Гасконец. Том 3. Москва

Глава 20

Я смерил пушкаря взглядом, таким же пристальным, как и он меня. Секунду мы оба молчали. Незнакомец едва заметно улыбался, явно чувствуя своё превосходство. Я только усмехнулся.

— О моих подвигах все знают. Я взял Аррас, Бапом, Смоленск и Витебск. Мои гасконские стрелки сражались под Рокруа и сейчас мы выиграли битву. Что именно ты знаешь? — спокойно ответил я.

— Я знаю, что вы отдали русским свои чудо-ружья, — улыбка пушкаря угасла.

— Кто ты такой и кому ты служишь? — пытаясь скрыть облегчение, сказал я.

Конечно же, сейчас меня куда сильнее бы беспокоило, если вскроется информации о застреленном мною короле Швеции.

— Его Величество и Его Преосвященство об этом тоже вскоре узнают, — пожал плечами я. — Вы же не думаете, что я бы попытался это скрыть?

Пушкарь — точнее, тот, кто надел эту форму — помрачнел.

— И всё же, — сказал он. — Я пошлю и своего человека, чтобы Мазарини узнал о вашем предательстве.

— Почему предательства? Франция получит точно такие же ружья.

Шпион Мазарини посмотрел на меня с недоверием.

— И почему я должен вам верить, месье д’Артаньян.

— Шевалье.

— Не думаю, что вы достойны этого титула.

— Вы на волосок от дуэли, кем бы вы ни были, — спокойно ответил я. Шпион усмехнулся.

— А вы на волосок от смерти.

Из темноты вышел человек. Гасконский стрелок, которого я знал уже несколько лет держал в руках арбалет. Охотничий, почти бесшумный. Он вздохнул и сказал:

— Прошу прощения, шевалье, — сказал он.

— Глупо вот так выдавать человека, которого всё это время за мной шпионил, — ответил я с улыбкой.

— Почему же? Если мы вас убьём, это уже не будет иметь никакого значения. Если вы сможете оправдаться, считайте это подарком от Его Преосвященства, — сказал шпион. Я бросил короткий взгляд на гасконца.

— Оно того стоит?

— Я с самого начала работал на Его Преосвященства, — ответил он. — Так что вопрос лояльности тут не стоит. Разве что личных симпатий. Я верю вам, шевалье.

— А я вот нет, — продолжил пушкарь. — Вы делаете для чужой страны куда больше, чем следовало бы делать простому наёмнику.

— Я остановил Швецию от экспансии, теперь она не угроза для Короны.

— Славянская уния угроза.

— Между нами целая Империя и кусок Испании.

— Империя почти догорела и скоро развалится на мелкие княжества. Если Речь Посполитая их пожрёт, а мы сможем завоевать владения Габсбургов, мы неминуемо столкнёмся. Вы вывели из-за стола одного сильного игрока, чтобы тут же посадить на его место нового.

Вообще, звучало резонно. Я прекрасно понимал, что мои действия были действительно нацелены на укрепление и усиление родной страны. Но как я мог признаться в этом людям, один из которых сейчас держал меня на прицеле. Проблема была в том, что и карту деревенского контуженного дурачка я уже давно не мог разыграть. Никто бы не поверил в том, что я не задумывался о вещах, сказанных шпионом.

— Убьёте сейчас, или дождётесь, когда Его Величество получит мои ружья? — попытался я сменить тему на ту, в которой моя позиция была чуть более уверенной.

— Сейчас, если не расскажете о своих симпатиях здесь, — улыбнулся человек в форме пушкаря.

— У меня нет никаких симпатий, — не моргнув глазом, солгал я. — Швеция сейчас опасна, чем уния, которая развалится через год. Они перессорятся уже к лету. Славяне никогда не будут жить в мире, они только и делают, что режут друг друга.

— Думаю, вы правы, — кивнул шпион. — Я здесь уже давно, и могу согласиться.

— К тому же, они принадлежат разной вере. На юге вроде как общее яблоко раздора, на которое претендуют ещё и мусульмане. Поверьте, мне, даже если сейчас царь с королём договорятся, в дальней перспективе это на Франции никак не отразится. А Швеция монолитна, и всё ещё вдохновлена победами прошлого короля.

— Ладно, — пушкарь кивнул гасконцу и тот разрядил арбалет. Я выдохнул. Жить стало чуточку проще.

— Его Величество должен получить моё письмо, равно как и мои оружейники должны получить приказ передать ему чертежи.

Я бросил короткий взгляд на гасконца. Что-то мне подсказывало, что чертежи уже давно были у Его Величества. Но из нежелания ссориться со мной, он держал эту карту в рукаве. Доказательств у меня не было, так что я промолчал. Шпионы тоже улыбались мне вполне невинно.

— Если ко мне претензий больше нет, осталось решить, что мне делать со шпионом в своих рядах.

— Ничего, — усмехнулся гасконец. — Сделаем вид, что ничего не было, чтобы не подрывать дисциплину.

— Как удобно, — рассмеялся я в ответ.

— И можете держать через меня тайную связь с Его Преосвященством, когда мы вернёмся во Францию. Зачем союзникам секреты?

— Я так понимаю, если с вами что-то случится, Мазарини может усомниться в моей верности?

— Вы как всегда догадливы, шевалье, — поклонился гасконец. — И не забывайте, что каким бы грязным и коварным шпионом я не был, я проливал за кровь и готов пролить ещё не раз.

— Тяжело с вашей профессией живётся? — уже теплее спросил я. Гасконец кивнул.

— Никому бы не пожелал. Мы всё уладили?

— С вами, да, — я кивнул гасконцу и повернулся к пушкарю. — А вы что скажете?

— У вас своя работа, у нас своя, — ответил шпион.

Я вздохнул. К сожалению, это было правдой.

— Тогда, я надеюсь, ещё не скоро вас увижу.

Мы не стали пожимать друг другу руки. Просто разошлись в стороны, убедившись ещё раз, что никто нас в такой тёмный час не мог видеть или слышать.

Утром пришли первые дурные новости. Ян II Казимир и Алексей Михайлович, конечно же, ни о чём не договорились. Переговоры затягивались. Шведы получили тело своего короля и вернулись в Ригу. Оставшиеся во главе армии полковники решили не рисковать и стали дожидаться решения риксрода. Это шведский совет, вроде парламента у англичан. Мне совсем не улыбалось сидеть в лагере ещё несколько дней. Поэтому, когда вечером появился Алмаз, я первым же делом направился к нему. Глава Посольского приказа выглядел не слишком хорошо. Он слез с лошади, передал её кому-то из своих личных слуг и посмотрел на меня:

— Не говори, что вы решили возвращаться домой.

— Вот, чёрт, — усмехнулся я. — Именно за этим, я и пришёл.

— Я сам виноват, что не установил точных сроков службы, — покачал головой Алмаз.

— Мы даже бумаг никаких не подписали, — улыбнулся я.

— Это не смешно, — вздохнул глава Посольского приказа. — Когда вы снимаетесь и как пойдёте? Через Архангельск?

— Постой, постой. Давай начнём с тебя. Почему такой мрачный и как идут дела?

— Это уже дело Русского царства. Не обижайся, шевалье.

Алмаз уже собирался пройти мимо, но я пошёл следом за ним. Тогда он остановился и повернулся ко мне. Видно было, насколько мужчина раздражён.

— Слушай. Я хочу отпустить гасконцев и остаться сам. Хотя бы лет на пять, как мы и договаривались с Алексеем Михайловичем. Но я могу задержать людей, если дело серьёзное. Просто они уже устали и их осталось, здоровых, не так много. Капля в море, Алмаз.

— Останешься как инструктор?

— Я надеялся, как помещик. Говори, что случилось. Не служи мы разным королям, стали бы друзьями, и ты это знаешь.

— Но мы служим разным царям, шевалье, — отрезал Алмаз. Я вздохнул.

— Я могу сделать что-то для переговоров?

— Ты наёмник, шевалье. Кто бы пустил тебя за стол?

— Я не сказал, что хочу помочь на переговорах. Я спросил, могу ли я что-то сделать для них. Помочь нам укрепить позиции?

— С нашими позициями, шевалье, всё в порядке. Если ты упрямство Яна Казимира размягчишь, вот тогда тебе всем миром спасибо скажем.

Я усмехнулся. С упрямством польских дворян я уже столкнулся, на примере воеводы Мазовецкого. Думаю, характер у Яна II Казимира был не менее тяжёлым. Так или иначе, нужно было что-то делать и тогда я спросил:

— Чего он хочет?

— Шевалье, это дело не твоего ума. Ты мне нравишься, как человек и как солдат. Но переговоры царей — это не место, куда ты можешь совать свой нос. Я достаточно чётко объяснил?

В голосе Алмаза звенела сталь. Я понимал, что сейчас лучше отступить. К тому же, у меня созрел новый план. Если я не могу подступиться через русских, почему бы не сделать это через поляков.

Я нашёл мушкетёров. Анри уже рассказал Исааку и Арману о чернобровой и их небольшой проблеме. Все трое сидели в нашей части лагеря, завтракая хлебом и сыром. Вина у них не было, что меня в какой-то степени удивило. Они сидели прямо на земле, расстелив старые одеяла и тихо обсуждали возможный исход переговоров. Исаак и Арман довольно часто смеялись, а вот Анри, по своему обыкновению, был задумчив и меланхоличен.

Я подсел к друзьям, и все сразу же повернулись ко мне. Исаак рассмеялся:

— Узнаю этот взгляд.

— Да, Шарль что-то задумал, — кивнул Анри д’Арамитц.

— Верно. Сватовство.

— Что⁈ Ты ж женат, — не понял Арман. Я покачал головой и указал на гугенота.

— Будем сватать нашего будущего католика, — сказал я. — И заодно подружимся с нашими, если повезёт, союзниками.

— Слуги двух господ долго не живёт, — вздохнул де Порто.

— Нам не нужно им служить, просто выведать, что творится.

— И мы сейчас просто возьмём и поедем в польский лагерь, просить руки у дочери воеводы? — спросил Арман.

— Нет, сперва вы подготовите свадебные дары. Особенно Анри. А я возьму бутылку водки и поеду к воеводе.

— Водку?

— Если традиции сватовства те, о которых я думаю, то да. Сват едет представлять жениха с бутылкой и говорит за него. С польским у меня не так хорошо, как у Анри, но мы придумаем что-нибудь.

— Я думаю, ты сошёл с ума, — покачал головой Анри д’Арамитц.

— А я думаю, что мне нужен повод развязать язык воеводе Мазовецкому, — с улыбкой ответил я.

Схватил из корзины ломоть хлеба, отломил себе сыра и направился в палатку. Порывшись в своих вещах, я нашел немного подходящих для такого случая монет. Купить бутыль водки было не сложно, но нужна была хорошая. Так что, доев сыр и хлеб и запив его вином из своих запасов, я направился к Алмазу. Не скажу, что глава Посольского приказа был рад меня видеть. Он был занят с какими-то бумагами и вообще чудо, что меня к нему пустили.

Когда я вошёл в палатку к Алмазу, тот смерил меня холодным взглядом и тяжело вздохнул.

— Что ещё, шевалье?

— Хотел водки у вас купить.

— Так иди к обозному! — не выдержал Алмаз.

Кажется, я уже начинал его раздражать. К сожалению, меня это только веселило. То есть, я, то понимал, что у главы Посольского приказа и без меня полно проблем. Но я действительно хотел помочь ему и его государю.

— Но самую лучшую можно достать разве что через вас, — ответил я, и высыпал на стол несколько золотых дукатов. — Лучшую. Ради нашей с вами дружбы. И я отстану, клянусь.

— Ты что-то задумал, сукин сын?

Тело д’Артаньяна всё-таки дёрнулось, но я вовремя остановил руку. Не хватало ещё схватиться за шпагу в палатке знатного дипломата и одного из доверенных людей царя.

— Нужно сосватать моего друга, — пожал плечами я.

— Господи, если слышишь меня, дай мне терпения, а этому дурню хоть немного разума, — закатил Алмаз глаза к небу.

А потом подошёл к своему сундуку и достал оттуда небольшой сосуд. Он был стеклянным, что уже многое говорило о его стоимости. Алмаз вернулся ко мне и протянул бутыль.

— Ты водкой же хлебное вино называешь? — спросил он.

Я кивнул. Тогда Алмаз продолжил:

— Это поляцкая. Лучшая, что я пил. Из Познани.

Я с благодарностью принял водку и поклонился. Алмаз только махнул рукой. Я же пулей выскочил из его палатки и принялся седлать коня. Положил водку в седельную сумку. Перед этим, я обмотал её своим плащом. Не мушкетёрским, а обычным. Ружьё брать не стал. Оно никак бы мне не помогло, в случае, если поляки всё-таки решат меня прибить. Оставил только шпагу и пистолет. Попрощавшись с товарищами, я поскакал в лагерь возможных союзников.

Меня остановил первый же конный разъезд. Двое поляков с аркебузами и саблями зашли мне с боков и обнажили оружие. Один из них спросил на своём языке:

— Кто таков, и чего тебе здесь надо?

— Шарль Ожье де Батс де Кастельмор, шевалье д’Артаньян.

— Чего⁈

— Французский наёмник. Еду к вельможному пану, воеводе Мазовецкого.

— Зачем?

— По делу, что приключилось с нами в Орше, — ответил я. — Так ему и передайте.

— Не станем мы ничего передавать! — бросил мне второй поляк. — Поворачивай назад, пока голова на плечах.

Мне очень не хотелось вступать в схватку с потенциальным союзником. Поэтому я улыбнулся и сказал:

— Паны, ну чего вы горячитесь. Тут душа человека спасается.

— Что ты опять несёшь!

— Друг мой хочет католичество принять. А воевода его от смерти спас, под Оршей. Соображаешь?

Всадники переглянулись.

— В крестные его просить едешь?

— Ну тут как воевода решит, — уклончиво ответил я.

— А не врёшь?

— Если вру, меня ж ваш воевода на кол и посадит, — я усмехнулся. Поляки в голос рассмеялись.

— Это как пить дать, посадит. С него станется. Поезжай, проводим.

Так, с почетным конвоем я и добрался до лагеря. Меня встретили не слишком доброжелательно. Все вокруг были какими-то хмурыми и как будто уже понимали, что мира между Речью Посполитой и Русским Царством не будет. Но всё же, мне позволили добраться до палатки, принадлежащей Мазовецкому. Сам воевода сидел рядом с ней, за небольшим столом и читал какую-то грамоту. Завидев меня, он сразу же свернул её и убрал за пазуху. Я спешился.

— Вельможный пан, как я рад вас снова видеть, — с улыбкой произнёс я. Разве что руки для объятий не раскинул.

— Тебя кто пустил, рожа ты наёмническая? — взревел Мазовецкий.

— Всадники, как только услышали, какие вести я везу, — мне стоило некоторых усилий сохранять улыбку на лице.

Я всё время повторял себе: чтобы ты сам о себе не думал, начнёшь драку, из лагеря живым не выберешься.

— Что за вести? — спросил воевода.

— Если я правильно помню традиции, нам лучше в палатку пройти.

— Зачем ещё?

— От сглаза.

Я вынул из седельной сумки бутылку. Глаза воеводы расширились, он и по форме узнал, что я привёз. Покачав головой, он сказал:

— Выбрось из головы это, шевалье.

— Уже лучше, чем рожа наёмническая, — ответил я. — Воевода, я не отниму у вас много времени. Речь идёт о спасении души моего друга.

— Неужели он надумал… — воевода сразу же замолчал.

Я кивнул. Тогда вельможный план тяжело вздохнул и повёл меня в свою палатку. Там он выгнал всех слуг и положил руку на пояс. Опасно близко от его сабли. Я приподнял одну бровь, вместо того, чтобы спрашивать: «неужели мы вот так собрались разговаривать?». Но воевода Мазовецкий стоял с каменным лицом и просто сказал:

— Задумал что дурное, я тебя мигом зарублю.

Я ничего не ответил и развернул плащ. Протянул воеводе водку. Тот не стал принимать её сразу, и тогда я сказал:

— Я убедил своего друга принять католичество. Анри хочет жениться на вашей дочери и…

— А с чего мне кровиночку за наёмника отдавать⁈ — взревел воевода. Думаю, его услышали во всём лагере. Может и до Яна Казимира долетело.

— Он королевский мушкетёр, пан, — ответил я таким спокойным тоном, на какой вообще был способен. Учитывая обстоятельства.

— Да хоть бы он Папе Римскому калоши чистил, какое мне дело! Он у вас там королевский мушкетёр! А сюда он прибыл, как наёмник! Который наших людей с пищали бил!

— Но мы заключим мир и…

— Какой ещё мир! Ты хоть знаешь, как переговоры проходят! Нам до мира, как до твоего Парижа, на гусях скакать.

— Нет, — удивился я. Воевода сказал именно то, что мне было нужно. — Что-то не так с переговорами?

— Ты совсем ничего не знаешь?

Я покачал головой. Воевода вышел на секунду из палатки, чтобы плюнуть на землю за её пределами. Вернувшись, он сложил руки на груди и задумчиво спросил:

— Этот твой Анри, он серьёзный хоть малый?

— Самый доблестный, из всех, кого я видел. И самый порядочный.

— Паскуда, — вздохнул воевода Мазовецкий. — В другое время бы, может быть… но не будет мира, шевалье.

— Отчего же?

— Садись, француз. Сейчас расскажу.