Гасконец. Том 3. Москва

Глава 25

Мы встретили с Алексеем Михайловичем в его личном кабинете. Царские хоромы были по-прежнему слишком уж величественными и слишком дорогими. Я никак не мог привыкнуть к новой обстановке. Тем более, после нескольких встреч с Алексеем Михайловичем в простом шатре, во время войны. Царь был приветлив, но всё равно достаточно холоден. Сразу было видно, что его занимали сейчас куда более сложные дела. Соблюдя все необходимые формальности, поклоны и передав его личному слуге подарки, я наконец-то смог сказать:

— Государь, у меня здесь бумаги о том, как идут дела во вверенном мне поместье.

— Вы уже расплатились за него, шевалье, — махнул рукой Алексей Михайлович. — Нет нужды.

— И всё же, я хотел бы поделиться успехами.

— Для чего?

— Чтобы мой метод могли перенять другие, — улыбнулся я, кладя бумаги на стол.

Алексей Михайлович на них даже не посмотрел.

— Вряд ли успехи одного иностранца заинтересуют всю страну, — ответил он.

На его столе и без того было полно грамот, писем и бумаг иного рода. Но я не сдавался.

— Посмотрите на мой годовой доход, прошу вас. От моего двора ни разу не было просрочки, ни по одному из налогов. Я регулярно даю в долг соседям…

— Это, кстати, грех, — чуть улыбнулся царь.

— Я не ростовщик, возвращают ровно столько, сколько берут. И часто я прощаю долги, хорошим людям. Государь, это правда важно.

— Почему? — Алексей Михайлович всё-таки взял бумаги. Пролистав их, он несколько раз кивнул. Улыбка на его лица стала немного шире.

— Потому что я хочу увеличить доход ещё сильнее, но упёрся в потолок.

— Я вижу… вы приносите как хороший купец, шевалье, — царь отложил бумаги. — Но вы ещё не самый богатый человек в моём Царстве. Даже не в первой десятке.

— Но я начал ни с чем.

— Глупо врать своему царю. Вы накопили достаточно, пока были наёмником.

— Я начал ни с чем, — твёрдо повторил я. — Без влиятельной семьи, без обширных земель. И я могу поделиться своими секретами со всеми, кто будет слушать.

— Не думаю, дорогой шевалье, что вас захотят слушать, — покачал головой Алексей Михайлович. — Вы не знаете бояр, к счастью для вас. Позвольте мне догадаться. Вы принесли какие-то европейские новшества, которые сработали в Гаскони и теперь работают в вашем поместье. Похвально, правда. Но что-то я не вижу, чтобы ваша родная Франция богатела на ваших новшествах, а не на новой войне с Испанией.

— Позволите ли вы мне сказать, государь, что родной страной я считаю Московское Царство?

— Сказать позволю, — Алексей Михайлович покачал головой. — Но не поверю.

— Я специально выписал рост доходов. Из года в год. Взгляните. Неужели вы не хотите, чтобы больше ваших дворов росли также, как и мой?

Царь вздохнул. Он ещё раз взял в руки бумаги, снова перелистал их. Нашёл нужный листок, где я аккуратно вывел все нужные цифры. Только график не нарисовал, потому что к графикам в XVII веке были готовы ещё меньше, чем к освобождению крестьян. Алексей Михайлович кивнул, и всё-таки снова улыбнулся. Потом он посмотрел мне в глаза и сказал:

— Хорошо, это может впечатлить. В чём секрет? Я слышал про школы, но также слышал, что вы скупаете хлеб, а не растите его сами.

— Мы растим, но его не всегда хватает. Секрет в производстве. Производство приносит больше дорогих товаров, дорогие товары приносят больше денег. Для производства нужны специалисты, их мы растим также, как другие ваши подданные растят хлеб.

— И что будет, если все станут растить специалистов, а не хлеб?

— Хлебу тоже нужны свои специалисты, государь. Новым мельницам, новым пекарням нужны люди. Я смогу всё это организовать, если у меня будет больше крестьян.

— Ну так купите их! Вы же такой богатый, шевалье, — рассмеялся царь. Я покачал головой.

— Хороших крестьян не покупают, они должны приходить сами. Добровольно. И работать добровольно, тогда они работают на совесть. Вы же сами видите. Сколько у меня беглых за эти годы?

— Если вы скажете «нисколько», я посчитаю вас дураком, решившим соврать своему царю, — Алексей Михайлович покачал головой.

— Четверо, — улыбнулся я. — За всё время. И поверьте, это были не те крестьяне, на которых держится двор.

— Вы не стали их ловить?

— Больше денег бы потратил, — пожал плечами я. — Но остальные работают лучше, чем у кого бы то ни было.

— Мне донесли, что вы не берёте с них оброк.

— Верно донесли. И всё равно, денег нам хватает.

— Я понимаю куда вы клоните, — махнул рукой царь. Снова. — Весь этот гуманизм, всё о чём пишут ваши мыслители. Вы думаете, я не читал вашего Декарта? Или что Алмаз не пересказывал мне Спинозу? За кого вы меня держите, шевалье? Я прекрасно понимаю, как работают все ваши «новые методы». И скажу вам одно — их не примут. Бояре вас в лучшем случае отравят. Пока живого человека можно выжать досуха сегодня, никто и не подумает о ваших «методах»! И если вы мне скажете какую-нибудь глупость, вроде «счастливый крестьянин лучше работает», я выгоню вас.

— Мне не нужен счастливый крестьянин, — вздохнул я. — Мне нужен крестьянин, который сам сделает выбор и придёт ко мне.

— Это невозможно. Я отменил Юрьев день.

— Верните его. Война закончилась, бунтов давно не было. Страшные времена позади, — солгал я. — Верните Юрьев день и сами увидите, что мы все станем ещё богаче.

— Я не о земных богатствах мечтаю, — зло бросил Алексей Михайлович. Но я уже понимал по его тону и голосу, что, хотя бы часть его хочет пойти мне навстречу. Препятствием может служить только орда сидящих на его шее дворянчиков.

— А о благе для своего народа, — кивнул я. — И что же, я не благо вам принёс?

Алексей Михайлович сжал губы и очень долго ничего не говорил. Повисла пауза, которую я не спешил нарушать лишней болтовней. Мысли нужно было укорениться. Царю нужно было пространство для внутренней борьбы. Хорошее и справедливое в нём сейчас сражалось с чем-то дряхлым и трусливым. Но я хорошо узнал Алексея Михайловича там, где каждый человек показывает своё истинное лицо. На войне. Так что я верил в своего государя.

— Сатану же заболтает! — наконец рассмеялся царь. — Я созову бояр. Можете пока отдохнуть в Москве.

На том мы и попрощались. Я действительно какое-то время провёл в столице. Большую часть времени я искал подарки для домашних: Анны с дочерью, Планше и его семьи. Потом на всю Москву и дальше прогремел царский указ о возвращении Юрьева дня. А потом улицы захлестнули гуляния и праздник. Как-то так вышло, что я случайно изменил прозвище Алексея Михайловича с Тишайшего на Справедливого. Я был рад, но нужно было возвращаться домой. Точно следовало успеть к ноябрю, к ближайшему Юрьеву дню. Я ещё раз встретился с Алексеем Михайловичем, от всего сердца поблагодарил его за помощь и несколько раз пообещал, что он не пожалеет о своём решении. Царь лишь сказал, что жалеть возможно придётся мне, если затея окажется настолько удачной, что бояре посчитают меня своим врагом.

Но терять время было нельзя. Я вернулся домой и первым же делом выкупил у соседей их землю. Не у всех соседей разом, конечно, а просто один двор, с хорошими полями и рекой поблизости. Мы снесли почти часть построек, чтобы на освободившихся просторах разбить новые поля. Оставшиеся начали переоборудовать под свои нужды. Затем я заложил у реки водяную мельницу. Вопрос с хлебом нужно было решать.

Я не стал «покупать» мельника, как мне настойчиво предлагали соседи. Не из скупости, а просто следуя своим принципам. Нужные мне люди всё равно сами пришли на Юрьев день. В новом сезоне, на моих полях уже работало несколько десятков человек. Большая их часть были несемейными — молодые, но способные люди, не привязанные к дому. Они охотнее всего селились в построенных мною общежитиях, и уже там находили себе семьи. Многие отправлялись на заработки, так как я предлагал им подписывать договор на несколько лет. От Юрьева дня до другого Юрьева дня.

Конечно же, такой договор ничего не стоил. Я честно предупреждал крестьян, что это скорее «соглашение», и к нарушившему договор не применится никаких санкций. Кроме одной — я уже не приму его к себе. Это действовало лучше всего. А ещё, все пришедшие ко мне крестьяне какую-то часть дня посвящали обучению в школе, даже взрослые. Для них, мы завели специальные вечерние классы. Всего пара часов в день, но с той же стипендией, что и у детей.

Когда с моих полей собрали первый урожай, встал вопрос о его продаже. Мельница и пекарня уже работали, и можно было двигаться дальше. Я напряг все свои нейроны, чтобы вспомнить хоть что-то о сельском хозяйстве. Я сообразил, что наше трёхполье можно и улучшить, и сказал об этом Планше. Слуга рассказал, что во Франции цикл проходит в четыре года, а вообще, разбивать поля можно и не больше участков. Хватало бы разных видов зерна. Ещё он пожалел наших крестьян, работающих простой деревянной сохой. Поблагодарив Планше, я сделал две вещи:

Во-первых, отправил письма в Европу, с просьбой привезти картошки, подсолнечника и кукурузы. В Европе их уже знали, а я их безумно любил. Они отлично подходили для расширения севооборота, так что я просто совместил приятное с полезным.

Во-вторых, я закупил больше лошадей и плугов. Плуги оказались деревянными, и тогда я поехал в Москву снова. Встретившись с тамошними мастеровыми, я предложил им большие деньги за то, чтобы они смогли собрать для меня плуг с железными частями. Эту мою просьбу удовлетворили как раз к новому сезону. Когда прибыли и новые культуры.

Крестьяне оказались скорее заинтересованы в нововведениях, чем приятно меня удивили. Но просто вырастить картошку и кукурузу было задачей простой. Куда сложнее было её продать людям, понятия не имеющим, что с ней делать. Поэтому, я построил на дороге харчевню. Первые блюда готовил я сам, объясняя, как варить картошку и кукурузу, и что с ними потом можно делать. Блюда, кстати, назвали «французскими», с чем я спорить не стал. А потом мы с Планше сообразили, как делать подсолнечное масло. Ладно, я объяснил Планше чего хочу, а он сообразил.

Постепенно моё хозяйство росло. На третий год, после поездки к Алексею Михайловичу, я осмелел настолько, что уже в наглую копировал советские колхозы. Построил амбары и конюшни, коровники и свинарники. Но самым дерзким в моём плане была пенсия. Каждый человек, доживший до шестидесяти и проработавший на моей земле хотя бы год, получал комнату в новом бараке. Питание и уход до конца жизни. Я также давал ему какую-то копейку, сравнимую со стипендией, которую я платил в школе.

Это была скорее благотворительная или даже рекламная акция. Разумеется, ко мне тот же ломанулись все узнавшие об этом старики, чтобы отработать годик. Я не гнал их. Мне нужно было, чтобы обо мне ходили слухи. Чтобы новости медленно, но распространялись по окрестностям, а то и по всей России. В конце концов, я обещал настоящую пенсию, в хорошую для крестьянина сумму всем тем, кто отработал на меня двадцать лет. Оставалось до этого дожить.

Когда мой доход уже превысил тот, что я получал от военного предприятия в Гаскони, у моих крестьян были свои деньги. Не очень большие, но всегда была какая-то копейка. Я построил новую галантерею, и ещё пару магазинов с иными товарами. Купить теперь можно было почти всё: от бутерброда и простой одежды, до мебели. Ладно, я ужасный человек, я изобрёл бургер и картошку-фри в XVII веке и всё пытался понять, как сделать острые куриные крылышки в кляре.

Проблема была в том, что в отличие от иных моих «изобретений», я понятия не имел что такое кляр и как его готовить.

Но, жизнь становилась всё лучше и лучше. К нам регулярно, несмотря на постоянные войны всех со всеми, приезжали друзья. Когда приехали Сирано де Бержерак, с Джульеттой и сыном, я сразу почувствовал неладное. Но дети уже подрастали, и мы просто старались им не мешать. Я не слишком следил за этой первой детской влюблённостью, просто не допускал лишнего в этом возрасте уединения. Дела стали хуже, когда с сыном к нам приехали Эльжбета с Анри. Моя дочь вела переписку с обоими. И спустя уже десять лет, после моей встречи с Алексеем Михайловичем, разыгралась драма.

Оба парня приехали к нам одновременно. Оба друг о друге знали, и были уверены в том, что вот он «избранник», а второй «просто друг». В общем, мы едва избежали дуэли. Точнее, дуэль успела начаться, но мои крестьяне, уже неплохо соображавшие, что к чему, попросту растащили вооружённую молодёжь. Не обошлось без тумаков, и оба парня получили здоровенными оглоблями по спине. Но все выжили.

Я отправил дочь на неделю в Москву, под присмотром Планше. Она должна была прийти в себя, а потом перестать морочить мальчишкам голову и выбрать одного. Как только дочь (уже совсем взрослая) покинула наш дом, Анна заявила, что хочет ещё детей, пока она ещё не слишком стара. Технически, для XVII века она уже была слишком стара, но я видимо как-то сильно повлиял на неё своими замашками человека из XXI-ого. В общем, в сорок с хвостиком лет у нас появились сын и младшая дочь.

Старшая дочь, кстати, во время своей поездки в Москву познакомилась там с одним весьма приятным и образованным инженером. Они начали переписку, а через два года она вышла за него замуж. Женщины.

Я воспитывал сына, с четкой установкой продолжить моё дело. Даже попаданцы не вечны, и я прекрасно понимал это. Мне пришлось снова приехать к Алексею Михайловичу, уже под конец его правления. На руках у меня были все бумаги, как и в прошлый раз. Я не был великим знатоком истории, но понимал, что времени у меня мало. У Алексея Михайловича уже родился сын Пётр.

Мы обсудили дела в моём поместье и оказалось, что теперь денег у меня теперь больше, чем у самых крупных купеческих и боярских семей. Это было поводов для гордости, но в то же время, и поводом для беспокойства. Пришлось построить на своей земле большую православную церковь, чтобы хотя бы на один аргумент у недоброжелателей стало меньше. Алексей Михайлович поручил нескольким самым доверенным своим людям повторить мой эксперимент на своих землях. К своему удивлению, я узнал, что Алмаз и Трубецкой уже года три как организуют хозяйство по моим лекалам. Не без труда, но дела у них быстро пошли в гору.

Постепенно, нововведения входили в моду. На это ушло куда больше времени, чем я думал, но оно того стоило. Ни о каком дальнейшем закрепощении крестьян уже речи не шло. Пару раз случались сильный голод и неурожай, тогда мне приходилось выступать в качестве мецената. Я на свои деньги покупал хлеб в более удачливых областях и попросту раздавал его просящим. Конечно же, не обошлось без неприятностей. Где-то под самой Москвой, один из помещиков попросту бросил своих людей голодать, а весь отданный ему мой хлеб… перепродал. После того, как помещик случайно застрелился из моего ружья, большая часть его крестьян ушла ко мне…

Я сознательно не вмешивался в стрелецкий бунт 1689-го. Он слишком сильно повлиял на Петра I, так что раздавить бабочку в этом моменте истории было бы слишком опрометчиво. В любом случае, когда боярам отрезали бороды, я был уже немолодым человеком, наслаждающимся своей тихой и богатой жизнью. Конечно же, новый царь не раз навещал меня, интересуясь европейскими новшествами. А потом отправился в своё знаменитое путешествие.

Так что, я полностью спокоен за свою старость. Прожить две жизни, лучше, чем одну. Тем более, что я уже сейчас вижу, как изменилась моя страна по сравнению с учебником истории. Сможем ли мы пойти по-другому пути, избежать ужасов позднего царизма, а значит и гражданской войны? Понятия не имею, слишком далеко в будущее я не загляну. Но в XVIII век Россия вступила ещё более могущественной державой, и я подготовил для великого Императора Петра такой фундамент, который не смогут разрушить никакие невзгоды.

Но куда важнее то, что и в старости со мной оставалась моя Миледи. Дети, конечно, доставили хлопот, но у них своя жизнь. Сейчас я держу за руки свою старуху и думаю о том, что моя вторая попытка удалась.

КОНЕЦ.