вбитому в землю колу. Одежда порвана, лицо в грязи и синяках. Волосы спутаны, слиплись от пота. Но глаза... глаза были живые.

— Лена! Лена, это я, Артём!

Она подняла голову. Узнала. В глазах блеснули слёзы.

Катя лежала без сознания. Обморок от жары и духоты. Маленькое тело обмякло, дыхание едва заметное. Артём потрогал лоб — горячий, сухой. Обезвоживание.

— Макс! Воды!

Максим протиснулся в нору, передал флягу. Артём начал осторожно поить Катю, по капле. Девочка застонала, приоткрыла глаза.

Петров разрезал верёвки на детях. Руки у них затекли, не слушались. Маша первой смогла вытащить кляп.

— Вы пришли, — прохрипела она. — Вы правда пришли.

В углу норы стояли миски. Эмалированные, с синим ободком. В некоторых что-то белело. Артём старался не смотреть, не думать.

Маша перехватила его взгляд. Резко закрыла ладонью глаза младшей девочке.

— Не смотрите туда.

Лена, освобождённая от пут, схватила Артёма за руку. Пальцы холодные, дрожащие.

— Не дайте им забрать детей... Они придут вечером... Всегда вечером приходят...

— Никто никого не заберёт, — пообещал Максим. — Мы уведём вас отсюда.

— Олю, Диму и маленького Костю утром забрали, — Лена говорила отрывисто, путаясь. — На кухню. Они не вернулись. Троих сразу...

Голос сорвался. Лена закрыла лицо руками.

Маша смотрела на Волкова. В тринадцатилетней девочке не осталось ничего детского.

— Они приносят миски с... — она сглотнула. — Мы понимали, но младшие были так голодны...

Волков стоял молча. Автомат в руках подрагивал.

— Они ведут записи, — вдруг сказала Лена. — Изучают... как долго человек... — не договорила, снова спрятала лицо.

— Хватит разговоров, — отрезал Максим. — Выносим их. Быстро.

Катю взял на руки Петров. Остальные дети еле держались на ногах, ноги затекли. Маша помогала младшим, поддерживала под руки.

— Не оглядывайтесь, — говорила она. — Идите за дядей Максимом. Всё хорошо.

Но в голосе не было уверенности. Она знала — ничего не кончилось.

Ещё нет.

***

Вышли из дома гуськом. Волков с автоматом первый. Дальше Петров с Катей на руках, за ним дети, Лена опиралась на Артёма, Максим замыкал.

Солнце село. Сумерки сгущались быстро. В домах зажигались огни.

И тут их увидели.

— Эй! — крик из темноты. — Тут воры!

Из домов повыскакивали люди. Много людей. Мужчины, женщины, даже подростки. В руках — кто что схватил. Топоры, вилы, ножи.

Окружили полукругом. Человек двадцать, не меньше. Лица худые, глаза лихорадочно блестят.

Волков выступил вперёд, прикрывая детей телом.

— Расступитесь, или открою огонь!

Толпа не шевелилась. Наоборот, сомкнулась плотнее.

— Это наша еда! — визгливо крикнула женщина из задних рядов. — Мы честно поймали! Честно!

— Они дети, — сказал Волков. — Это дети, вы понимаете?

— Дети, взрослые... Мясо есть мясо.

Артём почувствовал, как Лена вздрогнула. Прижал её к себе крепче.

— Последний раз говорю, — Волков вскинул автомат. — Расступитесь!

На миг все замерли. Смотрели друг на друга. Пот тёк по лицам, хотя солнце уже село. Духота висела в воздухе, густая, как кисель.

Нож вылетел из толпы. Быстрый, точный бросок. Вонзился Петрову в бедро.

Петров взвыл, упал на колено. И нажал на курок.

Очередь прошлась по первому ряду. Тела падали, кровь брызгала. Толпа взревела и ринулась вперёд.

— Вниз! Всем лечь! — заорал Артём, толкая детей на землю.

Максим прижал Машу к себе, закрывая её лицом к груди. Девочка вцепилась в него, дрожа всем телом. Лена пыталась прикрыть глаза младшим, но руки не слушались.

Пожилой мужчина кинулся с вилами на Артёма. Промахнулся, острие чиркнуло по руке. Боль прострелила до плеча. Другой рукой парень выхватил вилы у нападавшего. Ударил древком, попал в висок. Мужчина осел.

Волков стрелял короткими очередями. Профессионально, без паники. Но их было слишком много.

Женщина с сковородой подскочила к Петрову. Замахнулась. Удар пришёлся по голове.

Хруст.

Как дыня лопнула.

Кровь брызнула на Сашу — мальчик закричал, тонко, на одной ноте. Тело Петрова обмякло, автомат выпал из рук.

Максим оттолкнул женщину, подхватил оружие. Развернулся, нажал на курок. Очередь снесла её с ног.

— За мной! К машине! — крикнул Волков.

Но дорогу отрезали. Со всех сторон теснили, размахивая импровизированным оружием. Кто-то швырнул камень — попал Максиму в плечо. Он пошатнулся, но устоял.

Артём дрался. Вилы сломались, он подхватил доску. Бил наотмашь, не целясь. Главное — не подпустить к детям.

Ещё пять минут ада. Потом — тишина.

Двор усеян телами. Кровь растекалась лужами, впитывалась в сухую землю. Волков стоял, тяжело дыша. Из плеча текла кровь. Кто-то достал ножом.

Петров лежал ничком. Затылок проломлен, мозги вытекли на землю. Глаза остекленели, смотрели в никуда.

Максим опустил автомат. Руки дрожали — не от страха. От адреналина.

Волков огляделся. Посчитал трупы. Пятнадцать... шестнадцать... семнадцать...

Посмотрел на трупы. На испуганных детей. На мёртвого Петрова.

— Я тридцать лет служу, — сказал он тихо. — Но стрелять в гражданских...

— Это не гражданские. — Максим говорил жёстко, без эмоций. — Это твари.

— Мы военные, не каратели.

Маша подняла голову. Посмотрела на Волкова. Тихо, но чётко произнесла.

— Они ели Олю.

Волков дёрнулся, будто его ударили. Долго смотрел на девочку. Потом кивнул.

— Главный был тут?

***

Волков подошёл к телу Петрова. Закрыл ему глаза. Снял жетоны, сунул в карман.

— Заберём его. Мать должна похоронить сына.

Перевязал плечо, морщась от боли. Руки тряслись — не от ранения. От того, что пришлось делать.

Пошли через деревню. Трупы остались лежать во дворе. Мухи уже слетались, чуя добычу.

Первый дом на пути. Дверь распахнута. Вошли осторожно, автоматы наготове.

Стоны из угла. Артём посветил фонариком.

Костя и Сергей. Связанные, брошенные на полу. У Кости культя вместо левой руки, грубо перевязанная, гноящаяся. У Сергея нет ноги до колена.

Оба в бреду, мечутся в жару.

— Мы просто выполняли свою работу, — бормотал Сергей.

Костя плакал, слёзы текли по грязным щекам.

— Простите... мы не хотели...

Волков смотрел на них. Потом на Максима.

— Что с ними делать?

Максим молча проверил магазин в автомате. Щёлкнул затвором.

— Не надо... — Лена появилась в дверях. Голос слабый, сломленный, но она пыталась. — Хватит... пожалуйста...

— Они похитили вас, — сказал Артём. — Привезли на убой.

— Я знаю. Но... но хватит. Они уже наказаны.

Максим опустил ствол. Посмотрел на изувеченных похитителей. Кивнул.

— Пусть сами решают свою судьбу.

Вышли, оставив их стонать в темноте.

Дом Палыча стоял в глубине деревни. Большой, добротный. Из трубы шёл дым. В окнах — свет.

Подошли тихо. Волков жестом показал: он в дверь, братья в окна.

Заглянули.

Кухня. Огромный стол для разделки. На стенах — ножи, развешанные по размеру. Профессиональные, мясницкие.

На столе — миски. Те самые, эмалированные с синим ободком. В одной ещё дымилось содержимое.

На стуле — розовая кофточка. Аккуратно сложенная.

Волков увидел. Отвернулся резко, зажал рот рукой. Его вырвало в углу. Долго, мучительно.

Артёма тоже выворачивало. Он понял. Понял, чем кормили детей в норе. Понял, почему миски одинаковые.

Максим стоял молча. Сжимал автомат до белых костяшек пальцев.

На стене — расписание. Аккуратным почерком.

Понедельник: Андрей

Вторник: Света

Среда: Оля, Дима, Костя

Четверг: —

Пятница : Сергей

Дальняя дверь приоткрыта. Оттуда — голоса. Спокойные, будничные. Как будто им плевать на стрельбу снаружи.

Вошли.

Столовая. За накрытым столом — семья. Палыч во главе. Сын с перебинтованным носом. Невестка. Двое подростков.

На столе — жаркое. Нога, аккуратно разделанная. Ещё тёплая.

Палыч поднял глаза. Увидел автоматы. Спокойно отложил вилку.

— А... Быстро вы.

Встал медленно. Вытер губы салфеткой.

— Садитесь с нами. На всех хватит.

Лена стояла в дверном проёме. Увидела стол. Побледнела.

Максим поднял автомат.

— Мы не судьи, — тихо сказал Волков.

Максим, не отрывая взгляда от Палыча.

— Не мы — но я.

В голове пронеслось: Папа бы... Папа... прости.

Палыч улыбнулся. Спокойно, почти дружелюбно.

— Садитесь. Мясо ещё тёплое.

Максим нажал на курок.

Очередь прошлась по столу. Тарелки взорвались осколками. Кровь смешалась с соусом.

Перезарядил. Стрелял, пока второй магазин не опустел.

В ушах звенело. На стене — кровь вперемешку с детскими рисунками. Чьи-то каракули мелками.

Тишина.

***

Только дым от ствола поднимался к потолку.

Вышли из дома молча. Волков нашел канистру в сарае. Облил стены, пол, мебель. Чиркнул спичкой.

Огонь занялся мгновенно. Сухое дерево вспыхнуло, как порох.

— Жгите всё, — приказал Волков. — Дотла.

Подожгли каждый дом. Скоро вся деревня полыхала. Оранжевые языки пламени лизали небо. Дым поднимался чёрным столбом.

Ваня лежал на том же месте, где его оставили. Поднял голову, увидел детей. Губы дрогнули — впервые за несколько дней.

Погрузили тело Петрова в УАЗ. Завернули в брезент — всё, что могли сделать.

Сели сами. Тесно: восемь человек в машине, рассчитанной на пять. Дети прижимались друг к другу, молчали.

Волков завёл мотор. Тронулись.

В зеркале заднего вида деревня горела. Чёрный дым заволакивал звёзды.

Маша сидела, прижав к себе младших. Смотрела в заднее стекло на полыхающие дома.

— Они горят? — спросила тихо.

— Да, — ответил Максим. — Все горят.

— Хорошо.

По щекам Маши текли слёзы. Она не вытирала их.

Проехали километр. Волков включил рацию.

— База, это Волков. Везу восемь гражданских. Трое детей погибли. Каннибализм подтверждён. Объект уничтожен.

Треск. Потом голос.

— Принято. Готовьте полный отчёт.

Ещё через час Волков заговорил. Наверное, чтобы не думать о Петрове, чьё тело лежало рядом.

— Везу вас на базу Сургут-7. Там немного прохладнее. Как в раю.

Усмехнулся невесело.

— У Карского моря военные строят новые поселения. Говорят, там всего тридцать пять. Люди пытаются начать заново. Рыбачат, сажают что-то...

— А мы сможем туда попасть? — спросил Артём.

— Сначала карантин. Медосмотр. Потом решат — кто на север, кто остаётся работать на базе.

Максим и Артём переглянулись. Снова кто-то будет решать за них. Снова чужие правила.

Волков заметил их взгляды в зеркале заднего вида.

— Не бойтесь. После того, что вы сделали... — он помолчал. — Я лично прослежу, чтобы вас отправили на север. Всех вас.

Замолчал. Потом добавил глухо.

— Петров был хороший парень. Первый раз так далеко от базы выехал. Я его маме что скажу?

Долгая пауза. Только мотор гудел монотонно.

— Скажите, что он умер, спасая детей, — тихо сказала Лена. — Это правда.

Волков кивнул. Ничего не ответил, но по тому, как сжались его пальцы на руле, было видно — слова дошли.

Машина неслась сквозь ночь. Фары выхватывали из темноты мёртвые стволы по обочинам. В кабине пахло кровью, порохом и детским потом.

Катя проснулась на руках у Маши. Посмотрела вокруг мутным взглядом.

— Оля обещала вернуться, — прошептала она сонно.

Маша погладила её по голове. Ничего не ответила. Только крепче прижала к себе.

Артём смотрел в окно. В темноте мелькали силуэты мёртвых деревьев. Где-то там, далеко позади, догорала деревня людоедов.

Сколько ещё таких мест? — думал он. — Сколько ещё детей не дождутся спасения?

Но вслух ничего не сказал.

Только сжал руку Лены, сидящей рядом. Она ответила слабым пожатием.

Мы живы. Мы спасли кого смогли. Это всё, что имеет значение.

УАЗ уносил их на север, к базе.

***

В пятистах километрах к северу, на базе Сургут-7, дневальный принимал радиограмму. Записывал аккуратно, печатными буквами.

Каннибализм подтверждён.

Посмотрел на карту на стене. Красный флажок. Теперь будет два.

🔥🔥🔥

Глава 8. Пожар

«Когда горит весь мир, река становится могилой для тех, кто искал в ней спасение» — надпись на обгоревшем дереве у Оби

24 марта 2027 | День 83 катастрофы | Ночь

Локация: 50 км до базы Сургут-7

Температура: +58°C

Ресурсы: вода — 8 литров

***

Фары выхватывали из темноты растрескавшийся асфальт, похожий на чешую умирающей рептилии. Артём дремал, прижимая к себе Ваню. Мальчик всхлипывал во сне, вздрагивал. Снились кошмары.

Ещё пятьдесят километров. Всего пятьдесят.

Удар!

Передние колёса провалились в пустоту. УАЗ накренился, завис на мгновение. И рухнул вниз. Металл скрежетнул о камни. Дети закричали. Стекло брызнуло осколками.

Тишина.

— Все целы? — Волков первым пришёл в себя, потрогал лоб. Кровь на пальцах. — Проверка!

— Я... я в порядке, — Лена прижимала к себе Катю. Девочка хныкала, но была жива.

Максим открыл дверь, вывалился наружу. Фонарик высветил масштаб катастрофы: свежая трещина в земле, полтора метра глубиной. УАЗ лежал на боку, передняя ось погнута под неестественным углом.

— Всё, — Волков вылез следом, осмотрел повреждения. — Приехали.

Достали детей через заднюю дверь. Маша помогала младшим, успокаивала. Саша плакал. Разбил нос при падении, кровь текла на рубашку.

И тут услышали.

Гул. Низкий, вибрирующий. Самолёт. Не один. Десятки. Сотни.

— Твою мать... — Волков поднял голову. — Началось.

На юге небо расцвело оранжевыми вспышками. Одна, вторая, десятая. Термобарические бомбы превращали города в пепел. Новосибирск, Томск, Кемерово. Всё, что осталось от цивилизации, стиралось с лица земли.

Но не только с юга. На севере, где должна была быть база Сургут-7, тоже поднималось зарево.

— Нет... — Волков побледнел. — Они же говорили, базы не тронут!

— Дядя Артём, что это? — Ваня вцепился в его руку.

— Ничего, малыш. Просто... просто так надо.

Но запах дыма уже полз с юга. Сначала слабый, едва уловимый. Потом гуще, острее. Горела тайга, горел торф, горело всё, что могло гореть при температуре под шестьдесят.

Волков бросился к УАЗу, вытащил рацию.

— База Сургут-7, ответьте! Сургут-7! — кричал он в микрофон. — Это Волков! Приём!

Только шипение в ответ. Треск помех. Связи не было.

— Сколько до реки? — спросил Максим.

— Километров восемь. Может, десять.

Артём посмотрел на юг, потом на север. Оранжевые стены поднимались с обеих сторон. Не просто дым. Огонь шириной в горизонт. Они были в ловушке между двух огней.

— Базы больше нет, — сказал Волков глухо. — Они сожгли всё. Абсолютно всё.

— У нас есть часа два. Максимум три.

— Тогда идём.

Выгрузили из УАЗа всё, что можно унести. Восемь литров воды в флягах. Аптечка. Остатки еды. Волков забрал тело Петрова. Не мог оставить.

Прости, парень. Не довезу до матери.

Опустил завёрнутое в брезент тело в трещину. Насыпал сверху камней. Всё, что мог сделать.

Двинулись на север. Под ногами земля трескалась, расходилась новыми провалами. Приходилось обходить, прыгать, помогать детям. Катя совсем ослабла. Волков взял её на руки.

Через час увидели.

Дорогу перерезала трещина. Пять метров шириной. Дна не видно. Чёрная пропасть, из которой несло жаром.

— Назад! — крикнул Волков.

Но позади уже полыхало. Тайга вспыхивала сама: мох, лишайники, сухая трава. При такой температуре для возгорания не нужен был открытый огонь. Достаточно искры, трения, перегрева.

— В обход! Вдоль трещины!

Побежали. Дети спотыкались, падали. Лена тащила Сашу за руку. Маша несла рюкзак с водой, последнее, что у них было.

Дым накрывал волнами. Глаза слезились, в горле першило. Ваня кашлял так, что его выворачивало. Артём поднял мальчика на руки, прижал лицом к груди.

— Дыши через майку. Вот так. Молодец.

Жар усиливался. Пятьдесят восемь превратились в шестьдесят, потом в шестьдесят пять. Кожа горела даже в тени. Пот испарялся мгновенно, оставляя соляные разводы.

— Река! — Максим указал вперёд. — Вижу реку!

***

Обь обмелела чудовищно. Берега, обычно пологие, превратились в обрывы. Вода отступила на четыре метра, обнажив растрескавшееся дно. Великая сибирская река сузилась с километра до двухсот метров, но всё ещё оставалась грозной: весь объём воды теперь бешено нёсся через суженное русло. В фарватере три-четыре метра глубины, течение в разы сильнее.

Спустились по осыпающемуся склону. Ноги вязли в высохшем иле. Вода встретила их температурой парной: сорок градусов, не меньше.

— Это всё, что у нас есть, — сказал Волков. — Лезем.

Первым вошёл в воду. Поморщился. Горячо, но терпимо. Махнул остальным.

По одному заходили в реку. Вода обжигала, но это было лучше, чем сгореть заживо. Сели по шею, только головы торчали над поверхностью.

Огненная стена приближалась. Теперь было видно языки пламени, десятиметровые, жадные, пожирающие всё на пути. Треск горящих деревьев, взрывы, то ли смола, то ли боеприпасы в каком-то схроне.

— Когда придёт — ныряйте, — приказал Волков. — Держитесь друг друга!

Дым сгустился. Видимость упала до метра. В серой мгле терялись даже соседи. Артём держал Ваню одной рукой, другой искал Лену.

— Я здесь! — её голос справа. — Держу Сашу!

Жар усилился. Даже в воде стало невыносимо. Пар поднимался с поверхности, обжигая лицо. Дышать невозможно. Горячий воздух обжигал лёгкие.

— Ныряйте!

Артём вдохнул и ушёл под воду, прижимая Ваню к себе. Горячая вода обожгла глаза, но под поверхностью было чуть легче. Считал секунды. Десять... двадцать... тридцать...

Вынырнул. Ваня закашлялся, хватая ртом воздух. Вокруг только серая мгла и чужой кашель.

— Маша! — крик Волкова. — Где Маша?

— Я тут! С Катей!

— Держитесь! Не отпускайте друг друга!

Но в горячем тумане все потерялись. Артём слышал голоса, крики, плач, но не видел никого. Даже Лена, бывшая совсем рядом, исчезла в сером мареве.

Снова нырнул. Вода стала ещё горячее. Сорок пять, может, больше. Кожа горела, будто ошпаренная. Ваня обмяк в его руках.

Нет, нет, только не это!

Вынырнул, тряс мальчика. Вокруг шипение пара, похожее на дыхание умирающего зверя.

— Ваня! Дыши!

Мальчик закашлялся, открыл глаза. Живой. Но его крик потонул в общем хоре: дети звали друг друга, захлёбываясь паром.

— Помогите! — крик Лены откуда-то слева. — Саша! Держись!

Артём попытался двинуться на голос, но течение было сильнее. Что-то мягкое коснулось его ноги под водой. Он дёрнулся. Саша? Нет. Мёртвая рыба, варёная в собственной коже.

Горячая вода несла их вниз по реке. В тумане мелькнула рука. Маленькая, детская. И исчезла.

— Нет! — вопль Лены. — Саша!

Булькание. Страшное, последнее. Всплеск. Шипение пара заглушило всё. Потом тишина.

— Катя! — теперь кричала Маша. — Не отпускай руку! Катя!

— Маша! Катя! Ответьте! — голос Волкова треснул.

Максим нырнул в ту сторону. Артём видел только тень в тумане. Потом ничего.

— Макс! — заорал Артём. — Максим!

Нет ответа. Только пар и треск огня на берегу.

Жар стал невыносимым. Даже под водой. Артём чувствовал, как кожа покрывается волдырями. Ваня хрипел, цепляясь за его шею.

Потом, так же внезапно, как начался, ад закончился. Ветер переменился, сдул дым. Видимость вернулась.

Артём огляделся, считая головы. Лена в двадцати метрах, плачет, держится за корягу. Ваня на его руках.

И всё.

Больше никого.

— Макс! Маша! — Артём крутил головой. — Катя! Саша!

Ничего. Только мёртвая рыба, всплывшая брюхом вверх. И бурые разводы на воде.

— Вон там! — Лена указала вниз по течению.

Тело. Маленькое, в яркой футболке. Прибилось к берегу метрах в пятидесяти.

Максим. Он тащил Машу, пытался вытащить на берег. Но сам еле держался. Рана на боку открылась, кровь текла в воду.

Артём поплыл к ним. Течение помогало. Добрался, помог вытащить Машу на обожжённую глину берега.

Девочка не дышала. Губы синие, кожа покрыта волдырями от горячей воды. Из носа текла розоватая жидкость.

— Нет, нет, нет... — Лена уже была рядом, начала делать искусственное дыхание.

Максим надавливал на грудь. Из горла Маши хлынула вода вперемешку с кровью.

— Давай, девочка! Дыши!

Но Маша не дышала. Глаза остекленели, смотрели в небо, затянутое дымом.

Лена била её по щекам, трясла за плечи.

— Я должна была держать! Должна была спасти! Я же... я знаю, как... Я же учила... как спасать. А сама... сама не смогла удержать ребёнка!

Голос сорвался. Лена рухнула рядом с телом, выла от горя и вины.

Ваня подполз ближе, дёрнул Артёма за рукав.

— Дядя Артём, а Маша спит?

Как ему объяснить? Как сказать, что она больше не проснётся?

— Да, малыш. Спит.

Лена проверила пульс у Маши. Покачала головой. Закрыла ей глаза ладонью.

— Надо похоронить. И искать укрытие. Огонь будет полыхать очень долго.

Копали могилу голыми руками в растрескавшейся глине. Максим работал молча, не обращая внимания на кровь, сочившуюся из раны. Руки в ссадинах, ногти сломаны. Но он продолжал.

Похоронили Машу на высоком берегу. Тринадцать лет. Выжила в аду деревни людоедов, чтобы умереть в горячей воде.

***

День 1 после пожара

Утро встретило их температурой в пятьдесят пять. Дым не рассеивался, солнце проглядывало тусклым оранжевым диском. Всё вокруг чёрное. Обугленные остовы деревьев, пепел, покрывающий землю толстым слоем.

Нашли углубление в обрывистом берегу. Расширили, превратив в подобие землянки. Два на три метра, тесно вчетвером, но укрытие от солнца.

Максим лежал у входа, прижимая ладонь к боку. Повязка пропиталась кровью и гноем. Лена перевязала, но без антибиотиков...

Сепсис. Максимум неделя.

— Есть хочу, — пожаловался Ваня.

Еды не было. Питьевой воды тоже. То, что взяли из УАЗа, осталось на берегу и сгорело вместе с рюкзаками. Артём спустился к воде, пошарил палкой в прибрежном иле. Удача: полуживой карась, из тех, что вмерзают в лёд зимой. Замёрз у самого дна, где даже при минус семидесяти оставалась жидкая вода. Рыба вяло шевелила жабрами, оглушённая жаром. Из ледяного плена в сорокаградусную баню.

Костёр развести было легко: кругом тлеющие угли. Сварили карася в консервной банке с речной водой. На четверых по паре ложек мутной ухи.

В следующие дни рыба попадалась редко. Копали корни рогоза, обдирали кору с обгоревших деревьев. Всё шло в пищу. Горькое, волокнистое, но хоть что-то.

— Фу, — Ваня морщился, но жевал. — Как тухлые яйца.

— Ешь, — Лена заставляла себя глотать. — Это всё, что есть.

Дни тянулись одинаково. Утром и вечером сбор мёртвой рыбы. Днём сидели в воде, спасаясь от жары. Ночью в землянке, прижавшись друг к другу.

Вода в реке медленно остывала. Сорок градусов. Тридцать восемь. Тридцать пять. Почти терпимо.

***

День 4

Максим слабел. Лихорадка началась на третий день. Бред, жар, холодный пот. Лена промывала рану кипячёной водой, но гной продолжал сочиться.

— Тём, — Максим схватил брата за руку. Пальцы горячие, сухие. — Если что... доведи Ваню. Обещай.

— Не говори глупости. Ты поправишься.

Но оба знали правду.

Нашли корни каких-то растений. Горькие, волокнистые, но съедобные. Варили вместе с рыбой, получался мутный суп. Кора с обгоревших деревьев тоже шла в котёл. Выживали.

***

День 7

Максим умирал. Утром ещё узнал Артёма, пытался улыбнуться.

— Брат... прости. Не смог... довести всех...

— Ты спас Ваню. И меня спас. Много раз.

— Папа... папа бы лучше справился.

— Папа бы гордился тобой.

Максим закрыл глаза. Дыхание стало реже.

К полудню начался бред.

— Не бросай, отец! Я не трус! Я детей вытащил! Честно вытащил!

Метался, рвал повязки. Артём держал его руки, шептал что-то успокаивающее. Бесполезно.

— Мама! Мам, вставай! Ещё есть время! Пять минут!

Потом вдруг затих. Глаза прояснились на миг.

— Тём... я вижу их... Машу... папу... маму... они машут мне...

— Не уходи, Макс. Пожалуйста.

— А дети? Все дети живы?

Артём сглотнул. Горло пересохло.

— Да. Все выжили. Мы дошли до моря. Там прохладно, как ты и говорил.

Максим улыбнулся. Слабо, но искренне.

— Хорошо... я знал, что ты справишься...

Глаза снова затуманились. Бред вернулся.

Под вечер затих. Дыхание стало совсем тихим. Артём сидел рядом, держа брата за руку, прижимал её к губам, надеясь согреть остывающие пальцы.

— Я довезу его, Макс. Клянусь. Довезу Ваню до моря.

Максим открыл глаза. На миг в них появилась ясность.

— Верю... братишка.

И всё. Рука обмякла. Глаза остеклилели.

Артём сидел, не выпуская мёртвую руку. Не плакал. Слёз не осталось. Пальцы онемели, но он не разжимал их. Где-то в обожжённом лесу трещала ветка. Больше ничего.

Похоронили рядом с Машей. Артём копал один. Не подпускал никого. Ногти обломались, пальцы в крови. Но продолжал.

После не вернулся в землянку. Сел между могилами и застыл.

***

Дни 8-14

Артём больше не разговаривал. Жил отдельно, в пятидесяти метрах от Лены с Ваней. Выкопал яму под обгоревшим деревом, сидел там днём. Ночью между могилами.

Похудел катастрофически. Рёбра проступали под кожей, глаза провалились. Но продолжал приносить рыбу. Молча клал у их костра и уходил.

Лена пыталась достучаться.

— Артём! Поговори со мной! Ваня болеет, ему нужна помощь!

Молчание. Только мухи жужжали вокруг. Артём машинально отгонял их. Рефлекторное движение, уже без смысла.

Что говорить? Что тут скажешь? Я подвёл всех.

— Ты что, сдался? — Лена кричала от отчаяния. — Максим умер, чтобы ты довёл Ваню! А ты... Ты ведь обещал! Ты же говорил — вместе!

Но Артём не реагировал. Сидел, уставившись в землю между могилами.

Лучше бы я остался там, в бункере. Не увидел бы, как они умирают.

На двенадцатый день Лена сломалась. Сидела у воды, глядя в мутную поверхность. Ваня подполз, взял её за руку грязной ладошкой.

— Тётя Лена, не плачь. Дядя Артём придёт. Он всегда приходит.

Ради него. Только ради него.

Встала. Пошла искать коренья для супа.

***

День 14

Гул моторов раздался внезапно. Лена сначала не поверила: галлюцинация от жары. Звук показался ей гулом приближающегося пламени. Но нет. Звук нарастал, становился отчётливее.

Медицинские УАЗы. Три штуки, с красными крестами на бортах, забрызганные пеплом.

Ваня вскочил, замахал футболкой Маши, единственным, что осталось от девочки.

— Сюда! Мы здесь!

Лена подхватила палку, тоже замахала. Кричала, срывая голос.

— Помогите! Живые! Мы живые!

Артём не поднял головы. Сидел между могилами, безразличный ко всему.

Машины остановились. Выскочили люди в защитных костюмах, медики из группы МЧС.

— Вижу выживших! — крикнул старший. — Живые, но в критическом состоянии!

Подбежали. Лена рухнула на колени, хватая спасателя за руку.

— Там ещё один... между могилами... он не разговаривает...

Двое пошли к Артёму. Подняли его. Не сопротивлялся, висел тряпичной куклой.

— Истощение крайней степени. Обезвоживание. Возможно, психологическая травма.

Погрузили в машины. Дали воду, чистую, прохладную. Лена пила мелкими глотками, боясь, что вырвет от непривычки. Ваня так ослаб, что пришлось поставить ему капельницу. Артём не пил.

— Везём на базу Диксон-3, — сказал старший медик, вытирая пот. — Мы из бункера МЧС-7, переждали первую волну. Приказ — эвакуироваться на север и подобрать всех выживших по пути. У Карского моря последняя база.

У моря. Туда, куда Максим мечтал добраться.

Вездеходы тронулись.

За окном мелькала выжженная земля. Километры пепла и обугленных остовов. Ничего живого до самого горизонта. Красный крест на борту казался Артёму насмешкой. Где были эти кресты, когда умирали дети? Когда умирал его брат?

Артём сидел, уставившись в пол. Лена попыталась взять его за руку. Он отдёрнул, отвернулся к стене.

— Дядя Артём заболел? — спросил Ваня.

— Да, милый. Но он поправится.

Поправится ли?

За окном мелькали километры мёртвой земли.

Тишина.

— Доехали, Макс, — прошептал Артём едва слышно. — Я довёз их. Но кого?

Первые слова за неделю. Лена сжала его руку. На этот раз он не отдёрнул её. Вездеход нёс их на север, к морю. В котором не было Максима. И шестерых детей.

🔥🔥🔥

Глава 9. Последний берег

«Когда заканчивается топливо, начинается настоящая жизнь» — надпись углем на борту мёртвого вертолёта

25 марта 2027 | День 84 катастрофы

Локация: ~50 км до базы Диксон-3

Температура: +40°C | Ветер: слабый

Население базы: неизвестно

***

Артём сидел в углу, прижавшись лбом к горячему стеклу. За окном чёрная пустыня, изредка разбавленная обугленными остовами деревьев. Земля треснула, как пересохшие губы. В трещинах — пепел, спрессованный в серые пласты.

Ваня дремал у него на коленях. Мальчик похудел так, что рёбра проступали через майку. Дышал часто, неглубоко. Губы потрескались, в уголках — засохшая кровь.

Лена сидела напротив, обхватив колени. Смотрела в пустоту. За две недели после спасения она не пыталась больше заговорить с Артёмом. Поняла — бесполезно.

Я обещал довезти. Что дальше? Мальчик на коленях — всё, что осталось от семерых детей. Напоминание о провале.

Водитель, один из спасателей МЧС, вёл молча. Его форма пропиталась солью, белые разводы расползлись подмышками. В кабине стоял запах пота, бензина и прокисшей ткани.

— Ещё час, — сказал он, не оборачиваясь. — Если дорога не провалилась.

Артём не ответил. Не было смысла. Слова закончились вместе с Максимом, остались под грудой обожжённой земли у реки.

Ваня заворочался, приоткрыл глаза.

— Дядя Артём, мы скоро приедем?

— Скоро.

Ложь давалась легко. Правда была сложнее: они никуда не ехали. Просто двигались из одного ада в другой.

Ландшафт начал меняться. Чёрная выжженная пустыня уступала место каменистой тундре. Здесь огню нечего было жрать — голые камни, редкий лишайник. Температура чуть упала — тридцать восемь вместо сорока. Почти прохлада.

— Вон она, — водитель кивнул вперёд.

База Диксон-3 выглядела как свалка. Никаких заборов, никаких укреплений. Просто хаотичное скопление палаток, навесов, землянок. Дым поднимался из десятков костров: готовили, кипятили воду, жгли мусор.

У въезда — кладбище техники. БТРы, грузовики, даже два вертолёта. Всё мёртвое, обездвиженное. Артём заметил: из некоторых машин торчали шланги. Сливали остатки топлива. До последней капли.

УАЗ остановился у большой армейской палатки с красным крестом.

— Приехали, — водитель заглушил мотор. — Медчасть. Вас осмотрят, определят в жилой сектор.

Из палатки вышел военный врач. Майор по погонам, лет пятьдесят. Седая щетина, красные от недосыпа глаза.

— Так, давайте по очереди. Сначала ребёнок.

Артём передал Ваню. Мальчик вцепился в его майку, не хотел отпускать.

— Я с дядей Артёмом!

— Конечно, малыш. Я только посмотрю.

Врач унёс Ваню в палатку. Артём остался снаружи, тупо глядя на кладбище машин.

Из палатки донёсся кашель. Потом голос врача. Встревоженный.

— Сестра, кровь!

Артём дёрнулся к входу. Лена удержала за руку.

— Подожди. Дай им работать.

***

Десять минут тянулись как час. Наконец врач вышел, вытирая руки спиртовой салфеткой. На рукаве — пятна крови.

— С мальчиком сложно, — сказал он прямо. — Кашель с кровью, увеличенные лимфоузлы. Может быть что угодно — туберкулёз, последствия отравления дымом, радиация.

Он достал из кармана бутылочку с мутной жидкостью.

— Самодельный препарат. Вытяжка из морских водорослей, йод, ещё кое-что. Если это щитовидка от радиации — поможет. Если нет... — пожал плечами.

— Он выживет? — Лена спросила то, что Артём не мог.

Врач долго молчал. Потом посмотрел прямо в глаза Артёму.

— Я не даю гарантий. Но давайте попробуем. Дышать пока может — шанс есть.

Ваню вынесли на носилках. Бледный, но в сознании. Увидел Артёма, слабо улыбнулся.

— Дядя Артём, я хороший мальчик? Я не плакал.

Сглотнул. Отвернулся.

— Очень хороший, — Артём погладил его по голове. — Самый лучший.

Отнесли в палаточный госпиталь. Артём хотел идти следом, но врач остановил.

— Вы тоже нуждаетесь в осмотре.

— Я в порядке.

— Конечно. Все так говорят. — Врач вздохнул. — Ладно. Жильё вам выделят в секторе Б. Палатка номер сорок семь. Пайки — два раза в день, утром и вечером. Воду экономьте — пресной мало.

— А работа?

— Какая работа? — врач усмехнулся невесело. — Выживание — это и есть работа. Но если хотите быть полезным — в рыбацкие бригады всегда нужны люди. Или стройка — копаем землянки к зиме.

Зима. Артём не думал так далеко. Казалось, мир закончится раньше.

Пошли искать палатку. Сектор Б оказался скоплением разномастных укрытий в полукилометре от берега. Военные палатки перемешались с самодельными навесами. Кое-где начинали копать землянки — готовились к холодам.

Палатка сорок семь стояла с краю. Рваная, залатанная. Внутри три нары из досок, ведро для воды, керосиновая лампа без керосина.

— Дворец, — сказала Лена, оглядываясь.

Первая шутка за две недели. Артём не отреагировал.

Улеглись. Артём у входа, Лена в глубине. Жара в палатке стояла невыносимая, но это было лучше, чем прямое солнце.

Вечером принесли пайки. Вяленая рыба, морские водоросли, кружка мутной воды. Ели молча. Рыба была пересолена, водоросли горькие. Но это была еда.

За стенкой палатки кто-то разговаривал.

— ...последний бензин три дня назад потратили. На операцию. Баба рожала, осложнения.

— И что, выжила?

— Баба — да. Ребёнок — нет. Но генератор теперь мёртвый. Последняя капля была.

— Значит, всё. Каменный век.

— Ага. Только камни знали, как без моторов жить. А мы забыли.

Артём закрыл глаза. В темноте сразу всплыло лицо Максима. Потом — Маши, Саши, других детей. Шесть маленьких могил, которые он не успел толком отметить.

Я довёз одного из семи. Герой, блядь.

***

День 89 | +39°C

Утро началось с воя сирены. Ручная, механическая. Крутил какой-то солдат на вышке.

— Общий сбор! Все на плац!

Плац — громко сказано. Просто расчищенная площадка между палатками. Народ собирался медленно, нехотя. На глаз около трёх тысяч. Остатки армейских частей в выцветшей форме. Учёные с полярных станций — их можно было узнать по обветренным лицам. Гражданские всех мастей — кто как выжил.

На импровизированную трибуну поднялся полковник. Или кто там остался старшим. Погоны выцвели, разобрать трудно.

— Товарищи! У меня важные новости. Вчера нам удалось поймать радиосигнал. Передают с базы Мурманск-2. Они тоже выжили. Примерно пять тысяч человек.

Гул прокатился по толпе, нарастая от задних рядов. Кто-то закричал.

— Когда помощь?

Полковник поморщился, потёр лоб тыльной стороной ладони.

— Помощи не будет. У них та же ситуация. Нет топлива, нет транспорта. Но сам факт... Мы не одни. Это уже что-то.

— Что-то! — крикнул кто-то из толпы. — Жрать нечего, а он про «что-то»!

— Еда есть, — отрезал полковник. — Море даёт рыбу. Организуем бригады, наладим вылов. Главное — дисциплина. Без неё мы звери.

— Уже звери! — тот же голос. — Вчера Петров лишнюю рыбину спёр!

Поднялся шум. Люди начали спорить, кричать. Кто-то полез в драку.

— Тишина! — рявкнул полковник. — Вот именно поэтому нужны правила! Совет поселения решит, что делать с воровством. А пока — все по рабочим группам!

Толпа нехотя расходилась. Артём остался стоять. Смотрел на этих людей, усталых, грязных, потерянных. Три тысячи душ, застрявших на краю мёртвого мира.

Мы? Какие мы? Я даже не знаю их имён.

Подошёл пожилой мужчина. Седая борода, руки в мозолях.

— Ты новенький? Я Семёныч. Рыбацкая бригада номер три. Людей не хватает.

Артём молчал.

— Не разговорчивый? Ну и ладно. Работать умеешь — говорить необязательно. Приходи. Научу сети ставить.

Семёныч ушёл, не дожидаясь ответа. Артём поплёлся к госпиталю проведать Ваню.

Мальчик спал. Дыхание хриплое, но ровное. Медсестра, девушка лет двадцати, поправляла ему одеяло.

— Как он?

Артём вздрогнул от собственного голоса.

— Температура спала. Это хорошо. Даём водоросли, как доктор велел. — Она помолчала. — Он вас звал. Во сне.

— Что говорил?

— «Дядя Артём обещал». Только это. Снова и снова.

Обещал. Довезти. Защитить. Вырастить.

Сколько ещё обещаний я не сдержу?

Вернулся в палатку. Лена сидела у входа, перебирала морские водоросли, отделяла съедобные от ядовитых. Научилась уже.

— Был у Вани? Как он?

— Живой.

— Это хорошо. — Она помолчала. — Артём, ты же понимаешь, нам нужно...

— Меня позвали в рыбацкую бригаду.

Лена удивлённо подняла глаза. Артём говорил. Не много, но говорил.

— Это... это хорошо. Правильно.

Замолчали. Каждый думал о своём. За стенкой палатки кто-то пел пьяным голосом, фальшиво. Песню про море, чаек и Владивосток. Из прошлой жизни.

Артём лёг, закрыл глаза. Завтра рыбалка. Послезавтра тоже. И так каждый день, пока море даёт рыбу. Пока Ваня дышит. Пока есть, ради чего вставать.

Может, этого достаточно. Может, большего и не нужно.

Но где-то в глубине души он знал: это только начало. Мир менялся, температура падала. Скоро станет как раньше. Только «раньше» больше не вернётся.

И им придётся учиться жить в этом новом мире. Без моторов, без надежды, без Максима.

***

День 92 | +37°C

— Вода! Мне нужна вода для Вани!

Лена чуть не выронила флягу. Артём говорил. Впервые за две недели молчания полноценная фраза, с эмоцией, с требованием.

Она молча протянула флягу. Артём выхватил, побежал к госпиталю. Ваня метался в жару, губы совсем высохли. Артём по капле влил воду в рот мальчика.

— Пей, малыш. Потихоньку.

Ваня приоткрыл глаза, узнал.

— Дядя Артём... ты пришёл...

— Я здесь. Никуда не уйду.

И Артём понял: не врёт. Действительно никуда не уйдёт. Что-то изменилось. Лёд внутри дал первую трещину.

***

День 98 | +33°C

Рыбацкая бригада номер три вышла в море на вёсельной лодке. Мотора не было, да и бензина тоже. Гребли по очереди, меняясь каждые полчаса.

Семёныч показывал, как ставить сети.

— Вот так петлю делаешь. Видишь? И груз обязательно, а то снесёт.

Артём повторял движения. Руки помнили. Отец учил похожим узлам. Давно. В другой жизни.

Вытащили первую сеть. Десяток рыбин, не больше. И среди них...

— Твою мать, — выругался молодой парень из бригады. — Глаз-то сколько!

Рыба с тремя глазами. Два на месте, третий на лбу.

Семёныч спокойно выпутал её из сети, бросил в общую корзину.

— Едим и такую. Выбора нет.

Уродливая рыба. Радиация, химия, температурные скачки. Море тоже изменилось.

Но есть надо. Жить надо.

Вечером разделили улов. На каждого по три рыбины. Мутант досталась Семёнычу. Старик спокойно выпотрошил её, засолил.

— Не смотри так, парень. Это ещё цветочки. Вот когда совсем без глаз пойдут — тогда беда.

Чёрный юмор выживших.

***

День 105 | +28°C

Совет поселения собрался в большой палатке. Человек тридцать, представители от разных групп. Споры шли жаркие.

— Делить поровну! — кричал кто-то из гражданских. — Все равны!

— Равны? — огрызнулся здоровенный рыбак. — Я с утра до ночи в море. А ты палатки охраняешь. И паёк одинаковый?

— А дети? Старики? Им что, подыхать?

Артём сидел в углу, слушал. Те же споры, что были в бункере. Что будут всегда, пока люди остаются людьми.

И вдруг услышал свой голос.

— Дети должны есть первыми. Потом все остальные.

Тишина. Все повернулись к нему. Молчун заговорил.

— А почему дети? — спросил рыбак.

— Потому что мы для них выживаем. Не для себя.

Странно было слышать собственный голос. Хриплый от долгого молчания, но твёрдый.

Старый учёный с полярной станции кивнул.

— Парень прав. Дети — приоритет. Иначе зачем всё это?

Проголосовали. Большинство за. Дети будут получать полный паёк независимо от работы.

Маленькая победа. Но важная.

Артём видел лица тех, кто голосовал против. Запоминали его. Злились. Совет расходился с руганью — кто-то предлагал изгнать вора, укравшего рыбу. Другие кричали, что изгнание — смертный приговор.

Артём слушал молча, но знал: споры будут ещё. И хуже. Еды станет меньше. Начнутся болезни. Придёт настоящая зима.

Зима покажет, кто люди, а кто звери, — подумал он, глядя на спорящих. — И звери окажутся в большинстве.

После совета к Артёму подошла женщина. Лет сорока, усталое лицо.

— Спасибо. У меня дочка восьми лет. Болеет. Я боялась... — она запнулась, сглотнула.

— Не за что.

Но женщина схватила его руку, сжала.

— За всё. За то, что напомнили — мы ещё люди.

Ушла быстро, вытирая глаза. Артём остался стоять, глядя на свою руку. Когда в последний раз его благодарили? Когда он последний раз чувствовал, что сделал что-то правильное?

***

День 109 | +26°C

Ваня уже мог выходить на улицу. Слабый, худой, но живой. Держался за руку Артёма, шёл к морю мелкими шажками.

— Смотри, дядя Артём! Краб!

Маленький краб сидел на камне. Ваня потянулся схватить, поскользнулся. Плюхнулся в воду по пояс.

Вынырнул весь в водорослях, отплёвываясь. И засмеялся. Звонко, по-детски.

— Я как водяной! Смотри!

Накинул водоросли на голову, скорчил рожу. Что-то дёрнулось в уголке рта. Мышцы лица растянулись сами.

Он улыбался.

Едва заметно, криво. Но улыбался.

Лена, стоявшая неподалёку, замерла. Смотрела на Артёма, как на чудо. Первая улыбка за месяц. Лёд начинал таять.

— Пошли, водяной, — Артём помог Ване вылезти. — Простудишься.

— Я не простужусь! Я же северный человек! Как ты говорил!

Северный человек. Артём сам не помнил, когда это говорил. Но Ваня помнил. Дети всегда помнят важное.

***

День 112 | +24°C

Стройка новых землянок. Копали, таскали камни, укрепляли стены, сколачивали перекрытия из плавника. К зиме нужно подготовить нормальное жильё.

Артём работал наравне со всеми. Спина болела, руки в мозолях. Шестнадцать исполнилось где-то между рыбой, землянками и дровами. Физический труд отвлекал. Главное — успеть.

Ваня «помогал» — таскал мелкие камешки в пластиковом ведёрке. Важно надувал щёки от усердия.

— Смотри, дядя Артём! Я большой камень несу!

«Большой» камень был размером с кулак. Но для Вани — целая гора.

— Я как папа! — вдруг выдал мальчик. — Папа тоже камни носит!

Артём замер с камнем в руках. Папа. Не дядя Артём — папа.

Другие работники притихли, косились. Все знали его историю.

Ваня ждал реакции. В глазах надежда пополам со страхом. Вдруг обидится? Вдруг уйдёт?

Артём медленно опустил камень. Присел на корточки перед мальчиком. Долго молчал, подбирая слова.

— Да, — сказал наконец. — Как папа.

Ваня просиял. Бросился обнимать. Маленькие ручки обхватили шею Артёма, вцепились крепко.

— Я знал! Я знал, что ты мой папа!

Артём обнял в ответ. Осторожно, будто боялся сломать. Через плечо мальчика увидел Лену. Она улыбалась сквозь слёзы.

Вот так. Просто. Стал папой. Не родил, не усыновил официально. Просто мальчик решил — и всё.

Может, так и должно быть в новом мире. Просто и честно.

***

День 115 | +22°C

Первые капли упали во время обеда. Сначала никто не поверил — показалось. Но потом...

— Дождь! — крик пронёсся по лагерю. — Дождь идёт!

Люди выбегали из палаток, из землянок. Подставляли лица каплям. Плакали. Смеялись. Кто-то просто стоял, не веря.

Дождь. Обычный дождь. Не кислотный, не радиоактивный. Просто вода с неба.

Артём вышел с Ваней на руках. Мальчик визжал от восторга, ловил капли ртом.

— Папа, смотри! Вода! С неба вода!

— Вижу, малыш.

— После дождя всегда радуга!

Артём поднял глаза. Серое небо, тяжёлые тучи. Никакой радуги.

— Может, потом будет, — сказал он. — Когда солнце выйдет.

— Точно будет! — Ваня был уверен.

Дождь усилился. Струи воды смывали пепел с камней. Впервые за месяцы стал виден их настоящий цвет: серый, бурый, местами даже красноватый. Земля жадно впитывала влагу.

Семёныч стоял под дождём, раскинув руки. Лицо задрано к небу, глаза закрыты.

— Пахнет, — сказал он. — Чувствуете? Дождём пахнет. Настоящим.

Артём принюхался. Действительно, запах мокрой земли, свежести. Почти забытый.

— Может, трава вырастет, — мечтательно сказала молодая женщина рядом. — Хоть какая-нибудь.

— Не вырастет, — буркнул кто-то. — Земля мёртвая. Семян нет.

— А вдруг под камнями сохранились?

— Вдруг!

Люди спорили, но без злости. Дождь принёс что-то кроме воды. Надежду? Или просто напоминание, что мир всё ещё способен на чудеса. Маленькие, незаметные, но чудеса. Мир пытался вернуться к жизни — упрямо, зло. Точно так же, как и они.

Ваня уснул на руках, убаюканный шумом дождя. Артём отнёс его в палатку, укрыл. Вышел обратно под дождь.

Лена стояла у входа, протянув ладони каплям.

— Я думала, больше никогда не увижу дождь, — сказала она тихо.

— Я тоже.

— Артём... — она повернулась к нему. — Спасибо. За то, что вернулся. К нам.

— Я никуда не уходил.

— Уходил. Но вернулся. Это важно.

Постояли молча под дождём.

Дождь кончился так же внезапно, как начался. Тучи разошлись, выглянуло солнце. Низкое, северное. Не жаркое чудовище последних месяцев, а обычное солнце.

И тут Ваня, разбуженный тишиной, выскочил из палатки.

— Папа! Папа, смотри!

Артём повернулся. И замер.

Радуга.

Бледная, едва заметная. Но она была. Дуга над морем, над изуродованным миром.

Ваня прыгал от восторга.

— Я же говорил!

Артём поднял мальчика на руки, показал на радугу.

***

День 120 | +20°C

Артём проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Папа! Папа, пора на рыбалку!

Ваня стоял у нар, уже одетый. Даже лицо умыл, щёки блестели от воды.

— Семёныч сказал, сегодня мой черёд грести! Я же уже большой!

— Конечно, большой, — Артём сел, потёр глаза. — Иди, скажи Семёнычу, что мы скоро.

Ваня убежал. Топот босых ног по камням, радостный крик снаружи.

Лена уже встала, готовила завтрак. Вяленая рыба, отваренные водоросли, кружка чая из какой-то местной травы. Роскошь по нынешним меркам.

— Он тебя с пяти утра ждал, — сказала она, улыбаясь. — Боялся проспать первую рыбалку.

— Упрямый.

— В отца.

Артём замер с кружкой у губ. В отца. Уже естественно звучит. Уже правда.

Позавтракали быстро. Артём взял снасти, пошёл к причалу. По дороге встретил Коннова, тот самый майор-врач.

— А, наш молчун! Как мальчик?

— Нормально. Поправился.

— Молодец. — Коннов помолчал. — Слушай, тут у одной женщины роды скоро. Сложные будут. Если что... сможешь кровь сдать? У тебя первая группа, универсальная.

— Смогу.

— Спасибо. — Врач хлопнул его по плечу. — Знаешь, я сначала думал — не жилец ты. Того... — постучал по виску. — А ты вон как. Ожил.

— Было ради кого.

— Правильно. Это главное.

Разошлись. Артём спустился к воде. Лодка покачивалась на волнах. Семёныч уже там, проверял сети.

— О, папаша пришёл! — старик подмигнул. — Готовь сына, сейчас поплывём.

И Семёныч теперь.

Ваня прибежал, запыхавшись. В руках маленькое весло, выструганное специально под его рост.

— Я готов!

Сели в лодку. Ваня взялся за вёсла с таким серьёзным видом, что Артём еле сдержал улыбку. Грёб старательно, сопя от усилия. Лодка двигалась зигзагами: то влево занесёт, то вправо.

— Держи ритм, — подсказывал Семёныч. — Раз-два, раз-два. Как я учил.

К месту лова добрались за час вместо обычных тридцати минут. Но никто не жаловался. Мальчик учился. Это важнее скорости.

Вытащили сети. Улов богатый, две дюжины рыбин. И среди них...

— Гляди-ка, — Семёныч поднял странную рыбу. — Совсем без чешуи. Гладкая, как...

— Как дельфин! — подсказал Ваня.

— Точно. Мутирует живность. Приспосабливается.

Голая рыба. Природа не сдавалась. Менялась, уродовалась, но упрямо цеплялась за жизнь.

Обратно грёб Артём. Ваня устал. Мальчик сидел на корме, болтал ногами в воде.

— Папа, а мы всегда теперь тут жить будем?

— Не знаю. Возможно.

— А школа будет? Раньше были большие школы.

— Может, будет. Если построим.

— Я помогу строить! Я уже большой!

Худенький, загорелый, живой. Выжил.

Ваня болтал ногами в воде, рассказывал что-то про рыбу без чешуи. Артём слушал.

К берегу подошли уже к обеду. Солнце грело ласково, двадцать два градуса. Скоро лето. Только без зелени, без птиц, без насекомых. Мёртвое лето на мёртвой земле.

Но с живыми людьми.

На берегу их встречала Лена. Увидела богатый улов, улыбнулась.

— Молодцы! Ваня, ты уже настоящий рыбак!

Мальчик расцвёл от похвалы. Начал взахлёб рассказывать про рыбу без чешуи, про то, как грёб, как чайка села на нос лодки.

Артём разгружал сети, слушал их голоса. Обычная семейная сцена. Муж вернулся с промысла, жена встречает, сын рассказывает о приключениях.

Только это не совсем семья. И мир вокруг не совсем нормальный. Но они старались.

***

День 180

Вечер. После ужина Артём сидел у порога их новой землянки. Достроили на прошлой неделе. Четыре стены, крыша, даже маленькое окно из разбитой машины.

Дом. Первый дом после катастрофы.

Ваня играл неподалёку с другими детьми. Строили город из камешков, спорили, где будет площадь, где магазин.

— А зачем магазин? — спрашивала девочка лет семи. — Денег же нет.

— Потом будут! — уверенно отвечал Ваня. — Папа сказал, всё потом будет!

Артём не помнил, чтобы такое говорил. Но дети любят придумывать. И верить в придуманное.

Лена вышла из землянки, села рядом. Долго молчала, смотрела на море. Потом заговорила. Тихо, будто боялась спугнуть момент.

— Артём... мне нужно тебе что-то сказать.

Он повернулся, увидел её лицо. Бледное, напряжённое. И понял ещё до слов.

— Ты беременна.

Не вопрос. Констатация.

Лена кивнула. Руки дрожали, она спрятала их в карманы.

— Два месяца примерно. Я... я не была уверена. Но теперь...

Молчание. Только море шумело, накатывая на камни. Вечный звук, переживший конец света.

— Я боюсь, — сказала Лена. — У нас ничего нет. Ни лекарств, ни нормальной еды. Что если ребёнок родится больным? Что если я умру при родах, как та женщина неделю назад?

Артём вспомнил. Рожала жена рыбака. Ребёнок шёл неправильно, началось кровотечение. Спасти не смогли. Хоронили вдвоём — мать и дитя.

— И вообще... — Лена запнулась. — Этично ли это? Рожать в таком мире? Без будущего, без надежды. Обрекать ребёнка на...

Она замолчала, прижала ладони к животу. Еле заметный жест, но Артём увидел. Пальцы впились в ладони так, что побелели костяшки.

— Я даже не уверена, хочу ли его, — прошептала она. — Это ужасно, да? Но я боюсь не родить ещё больше. Боюсь, что если откажусь от этого шанса — от последнего, что осталось нормального, человеческого... то окончательно сломаюсь.

— Лена.

Она замолкла, подняла глаза. Скажи, что всё будет хорошо. Соври мне красиво.

Артём молчал, подбирая слова. Потом взял её за руку. Холодные пальцы вздрогнули в его ладони.

— Если мы не попробуем, — сказал он медленно, — зачем мы вообще спасались? Зачем я тащил Ваню через весь ад? Зачем ты учишь детей писать?

— Но...

— Мир дерьмовый. Будущего не видно. Но мы здесь. Живые. И пока живые, надо пытаться.

Помолчал. Вспомнил Максима. Его веру, его жертву.

— Всё получится. Я обещаю.

Лена смотрела на него. В глазах блеснули слёзы.

— Ты правда думаешь, мы справимся?

— Не знаю. Но попробуем.

Она обняла его. Резко, крепко. Уткнулась лицом в плечо. Плечи дрогнули. Плакала. Артём неловко погладил её по спине.

— Всё будет... — начал он и осёкся.

Не мог сказать «хорошо». Это была бы ложь. Но «всё будет» — это правда. Что-то точно будет.

Ваня прибежал, запыхавшись.

— Мама! Папа! Смотрите, что я нашёл!

Мама. Впервые назвал Лену мамой. Она подняла голову, вытерла слёзы.

В руках у мальчика странный камень. Круглый, с дыркой посередине.

— Семёныч сказал, это счастливый камень! Если посмотреть в дырочку на закат, желание сбудется!

— Правда? — Лена взяла камень, улыбнулась сквозь слёзы. — И что ты загадал?

— Чтобы у меня был братик! Или сестричка! — выпалил Ваня.

Артём и Лена переглянулись. Потом Лена притянула мальчика к себе.

— Знаешь что? Похоже, твоё желание уже сбывается.

— Правда?! — Ваня подпрыгнул. — У меня будет братик?!

— Или сестричка.

— Ура! Я буду старшим братом! Как дядя Максим!

Побежал рассказывать новость другим детям. Его крики разносились по всему поселению.

Проводил взглядом. Повернулся к морю, где садилось солнце. Обычное солнце при обычной температуре. Только без чаек, без водорослей на камнях, без рыбацких судов на горизонте.

Зато с беременной женщиной рядом. С мальчиком, который зовёт его папой. С призрачным шансом на будущее.

Не густо. Но больше, чем было два месяца назад.

— Артём?

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть.

Он пожал плечами. Но Лена видела: слова дошли.

Солнце коснулось горизонта. В последних лучах море казалось золотым. Красиво.

— Пойдём домой, — сказал Артём.

Домой. Странно говорить это про землянку. Но другого дома у них не было. И не будет.

Встали, пошли к своему жилищу. Ваня уже ждал у порога, весь в пыли, счастливый.

— Папа, когда родится братик, я научу его грести! И рыбу ловить! И буквы писать!

— Сначала пусть родится.

— Родится! Я в дырочку смотрел!

Зашли в дом. Лена зажгла лампу. Рыбий жир коптил, но давал свет. Ваня улёгся на свою лежанку, счастливо бормоча про будущего братика.

Артём сел у окна, смотрел на засыпающее поселение. Четыре тысячи душ, застрявших на краю мира. Бывшие военные, учёные, простые люди. Все равны перед лицом конца света.

Завтра опять на рыбалку. Послезавтра тоже. Ловить рыбу, есть горькие водоросли, пить опреснённую морскую воду.

Лена погасила лампу. В темноте слышалось дыхание: Ваня посапывал во сне, Лена устроилась на своей лежанке.

— Артём?

— Да?

— Мы выживем?

Он думал про Максима. Про его веру в север, в прохладу, в новую жизнь. Про Машу, которая до конца заботилась о младших. Про всех, кто не дошёл.

— Да, — сказал он в темноту. — Мы выживем.

🔥🔥🔥