Гасконец. Том 3. Москва

Глава 13

Я оглядел собравшихся. Через моё плечо уже заглядывали мушкетёры. Мазовецкий гордо стоял в паре метров от нас, в ожидании. Я подошёл к нему. Воеводе хватило одного взгляда на меня, чтобы всё понять.

— Эти ублюдки мертвы? — спросил он.

Я не сразу понял, кого имел в виду пан. Потом уже догадался, что он надеялся допросить шведов. Увы.

Арман кивнул, а затем залез в карету. Он явно что-то искал. Я не думал, что в карете было второе дно для пленников, но останавливать д’Атоса не стал. Ситуация складывалась прескверная. Но на рефлексию и сожаления времени не было. Я распряг из кареты лошадей — они были не такими уставшими, как наши. Запрыгнув на одну из них, я спросил у воеводы:

— По реке бы они куда попали?

— По Дону можно прямо в Смоленск, но можно сойти на берег и раньше.

— Всё мы не прочешем, — задумался Зубов. — Но патрули их поймать всё равно смогут. Вот только…

— Они были здесь! — вдруг крикнул из кареты Арман д’Атос. — Видимо, Анри успел прийти в себя.

— Что ты нашёл? — спросил я, возвращаясь к другу.

Тот уже вылезал из кареты. В руке он сжимал носовой платок. Победно улыбнувшись, он развернул его, и мы увидели вышитые на нём литеры «M. d. C.» Я побледнел и переспросил:

— Он хранил его все эти годы?

— Что там, сукины дети! — наконец терпение покинуло воеводу Мазовецкого.

— Мари де Шеврёз, — кивнул Арман д’Атос. — Он этот платок всю испанскую кампанию с собой носил. Он был в карете и оставил его нам.

— Значит их высадили по дороге! — я ударил кулаком по карете. — Но где?

— Здесь не так много развилок, — Мазовецкий задумчиво закрутил ус и оглядел своих людей. — Разделимся. Может быть у них в лесу есть какая-то избушка, чтобы отсидеться.

— Вы эти места знаете, воевода, вам сейчас и руководить, — сказал я.

Мазовецкий кивнул и принялся быстро и деловито раздавать приказы. Он разбил на в группы по трое. Поскольку де Порто и д’Атос не знали французского, они были со мной. Нашей задачей было ехать не спеша, выискивая любые следы стоянок у кромки леса. Зубов с парой поляков должен был съехать на ближайшей развилку. Сам Мазовецкий взял себе свежую лошадь и направился в Оршу, чтобы организовать больше людей. Возможно, стоило сделать это раньше. Пожелав друг другу удачи и оставив на тракте пустую карету, мы бросились на поиски.

Все молчали. Очень скоро пан Мазовецкий скрылся из виду. Потом и Зубов свернул с тракта, отправившись куда-то в сторону Полоцка. Мы же всё вглядывались в подлесок, надеясь отыскать там хоть что-то. Сломанные кусты, выщипанную траву. Вот только глазастого Зубова, выручившего нас в похожей ситуации, рядом уже не было. К счастью, королевские мушкетёры оставались королевскими мушкетёрами. Когда отчаяние уже начало прокрадываться в моё сердце, из леса раздался выстрел.

— Туда! — закричал я и мы въехали в подлесок.

Дальше лошади уже нормально не прошли бы, и мы спешились. А потом и вовсе бросились бежать, на ходу заряжая пистолеты. Очень скоро, мы оказались у одинокой лесной хижинки, откуда прямо сейчас раздавался звон стали. Я побежал к дверям, а товарищам указал на окна. Простые, не застеклённые. Из хижины донёсся слабый стон, а потом холодный смех Анри д’Арамитца. Я подскочил к двери и пинком распахнул её.

Мушкетёра окружило трое. Точнее, четверо, но один из четверых уже был мёртв. Правда и Анри досталось. Он едва стоял на ногах, но не из-за ран. Скорее всего, действие того порошка, который заставили вдохнуть де Порто. Вот только здоровяка усиленно приводили в чувство, а гугенот словно бы очнулся сам. Он пошатывался, путы всё ещё висели на нём. И всё же, руки он как-то освободил и теперь отбивался одной шпагой против трёх. Эльжбета, всё ещё спящая, лежала за ним.

Я выстрелил. Теперь противников у Анри было всего двое. Через мгновение, из окон показались мушкетёры. Я спокойно перезарядил пистолет, и с улыбкой сказал:

— У вас не так много вариантов, парни. Сдавайтесь и расскажите нам всё.

Шведы переглянулись. Один из них повернулся ко мне, убирая в ножны шпагу.

— Его Величество не зря вам не доверял.

Передо мной стоял драбант, несколько лет назад раненный мною на дуэли. Второй его приятель лежал застреленным. Я со вздохом покачал головой.

— Мне очень жаль, приятель.

— Как вы там говорите… à la guerre comme à la guerre?

— На войне как на войне, — кивнул я. — Для меня честь взять вас в плен, месье.

Мы сперва разоружили и связали шведов, а уже потом привели в чувство Эльжбету. Чернобровая не была напугана, скорее, она была в гневе. И совсем не смотрела на д’Арамитца, который тоже старался держаться от девушки подальше. Мы осмотрели хижину, в надежде отыскать хоть какие-то письма. Перевернули всё верх дном, но даже маленькой записочки найти не удалось. Наши пленники тоже грустно молчали, хотя я уже понимал, зачем их послали. Когда мы закончили с осмотром помещения и повели драбантов к дороге, я спросил:

— Почему вы сразу не поехали с весточкой для Карла Густава?

— Человека послали, шевалье. Можешь не беспокоиться.

— Тогда зачем вам пленный мушкетёр?

— Пленный мушкетёр и дочь приближённого к Королю воеводы, — усмехнулся драбант.

Он постарел за эти годы куда сильнее моего. Неудивительно, ведь Швеция всё это время вела войны там и тут. Неудержимый аппетит Карла X, сильнее всего отражался не на шведских границах, а на шведских подданных. Мы говорили с ним на французском, а Анри д’Арамитц уже переводил на польский. Эльжбета кивала, хотя и не смотрела на своего… кем бы он ни был. Де Порто и д’Атос держались чуть позади нас и не вмешивались в разговор.

Мы вышли к тракту и огляделись. Если воевода ещё не проскакал мимо с подкреплением, имело смысл направиться прямо в Оршу. Но нас было семеро, а лошадей всего три.

— Вернёмся к карете? — предложил д’Атос то, о чём я думал прямо сейчас.

— Рискованно, — покрутил ус Исаак де Порто.

Я кивнул, и безо всякой надежды на честный ответ, спросил у драбанта:

— Сколько вас ещё прячется?

— Ни одного, — улыбнулся пленник. — Вы всех убили, шевалье. Даже меня, правда ещё об этом не знаете.

— О чём вы?

— Мой отец посадит их на кол, — с улыбкой сказала Эльжбета. — Или четвертует. Зависит от них.

— Они мои пленники, — пожал плечами я. — Не думаю, что у воеводы Мазовецкого хватит денег их выкупить.

— Выкупить? — переспросил Анри д’Арамитц. — Мы на чужой земле, Шарль, у нас их попросту отберут.

— Под пытками они всё расскажут, — попыталась успокоить меня панночка.

Она говорила на польском, но пленники её прекрасно понимали. Один из них — незнакомый для меня — сухо рассмеялся и кивнул. Второй, тот с которым я бился на дуэли, устало произнёс:

— Это я и имел в виду, шевалье. Но пусть ваша совесть будет чиста, я знал на что иду, ради своего Короля. А на что ты пошёл ради чужого?

— Хватит, — я взмахнул рукой.

Драбанты послушно замолчали. Потом я перешёл на польский, обращаясь к панночке и Анри д’Арамитцу:

— Нам лучше в Оршу, там меньше шансов, что шведов попытаются отбить свои.

Эльжбета кивнула. Анри перевёл мои слова на французский, для оставшихся двух мушкетёров. Мы вышли из леса, и панночка забралась на одну из лошадей. Анри поначалу сопротивлялся, и тогда де Порто сам усадил его на вторую. Третья просто плелась сзади, потому что мы с д’Атосом не хотели даже на минуту терять пленников из виду.

Минут через десять, мы уже видели приближающихся к нам всадников. Во главе их был Мазовецкий воевода. Они остановились метрах в трёх от нас, и панночка сразу же поехала к отцу. Они обнялись, и я впервые увидел на глазах у этого (не скрою, жутковатого) человека слёзы. Он долго прижимал к себе Эльжбету, а потом они вдвоём подъехали к нам.

— Вы спасли мою дочь, — обратился он ко мне, но я только качнул головой в сторону Анри.

— Анри д’Арамитц, — представился тот.

Воевода посмотрел на него с подозрением. Тогда я пояснил:

— Мы прибыли уже когда Анри развязался и застрелил одного из шведов. Ещё троих он бы точно положил, мы просто помогли.

— Знатный рубака? — поднял бровь воевода.

Анри холодно посмотрел на меня, я рассмеялся. Чернобровая что-то шепнула на ухо отцу и тот тоже улыбнулся. Тогда я решился задать самый неприятный для себя вопрос:

— Я бы хотел попросить вас о милости, вельможный пан.

— Говори! — рассмеялся воевода Мазовецкий.

— Сохраните жизнь пленникам. Карл Х уже знает, что я поступил на службу Алексею Михайловичу. Знает и то, что я приехал сюда. Но… это достойные и честные люди, просто враги.

— Ты из книжки рыцарской что-ли? — сплюнул на землю воевода. — Обещаю им лёгкую смерть, тебя устроит?

Я посмотрел на драбанта. Тот улыбнулся, посмотрел на меня с какой-то теплотой и тихо сказал:

— Благодарю вас, шевалье.

Я отвернулся. Нам нужно было возвращаться в Смоленск.

Мы встретились с войском Алексея Михайловича, когда он уже подступал к Витебску. Передав грамоту от Яна II Казимира Алмазу, я отправился проверять своих гасконских кадетов. Они под руководством Диего чувствовали себя прекрасно. Не то, чтобы они скучали по войне. Скорее, их вдохновляли будущие победы. Я провёл смотр, навестил раненных, помолился вместе со всеми за убитых. Война шла хорошо, как бы меня не расстраивала эта формулировка.

Мы продолжали продвижение и очень скоро осадили Витебск. Только после этого Алмаз, вместе с посольством, направился к Орше. Мы выпили с ним на прощание и даже обнялись.

К тому времени, Витебск уже находился в речной блокаде. Я и морском то деле ни черта не понимал до сих пор, а уж в речном судоходстве и подавно. Но какие-то вооруженные кораблики блокировали Западную Двину и не давали приближаться польским судам. Наши уже установили тяжелые артиллерийские орудия и регулярно обстреливали город. Меня так и не представили командующему — но я предположил, что им был тот самый дворянчик, с которым я виделся при встрече с Алексеем Михайловичем. Сам Царь также покинул войско, уведя за собой не маленькую часть армии. Зубов сказал, что он отправился к Орше.

В стене уже было несколько брешей, но пока что защитники успешно отбивали все попытки штурма. Однако, долго так продолжаться, разумеется, не могло. Гасконцы были бодрыми и весёлыми. Всё время говорили о том, что их «шевалье» — это ключ от любой крепости. Поскольку они уже начинали понемногу говорить на русском, слух об этом облетел всё войско. Болтали о моих подвигах под Аррасом, Бапомом и теперь уже Смоленском. Я знал, что очень скоро, гасконских стрелков пустят штурмовать бреши. Так что, мы просто тренировались и готовились. А я мечтал о штык-ноже.

У русских было несколько аналогов — багинетов. Главной их проблемой оставалось то, что такие ножи вставлялись прямо в ствол. А значит приходилось тратить время на вкручивание лезвия, прямо в разгар боя, между выстрелами. И всё же, глядя на Витебск, я всё сильнее понимал. Без багинетов я потеряю куда больше людей, чем с ними.

Пришлось идти к обозному голове. Худому до ужаса дьяку, кутающемуся в полушубок даже летом. Выслушав меня, он пошёл уже к голове денежному и долго с ним спорил. Мне оставалось только стоять рядом и терпеливо ждать. Наконец, урегулировав вопрос, дьяк назвал цену за сотню багинетов. В моём отряде, учитывая новое подкрепление, пришедшее по Балтике, сейчас было около четырёх сотен. Я решил, что этого будет достаточно. И пусть цена кусалась, я мог себе позволить сорить золотом.

Затем мы с Диего собрали гасконцев и объявили повышенное жалование тем, кто пойдёт в штыковую. Набравшимся ста добровольцам, мы выдали багинеты. Парни прекрасно знали, как с ними обращаться, но мы всё равно потратили пару дней на тренировки. Учились не столько колоть — с этим то гасконцы справлялись безо всякой муштры. Но и быстро вкручивать и откручивать багинет. В ночь перед штурмом, я заплатил уже хлебному голове, и тот выделил чуть больше меда, мяса и хлеба для моей сотни.

Я не мог позволить себе остаться в стороне. Когда, по утру, запела артиллерия, я попросил у обозного ещё один багинет для себя. Посмотрев на меня с уважением, дьяк выделил мне ещё один. Я пристегнул его к поясу. Мушкетёров я оставил позади. Моим долгом было рисковать собой в первых рядах, но им это было ни к чему. Конечно же, они сопротивлялись. Но я напомнил друзьям о том, что в этом походе стою выше их по званию. И им придётся выполнять мои приказы. Де Порто рассмеялся и обнял меня.

— Наконец-то из тебя вышел толк, шевалье.

Мне было нечего ему ответить. Пушки били по Витебску, унося с собой всё новые и новые жизни. А в это время, в Орше, Алмаз и Ян II Казимир обсуждали условия мира. Наконец, прозвучал сигнал к атаке. Мы двинулись ровной линией, останавливаясь через каждые пять шагов, для выстрела. Потом снова перезаряжались прямо на ходу, чтобы выстрелить снова. Рядом со мной погиб человек, просто упал, выпав из шеренги. Мне на лицо попала его кровь, но я только помолился себе под нос за его душу.

О меткости гасконских стрелков уже ходили легенды, и судя по всему, они дошли и до защитников Витебска. Если в начале штурма, кто-то ещё пытался выходить на стены и вести огонь, то очень скоро, поляки забились в норы.

Мы дошли до бреши, потеряв с десяток человек из первой сотни. Вторая шла за нами, метрах в пятидесяти. Одно из ядер обрушило участок стены, к которой мы как раз проходили. Оно не расширило имеющую брешь, едва прикрытую тюками и мешками. Взрыв обвалил свод стены, и камни повалились на баррикады, погребая под собой оставшихся защитников. Нам оставалось только взобраться по обломкам на стену. Я закричал:

— Каждый второй, багинеты!

И сам же принялся быстро вкручивать лезвие в ствол своего ружья. Мы начали лезть по обрушенной стене, словно приглашающей нас внутрь крепости. Защитники открыли огонь, но сорок гасконцев быстро подавили их огнём. Почти каждый выстрел бил в цель, и у поляков просто не было шансов. Я первым взлетел на стену, и сразу же ко мне подскочило трое с саблями.

Я насадил первого на штык. Ловким движением бросил умирающего в объятия его товарища. Третий успел ударить меня саблей, но я принял выпад на ствол ружья. А затем приклад вошёл в лицо нападавшего и тот повалился со стены. Всё больше и больше гасконцев выбиралось следом за мной. Оставшаяся дюжина поляков, пытавшаяся остановить нас в рукопашной, полегла меньше чем за минуту.

— Багинеты на пояс! — снова рявкнул я, занимая укрытие.

Бойня продолжилась. Защитников крепости было меньше пары тысяч человек. Скорее всего, значительно меньше. Наш отряд в четыре сотни человек, безо всякого труда занял всю стену. Любое сопротивление подавлялось плотным, но что самое важное, точным и прицельным огнём. Спустя двадцать минут, поляки сложили оружие. Мушкетёры бросились меня поздравлять, но я не чувствовал никакого удовлетворения. И уж тем более, никакой радости. Что-то было не так.

— У меня какое-то очень нехорошее предчувствие, — сказал я, когда ворота Витебска открылись.

— Интуиции всегда следует доверять, — ответил мне де Порто. В его взгляде я тоже разглядел беспокойство.

— Даже если, когда не знаешь, чего стоит опасаться? — невесело рассмеялся д’Атос.

Де Порто кивнул. Мы смотрели на взятый Витебск со стены, и я никак не мог понять, что же именно не так. Не с крепостью. Тут мы сработали чисто. Но что-то в общей картины выбивалось, ускользало от меня и не давало покоя. Анри д’Арамитц положил руку мне на плечо, но ничего не сказал. Его молчаливой поддержки было достаточно. А потом, к нам подбежал Зубов.

— Беда, Шарль! — крикнул он, переводя дыхание.

Зубов был ранен в руку, но словно не обращал на это никакого внимания. Он едва перевязал рану своей же рубахой, и она висела плетью. Лицо стрелецкого головы было бледным. А здоровая рука так крепко вцепилась в рукоять сабли, что костяшки побелели.

— В войске?

— Нет. Шарль, твоя жёнка в Пскове же?

— Боже… — понял я сразу же.

— Стрельцы тамошние, бунт подняли, — бесцветным голосом произнёс Зубов. И я сразу же понял, отчего у меня так сжималось сердце.