Геноцид армян. Полная история

Вступление Мехмета Талаат-паши в должность великого визиря 22 января 1917 г. знаменует собой поворотный момент в истории Комитета «Единение и прогресс». После длительного этапа ежедневного управления делами руками великих визирей и министров, которые были то более, то менее покорными, КЕП публично подтвердил свою власть, поставив своего председателя во главе правительства. В своем поступательном движении по направлению к строительству новой Турции комитет имел возможность подвести баланс своей работы на своем ежегодном конгрессе, который состоялся 24 сентября 1917 г. в Стамбуле под председательством Мидхата Шюкрю, его генерального секретаря. Состав нового кабинета, избираемого Ассамблеей, не выявил никаких разительных перемен. Генеральный совет избрал свой кабинет, включавший Мусу Кязима, Саида Халима (бывшего великого визиря), Хайри-эфенди (шейх-уль-ислам), Хаджи Адиля (вали Эдирне, который организовал депортацию во Фракии осенью 1915 г.), Исмаила Энвер-паши (военного министра), [Гиритли] Ахмеда Насими [Саймана][4541], Ахмеда Джемаль-пашу (министра военно-морского флота), Мехмеда Джавида (министра экономики), Халил-пашу [Ментесе] (министра иностранных дел), Ахмеда Шюкрю (министра образования), Мустафу Шерефа, Гусейна Чахида (вице-председателя парламента) и Атиф-бея[4542] (первого делегата комитета иттихадистов, позже назначенного на должность вали Ангоры и Кастамону, армянское население которых он приказал депортировать или уничтожить)[4543].

Центральный комитет также оставался стабильным по составу. Кроме Мехмеда Талаат-паши и Мидхата Шюкрю, генерального секретаря, были избраны или переизбраны: д-р Назим, [Кара] Кемаль (министр снабжения, который был обвинен в создании «турецких» предприятий], [Юсуф] Риза[4544] (который занимался активной деятельностью в районе Трапезунда), Зия Гёкалп (идеолог комитета), Эйюб Сабри [Акгёль][4545] (федайи, который был постоянным членом Центрального комитета с 1908 по 1918 г.), д-р Рюсуги[4546] (который занимался активной деятельностью в Азербайджане и области Ван), д-р Бахаэддин Шакир (председатель Особой организации) и Филибели Ахмед Хильми[4547](вице-председатель Особой организации, который отвечал за операции в Эрзуруме)[4548]. Единственным примечательным продвижением в высшем органе партии было продвижение Хильми, который был правой рукой д-ра Шакира. Кроме того, следует отметить, что Центральный комитет теперь стал состоять из десяти членов и что лица, которые предположительно выступали против уничтожения армянского населения, теперь входили в состав как кабинета генерального совета, так и Центрального комитета. Даже Мехмед Джавид, который дистанцировался в начале войны, снова вошел в состав кабинета. Таким образом, не следует придавать слишком большое значение возражениям некоторых лидеров партии против антиармянских мер, тем более что наши знания о таких возражениях в основном базируются на сведениях, полученных позже некоторыми из их сторонников[4549]. Также возможно, что к началу осени 1917 г. армянский вопрос стал считаться закрытым, и казалось благоразумным больше на уровне правительства его не поднимать.

Обращение великого визиря, или Узаконивание государственного насилия

Обращение, с которым выступил Талаат-паша, может представить лишь косвенные признаки характера дебатов, имевших место внутри партии, поскольку оно должно было быть обнародовано на следующий день[4550]. Прежде всего министр повторил в присутствии всех доказательств официальный тезис об условиях, на которых Турция вступила в войну: «Морская атака русских в Черном море и нападение на суше на наши границы заставило нас принять сторону, к которой наша историческая судьба подтолкнула нас и занять наше место в одном ряду с великими державами»[4551]. Что же касается главного обвинения против Османской империи в государственном насилии, Талаат-паша чувствовал необходимость уделить больше половины своего обращения позиции правительства в отношении его нетурецких субъектов. Стоит остановиться на его замечаниях, которые представляли собой резюме и оправдание. «Наши враги, — начал он, — повсюду говорят, что мы плохо обращаемся с воюющими сторонами и вражескими комбатантами и что мы совершили всевозможные зверства в отношении армян и евреев, живущих в империи. К счастью, однако, люди, проживающие в разных местах, начинают понимать возмутительную пагубность таких сообщений, которые мы и многие стороны, соблюдающие нейтралитет, оспариваем во имя гуманности и справедливости». По информации великого визиря, американский посол Авраам Элкус и американские консулы Джексон и Бордон разоблачили клеветнический характер обвинений, выдвинутых против страны[4552]. Эти утверждения, опровергаемые депешей вышеупомянутых дипломатов, были неотъемлемой частью метода оправдания младотурок, в котором те систематически обращались к «иностранным» свидетелям. При этом было не важно, что такие свидетели высказывали противоположное тому, что затем утверждали младотурки. В данном случае Талаат-паше было легче сделать такое заявление, поскольку дипломаты, упомянутые им, не посещали Турцию со времени вступления США в войну и поэтому не были в состоянии возразить ему. Апелляция к «человечности» и «справедливости» раскрывает еще одну характерную черту младотурецких лидеров: обращение к ценностям, к которым они были совершенно нечувствительны, чтобы убедить своих собеседников в своей этической чистоте. На самом деле младотурецкий режим никогда не связывал свою идеологию исключительности с насилием; младотурки последовательно укрывались за «настоятельной необходимостью военного времени», как если бы им было стыдно за идеологического монстра, которого они взрастили и оживили.

«Армяне, — напомнил великий визирь своим слушателям в длинном историческом экскурсе в отношении армянского вопроса, — на протяжении столетий представляли жизненно важный элемент под флагом империи; будучи трудолюбивыми мирными гражданами, они в полной мере пользовались благами заботы государства, до тех пор, пока они не увлеклись сепаратистскими идеями, пришедшими извне»[4553]. Затем Талаат-паша привел неизбежный аргумент: «Армяне, которых мы не считали способными на дерзость совершения актов измены отечеству в период текущей мировой войны, были интегрированы, как и другие группы, в подразделения армии, и им также выдали оружие. “Комитаджи”, которые молчали, пока мы не вступили в войну, перешли от спокойствия к революции, от лояльности к призывам к бунту, как только русские пересекли наши границы и заняли некоторые из наших городов и сел. В третий месяц войны Врамян, депутат парламента из Вана, представил вали этого вилайета меморандум с подробным изложением армянских претензий; и этот меморандум был идентичен тому, что был ранее представлен Блистательной Порте. За представлением этого меморандума последовали дезертирство армянских солдат, завербованных в армию, которые бежали в горы с оружием, и нападения на жандармов и мусульманское население. В этой связи правительство империи объяснило патриарху и депутатам комитета в Константинополе всю серьезность ситуации, советуя им принять превентивные меры. Полтора месяца мы ждали результата. И только после восстания в Ване, до фронтовой линии, и в Зейтуне, за ней, повсюду полиция провела обыски, поскольку командиры армии указали на необходимость их проведения. Оружие, бомбы и взрывчатые вещества были найдены в Диарбекире, Урфе, Кайсери, Исмите, Адабазаре, Байчеджике, Амасии, Сивасе, Мерзифуне, Трапезунде, Самсуне, Арабкире, Малатьи, Дёртьёле, Хаджине, Бурсе, Эрзуруме, Эрзинджане и других населенных пунктах. В основном вышеупомянутые устройства были обнаружены в монастырях и церквях»[4554].

Придерживаясь этой демонстрационной линии, Талаат-паша сделал вывод: «После того как стало очевидно, что фланги и тыл армии находятся в опасности, мы продолжили проводить депортацию из зоны боевых действий на благо войск. Мы не можем утверждать, что депортация происходила в нормальных условиях, поскольку большая часть жандармов была мобилизована в армию, и было невозможно выполнить приказ таким образом, как мы того желали. Центральное правительство, однако, направило несколько следственных комиссий, которые привлекли всех, кто совершил акты насилия, к военному трибуналу. Те, кто был признан виновным в преступлениях, были осуждены и приговорены к жесточайшим видам наказания, таким как смертная казнь или каторжные работы. Каждое правительство имеет право защищаться от тех, кто готовит вооруженные восстания»[4555].

Эти утверждения, точность которых мы оценили в четвертой части настоящей научной работы, требуют некоторых замечаний. Талаат-паша не отрицает, что имело место несколько эксцессов в связи с нехваткой «жандармов… мобилизованных в армию»; он четко понимает: общее отрицание массовых преступлений, которые он координировал, поставило бы его в нелегкое положение. Тем не менее он ограничивает это многообещающее признание, подчеркивая, что центральные власти сурово наказали виновных и зашли достаточно далеко, чтобы приговорить некоторых из них к смертной казни. В своем выступлении он скрывает первоначальные цели комиссий, направленных для проведения расследований, единственная функция которых, как мы видели, состояла в том, чтобы выявить гражданских и военных чиновников, которые воспользовались обстоятельствами для извлечения личной выгоды за счет партии-государства. Судебные процессы, вероятно, также преследовали цель запугивания лиц, искушенных этими примерами. Во всяком случае, судьи провозглашали только мягкие приговоры, и никто, насколько нам известно, не был приговорен к смертной казни.

Ссылаясь на право на законную самооборону перед лицом вооруженного восстания, Талаат-паша вопрошал о том, что «разве англичане, которые совершали различные акты жестокости в отношении ирландцев, совершенно не думая о жизнях их женщин и детей, не депортировали бы их за зону боевых действий, если бы там разразилась революция и распространилась до флангов и тыла армии, ведущей бои с немцами?»[4556] Принимая за точку отсчета действия великой державы, мало заботящейся о жизнях «женщин и детей», Талаат-паша также утверждал право применять государственное насилие и стремился узаконить насилие, совершаемое по его приказам. Он даже упомянул о «концентрационных лагерях в Трансваале», в котором англичане позволяли женщинам и детям «умирать с голоду» без каких-либо угрызений совести из «гуманитарных соображений»[4557]. Эта риторика, которая закладывает основу для оправдания преступлений, совершенных лидерами КЕП и при поддержке администрации, безусловно, является ответом не только на настойчивые обвинения, высказанные за пределами страны, но и приглушенные слухи, которые, должно быть, также распространялись в пределах страны. Извлекая выгоду из возможности выразить себя в первый раз перед КЕП в качестве великого визиря, Талаат-паша стремился разорвать все связи с прошлым и убедите скептиков в том, что действия партии были оправданными.

В заключение своего обращения он постарался донести до сознания своих слушателей идею, что «в нашей стране партия “Единение и прогресс” приносит новые идеи и представляет собой фактор прогресса… Социальный опыт ясно показывает, что торжество “права” в стране может быть гарантировано только правом знания и нравственности. Существенная миссия государства заключается в установлении справедливости и свободы на основе закона»[4558]. Талаат-паша таким образом описывает «священную» цель комитета КЕП, которая явилась призванием для достижения элитой партии.

Военная кампания на Кавказе, или Возрождение пантюркизма (1918 г.)

Очевидно, «священная» цель партии состояла не только в амбициях в отношении социального прогресса, но также и в объединении туркоязычных народов под своими знаменами. Мы видели, как сторонники пантюркизма, начиная с Энвер-паши, освободились от своих иллюзий и потеряли влияние после кровавого поражения в Сарыкамыше. Теперь на повестке дня был пантюркизм и гораздо более доступная цель «гомогенизации» Анатолии. Октябрьская революция 1917 г. и ее военные последствия, однако, снова вынесли на повестку дня проект, который до сих пор был недосягаем для младотурецкого режима. Поспешная эвакуация фронта русской армии была воспринята Стамбулом как неожиданная возможность объединения с «турками Кавказа», Ариф Джемиль, офицер «Специальной организации», отмечает в этой связи следующее: «Вновь всплыл опрос в отношении турок, проживающих в России. Те, кто был хорошо осведомлен о ситуации в отношении турок в России, представили доклады в Центральный комитет партии «Единение и прогресс», в который они объяснили, как можно было извлечь выгоду из этой исторической возможности»[4559]. После того как 18 декабря 1917 г.[4560] Турция и большевики заключили перемирие в Эрзинджане, правительство Закавказья, которое заполнило политический вакуум, также столкнулось с тем, что в середине января командующий 3-й армии Вехиб-паша предложил подписать соглашение о перемирии[4561]. Все это, несомненно, имело целью просто успокоить опасения кавказских лидеров и выиграть время для реорганизации 3-й армии которая была очень слабой в момент подписания перемирия в Эрзинджане[4562]. Лидеры младотурок не теряли времени. Военный министр продолжил осуществление полномасштабной реорганизации Армии Кавказа, которая была первоначально преобразована в три армейских корпуса: первый, по приказу Кязима (Карабекира], был нацелен на Эрзурум и Карс; второй, во главе с Якубом Шевки-пашой, на Трапезунд и Батум, и третий, под командованием Али Ихсан-паши, на Северную Персию. Позднее эта армия была преобразована в четыре армейских корпуса под командованием Халил-паши [Кута], дяди военного министра: 1) остатки 3-й армии во главе с генералом Эсадом; 2) «Ислам Ордуси» [Армия ислама] во главе с генералом Нури [Киллигилом], сводным братом Энвер-паши; 3) Девятая армия под командованием генерала Якуба Шевки-паши и 4) 6-я армия, подчинявшаяся приказам генерала Али Ихсан-паши [Сабиса]. Другими словами, две турецкие дивизии, которые были размещены на Галицком и Молдавском фронтах, не были сразу после их высвобождения в результате подписания Брестского мира отправлены на укрепление палестинского и месопотамского фронтов; более того, 6-я армия была переброшена с месопотамского фронта и использована для усиления Армии Кавказа[4563]. Дальнейший ход событий походил на заранее написанный сценарий. В феврале Вехиб-паша, который еще не был сменен Халил-пашой, послал командиру Армии Кавказа генералу Лебединскому несколько нот протеста, в которых обвинил «армянские банды», возглавляемые Мурадом Себастаци, в массовом убийстве пятнадцати тысяч турок. Эти обвинения, которые, кажется, несли на себе психологический налет, послужили поводом для разрыва перемирия. 13 февраля в Эрзинджане началось наступление, и это привело к паническому бегству нескольких тысяч армян, переживших геноцид и вернувшихся в регион весной 1916 г.[4564].

Турецким войскам противостоял армянский корпус из двадцати тысяч человек, который был спешно сформирован с начала декабря 1917 г. и возглавлен генералом Назарбековым после того, как Верховный главнокомандующий Армии Кавказа генерал Лебединский одобрил эту идею[4565]. Этот корпус должен был защищать линию долгосрочного прекращения огня, которая простиралась от Эрзинджана до Вана, а также поддерживать порядок на Кавказе. Закавказская федеративная республика, в которой сосуществовали армяне, азербайджанцы и грузины, по своей природе должна была гарантировать отсутствие сплоченности этого невероятного импровизированного государства, которое, кроме всего прочего, находилось под давлением двух антагонистических русских блоков большевиков и белогвардейцев. Ситуация армян, безусловно, была самой сложной. Кавказская Армения должна была обеспечить безопасность для почти двухсот тысяч беженцев из Османской империи и обеспечить безопасность в стране, в том числе для многочисленного туркоязычного национального меньшинства, которое не было глухо в отношении сладких песен пантюркизма.

После февральского перемирия в Эрзинджане Энвер-паша начал общее наступление, которое завершилось захватом Трапезунда и Эрзурума 12 марта[4566]. 25 апреля турецкие войска взяли Карс, открыв путь к Закавказью[4567], и 4 апреля Ван, предвкушая общее наступление Османской армии в Азербайджане. Таким образом, когда 11 мая 1918 г. открылась Батумская «мирная конференция», генерал Халил-паша [Кут], полномочный представитель Османской империи, находился на позиции силы и мог диктовать свои условия закавказским делегатам. Тем более что 15 мая, в самый разгар переговоров, Армия Кавказа начала наступление на Александрополь[4568]. Тем не менее следует помнить, что хотя очевидной целью этих военных операций было отвоевать обратно османские территории, они также заняли свое место, как мы увидим позже, в плане пантюркизма, целью которого, среди прочего, было ликвидировать последних уцелевших армян, будь-то османские беженцы или русские подданные на Кавказе. Генерал фон Лоссов, представитель Германии на Батумской конференции, писал в этот период, что турки предприняли «тотальную ликвидацию армян также и в Закавказье»[4569]. В течение следующих недель генерал фон Лоссов обозначил этот вопрос более подробно: «Цель политики Турции, как я всегда считал, состоит в завладении армянскими районами для того, чтобы искоренить население, проживающее в них»[4570]; «правительство Талаат-паши хочет уничтожить всех армян не только в Турции, но и за ее пределами»[4571]; «после полного окружения остатков армянского народа в Закавказье турки намерены… замучить армянский народ голодом до смерти, это очевидно»[4572]. Генерал Фридрих барон фон Кресс Крессенштайн, бывший начальник военной операции в османском Военном министерстве, который был назначен главой немецкой имперской делегации на Кавказ в июне 1918 г., был сам убежден, что «турецкая политика, которая состоит в провоцировании голода, ясно свидетельствует и не требует дальнейшего доказательства стремления к уничтожению, которое турки замышляли по отношению к армянским подданным»[4573]. Он видел доказательство своих слов в отказе генерала Эсада по «малоубедительным предлогам» от его предложения предоставления помощи армянам; и он полагал, что это было не более чем вопросом изменения метода[4574]. В течение подготовительных этапов, сообщает Кресс фон Крессенштайн, турецкие гражданские и военные власти вернулись к опробованной верной риторике в своих докладах в Стамбул о видах «военной необходимости» или «угрозе нашим линиям связи и нашему тылу», что должно было «оправдать убийство сотен тысяч людей»[4575]. Здесь просматривается сходство в методах используемых для представления фактов, с клеветнической кампанией, которая предшествовала преступлениям 1915 г. Лидеры кавказской кампании провоцировали проблемы военной безопасности в своих связях с начальниками для того, чтобы узаконить поборы, на совершение которых они шли по поручениям, получаемым от этих начальников. Единственное примечательное отличие, наблюдавшееся в 1918 г., состояло в методическом использовании армии, которая одновременно представляла собой и орудие завоевания, и машину для уничтожения.

Однако невозможно понять значение Кавказской операции, если не помнить о том, что КЕП воспользовался уходом русских войск для того, чтобы предпринять попытку реализовать план пантюркизма, который провалился в начале 1915 г. Подполковник Эрнест Паракуин, который был начальником штаба Халил-паши [Кута] сначала в Ираке, а затем на Кавказе, «воспользовался» откровенностью вышеупомянутого генерала, который основал «Специальную организацию» и позже почувствовал необходимость сделать это откровение достоянием общественности. Будучи знакомым с военными младотурецкими лидерами, немецкий офицер указывает, насколько глубоко такой человек, как Халил-паша, был одержим «Тураном», «границы которого он очертил синим карандашом» в английском атласе[4576]. Военная и демографическая оккупация пространства, о котором он мечтал, проявляется как новая форма колониализма «а-ля тюрк», теперь основанная, однако, на «расовой» однородности, которая была узаконена мифом о возвращении к истокам расы. Для Халил-паши «завоевание Туркестана, колыбели турок, было самым важным пункте повестки дня», отмечает Эрнест Паракуин. В глазах Халил-паши «татарам Кавказа, связанным с турками своим происхождением», было суждено «быть включенными» в «федерацию», создание которой он намечал. Что касается «национальных меньшинств в странах, расположенных между ними», они должны были «покориться». Халил-паша также отметил, что «армянский вопрос» был на «грани решения благодаря войне путем полного уничтожения армянской расы. Все заинтересованные турецкие подразделения работают в этом направлении с непреклонной решимостью»[4577].

«Эти империалистические мечты, которые Халил-паша изложил мне однажды вечером, когда его глаза сверкали огнем энтузиазма, — пишет Эрнест Паракуин, — были не просто плодом очень богатого воображения человека с Востока; они реализовывались систематически и объективно». Более того, сообщение немецкого офицера подчеркивает, что младотурецкие лидеры были готовы на любые жертвы для достижения своего проекта пантюркизма, включая отказ от своих арабских владений[4578].

По информации Эрнеста Паракуина, Энвер-паша послал своего младшего брата Нури, который был повышен в звании до генерал-лейтенанта в возрасте двадцати семи лет, в Баку для того, чтобы тайно заложить там основу. Он даже дает нам понять, что «Татарская Республика» была наречена младотурками «Азербайджаном»: «Название выбрано хорошо, не так ли?» Халил-паша, как предполагается, возроптал, «намекая на персидский Азербайджан, включение которого в новую республику было не только в планах, но уже инициировано всеми возможными средствами»[4579]. Задолго до того, как турецкие войска прибыли в Баку, Нури «был бесспорным хозяином нового татарского государства, так что, когда я посещал его летом и осенью 1918 г., у меня осталось четкое впечатление, что я был в турецкой провинции. Все стратегические точки в регионе, — продолжает Эрнест Паракуин, — были заняты турецкими войсками, которые получили название “Армия ислама”, как того требовала ситуация». Военный министр, татарский юрист, щеголял в униформе турецкого паши; повсюду турецкие офицеры и “софтас” проповедовали подчинение халифу в Стамбуле; турецкий полумесяц развевался над всеми общественными зданиями. Аналогичные процедуры были применены среди мусульманских народов Северного Кавказа»[4580].

«Азербайджан», который был включен в Закавказскую федеративную республику весной 1918 г., уже явно находился под бесспорным контролем Стамбула и работал изнутри над реализацией проекта пантюркизма. Вполне вероятно, что Стамбул предложил руководству страны сохранить определенный запас, пока армянское убежище не будет полностью ликвидировано. Захват Александрополя и Карса в апреле — мае 1918 г. привел к массовому исходу армянского населения, которое переехало в Ереван, а также к массовым убийствам, совершенным при соучастии, в частности, полковника Абдулкадри Хильми, члена Генерального штаба Османской империи, отправленного для укрепления турецких сил[4581]. Турецкая сторона апеллировала к условиям Брестского мирного договора (ратифицированного большевиками 15 марта 1918 г.), согласно которому туркам отходили районы Карса, Ардагана и Батума, а также к «военной необходимости» для доступа к железной дороге Карс — Джульфа — Баку для того, чтобы оправдать свое непреклонное наступление, вслед за которым план о ликвидации армян становился первоочередным. Изучение военных операций показывает, что Армия Кавказа стремилась вытеснить население, которое она изгоняла из собственных домов, в ограниченный район Еревана. После прибытия 16 мая в Араратскую равнину на левом берегу реки Араке турецкие войска потребовали свободного прохода к Джульфе. В случае непредоставления такого прохода они не могли гарантировать «неуязвимость населения»[4582]. Обмениваясь нотами с Закавказской федеративной республикой, Халил-паша обещал «дружественное наступление» своих войск, при этом они должны были взять под контроль маршрут между Ереваном и Тифлисом и идти на Баш Абаран, расчищая путь на Ереван[4583]. Даже теперь, когда Стамбул вел «переговоры» о мирном договоре в Батуме с Закавказской федеративной республикой, он ужесточил свой контроль над Грузией и Арменией; Стамбул наслаждался заметным преимуществом, получая ежечасные сообщения о природе дебатов, происходящих в закавказской делегации благодаря азербайджанским членам этой делегации, которые тайно встречались с Халил-пашой[4584]. Для того чтобы узаконить эти операции, которые уже не могли быть признаны законными в качестве строгого применения условий Брестского мирного договора, 20 мая, обмениваясь сообщениями с немецкими собеседниками, Энвер-паша выдвинул двойной аргумент: наличие большевистской опасности на Кавказе и «страдания, которые невинные мусульмане пережили в руках порочных армян»[4585]. Есть все основания полагать, что стратегия турок состояла в то время в сокрушении Закавказской федеративной республики для того, чтобы лучше управлять местным населением. Ультиматум, который Халил-паша поставил 26 мая, вероятно, предназначался для использования в этой цели. Как и его племянник, он сослался на душевные страдания «сотен тысяч турок и мусульман в Баку и его окрестностях» и происходящую там «непоправимую трагедию», чтобы оправдать свое требование свободного доступа к Закавказской железной дороге. По его словам, ни одно правительство не может оставаться «равнодушным перед лицом таких злодеяний»[4586]. Декларация Грузии о независимости, принятая 26 мая, и декларация о независимости «Южного и Восточного Закавказья», который должен был стать Азербайджанской Республикой, принятая на следующий день, положили конец существованию федерации и связям с Россией. Сам Нури-паша сформировал в Гяндже «азербайджанский» кабинет, который сразу же потребовал «помощи» от турецких войск в освобождении страны от большевиков[4587]. Иными словами, формирование «независимых» республик было плодом турецкой инициативы; «освобождение» Закавказья от власти большевиков следует понимать как ликвидацию армян, которые занимали центральное место в экономике региона, а также представляли собой основной источник поддержки Октябрьской революции на Кавказе. Это была на самом деле странная ситуация, которая иллюстрировала крайнюю раздробленность армянского общества, состоявшего из групп с различными интересами, перед лицом движения пантюркизма, которое было сплоченным, но сдерживалось тем фактом, что его возможности не были равны его амбициям.

28 мая армянский Национальный совет осторожно провозгласил себя «верховным» органом власти в «армянских провинциях» с прицелом на заполнение политического вакуума, создавшегося после ухода русских войск и внесения последнего квадрата территории вокруг Еревана хотя бы как минимального представителя. Этот новый орган власти приступил к организации обороны города. 24 мая армянские войска остановили турецкое наступление в нескольких десятках километров к западу от Еревана в Сардарабаде и на севере в Каракилисе, в тридцати километрах к востоку от Александрополя[4588]. Такой неожиданный поворот в ходе боевых действий, несомненно, спас армян от попадания в совершенно изолированной анклав, который бы представлял собой обширный концлагерь, где они бы непременно умерли от голода. Тем не менее у армянской власти не было иного выбора, кроме как подписать 4 июня Батумский договор, что уменьшило «Армению» до территории площадью около десяти тысяч квадратных километров. Вехиб-паша, чьи замечания во время «переговоров» в Батуме приводит Хатисян, откровенно оправдывают инициативу Турции: «Здесь наша кровь, наше религия, наш язык. Это оказывает непреодолимое притяжение. Наши братья в Баку, Дагестане, Туркестане и Азербайджане [здесь термин «Азербайджан», несомненно, обозначает северо-запад Персии]»[4589].

Турецкие амбиции не ограничивались Арменией. Грузия, в которой армянское население было сконцентрировано в Ахалкалаке, Ахалцхике и Тифлисе, представляло собой еще одну цель для Армии Кавказа. Эрнест Паракуин отмечает, что «неожиданный» приход немецких войск 10 июня «остановил победный турецкий марш на Тифлис». Напряженные отношения, которые возникли между турками и их немецкими союзниками в результате амбиций Турции в Закавказье, здесь переросли в вооруженный конфликт, после чего «победоносные турки проглотили свою гордость, громко скрежеща зубами при этом»[4590]. Хотя турецкой армии не удалось установить полную блокаду армянского анклава, она постаралась спровоцировать нехватку продовольствия, что привело к голоду и эпидемиям. В период с весны до осени 1918 г. как минимум около двух тысяч человек, в первую очередь армянские беженцы из Османской империи, лишились жизни в анклаве. Маршал Гинденбург, глава генерального штаба немецкой армии с 1916 по 1918 г., пишет, что «ужасные события… которые также происходили до конца войны в армянской части Закавказья… турки считали просто внутренним делом»[4591]. В конце мая 1918 г. австрийский дипломат заявил, что по информации, полученной из Берлина, «Турция хочет полностью присоединить Кавказ и истребить армян всеми мыслимыми средствами»[4592].

В августе вице-маршал Помянковски, австрийский полномочный представитель и военный атташе в Турции, отмечал, что необходимо «защитить армян на Кавказе не только от убийств, но и от голода»[4593]. После турецкого весеннего наступления полмиллиона армян, в основном женщины и дети, разбросанно проживали по всему Северному Кавказу; Ереван пытался убедить немцев разрешить этим беженцам вернуться в свои дома до наступления зимы. Армения также обращалась в Берлин за помощью, чтобы заставить турок оставить некоторые районы Еревана и Александрополя, в которых имели место ежедневные поборы, и изо всех сил старалась получить поставки продовольствия, которые не могли достичь цели[4594].

Турецкие военные операции в иранском Азербайджане весной 1918 г.

Хотя первое наступление Османской империи в Азербайджане весной 1915 г. было остановлено русскими войсками и батальонами армянских добровольцев под командованием генерала Назарбекова, вакуум, создавшийся в конце декабря 1917 г. после отступления русской армии, привел к новой турецкой оккупации. Как и на Кавказе, младотурки вновь активизировали свои локальные сети и призвали иранских демократов поддержать их кампанию. Захват Вана 4 апреля 1918 г. положил начало турецкому наступлению в Азербайджане и вызвал поспешное бегство двадцати пяти тысяч армян, которые летом 1916 г.[4595] вернулись в свои дома вместе с приходом русской армии. В феврале и марте 1918 г. османская 6-я армия под командованием генерала Али Ихсан-паши [Сабиса], который был печально известен поборами, которые он совершил, в частности, в области Мосул[4596], наступала вдоль северных и южных берегов озера Ван; и генерал ускорил наступление с 1 апреля. После ухода русских войск на защите всего региона стояло всего лишь две тысячи человек, которые оказали сопротивление только в двух местах, Востане и Арьеше, и отступили перед многочисленным противником[4597]. 23 декабря 1917 г. Франция и Великобритания, несомненно, подписали соглашение, предусматривающее, что Закавказье станет частью британской сферы влияния, но Великобритания ограничилась установлением «Миссии Данстервилля», включавшей сто пятьдесят старших и младших офицеров, далеко на юге, в Хамадане, в целях обеспечения поддержания связи между Багдадом и Каспийским морем[4598]. Иными словами, от десяти до двенадцати тысяч солдат 6-й турецкой армии встретили лишь одну-единственную преграду во время их вторжения в Азербайджан: христианские батальоны, состоявшие из армян и сирийцев, которые были сформированы по британской инициативе. В конце марта небольшие силы турецких войск были замечены в Азербайджане, в Ошну. Несколько позднее сообщалось о присутствии тысячи мужчин в Сулдузе; их продвижение на Хой, по-видимому, встревожило местные власти. Иранские демократы, кажется, должны были что-то предпринять в отношении этой операции, которая, как сообщал наблюдатель, «теперь уже (больше) не угрожает никому и ничему, кроме персидской территории, которая не особенно их интересует, и христианскому населению, и это обстоятельство они находят приемлемым»[4599].

В период 14–27 февраля 1918 г. армяне Салмаста перехватили гонца, который доставлял письмо от местного курдского вождя Сымко, ссылавшегося на будущую интервенцию, которой «не сможет противостоять ни один христианин»[4600]. Магдалена Голназарян отмечает, что турки «уже приобрели некоторый опыт в искусстве использования курдов для резни и грабежа христиан». Поэтому христиане попытались нейтрализовать Сымко, сделав ему интересные предложения[4601]. Попытка, по-видимому, не удалась, поскольку Сымко, который некоторое время работал на русских, напал на двадцать пять тысяч армян из Вана, которые пытались добраться до Кавказа через Джульфу. Остановленные в Котуре, на границе, армяне были окружены Сымко и его людьми: «В тот день Сымко убивал до заката, и река Котур стала красной от крови убитых… Сымко не был удовлетворен всеми этими преступлениями. Он послал своих всадников в армянские деревни вокруг Хоя, чтобы убить больше армян»[4602]. Это свидетельство очевидца, однако, не отмечает, что в число двадцати тысяч беженцев входил вооруженный состав, который оказал сопротивление 700–800 людей Сымко. По словам одного из армянских беженцев, четыре сотни заключенных, в основном гражданских лиц были убиты в этот день, 11 апреля 1918 г., а остальные были отправлены на пополнение рядов османских армян, проживавших в армянских селах на равнине Салмаст[4603].

Основная часть турецких сил официально не вступала в Персию до мая; их официальной целью было «освободить персов от помехи в лице вооруженных христианских сил»[4604]. Несколько десятков тысяч сирийцев, возможно, тридцать пять тысяч, проживали на равнине Салмаста и Урмии после их бегства из южной части вилайета Ван в 1915 г.; там проживали по меньшей мере столь же армян, уроженцев и беженцев[4605], которые составляли преимущественную цель для османской 6-й армии. Благоприятный повод представляли имевшие место ожесточенные столкновения между несторианами и мусульманами, происходившие на волне убийства 17 марта 1918 г. несторианского Мар Шимуна пресловутым Сымко; за ними последовали массовые убийства гражданского населения и грабежи, особенно в мусульманских селах Джара и Сома, где обычно проживал Сымко[4606]. Можно, конечно, спросить, почему религиозный лидер Джелос был убит, и предположить, что эта провокация, которая породила спираль насилия, была организована младотурецкими сетями в Азербайджане. Как бы то ни было, местные армяне и османские беженцы, которые сначала пытались держаться на расстоянии от конфликта, в конечном счете были сметены во время наступления.

4 мая часть 6-й армии прямо угрожала Салмасту и его главному городу Дильману, а также городу Урмия. Турецкой армии противостояли силы, состоявшие из армянских добровольцев (прежде всего из Вана) и сирийцев, которые защищали город в течение более одного месяца. 21 июня их защита рухнула, что привело к массовому бегству десятков тысяч армян и сирийцев. Вскоре после этого батальон под командованием генерала Андраника достиг местности вблизи селения Хой, в тридцати километрах к северу от Салмаста, но к тому времени регион уже был покинут его христианскими жителями. Жители нескольких деревень пали жертвами массовой резни, и армяне из Салмаста и Хоя, а также беженцы из Вана бежали в Урмию[4607]. После первого столкновения с 6-й армией под командованием Али Ихсан-паши, которое произошло 23 июня, армянские силы возвратились в Джульфу вместе с беженцами, которых они встретили по пути.

Напрасное вмешательство генерала Андраника, совершенное вопреки советам Еревана, предоставило, по словам Магдалены Голназарян, «отличный повод для мобилизации персов против “захватчика”» и массовой резни местного армянского населения[4608]. По словам М. Рияхи, прибытие генерала Андраника было объявлено во время торжеств, организованных в Хое 21 июня для празднования поражения христиан в Салмасте. В тот же вечер турецкие солдаты организовали антиармянскую облаву в Хое. Армян выгнали из их домов, вывели из города и жестоко убили всех до единого[4609].

В Урмии, где десять-двенадцать тысяч регулярных войск и около трех тысяч нерегулярных войск, которые были набраны из числа жителей области, столкнулись с немногим более четырех тысяч сирийских и армянских бойцов, ситуация была критической, тем более что город также подвергался давлению десятков тысяч беженцев с равнин, располагавшихся на севере. Начиная с 18 июля 1918 г. после нескольких дней боев шестьдесят-семьдесят тысяч беженцев покинули Урмию и направились в Хамадан, где, как они надеялись, англичане защитят их. 31 июля, когда турецкая армия вошла в город, там оставалась только одна тысяча христиан, которые недавно принимали беженцев в местных зарубежных миссиях. Епископ Зонтаг и около шестисот сирийцев, которые собрались во французской миссии, были уничтожены[4610]. Кроме случая Хоя, казалось бы, регулярные турецкие войска не участвовали напрямую в массовых убийствах, а скорее стремились натравить местные племена против христиан.

В 1918 г. Тавриз, резиденция правительства провинции Азербайджан, мог похвастаться крупной, давней, хорошо интегрированной армянской общиной, которая тем не менее не спаслась от турецкой власти в регионе. По современным данным, атмосфера в городе была напряженной после публикации подстрекательских статей о событиях в Салмасте и Урмии в ежедневной газете «Келид-э Саадат», которая прилагала усилия к «разжиганию враждебности по отношению к христианскому населению Тавриза, крупнейшую часть которого представляли армяне»[4611].

Здесь пропагандисты пантюркизма были также активны. Врач из Баку, д-р Мелик-Асланов, провел в Армянском театре собрание перед взволнованной аудиторией на тему «Победа ислама над христианами». Чтобы противостоять провокациям подобного рода, армянская община немедленно организовала в том же театре вечернюю благотворительную акцию под названием «Шаб-э Иран» [Иранская ночь] в пользу бедных персов. Патриотические выступления и пение гимна конституционной революции, возможно, помогли преодолеть «негативные последствия турецкой пропаганды»[4612]. Во всяком случае, около сорока турецких солдат появились в Тавризе только 7 июня 1918 г. Через несколько дней иностранные граждане получили приглашение покинуть город, в то время когда турецкое присутствие там становилось все более заметным.

Первоначально турецкая армия повела себя дисциплинированно и следила за сохранением закона и порядка. В июне 1918 г. П. Франссен отмечает, когда турецкие войска с триумфом вступили в Тавриз, «армянским видным деятелям города было направлено письмо, подписанное так называемым Комитетом Отмщения, в первую очередь состоявшего из мусульман, которые пришли с Кавказа; авторы письма требовали от армян в течение двадцати четырех часов перевести десять тысяч туманов в пользу вышеупомянутого комитета, прибавляя, что в противном случае епископ и армянские видные деятели будут нести ответственность за все происходящее… Вечером следующего дня, в субботу, они начали нападать на армян». Несколько армян были убиты таким образом[4613].

Территория нейтральной страны, такой как Персия, была, если можно так сказать, открыта для всех и каждого. Хотя Стамбул и нашел отличный предлог для военного вмешательства в регионах Хой, Салмаст и Урмия и изгнания их христианского населения, чиновникам становилось все труднее оправдать оккупацию Тавриза из опасений слишком открыто заявить об амбициях пантюркизма. Обращение за подписью Туфик-бея, командира части, дислоцированной в Тавризе, было расклеено в городе 23 июня 1918 г. Это обращение дает некоторое представление об аргументах, выдвигаемых младотурками: «Основная цель османской армии состоит в том, чтобы отодвинуть англичан от персидской территории, на которой проживают наши мусульманские братья под руководством правительства, которое также является мусульманским и в то же время чтобы прийти на помощь жителям Тавриды»[4614]. Таким образом, это было обращение исламской солидарности перед лицом агрессора, преобладавшего там, без упоминания об идеях тюркизма. Безусловно, иранские демократы, такие как Белури, которые были верными союзниками турок, необязательно по достоинству оценили другую формулировку. Усилия младотурецких вербовщиков по набору из рядов структур, таких как «Эттехад-э Ислам» (Союз ислама), которые должны были подчиняться приказам турецких властей, не дали ожидаемых результатов[4615].

Другое обращение, опубликованное в Тавризе 30 июня 1918 г. османским военачальником Мунир-беем, иллюстрирует радикализацию дискурса исламской солидарности: «Само собой разумеется, что все мусульмане должны принять участие с преданностью и настроениями, достойными их, в священной войне, которая в настоящее время ведется против истинных врагов ислама, и должны вырезать их в целях предотвращения реализации ими своих коварных намерений и жестоких тиранических проектов»[4616]. Магдалена Голназарян отмечает, что «официальные представители стран Антанты уже покинули Тавриз» и что «армяне, огулом отнесенные к “врагам ислама”, составляли единственную крупную христианскую группу в городе»; как таковые, они были здесь основной мишенью. Зато военные власти были способны выразить себя с меньшими ограничениями. Эти едва завуалированные намеки приняли открытую форму в другом обращении, опубликованном 7 июля 1918 г. и снова подписанным Мунир-беем. Оно показало реальные цели военного вторжения в Азербайджан: «Проклятые бешеные армяне всегда делают все возможное, чтобы нарушать политические и религиозные права наших бедных братьев в Азербайджане. Более того, они пытаются захватить их земли. Победоносная армия Османской империи, которая стремится защитить нашу святую религию и освободить наших братьев-мусульман в Азербайджане, а также ликвидировать армян, уже осадила город Урмию… Слава Аллаху, все они были убиты в результате небольшого нападения наших турецких героев»[4617].

В соответствии с практикой, утвержденной в Османской империи, военные власти также угрожали наложить «жесткие санкции» на тех, кто осмеливался оказать неверным помощь любого рода[4618]. Такого подстрекательства к насилию, однако, было недостаточно для того, чтобы усилить враждебность к армянам более определенного уровня. Прибытию в начале августа Али Ихсан-паши предшествовало требование Мунир-бея, который потребовал, чтобы епископ Франссен предоставил ему 84 армянских заложника, отобранных из числа армянских видных деятелей, в соответствии с приказами, которые он получил от своего начальника. По информации Магдалены Голназарян, Ихсан-паша имел основания опасаться актов мести за массовые убийства, которые были совершены в провинции по его приказу. Армянская община восприняла это требование как первый акт предопределенной смерти. Армянам было трудно избавиться от образа внутреннего врага, навязанного младотурецкой пропагандой. Архиепископ Мелик Тангян и епископ Франссен тщетно пытались убедить турецких военачальников в бессмысленности захвата заложников. У них не оставалось иной альтернативы, как просить принца и губернатора Тавриза ходатайствовать перед турецкими властями и «поручиться за лояльность своих армянских подданных по отношению к оккупантам». В конечном счете Мохташаму оль-Салтане и Эхзаму оль-Молку, казначею принца, удалось сократить количество требуемых заложников до десяти[4619].

В течение девяти дней подряд Епархиальный совет поддерживал постоянный контакт с иранскими властями, которые в этом случае продемонстрировали свою явную готовность защитить своих армянских подданных. Магдалена Голназарян отмечает, что, без сомнения, благодаря участию со стороны центральных властей «общине удалось избежать наихудшего, и заложники никогда не были в опасности»[4620].

Когда Ихсан-паша официально вступил в Тавриз 11 августа, среди встречающих была и делегация, представляющая армянскую общину. Речь, с которой генерал обратился к встречающим его делегатам, была предельно откровенна: «Я благодарю вас за то, что пришли, чтобы приветствовать меня, но послушайте то, что я собираюсь сказать вам: прежде всего, докажите истинность ваших слов вашими делами. Вам неизвестно обо всех страданиях, которые армяне Урмии, Салмаста и Хоя обрушили на мусульман… В качестве возмездия мы убили армян Хоя, и я отдал приказ вырезать армян Маку. Если вы хотите хорошего к вам обращения, обеспечьте обещания, которые вы только что дали. Если вы этого не сделаете, я не могу предложить вам никаких гарантий»[4621].

Сразу после прибытия Ихсан-паша справился о передаче заложников, которые до сих пор были в руках его демократических союзников, и потребовал, чтобы армяне Тавриза выплатили дань в сумме 60 000 туманов. Как и в случае заложников, власти выступили против этого требования со стороны оккупационных сил, поскольку, по-видимому, они опасались, что эта мера будет распространена и на персидских бизнесменов. Кроме того, в своем сообщении от 8 марта 1919 г. французский консул в городе Тавризе отмечает, что в ходе беседы с архиепископом Тангяном, которая состоялась через несколько дней после прибытия турецкого военачальника, Ихсан-паша заявил следующее: «По моему приказу вырезано полмиллиона ваших единоверцев. Я могу предложить вам чашку чая, если хотите»[4622]. Хотя генерал явно стремился преувеличить свои деяния, он открыто выразил идею, оживляющую ряд младотурецких военных кадров. Подполковник Эрнест Паракуин, в свою очередь, отмечает желание комитета иттихадистов исключить немцев из своей деятельности в «персидском Азербайджане, который, по мнению младотурок, был их собственной сферой влияния», до такой степени, что фактически немецкий посол Берншторфф был обеспокоен тем, что назначение немецкого консула в Тавризе могло «вызвать новые проблемы с турками»[4623]. Даже больше, чем на Кавказе, Стамбул хотел иметь возможность действовать в Азербайджане без вмешательства извне. Только после Мудросского перемирия, подписанного 30 октября 1918 г., турецкий экспедиционный корпус начал покидать Тавриз[4624].

Человеческие и материальные затраты на оккупацию Азербайджана были обширны. Можно, не искажая факты, утверждать, что многовековому армянскому присутствию в регионах Урмии, Салмаста, Карадага и Маку был нанесен удар, от которого армяне так и не смогли оправиться[4625]. В этом регионе Ихсан-паша угрожал смертью «сардару» и другим ханам, поскольку они предоставили убежище армянам. В Кешмиш Тейп, как сообщает «сардар», «османские солдаты, прибывшие из Баязида, и османские эмигранты, проживавшие в Маку… совершили нападения и отвратительные деяния», вырезали пятьсот человек, а затем разграбили их имущество и близлежащий монастырь Св. Фаддея, который был захвачен турецкими солдатами[4626].

По сообщению М. Ряхи, в Хое и близлежащих деревнях, несмотря на вмешательство некоторых «мудрецов города», армянское население было вырезано в день прибытия турецких солдат курдом «Сымко и его людьми, несколькими фанатиками в городе и лицами, находящимися под влиянием османской пропаганды»[4627]. Местные жители, сказавшие теплый прием своим турецким «освободителям», быстро озлобились, когда их заставили обеспечивать содержание этого экспедиционного корпуса. В своих мемуарах Молла Джафар, житель Хоя, пишет, что в среду, 10 июля 1918 г., «османские солдаты обнаружили семь армян в доме Мешади Халил-ага, сына Хаджи Фатх олла-э Маку-йи, который жил в доме на улице Макбаре. Солдаты обнаружили двух армян спрятанными в колодце и еще пять в подвале. Хозяин дома был в Маку. Солдаты арестовали его сына Хаджи-ага, начальника полиции… на той же улице они поймали пять других армян и убили их всех»[4628]. Сообщение, которое архиепископ Тавриза Мелик Танян представил католикосу 19 июня 1919 г., включает общий итог, подтверждающий информацию, доступную из других источников: пятьсот человек были убиты в районе Маку, где женщины и дети были обращены в ислам; тысяча человек были вырезаны в Хоя и окрестностях, и неопределенное число было обращено в ислам; пять тысяч жителей Салмаста, Урмии Сулдуза и Совудж-Булака умерли во время перехода в Хамадан и Бакубу; тридцать деревень в районе Карадаг были разграблены и шестьдесят человек были убиты в Агагане. К середине июня 1919 г., почти половина из тридцати тысяч армян Азербайджана умерли или отправились в изгнание[4629].

Турецкие военные операции в провинциях Елизаветполя и Баку летом 1918 г.

Генерал Корганов, бывший заместитель начальника штаба на Кавказском фронте, считал, что турецкие войска потеряли драгоценные месяцы, поскольку хотели «заставить Армению сдаться», прежде чем включить в свою «основную задачу» взятие под свой контроль региона персидского Азербайджана и Баку[4630]. Мы можем добавить, что это сопротивление также сделало невозможным для турецких войск использовать железную дорогу, которая следовала вдоль реки Араке, для быстрого наступления на Баку, заставляя их следовать по Северной Армении и делать бросок вниз по долине реки Куры к Елизаветполю (Гянджа), где заседало «азербайджанское» правительство, контролируемое Нури-пашой, братом Энвер-паши. Это вызвало задержку, которая, несомненно, позволила большевикам 25 апреля 1918 г. ненадолго взять под контроль Баку. Во время военной конфронтации турок и большевиков Комиссариат по делам Закавказья во главе со Степаном Шаумяном подал в отставку 31 июля, и войска большевиков покинули район[4631]. В результате противостояние между армянами и татарами приобрело характер столкновения. 5 августа генерал Мюрсель-паша попытался прорваться через линию фронта и сделать бросок на Баку, но был отброшен силами, которые почти исключительно состояли из армян. Прибытие британских подразделений, которые были заинтересованы в захвате города и его прибрежных запасов нефти, а также договор от 27 августа между большевиками и Германией, который, в частности, гарантировал немцам поставки нефти, значительно осложнили ситуацию. Большевики поставили условие, что немцы должны предотвратить оккупацию Баку «третьей силой» (Турцией). Иными словами, все стороны хотели контролировать город, или, точнее, хотели помешать «другим» его захватить; однако ни большевики, ни немцы не были способны его защитить. Судьба Баку была, так сказать, оставлена в подвешенном состоянии, и его большая армянская община, которая, с его крупными нефтяными магнатами и рабочим классом, будучи далека от того, чтобы быть единым целым, поняла, что ее физическое и экономическое существование находится под угрозой. Дело приняло форму перетягивания каната между немцами и турками; конфликт был настолько острым, что великому визирю Талаат-паше пришлось выехать в Берлин, чтобы договориться о признании «особых интересов» своей страны в отношении мусульман России и «османского» влияния в Закавказье[4632].

В то время как Талаат-паша оформлял соглашение, предусматривающее создание «отдельных государств» «на Северном Кавказе и в Туркестане», признающее турецкие интересы в Крыму и призывающее к оставлению Персии и «Азербайджана» (после завершения операций против англичан), Энвер-паша приказал своему дяде Халил-паше взять бразды правления наступления на Баку. 14 сентября малочисленные британские силы генерала Данстервилля выдвинулись в Энзели, Персию, оставив город почти так же быстро, как и захватили, бросив гражданское население на произвол судьбы. Халил-паша, его племянник Нури-паша и генерал Мюрсель не спешили брать город. Есть все основания полагать, что они намеренно позволили Баку «урегулировать свои счеты», иными словами, что они поощряли последовавшую кровавую резню, в результате чего были убиты от десяти до двадцати тысяч армян. Войска вступили в Баку лишь 16 сентября и не встретили сопротивления[4633]. По сведениям из наиболее надежных источников, регулярные войска ограничились контролем простого народа. Дипломатическая нота большевиков, осуждавших военные преступления, совершенные турецкими войсками в районах Карса, Ардагана, Батума, судьба которых, как предполагалось, будет решена позднее путем проведения референдума, стала реакцией на нарушение турками дополнения к Брестскому миру, заключенному с Германией. В ноте также отмечалось, что вторжение в Закавказье представляет собой нарушение самого Брестского мира. Стамбул же утверждал, что поборы, совершаемые в Баку, были делом рук нелегальных бандитских группировок.

Такие дипломатические и военные жесты со стороны и определенное количество замечаний имели здесь место. В первую очередь необходимо отметить, что многие из участников тех событий, особенно Франция и Германия, не имели средств, соответствующих их амбициям, и что два истинных противника в этой борьбе, Турция и большевистская Россия, имели как сходные, так и различные интересы. Оба режима были заинтересованы, хотя и по разным причинам, в ограблении европейских и армянских нефтяных компаний. Русские, вероятно, не были слишком недовольны, видя, как турецкие войска и население делают вместо них их работу. Турки продолжали придерживаться идеи физической и экономической ликвидации армян, с тем, чтобы открыть путь их татарских братьям, теперь обращенным в веру «азербайджанцам», для того, чтобы проложить путь аннексии Иранского Азербайджана.

Подполковник Эрнест Паракуин, начальник штаба группы Верховного главнокомандующего Восточной армии Халил-паши [Кута], сообщил своему начальству в отчете, написанном между 15 и 17 сентября 1918 г., что во время массовых убийств в Баку генерал Мюрсель, командир пятой дивизии, сообщил ему о планах татар по проведению массовых убийств. Эрнест Паракуин отметил, что только после того, как за армянами охотились на улицах на протяжении трех дней, командир «Армии ислама» ввел военное положение с одобрения Нури-паши. Эрнест Паракуин пришел к выводу, что «массовая резня была запланирована неделями ранее и не имела никакого отношения к тактическим операциям»[4634].

Наиболее ярким симптомом логики геноцида, замаскированной под военные кампании, было присутствие Бахаэддина Шакира в Баку. Он прибыл сразу следом за Восточной группой войск для того, чтобы занять пост «генерального директора полиции» в Баку[4635]. Есть ли необходимость отмечать, что глава «Специальной организации» был там вместе с двумя своими товарищами по комитету иттихадистов с тем, чтобы подтвердить обещание, которое он дал своим кавказским собеседникам в 1906 г., что он «положит конец важности и влиянию армян на Кавказе»?[4636] Более чем вероятно, что Бахаэддин Шакир лично координировал бойню в Баку в течение трех дней, предшествующих вступлению регулярной армии в город. Могло даже показаться, что Бахаэддин Шакир стал очень популярен среди туркоязычного населения Баку благодаря «услугам», которые он оказал[4637].

После того как турецкие войска были размещены в Баку и было введено военное положение, правительство Азербайджана отдало приказ арестовать армянскую элиту города: юристов, инженеров, банкиров и бизнесменов. Более того, Нури-паша ввел части «Армии ислама» в Карабах, где в селах были зарегистрированы массовые убийства[4638]. Информация, полученная немецким представительством на Кавказе, указывала на создание системы вымогательства, нацеленного на богатые армянские круги, которые должны были платить деньги за защиту во избежание ареста[4639]. Преступники, конечно, воспользовались ситуацией для извлечения прибыли; однако более вероятно, что правительство, контролируемое Стамбулом, начало кампанию, направленную на разорение армянских бизнесменов, поскольку оно не могло официально конфисковать их имущество.

Поражение Германии и марш британских сил по Сирии вызвали резкое приостановление формирования федерации пантюркизма с доминированием Стамбула. Однако вторжение в Закавказье и Персидский Азербайджан позволило Стамбулу приблизиться к завершению программы гомогенизации своей территории и помогло создать однородную туркоязычную единицу.

Данная глава истории подходит к концу описанием события, которое было, по меньшей мере, странным: невообразимого октябрьского визита Халил-паши в Ереван, где он был принят Арамом Манукяном, временно исполняющим обязанности главы Армении. Аршавир Шахатуни, военачальник Еревана, который присутствовал при встрече этих двух людей, предлагает довольно неожиданную версию мотивов, побудивших военного лидера младотурок прибыть в Ереван с выражением просьбы к Араму о гарантии его безопасности[4640]. В эти последние дни войны военное положение турок на Кавказе ни в коем случае не было катастрофическим, поскольку их силы контролировали регион и никакие внешние силы им не угрожали В лучшем случае, они были обеспокоены по поводу неминуемого поражения своей страны и озабочены по поводу того, как дать отчет за преступления, которые они совершали или поощряли.

Военные успехи, достигнутые на Кавказе и в Азербайджане, и народный взрыв радости при объявлении о том, что турецкие войска вошли в Баку, на мгновение скрыли тот факт, что для достижения таких результатов на севере Энвер-паша был вынужден ослабить силы на Палестинском фронте, что открыло дорогу британским войскам генерала Алленби. Заняв Иерусалим 9 декабря 1917 г., англичане топтались на месте в течение достаточно долгого периода времени, прежде чем захватить Дамаск 1 октября 1918 г. Падение Болгарии, о котором было официально объявлено 2 октября, вдруг напомнило младотурецкому режиму, что его десятилетняя авантюра нахождения во главе страны близится к концу, по крайней мере в иттихадистском обличье. Тем не менее существование обостренного турецкого этнического национализма на этом не завершилось. Почти все ключевые посты в гражданской и военной администрации страны как в Стамбуле, так и в провинциях, были заняты юнионистами, большинство из которых были назначены во время войны и приняли участие в общей авантюре по причинам, которые были приемлемы в некоторых случаях и в меньшей степени приемлемы в других случаях. 7 октября 1918 г. Талаат-паша и его кабинет ушли в отставку, и на следующий день новый султан Мехмед VI Вахидэддин попросил Тавфик-пашу, бывшего посла Турции в Великобритании, сформировать новый кабинет. По-видимому, султан предпочел закрыть глаза на тот факт, что для лидеров иттихадистов речь шла отнюдь не о передаче власти враждебному кабинету, а лишь о том, чтобы спрятаться за командой с меньшим количеством крови на руках. Генералу Иззет-паше, бывшему военному министру и близкому соратнику Энвер-паши, было приказано 9 октября провести переговоры об условиях ожидаемого перемирия. Включив в свой кабинет несколько иттихадистов — Фетхи-бея [Ойкяра] в качестве министра внутренних дел, Мехмеда Джавида в качестве министра экономики, Хайри-бея в качестве министра юстиции и Гусейна Рауфа в качестве министра военно-морского флота, новый великий визирь заручился поддержкой младотурецких кругов. Не теряя времени. Центральный комитет иттихадистов организовал последний ежегодный съезд партии. С 21 октября по 3 ноября комитет партии «Единение и прогресс» проводил тщательный пересмотр своих структур как в столице, так и в провинциях. Затем он объявил о самороспуске и вновь организовался под названием «Теджеддют Фиркасы» [Партия Обновления]. Его активы были переданы новой партии, возглавленной Фетхи-беем[4641].

Официально все отношения между новой партией и КЕП были разорваны. Кроме того, на съезде было ограничено членство бывших членов КЕП, которые были обвинены в «разрушении страны» посредством своих произвольных личных действий и в незаконном приобретении богатства или должностей[4642]. Националистическое движение было, очевидно, хорошо осведомлено, что теперь идентификация с КЕП ставила в невыгодное положение[4643]. Поэтому оно было вынуждено дистанцироваться от иттихадистов, даже перенимая младотурецкое идейное наследие. Эрик Цюрхер отмечает, что партия «Теджеддют Фиркасы» в основном включала влиятельных членов комитета иттихадистов, отличающихся своими оппозиционными взглядами по отношению к политике, проводимой Энвер-пашой: депутата парламента из Айдына Юнуса Нади [Абах-оглу] (1880–1945), депутата парламента из Эдирне Файка [Калтаккирана], Галипа Бахтияра, д-ра Тевфика Рюштю [Араса] и бывшего министра внутренних дел Исмаила Джанполата[4644]. Отметим, что из этих противников авантюризма Энвер-паши, двое последних были близкими соратниками Талаат-паши и были сильно вовлечены в ликвидацию армян. Ясно, что главари КЕП подготовили «вторую фазу войны» в провинциях с использованием как государственных учреждений, так и подпольных организаций[4645]. В этом деле они опирались, в частности, на мощную армию на Востоке, дислоцированную на Кавказе, и, в частности, на две дивизии, которые были возвращены из Галиции и Молдавии и соответствующим образом экипированы и подготовлены; они были практически недосягаемы для войск Антанты[4646].

Возвращаясь к их практике, принятой в прошлом, лидеры КЕП растворились в кажущихся безобидными организациях с гуманитарной или культурной миссиями, таких как «Хилали Ахмер» [Красный Полумесяц]. Председателем этой организации был д-р Эсад [Ишик], его казначеем был д-р Тевфик Рюштю [Арас], в то время как д-р Абдулхак Аднан [Адывар], бывший генеральный инспектор Департамента здравоохранения турецкой армии, служил там в качестве консультанта. Это уважаемое учреждение, по-видимому, обеспечивало прикрытие для тайных платежей и предоставляло средства общения с юнионистами, которые бежали за границу[4647]. Другая организация, «Милли Талим ве Тербийе» [Национальная ассоциация обучения и воспитания], находилась под контролем Эсада [Ишика] и бывшего генерального секретаря комитета иттихадистов Мидхада Шюкрю [Бледа]. Эта организации собрала судей и преподавателей вузов которые, после того как было заключено перемирие, приняли на себя инициатив, создания «Милли Конгрэ» [Национального конгресса][4648]. «Тюрк Оджагы», чьим вдохновителем был Мехмед Зия Гёкальп, также спружинил обратно к существованию и сыграл главную роль в организации Национального конгресса с его двадцатью восемью региональными отделениями. Эсад-паша, Ахмед Ага-оглу, Халиде Эдип и Зия Гёкальп с его двоюродным братом Сулейманом Назифоом (1870–1927), который занимал должность вали в нескольких регионах и направлял младотурецкие газеты, взялись за реорганизацию младотурецких сетей[4649].

Однако основное решение, принятое лидерами юнионистов, прежде чем они покинули страну, состояло в создании «Каракола» [охраны]. Его цели достаточно четко раскрыли идею, оживляемую в то время «Каракол» стремился 1) защитить иттихадистов от возможного преследования за их участие в военных преступлениях, перенося их из столицы в провинцию, 2) организовать движение сопротивления в Анатолии на Кавказе посредством перевода лидеров денег, оружия и боеприпасов в провинции и 3) обеспечить защиту прав турецкого населения в областях, которые греки, армяне французы, итальянцы и англичане угрожали аннексировать[4650].

Именно Талаат-паша взял на себя инициативу основать «Каракол» в ходе встречи на вилле Энвер-паши в Куручесме в последнюю неделю октября 1918 г. Также в этой встрече участвовали выдающийся лидер КЕП полковник Кара Васиф[4651], несгибаемый Кара Кемаль, один из тех, кто руководил финансами партии и большой организатор «Национальной экономики»; полковник Баха Саид, генерал Халил-паша [Кут] и «по данным из некоторых источников», д-р Аднан [Адывар][4652]. Перед возвращением в подполье эти люди создали организацию, состоявшую из независимых ячеек, с двумя различными подразделениями, одно из которых стало городским подразделением с центром в Топкапи, возглавляемым подполковником Хюсамеддином [Эртюрком]. Другое подразделение, называемое «Мензил Хатти» [Линия сообщения], контролировалось Йенибахчели Шюкрю [Огузом]; эта организация запустила систему, которая перенесла кадры КЕП в Анатолию[4653].

Перед тем как покинуть страну, Энвер-паша и Талаат-паша также отдали приказ «Специальной организации» накапливать оружие и боеприпасы в тайных складах в разных местах Анатолии, что было сделано до роспуска организации в октябре 1918 г., когда она была переименована в «Умум Алеми Ислам Ихтиляль» [Общая революционная организация Исламского Мира]. По воспоминаниям одного из ее лидеров, Хюсамеддина [Эртюрка], Энвер-паша отдал приказ поддерживать организацию в неизменном виде и подготовить «вторую фазу войны» со своим дядей Халил-пашой [Кутом] и его братом Нури-пашой [Килигилом], которые имели под своим командованием значительные силы в восточных провинциях и на Кавказе. После перемирия «Специальная организация» оказывала помощь «Караколу», информируя эту организацию о месте, где были спрятаны оружие и боеприпасы, отправляя деньги и предлагая ей извлечь выгоду из умения выходить из трудного положения, когда дело доходило до подпольной деятельности или этнической чистки нетурецких групп населения[4654].

Тайные склады оружия, созданные по приказу Талаат-паши и Энвер-паши, были организованы в Ангоре, Кайсери, Эрзуруме, Кастамону и Бандырме под контролем «Специальной организации». Они были предназначены для использования движениями сопротивления[4655].

По сведениям Эрика Цюрхера, подпольная деятельность юнионистов, членов комитета и офицеров османской армии, по-видимому, была согласована с генеральным планом, подготовленным заранее и претворенным в жизнь руководителями партии еще до их бегства из страны. Иными словами, сторонники зарождающегося движения национального сопротивления в Анатолии просто осуществляли план, составленный КЕП[4656]. Тот же автор отмечает, что юнионистские политики и офицеры реагировали довольно единообразно: созданием концентрации в Анатолии, мобилизацией общественного мнения вокруг создания национального государства, отказом от демобилизации и разоружения, созданием сети сопротивления и убежденностью в том, что поражение носит лишь временный характер[4657].

Эрик Цюрхер убежден, что все меры, принимаемые Энвер-пашой и Талаат-пашой, были основаны на плане, разработанном еще в 1915 г. для защиты Анатолии, «истинно турецкого отечества». Эта схема, как предполагается, была продумана вплоть до мельчайших деталей, когда весной 1915 г. разразилась битва за Дарданеллы; эта схема предполагала возможный крах турецких сил с прицелом на продолжение войны в Анатолии. Иными словами, Талаат-паша и Энвер-паша просто реанимировали давний план накануне перемирия и доверили его реализацию «Караколу». По-видимому, генералы, такие как Кязим [Карабекир], Али Фуад, Мустафа Кемаль и Якуб Шевки, знали, что они действуют в соответствии с планом, заранее разработанным лидерами КЕП[4658]. Это сводится к тому, что существует связь кровного родства между режимом младотурок и началом националистического движения, слегка завуалированная несколькими косметическими штрихами. Или, если угодно, это означает, что младотурецкие кадры не стали ожидать прихода провиденциального лидера для того, чтобы поставить Анатолию в состояние, в котором она могла бы восстать. Турецкая историография стремится скрыть это явление, чтобы не подорвать образ Мустафы Кемаля, героя, который спас отечество.

Этот план финансировался из военной казны, которую КЕП накопила в ходе мировой войны благодаря теневой финансовой практике, приобретению монополий на зерно, табак, железнодорожные перевозки и, прежде всего, разграблению и присвоению армянских и греческих активов. Немецкий журналист Гарри Штюрмер, который жил в Стамбуле в течение двух лет, в 1915–1916 гг., раскрыл механизм, созданный двумя последующими руководителями Комиссии поставок, Исмаила Хакки и Кара Кемаля, для сохранения средства для Центрального комитета иттихадистов. Хакки и Кемаль основали «Бакалейный» союз [лавочников], полуофициальную организацию, которая искусственно создавала нехватку продовольствия, чтобы выгодно спекулировать на повышении цен; и результат принес огромные прибыли[4659]. В документе Британской секретной службы отмечается, что основными бенефициарами этих монополий были члены КЕП[4660]. Такая практика, достойная преступников, представляла собой один из главных пунктов обвинения младотурецких лидеров, когда Пятая комиссия османского парламента призвала их к даче показаний на слушаниях в ноябре 1918 г.[4661]. Как мы видели, основная задача этого объединения «Эснафс» [Гильдии], основанной в 1915 г. для способствования формированию среднего класса турецких бизнесменов[4662], состояла в конфискации армянских и греческих активов во имя политики «Милли Иктисат» [Национальной экономики][4663].

Британские источники опять же указывают, что некоторые активы и капитал, полученные в рамках этих операций, были конвертированы в иностранную валюту или французские и британские казначейские облигации в сентябре 1918 г. с помощью стамбульских ростовщиков, таких как Жак Манаш и Аслан Фреско. Эти ростовщики покупали облигации в Швейцарии или Нидерландах по распоряжению своих клиентов, в основном младотурок, которых документы называют по именам: Мехмед Джавид, Исмаил Хакки Энвер-паша и пр.[4664].

Вполне вероятно, что эти люди осуществляли такие покупки с оглядкой на свою собственную финансовую безопасность. Тем не менее они, без сомнения, также рассматривали это способ для подготовки финансирования заранее задуманного движения сопротивления в Анатолии.

Мудросское перемирие, или Последствия поражения

Подписание Мудросского перемирия 30 октября адмиралом Кальторпом и Гусейном Рауф-беем ознаменовало начало второго этапа войны и передислокации сил, имеющихся в распоряжении Иттихада. Хотя основные лидеры КЕП покинули Стамбул на немецкой подводной лодке в ночь на 1 ноября, факт остается фактом, что все ключевые посты в государственном аппарате по-прежнему контролировались юнионистами, и эта ситуация поменялась только в начале 1919 г.[4665].

Список беглецов состоял из тех, кто был сильно вовлечен в поборы, совершенные против гражданского населения во время войны. Он включает следующих лиц: Мехмеда Талаат-пашу, Исмаила Энвер-пашу, Ахмеда Джемаля, д-ра Бахаэддина Шакира и Назима, Азиз-бея, Бедри-бея, Джемаля Азми, вали Трапезунда, Исмаила Хакки, Салиха Зеки-бея, мутесарифа Дер-Зора, Исмаила Мустак-бея, генерального секретаря Сената, Реснели Назим-бея, ответственного секретаря КЕП в Мамурет уль-Азизе и Хайдара Ибрагима, представителя Азербайджана в Стамбуле.

В своем исследовании истоков кемалистского движения Э. Цюрхер отмечает, что с самого начала руководители КЕП, «Специальной организации» и «Каракола» направили военные кадры в провинции, чтобы помочь организовать сопротивление в различных регионах. В частности, он приводит случай инспектора КЕП Енибахчели Нейля, который был направлен в Батум, и его коллеги Филибели Ахмеда Хильми в Эрзуруме[4666]. Напомним, что они являлись двумя видными членами «Специальной организации», которые уже активно действовали в Комитете национальной обороны во Фракии летом 1913 г. и в 1915 г. на Кавказском фронте, где Хильми служил помощником Бахаэддина Шакира[4667]. Что касается судьбы турецких войск, которые в соответствии с условиями Мудросского перемирия должны были быть разоружены или размещены в Малой Азии, то следует отметить, что Якуб Шевки [Сюбаси], командир 9-й армии со штабом в Карсе, должен был покинуть Кавказ и провинции Карс, Ардаган, Батум, однако отказался выполнять эти положения соглашения. 26 ноября 1918 г. он даже приказал своим войскам защищать эти три провинции. Когда 25 января 1919 г. он получил второе предписание покинуть их, он подчинился только после того, как передоверил управление ими руководству «Милли Сура» [Национальный совет], который был только что образован младотурецкими сетями в Анатолии. Он также раздал оружие населению и передал запасы оружия и боеприпасов цитадели в Карсе «новым» властям. Покинув Эрзурум, он создал и вооруженные отряды ополченцев в соответствии с инструкциями, полученными им от иерархии иттихадистов[4668]. Таким образом, влияние КЕП в Малой Азии, кажется, было непоколебимо и даже укреплялось непрерывным направлением офицеров-юнионистов, большая часть которых находилась в розыске за военные преступления и которые подтянулись в «Каракол» при соучастии османской администрации[4669].

Политическая реорганизация предприятия иттихадистов в Анатолии нашла выражение в созыве по инициативе «Каракола» «Милли Сура» [Национального совета] 11 декабря 1918 г. Совет собрал представителей шестидесяти трех политических, социальных, культурных и профессиональных ассоциаций, которые, очевидно, были вдохновлены иттихадистами, такими как «Тюрк Оджагы», «Теджеддют Фыркасы» и «Милли Мюдафаа Джемийети» [Национальный комитет обороны]. Кроме того, на Совете присутствовали «региональные» организации с заметным исключением либералов[4670]. Среди ассоциаций за «Оборону на Востоке» самыми важными являлись «Карс Ислам Шураши» [Совет мусульман Карса], который получил деньги и оружие от генерала Якуба Шевки и «Вилаяти Шаркийе Мюдафаай Хукуку Миллийе Джемийети» [Ассоциация для защиты национальных прав восточных провинций], инициированной Сулейманом Назыфом, двоюродным братом Зии Гёкальпа[4671]. Здесь, пожалуй, не стоит отмечать, что цель этих двух организаций состояла в противостоянии созданию армянского государства в шести восточных вилайетах, армянское население которых заплатило за политику гомогенизации КЕП своими жизнями и имуществом. Кроме того, младотурецкие сети были очень обеспокоены, как заставить замолчать газеты, которые теперь начали публиковать статьи о политике депортации [«техджир»][4672], осуществляемой младотурецкой партией-государством, то есть о ликвидации армянского населения.

Вся система, воздвигнутая КЕП, не только позволила партии сохранить свое присутствие на османской политической сцене, но в первую очередь работать над уменьшением распространения информации о совершенном геноциде и даже, как мы увидим, сорвать робкие попытки наказать виновных в геноциде, а также тех, кто исполнял их приказы. Турецкое национальное государство было построено в Анатолийском святилище на основе дискурса легитимизации насилия, что было одобрено многими. Конечно, основные лидеры движения и их объективные союзники, курдские и черкесские вожди племен и другие местные видные деятели много бы потеряли, если бы правосудие было осуществлено.

Иными словами, у правительств, которые сменяли друг друга в Стамбуле начиная с октября 1918 г., было чрезвычайно мало пространства для маневра. Султан Мехмед VI Вахидэддин, младший брат Абдул Гамида, который взошел на трон 4 июля 1918 г., провел большую часть своей жизни в своих четырех позолоченных стенах, но, кажется, был полон решимости подтвердить влияние османской палаты. Тем не менее он покорился без увиливания желаниям лидеров иттихадистов, которые навязали в 1913 г. генерала Ахмеда Иззет-пашу, военного министра, в качестве главы правительства. Иззет-паша созвал кабинет, который состоял прежде всего из юнионистов второго эшелона и включал Али Фетхи, Рауф-бея [Орбая] и Мехмеда Джавида. Можно предположить, что этот тщательно подобранный младотурецкий кабинет не имел иной цели, кроме соглашения о перемирии до уступки своего места. После того как британские французские Верховные комиссары поселились в Стамбуле, стало очевидно, что новый кабинет министров должен был быть сформирован без иттихадистов. 11 ноября 1918 г. новый Совет министров был сформирован Ахмедом Тевфиком [Окдаем] (1845–1936 который недолго занимал пост великого визиря в 1909 г. и имел политические симпатии, которые представили его подобающим образом. В османском парламенте, а также в верхушках гражданского и военного управления по-прежнему доминировал младотурки, и это сделало кабинет и его преемников уязвимыми. КЕП, не колеблясь угрожал султану и властям даже после того, как его члены были арестованы. Единственным великим визирем в истинном смысле этого слова, появившемся в ходе 1919 был Дамад Ферид-паша, который занимал этот пост с 4 марта по 10 октября 1919 г после того как неоднократно сталкивался с вотумом недоверия[4673], именно при его правительстве младотурки начали привлекаться ответственности за свои поступки, аресты производились все чаще и чаще, и иттихадистским организациям был брошен вызов[4674]. По требованию французов и англичан 10 марта 1919 г. османская полиция приступила к арестам Саид Халима; Хайи-бея, бывшего шейха уль-ислам; Мусы Кязима, шейха уль-ислам; Рифат-бея, бывшего министра финансов; Халил-бея [Ментеше], бывшего министра иностранных дел; Ахмеда Шюкрю-бея, бывшего министра народного образования; Ахмеда Насими-бея, бывшего министра иностранных дел; Ибрагим-бея бывшего министра юстиции; Исмаил Муштак-бея, генерального секретаря Сената; Хабиббея, депутата парламента из Болу; Ал Мюнифа, бывшего госсекретаря Министерства внутренних дел; Хильми-бея, депутата парламента из Ангоры; Ахмеда Эмин-бея, депутата парламента из Стамбула и главного редактора газеты «Ваки»; Джелал Нури-бея, главного редактора газеты «Атти»; Осман-бея, генерального секретаря Министерства внутренних дел; Фетхи-бея [Окяра], бывшего министра иностранных дел и председателя «Теджеддюта»; Салаха Джимджёза, бывшего депутата парламента; Фуад-бея, директора телефонной компании; Сабанджали Исмаила Хакки, издателя «Истикляль»; Иззет-бея, члена КЕП; Ходжу Гасана Фехми, депутата парламента из Синопа, и Мустафу Решад-бея, директора политического отдела Департамента полиции[4675]. Иными словами, «крупная рыба» была арестована только после прихода к власти Ферид-паши. Ранее, за исключением д-ра Решида, вали Диарбекира, и Исмаила Джанполата, которые были арестованы 29 января[4676], только те, кто просто выполнял приказы о ликвидации армян, были взяты под стражу: майор Иззет-бей, директор больницы в Ване, был арестован 4 февраля[4677]; Эммануэль Карассо, бывший юнионистский депутат из Салоник[4678], был арестован 6 февраля; Ахмед Джелаледдин-бей, мутесариф Томарзы, 9 февраля[4679], полковник Тевфик-бей, командир Рас уль-Айна, 19 февраля[4680]; Назим-бей, глава приюта в Алеппо, 25 февраля[4681]; Ибрагим-бей, лидер батальона чете в Измите, 3 марта[4682]; и Сабур Сами-бей, мутесариф из Адальи, 11 марта[4683].

В марте и апреле правительство Дамад Ферида взялось за лиц еще более высокого ранга. Был отдан приказ об аресте членов Центрального комитета иттихадистов и высокопоставленных партийных кадров: Ахмед Ага-оглу был арестован 20 марта[4684]; Джевад-бей, военный комендант столицы; Юсуф Зия-бей, член Центрального комитета; Неджати-бей, 27 марта[4685]; Ильяс Сами-бей, депутат парламента из Муша, 1 апреля[4686]; Нусрет-бей, мутесариф Урфы, 2 апреля[4687]; Мидхат Шюкрю-бей, генеральный секретарь комитета иттихадистов; Кучук Талаат-бей и Зия Гёкальп, члены Центрального КЕП, 17 апреля[4688]. Очевидно, в этот короткий период в определенных либеральных кругах Стамбула существовало реальное желание очистить страну от младотурок, которые оставались на прежних местах, чье криминальное прошлое запятнало образ Османской империи и которые также несли ответственность за свое предсказуемое расчленение государства и значительные человеческие потери. По информации Ахмеда Бедеви Курана, война привела к гибели около пятисот пятидесяти тысяч солдат, почти девятьсот тысяч сделала инвалидами. Более ста тысяч числились пропавшими без вести и еще два миллиона сто шестьдесят семь тысяч человек были ранены[4689]. В свою очередь, М. Лархер оценивает число боевых потерь в семьсот двадцать пять тысяч (несомненно, включая пропавших без вести), и число тех, кто умер от болезней или чьи жизни были унесены эпидемиями, в двести сорок тысяч человек из общего числа в два миллиона восемьсот пятьдесят призывников[4690].

Безусловно, эти аресты не помешали «Караколу» организовать побег многих подозреваемых, которые были отправлены «Караколом» в безопасное место в Анатолии. Могло даже показаться, что этой организации удалось внедрить информатора в резиденцию Ферид-паши[4691] и что ее военные действия в Анатолии были поддержаны общим командованием армии, с которым организация находилась в «объективном сотрудничестве»[4692].

Роспуск парламента, многие из членов которого были глубоко вовлечены в военные преступления, стал неизбежным, когда «Теджеддют» провел общее собрание 20 декабря/2 января и решил организовать вотум недоверия против кабинета Тевфик-бея[4693]. На следующий день Мехмед VI подписал указ, объявляющий о роспуске османского парламента[4694]. В ноябре — декабре 1919 г. выборы в законодательный орган стали откровенным знаком народной поддержки движения младотурок или его способности влиять на массы: они вернулись в парламент, в котором по-прежнему в большей степени доминировали торжествующие юнионисты[4695].

Хотя основные иттихадистские преступники бежали в ночь с 1 на 2 ноября[4696], Фуад-бей, арабский депутат парламента из Диванийе, подал ходатайство в османский парламент о приводе министров, которые занимали свои посты в годы войны, в Высокий суд Правосудия[4697]. Рассматривал ли парламент вопрос о судебном процессе против младотурецких лидеров, поднятый благодаря этому депутату или нескольким партийным кадрам, которые считали это собрание наиболее подходящим местом для инициирования правовых действий, которые можно держать под контролем? Мы попытаемся ответить на этот вопрос, анализируя ход дебатов и замечания, вносимые различными группами, присутствовавшими в османском парламенте.

В то время как большинство обвиняемых лиц действительно были министрами или высокопоставленными государственными чиновниками, и это обстоятельство служило обоснованием для их привода в Высокий суд, также необходимо отметить, что такой вариант развития событий предполагал много преимуществ: поскольку он может быть реализован очень быстро, это позволило парламенту перехватить инициативу, ориентировать дебаты в соответствии с пожеланиями большинства депутатов и тем самым сорвать законодательные инициативы, которые могли бы быть приняты гораздо менее расположенными кругами.

На самом деле османский парламент был на сессии с 10 октября 1918 г., и никаких шагов не было предпринято еще в течение трех недель, предшествующих отъезду младотурецких лидеров. Об этом позаботился председатель собрания Халил-бей [Мейтесе], видный член Центрального комитета младотурок и бывший министр иностранных дел. Помимо ходатайства Фуад-бея, он должен был рассмотреть пятибалльное требование, одобренное четырнадцатью депутатами[4698], включая двух уцелевших армян и двух греков. Это имело отношение к действиям, совершенным во время войны османским правительством, и привело, в частности, к ликвидации одного миллиона армянских подданных Османской империи, изгнанию 250 000 греков и конфискации их имущества в военное время; массовой резне 550 000 греков из Понта в конце войны, и убийству депутатов, таких как Григор Зограб и Вардгес Серингюлян, в 1915 г. Это требование, которое имело непосредственное отношение к военным преступлениям, совершенным младотурецким режимом в отношении гражданских лиц, оставляя османское государство ответственным за свои действия, было отклонено после бурных дебатов, которые продолжались в течение нескольких сессий, хотя ходатайство Фуад-бея было принято: восемь из десяти пунктов обвинения в обвинительном заключении, представленном в парламент, объявляли КЕП и его младотурецких министров виновными в захвате контроля над государственным аппаратом, решении вступить в войну, заключении тайного соглашения с Германией, вовлечения в финансовые бесчестные действия ради собственной выгоды, наложения цензуры, опубликования ложной информации о ходе войны и так далее. Тем легче отклонить требование, в котором два обвинения, которые более или менее непосредственно касались ликвидации армян и насилия в отношении греков и сирийцев (пятое, о «временном законе о депортации», и десятое, которое относится к созданию и осуществлению преступной деятельности «Специальной организации»), были сформулированы весьма расплывчато, без упоминания основных жертв, и фокусировались, что особенно касается первого обвинения, на арсенале законов, принятых самим младотурецким правительством для того, чтобы узаконить свои преступления или, по крайней мере, провести их как административные меры, обязательные в военное время. Как мы увидим позже, когда будем анализировать заявления, сделанные министрами перед Пятой парламентской комиссией, это был способ избежать привлечения слишком большого внимания общественности к массовым убийствам и упоминания группы, приносимой в жертву, по имени, и в то же самое время попытка провести дебаты на «своем поле», которое палачи подготовили заранее, чтобы оправдать свои действия.

Несмотря на очевидные преимущества такого ходатайства, младотурецкое большинство в парламенте оказывало сопротивление или делало вид, что оказывает сопротивление, прежде чем наконец принять его 4 ноября в качестве основы для своей работы. В ответ на «такрир» [ходатайства], заявленные редкими депутатами из групп меньшинств в парламенте, которые призвали правительство изложить свою позицию в отношении преступлений, совершенных его предшественниками, министр внутренних дел Фетхи-бей [Окяр] заявил, что среди жертв оказались не только армяне, греки или арабы, но также и турки и что правительство будет делать все возможное, чтобы исправить несправедливость и отправить депортированных лиц обратно в их дома[4699]. Таким образом, он заложил основу для той позиции, которую обвиняемые и, в более общем смысле, последующие турецкие правительства стали защищать любой ценой в ближайшие месяцы и годы. Это может быть истолковано следующим образом: мы все пострадали в войне; мы собираемся исправить нарушения, наказать виновных и убедиться в том, что такие вещи никогда не повторятся. Столкнувшись с таким подходом, который уже содержит зерно отрицания фактов, армянские депутаты призвали правительство к исполнению своих обязанностей. После принятия ходатайства Фуад-бея депутат из Сиса, Козана Маттеос Налбандян вместе с пятью своими коллегами подал письменное требование о том, чтобы правительство заявило, как оно рассматривает преступления, совершенные после принятия и введения в действие Закона о временной депортации (от 27 мая 1915 г.) и Закона об оставленной собственности (от 26 сентября 1915 г.). Таким образом, они затрагивали поле действий, намеченное ходатайством Фуад-бея, тактика, заслуга которой заключалась в призвании к ответственности их турецких коллег, поскольку она ссылалась на эти два закона, за которые парламент должен был проголосовать, что преступления были совершены. Вопрос, который эти депутаты поставили перед правительством, был более оправдан тем, что текст указа от 26 мая 1915 г. был передан председателю парламента через несколько дней после того, как указ был провозглашен, но был представлен депутатам только после проведения депортаций[4700]. Когда депутаты потребовали от правительства предпринять необходимые меры для возвращения оставшихся в живых, которые были разбросаны тут и там, в свои дома, министр внутренних дел ответил, что это займет некоторое время. Без сомнения, эти депутаты не были в курсе того, что закон о депортации, о котором идет речь, был опубликован в официальном виде, в котором умышленно были опущены четыре его статьи, переданные в виде рукописного циркуляра, доступного только для властей, которым были предъявлены обвинения в проведении депортаций. Это было не случайно: четыре секретные статьи содержали инструкции для властей о незамедлительной передаче домов армянских депутатов турецким беженцам и другим группам беженцев[4701], тем самым давая им понять, что возвращение таких «перемещенных лиц» не ожидается. В любом случае 4 ноября заседание парламента завершилось голосованием об отмене усеченного указа бывшего министра внутренних дел, который впоследствии был преобразован в имперский закон.

Конечно, есть нечто сюрреалистическое в том, что армянские депутаты, чьи очень важные коллеги были хладнокровно убиты, должны были контактировать с палатой, некоторые из членов которой непосредственно участвовали в ликвидации армян и которые, по большей части, извлекли личную выгоду за счет депортированных лиц. Более того, они сделали это для того, чтобы поднять вопрос, который никто не хотел услышать, но который должен был быть поставлен в соответствующей минимальной форме, отвечающей текущим потребностям.

К тому времени было проведено очередное заседание парламента, посвященное этому вопросу. 18 ноября 1918 г. состав кабинета, как мы уже говорили, изменился и больше не включал хорошо известных младотурецких лидеров. В теории, по новому правительству должен был быть проведен вотум доверия. Тем не менее армянские депутаты, в частности Артин Бошгезенян, младотурецкий депутат из Алеппо, чьи предшествующие выступления отличались особой осторожностью, решил поднять вопрос о коллективном убийстве своих соотечественников, задев за живое. В своей очень долгой речи Артин Бошгезенян прежде всего напомнил, что стране в скором времени будет предложено принять участие в Мирной конференции и что было бы лучше, если бы она не появилась там с пустыми руками; что турецкий народ находится в положении обвиняемой стороны и это утверждение вызвало резкие протесты, в ответ на которые говорящий парировал, что его коллеги должны сначала выслушать его и только потом побить, если они того пожелают; что они «сталкиваются сегодня с серьезной преступностью, одной из самых печальных кровавых страниц истории Османской империи… армянской резней; что страна в целом в настоящее время несет ответственность за эти действия; что, тем не менее многие турки и, в частности, жители такого города, как Конья, а также некоторых префектур, выступали против распоряжений правительства и пытались защитить армянских беженцев; что правительство придавало законную силу своим программам с помощью своих префектов, местных военных властей, жандармерии, групп чете (освобожденных осужденных, которые собрались в банды) и, в более общем смысле, государственных чиновников; и что поэтому было бы трудно сваливать вину лишь на младотурецких лидеров, тем более что в ряде населенных пунктов население приняло участие в актах насилия наряду с чете. Затем армянский депутат потребовал, чтобы страна перестала поощрять «бесчестных людей», которые продолжали организовывать провокации и выпускать пустые опровержения имевших место преступлений, хотя они их сами совершали. В заключение он сказал, что суть дела заключается в оценке, которая будет вынесена в отношении этих людей; что судьба Турции зависела от того, будут ли они наказаны и что необходимо арестовать виновных, большинство из которых по-прежнему свободно передвигались с полной безнаказанностью[4702].

Впервые принимая несколько риторических мер предосторожности, депутат поднял вопрос о ликвидации османских армян. Это не было незначительным вопросом в обществе, характеризующемся тем, что его концепция справедливости и уголовные практики стояли довольно далеко от европейских стандартов. Сама идея о том, что османское государство могло быть обвинено в нарушениях, была для многих немыслимой. Реакция некоторых турецких и курдских депутатов, которые вторили официальному дискурсу младотурок о государственной измене армян, чтобы оправдать «наказание», которое было отмерено им, которые считали и эти события вторичными, была симптомом неспособности османского общества принять меру массового убийства, которое только что было совершено от его имени. Почти то же самое можно было бы сказать и о согласованной реакции младотурецких депутатов, таких как Ходжа Ильяс Сами, курдский вождь племени из Муша, который, как это выяснилось, когда он был позже привлечен к суду, играл важную роль в убийствах армян его региона[4703].

Заседание парламента, прошедшее 9 декабря, было столь же интересным. Все началось с чтении такрира, представленного Тиграном Парсамяном, депутатом из города Сивас и бывшим иттихадистом, и Гегамом Тер-Карапетяном, депутатом из Муша, который спасся в 1915 г. Хотя их ходатайство было датировано 5 ноября, оно представляло собой ответ на выступление Ильяса Сами от человека, который хорошо его знал. Было выражено удивление по поводу статистики о количестве армян, которые, по информации их мусульманских коллег, стали жертвами поборов — сто тысяч — при том что как минимум столько же армян было убито только в прибрежной части Понта, от Самсуна до Трапезунда[4704], и напомнил, как были убиты армяне, проживавшие на равнине Муша.

Теоретически заседание, прошедшее 11 декабря, должно было сосредоточиться на насилии, которому были подвергнуты греки, в частности в Текирдаге, Эдирне и Чаталдже, но вскоре заседание перешло к рассмотрению армянского вопроса. Наконец, попросил слова Мехмед Эмин [Юрдакул], известный поэт и депутат из Мосула. Будучи талантливым уважаемым оратором, Эмин настойчиво повторил, что акты насилия, совершенные преступной группой, особенно ликвидация армян, не могут быть отнесены к вине правительства, не говоря уже о турецком народе, который, по сути, стал основной жертвой конфликта (он имел в виду, в частности, боевые потери), и что немыслимо сегодня винить за совершенные преступления[4705]. Таким образом, Эмин выразил серьезную озабоченность парламента и его желание очистить имя государства от приписываемых ему преступлений, которые Эмин приписал, в отличие от некоторых своих коллег, группе, которая втянула страну в войну. По сравнению с обычным дискурсом турецких кругов это представляло собой своего рода концессию, которую не следовало воспринимать легкомысленно. На том же заседании депутат из Трапезунда Мехмед Эмин (которого не следует путать с депутатом из Мосула) заявил, что он лично был свидетелем убийства армян в Самсуне, которых губернатор утопил у побережья Черного моря По его словам, Эмин также узнал о том, что губернатор Трапезунда Джемаль Азми сделал то же самое в своем вилайете[4706]. Это сообщение, указывающее на то, что местные власти принимали непосредственное участие в организации массовых убийств, не осталось незамеченным: впервые депутат, который также имел репутацию блестящего юриста, говорил без ограничений.

На следующий день, 12 декабря, парламент снова обсуждал эти вопросы. Эфкалидис, греческий депутат из Текирдага обратился к правительству, уделяя особое внимание сообщениям о событиях, которые произошли начиная с 1913 г. и все из которых отрицались либо были интерпретированы в тенденциозной форме по меньшей мере: изгнание, начатое в 1913 г., пятисот тысяч греков (и разграбление их имущества было интерпретировано как добровольный отъезд мужчин, желающих служить в греческой армии; депортация армян, которая была представлена как средство наказания сходное с проведенным в Ирландии англичанами; минимизация случаев насилия в отношении греческого и армянского населения, когда оказалось, что много жертв было также среди турок, хотя этот вопрос включал, с одной стороны, подданных империи, убитых властями, и, с другой стороны, солдат, павших на войне. Греческий депутат, решивший поставить своих турецких коллег в неудобное положение, спросил, не пытаются ли они убедить себя в истинности того, что они сказали, и не считают ли они, что могут обмануть весь мир таким образом.

Вмешательство Эфкалидиса представляло собой способ занять четкую позицию в то время, когда в столице проходили резкие дебаты против редакторов младотурецких газет в либеральных кругах, как армянских, так и греческих. В следующей речи Маттеос Налбандян, депутат из Сиса/Козана, также стремился отреагировать на статьи, которые выдвинули классический аргумент младотурок: они были предателями, мы должны были принять административные меры, чтобы удалить этих потенциальных предателей из зоны военных действий; нарушения были совершены, когда эти меры проводились, но, когда мы обнаружили их, мы наказали виновных, и так далее. М. Налбандян впервые представил исторический обзор произошедших событий, начиная с ареста и казней всей армянской элиты как в столице, так и в провинциях, систематической депортации всех групп населения, где бы они ни были найдены; ликвидации колонн в Черном море, Тигре и Евфрате и в сирийских пустынях. Непосредственно обращаясь к своим коллегам, Налбандян заявил: «Господа, это — не сказки из “Тысячи и одной ночи”, это факты, такие, какие они имели место, и наше уважаемое собрание должно выразить сожаление в связи с ними и заплакать». Депутат продолжил рассказывать, что его собственная семья была депортирована; что он сам выжил только благодаря заступничеству Халил-бея (председательствующему на заседании парламента), который был тогда министром иностранных дел; что в ходе своего путешествия в Константинополь он был свидетелем немыслимых сцен — мужчин и женщин в смертельной агонии на дороге, детей, похищенных у своих матерей, и что по прибытии в столицу он описал свои впечатления Халил-бею. Обращаясь к Мехмеду Эмину [Юрдакулу], он спросил его, как тот мог сказать, что за эти ужасы несут ответственность лишь три-пять человек и что турецкий народ был жертвой, учитывая, что это был народ, который доминировал в империи, в то время как армяне были среди покоренных народов[4707].

Ходжа Ильяс Сами взял слово после Маттеоса Налбандяна. На этот раз депутат из Муша не раскрывал обычный тезис об армянском заговоре. Обороняясь, он впервые разработал тему благожелательности, выказываемой по отношению к меньшинствам религиозными кругами, из которых он сам вышел, взяв в качестве своего (сомнительного) примера армянские погромы 1895–1896 гг. Он также попросил принять во внимание военное положение и уделить внимание причинам, которые привели к актам насилия, направленным против армян. При этом он сделал примирительный шаг, признав преступления, которые были совершены против армян, и в этой его речи отсутствовали обвинения в том, что армяне вырезали турок, обвинения, которыми была усеяна его первая речь. «Я должен, — заявил он, — говорить правду. Да, восточные провинции были преобразованы в кладбище. Тем не менее, — добавил он, — сейчас не время сводить счеты. Это должно быть сделано только после того, как отечество перевяжет свои раны».

Мустафа Ариф-бей, новый министр внутренних дел, который принял участие в этих дебатах, закрыл заседание с замечаниями, которые снова выявили главную заботу турецкой нации отмежеваться от младотурок с уголовно-исполнительной точки зрения: «Как ваше августовское заседание, так и правительство подтвердили, что некоторые из событий, связанных с этим вопросом, действительно имели место. Никто не говорит, что они не происходили. Я полагаю, однако, что если мы пойдем так далеко, чтобы признать, что из миллионов турок сто тысяч [были вовлечены], недопустимо возлагать на всю расу ответственность за действия, совершенные этими ста тысячами человек»[4708].

Работа Пятой комиссии османского парламента

Параллельно с только что рассмотренными дебатами Османский парламент решил создать комиссию по расследованию, известную как Пятая комиссия. На основе десяти пунктов ходатайства Фуад-бея, которое было принято собранием, Пятая комиссия провела слушания министров военных кабинетов, все еще проживавших в столице. Насколько нам известно, эти слушания не были сразу опубликованы в «Официальном вестнике» османского парламента, но были скорее переданы в военный трибунал, который в некотором роде осуществлял работу Пятой комиссии в судебной области. Однако, как можно легко себе представить, британские и французские спецслужбы (соответственно SIS и морской SR)[4709] с большим интересом следили за работой Комиссии, осуществлявшейся в период с ноября по декабрь 1918 г. В дополнение к официальным публикациям османского парламента, которые были проанализированы американским историком армянского происхождения Ваагом Дадряном, мы также обладаем благодаря этим спецслужбам полным отчетом о допросах пятнадцати министров. Анализ этих допросов богат уроками оборонной стратегии, принятой в младотурецких кругах, даже если эти материалы не раскрывают никаких новых фактов. Они также пролили свет на атмосферу, царившую в Пятой комиссии, и цели, которые парламент пытался преследовать при согласовании ссылок на «злоупотребления», совершенные в отношении армянских подданных империи, даже если эти ссылки утонули в море вопросов, возвращавшихся к методу ведения войны младотурками.

Прежде чем рассматривать работу Пятой комиссии, следует подчеркнуть, что министры, которых она могла допросить, то есть те, кто еще проживал в османской столице, принимали наименее непосредственное участие в преступлениях, совершенных против армян (даже если они были прекрасно осведомлены о фактах). Сами министры указывали на это при каждом удобном случае.

На одном из первых слушаний, состоявшемся 24 и 25 ноября 1918 г., Пятая комиссия допросила Мехмеда Джавида, бывшего министра финансов, который ушел в отставку в начале ноября 1914 г., как только Османская империя вступила в войну. Это дало ему возможность описать обстоятельства, которые привели ко вступлению Османской империи в войну и отметить, что «агрессия России была просто ложь, взятая из воздуха». Он добавил, что решения были приняты в частном порядке, в доме Саида Халима, а не на заседаниях Совета министров[4710]. Далее в ответ на вопрос Шемшеддин-бея, депутата из Эртуйрула, Мехмед Джавид сделал заявление об условиях вокруг общей мобилизации в империи о том, что указ о мобилизации не был издан по решению Совета министров, а, судя по всему, был инициирован Энвер-пашой, который отдельно уговорил каждого министра подписать проект имперского ирада [письменного указа султана]. Указ был подписан и опубликован в «Официальном вестнике» только после его открытого провозглашения[4711]. Что касается закона о временной депортации, «противоречащего господству закона и человечности, и нарушение буквы и духа нашей Конституции, которая превратила страну в поле трагедий», Мехмед Джавид указал, что он больше не являлся членом правительства, «когда происходили армянские события… Никогда и нигде я никоим образом не одобрял их; каждый раз, когда возникало подобное событие, я выносил эту тему на рассмотрение моих коллег»[4712]. Мехмед Джавид продолжал подчеркивать, что после его возвращения на пост министра в 1917 г. он применял «законы и предписания, относящиеся к активе «депортированных армян, как можно более великодушно. Я даже убеждал Талаат-пашу, — продолжал он, — разрешить армянам и арабам вернуться в их дома… Я не был министром, […] когда применялись эти законы»[4713]. На всякий случай, в заключение, Мехмед Джавид сказал, что он писал Талаат-паше, когда он был назначен великим визирем и что Талаат-паша сообщил ему, что новый кабинет «будет следить за неукоснительным соблюдением прав личности и что каждый османский подданный выиграет от прав, предоставленных ему конституционным законом. На данный момент армянский и арабский вопросы, добавил Талаат-паша, «будут решаться по мере того, как это позволяет военное положение, и в скором времени, прежде чем будет заключен мир, они будут решены фундаментальным образом»[4714].

На последний вопрос, заданный председателем Пятой комиссии, «об участии в преступлениях, совершенных в результате беспорядочного управления и помощи, оказанной бандам, которые посягали на свободу, жизнь, честь и имущество населения — речь идет о «Специальной организации», Мехмед Джавид дал категорический ответ: «Это не было делом правительства»[4715]. Хотя, казалось, он стремился дистанцироваться от коллег по Центральному комитету младотурок. Мехмед Джавид ушел в отставку из правительства в начале войны и, не отрицая преступные планы, направленные против армян, против которых, как он дал своим слушателям понять, он выступал, Мехмед Джавид отметил с некоторым цинизмом, что в 1917 г. он даже помог восстановить права османских подданных, которые исчезли более года назад или проживали в суровых окрестностях в нескольких тысячах километров от их домов. Тем не менее в ответ на ключевой вопрос о «Специальной организации», о преступной деятельности которой он не мог не знать, Мехмед Джавид довольствовался утверждением, что правительство не имело ничего общего с этими бандами. Члены Пятой комиссии, казалось, нашли его ответ удовлетворительным.

Днем ранее, 23 ноября, Пятая комиссия заслушала показания Халил-бея [Ментесе], исполнявшего обязанности председателя парламента[4716]. Сначала Халил-бей отрицал существование Закона о временной депортации, затем признал, что он был обнародован до того, как он вошел в состав кабинета. На настойчивые вопросы членов Пятой комиссии он в конечном счете ответил, что когда он был председателем парламента, он «использовал все свое влияние, чтобы улучшить судьбу депортированных…» Он добавил: «Когда я вернулся из Берна, депортации уже были свершившимся фактом, и оставались лишь единичные случаи… Если вы спросите армян об этом, я полагаю, что все они расскажут вам о моих усилиях в этом направлении». Наконец, когда его спросили о «Специальной организации», Халил-бей в свою очередь спросил, «в каких регионах были организованы эти банды?», поскольку он не помнил о создании такой организации. Когда ему сказали, что уголовные преступники были освобождены из тюрьмы и наняты с разрешения министра юстиции, он сказал, что он вошел в состав кабинета министров только в октябре 1915 г. и что «в период, в течение которого я был министром, ничего подобного не происходило»[4717]. Халил-бей, важный член Центрального комитета младотурок, кажется, был одним из тех, кто выступал против плана ликвидации армян. Тем не менее здесь он ограничился уверением в своей невиновности и покрыванием своих коллег.

Саид Халим, первый обвиняемый, который должен был давать показания перед Пятой комиссией, стал великим визирем только в начале 1917 г. Со своей стороны, он не мог прятаться под предлогом, что он поздно приступил к исполнению своих функций, и утверждать, что он ничего не знал. Саид Халим был единственным выдающимся членом военного кабинета в Константинополе, и его показания имели решающее значение. Отвечая на вопрос о его ответственности в государственных делах, он пытался изображать из себя человека, который не имел власти (при этом подразумевалось, что власть была в руках других младотурецких лидеров): «Великий визирь председательствует в Совете министров, но министры обращают на него внимание, только если он им угодит. Они могут быть совершенно глухи к его доводам под предлогом, что обязаны отчитываться только перед парламентом… Никто и никогда не спрашивал моего мнения»[4718]. Когда Саиду Халиму был задан вопрос о «конкретных бесчеловечных временных законах о транспортировке семей, проживавших вблизи границ или в стратегических местах», он повторил свое официальное утверждение: «Этот закон был принят в целях обеспечения безопасности армии в боевых условиях»[4719]. Тем не менее последовавшее обсуждение заставило великого визиря взять слово. Депутат Рагиб Нешашиби даже заявил: «Такой временный закон не был представлен парламенту, хотя я был на заседаниях в течение четырех лет подряд. Но такой важный закон должен был быть представлен парламенту ранее всех остальных. Правительство должно наказывать тех, кто мешает передвижениям армии, но почему оно наказывало людей, которые были бессильны отрезать тыл армии? Что побудило его к таким действиям»?

Рыза-бей (депутат от Бурсы), один из коллег Рагиба Нешашиби, напомнил ему, что «данный закон был представлен в парламент. Это закон о депортации». Не будучи убежденным или симулируя невежество, Рагиб Нешашиби тотчас описал тонкое различие: «Существует закон о депортации, но закон, который позволяет командирам армии вешать и убивать, не был представлен в парламент». Рыза-бей чувствовал себя обязанным отметить: «Закон тут ни при чем. Командиры могли, принимая первый закон в качестве основы для своих действий, применять наказание, которое они считали верным»[4720]. Упрямо следуя своей линии рассуждений, Рагиб Нешашиби ответил: «Военные трибуналы могли осудить и изгнать определенных лиц. Но разве закон говорит о том, что кто-то имеет право выслеживать женщин и детей в своих домах и казнить их?» Этот резкий обмен мнениями, наконец, заставил Саида Халима произнести после принятия определенных мер предосторожности: «Вы, несомненно, хотите поговорить об армянском вопросе».

Встревоженный председатель поправил формулировку: «Вопрос о депортациях». Тем не менее ответная реакция великого визиря была довольно поучительной: «Вице-генералиссимус [Энвер] и командиры заявили, что присутствие армян представляет опасность для армии и предложили транспортировать их в другое место. Но никто не говорил, что они должны быть убиты. Проблема заключается в том, как закон был применен» Это был шаг вперед. Рагиб Нешашиби надавил на преимущество: «Но разве вы не слышали, что принятие закона сопровождалось зверствами?» Великий визирь тотчас принял на себя роль соломенного пугала, демонстрируя явные признаки амнезии: «Как и обо всем остальном, и только здесь я узнал об этих зверствах лишь после того, как все закончилось… Только военный министр может объяснить свои мотивы. Вы должны будете получить информацию от него, потому что я не могу сказать ничего такого, что вы сможете найти убедительным. Я больше ничего об этом не помню». В этой связи председатель указал ему на то, что закон был принят Советом министров и что «кто-то, должно быть, представил причины для его принятия. Обсуждался ли этот вопрос на заседании Совета министров?» Поскольку память великого визиря продолжала ему изменять, он наконец сказал: «Да, это все, что я знаю. Когда я вступил в должность великого визиря, я взялся проводить реформы в шести вилайетах… В момент, когда велись дискуссии с послами о законах, которые должны были применяться губернаторами, разразилась война. Так были сорваны важные реформы, которые имперское правительство намеревалось осуществить. Вполне естественно, что правительство, которое твердо решило обеспечить благополучие и счастье своих армянских подданных, должно было после войны осуществить те реформы, которые оно начало перед войной. Следовательно, подходящая политика должна была спокойно дожидаться конца войны. К сожалению, этого не произошло. Комиссии по расследованию были сформированы после того, как массовые убийства армян имели место. Эти комиссии вернулись в Константинополь после выполнения своей задачи. Несмотря на мою настойчивость, министр внутренних дел не захотел сделать результаты расследований достоянием общественности. Я понял, что, до тех пор, пока Талаат-паша возглавляет Министерство внутренних дел, расследования не будут служить никакой цели».

После долгого откашливания и бормотания и несмотря на некоторые эвфемизмы, Саид Халим наконец признался, намекая, что поиск преступников следует сосредоточить на Талаат-паше[4721].

Еще один депутат, Нури-бей, тотчас принял эстафету от своего предшественника и спросил великого визиря, имели место события в Сирии и Ираке в силу решения Совета министров? Саид Халим, поправляя себя, сказал: «Эти события никогда и никоим образом не обсуждались Советом министров. Никогда Совет министров не вел переписку с Блистательной Портой в отношении армянского вопроса или сирийского и иракского вопросов». Нури-бей тотчас загнал его в угол: «Тем не менее когда армянский и арабский вопросы замаячили на горизонте, вы утверждали, что они явились для вас причиной для выхода из кабинета». Тогда Саид Халим сказал: «Да, я был шокирован этими двумя вопросами». Нури-бей настаивал: «Вы только что сказали, что арабский и армянский вопросы заставили вас покинуть кабинет». Саид Халим ответил: «Да, перегибы были совершены без моего ведома. Как я мог одобрить такие преступления, как то, что было совершено против несчастного [депутата парламента] Зограба-эфенди»? Эта перепалка поставила великого визиря в неловкое положение, который в очередной раз высказал «с ужасом», что он назвал «эти два вопроса» эвфемизмом для ликвидации армян и преступлений, совершенных в отношении части сирийского населения, в частности, в отношении арабской знати Дамаска и христиан горы Ливан. Он пытался покрыть тех из своих коллег, которые были наиболее глубоко вовлеченными, и не смог признаться, что он, как минимум, не сделал ничего, чтобы остановить происходящие события[4722].

Хотя остальная часть допроса, который касался попыток скрыть военные поражения или территориальные потери, не имеет прямого отношения к нашей теме, ее стоит рассмотреть, поскольку она представляет собой разоблачение османских практик во время войны. Ссылаясь на захват Багдада, который не был обнародован, Рагиб Неша-шиби спросил Саида Халима: «Как могли такие события держаться в секрете от великого визиря»? Не уступая ни пяди, Саид Халим ответил тоном, которого он придерживался с самого начала слушаний: «Безусловно, могли. Они были скрыты от нас так же, как они были скрыты от всех вас». В этой связи Хильми-бей, еще один член Пятой комиссии, заметил, что они все слышали, что «в такой-то и такой-то момент Басра пала и что противник достиг Курны и затем Амары. Правительство, безусловно, должно было быть проинформировано об этом». Он добавил, что он также отметил, что в Эрзуруме и Багдаде были назначены новые вали и что их имена были опубликованы в прессе. «Как, — сказал он, — можно было назначать вали в местах, которые были захвачены врагом?.. Но люди знали об этом»[4723].

На десятый вопрос, поставленный перед ним и касающийся «Специальной организации», Саид Халим сначала ответил, повторив, очевидно, стандартную формулировку: «Здесь никак нельзя винить правительство. Этот вопрос не обсуждался на заседании Совета министров». Тогда председатель Пятой комиссии спросил его: «Но разве вам не сообщили о создании такой организации»? Тогда великий визирь изменил свою линию обороны: «Сообщили, но после того, как все было кончено… Как только я узнал о существовании организации такого типа, я принял меры: она прекратила действовать». Председатель преследовал свою линию допроса: «И никто не был подвергнут критике в связи с этим делом?» Саид Халим отвечал: «Конечно, мы сделали критические замечания. Но какое значение они имели уже после нанесения ущерба…? Я говорил Энвер-паше, что это были предосудительные действия. Я настойчиво говорил Энвер-паше прекратить все происходящее»[4724]. В ходе этого слушания Саид Халим в итоге сказал о многом, но в завуалированной форме, и оставил своим слушателям извлекать уроки из его частичных признаний. Его замечания практически оставили впечатление, что он был единственным человеком в кабинете, который не знал о том, что происходит, и что он тем не менее осудил «причиненный ущерб».

Ахмед Шюкрю-бей, бывший министр народного просвещения (1913–1918), следующий обвиняемый, который должен был давать показания перед Пятой комиссией, был, несомненно, одним из наименее известных членов кабинета. Тем не менее он сыграл важную роль в ликвидации армян, поскольку он служил в Центральном комитете младотурок вместе с д-рами Шакиром и Назымом[4725]. Он был более чем кто-либо другой в Стамбуле в состоянии предоставить информацию о депортации и операционных методах «Специальной организации». На слушаниях 12 ноября он, однако, придерживался неубедительной линии защиты[4726]. Так, на первый вопрос, поставленный перед ним и касающийся вступления империи в войну, он не моргнув глазом ответил, что османский флот в Черном море был атакован русскими. Председатель Пятой комиссии не мог не отметить, что все знали, что дело обстояло противоположным образом. Отвечая на вопрос о пресловутом законе о депортации, Шюкрю-бей ответил, что было необходимо разработать проект закона для оправдания ожиданий армии и генеральных штабов, которые хотели убедиться в безопасности своего отступления. Затем он сослался на полученную информацию о «событиях в Ване, Битлисе, Кара-Гиссар-Шарки и на побережье Черного моря» для оправдания принятых мер. В этой связи Рагиб Нешашиби спросил: «Но как можно было применить их к женщинам и детям? Даже если эти вопросы не обсуждались Советом министров, министры не могли не знать о них. Принял ли Совет решение, которое могло означать одобрение действий военачальников?» Чтобы проиллюстрировать, что он имел в виду, Рагиб Нешашиби упомянул о случае «вали Диарбекира, который был снят с должности за его преступную деятельность в этой провинции. Менее чем через две недели после того, как он был уволен, он был назначен вали Сиваса по решению Совета министров. Тем не менее поскольку Решид-бей был уволен из-за его действий в Диарбекире, Совет министров не мог не знать о проступках, в которых вали был виновен! Как можно было назначить его на новую должность?» Не оспаривая эти обвинения, Шюкрю-бей отметил, что «Решид-бей был направлен в Ангору, но я не знаю, было ли это результатом той роли, которую он сыграл в зверствах». Следующий вопрос о том, что Решид-бей купил дом за 9000 турецких фунтов, когда «министр внутренних дел знал, что этот человек оказался в очень деликатном положении», был прозрачным намеком на богатства, которые высокопоставленные государственные чиновники приобрели во время депортации армян. Реакция на этот вопрос, однако, была не более реакции на вопрос о «Специальной организации», ответ на который закрыл слушания: «Это вопрос для военного министра и командующих армиями, — ответил Шюкрю-бей, — поскольку Совет министров не принимал решений по этим вопросам. Поэтому я ничего не знаю о приписываемых им преступлениях»[4727].

С 12 по 13 ноября Пятая комиссия продолжает свою работу, допрашивая[4728] бывшего министра торговли и сельского хозяйстве затем бывшего министра иностранных дел Ахмеда Несими-бея, который с самого начала скрывал тот факт, что он вошел в состав кабинета 5 ноября 1914 г., после всеобщей мобилизации (проведенной в августе 1914 г.), с тем чтобы оправдать свое пренебрежение злоупотреблениями, совершаемыми во время военных поборов. Что касается закона о депортации, бывший министр озвучил классические оправдания, включая сотрудничество армян с русскими и регулярный шпионаж во время военного положения. На всякий случай он добавил: «Почти везде мы обнаружили оружие, бомбы, флаги независимой Армении и подготовку к восстанию… Люди настаивали на необходимости принятия чрезвычайных мер. Главнокомандующий предложил выселить местное население из зон военных действий, где оно представляло опасность для армии, и переселить его в другое место, в индивидуальном или в массовом порядке. Эта, а также все другие чрезвычайные меры того же рода должна были быть применены только в случаях крайней необходимости и пропорционально необходимости. По настойчивому настоянию главнокомандующего, который призывал к благополучию армии и безопасности ее операций, мы чувствовали себя вынужденными предоставить эти полномочия командирам различных армейских корпусов… Нас заверили, что, если эти меры не будут приняты, наша армия может фактически оказаться под перекрестным огнем… Таким образом, закон, о котором идет речь, представлял собой меру военной безопасности… Через некоторое время после того, как этот закон был обнародован, я направился в Карловы Вары по рекомендации моих врачей и оставался там с июля до конца августа. Поэтому я не был в Константинополе в течение большей части периода, в котором обсуждаемые события имели место. После своего возвращения я узнал, что после введения этого закона некоторые очень злые люди совершили все виды злоупотреблений».

Таким образом, Ахмед Несими-бей утверждал, что армия спровоцировала введение «мер». Как и другие, Ахмед Несими-бей спонтанно придумал алиби, по которому он был за границей летом 1915 г., для того чтобы обелить себя. Иными словами, он признал, что было совершено коллективное преступление, однако заявил, что он не имел ничего общего со всеми этими делами. Кроме того, добавил он: «Очевидно, что я ни в коей мере не несу ответственности за применение этих чрезвычайных мер»[4729].

Пресловутый депутат Ильяс Сами, чью роль в ликвидации армян Муша мы уже рассматривали, тотчас перенял эстафету от своего коллеги, задав вопрос, который был, по меньшей мере, странным: «Как при принятии решения о депортации населения для спасения армии от опасности могло правительство не принять во внимание тот факт, что местное население проживало в регионе в течение многих лет? В результате женщины, невинные дети, беззащитные мусульманские [sic] жители были ликвидированы бандами. Прежде чем приступить к депортации, все вопросы должны были быть серьезно рассмотрены. Депортированные лица должны были сначала быть защищены от нападения со стороны вооруженных банд и только потом переселены. Именно эта небрежность привела к ликвидации половины общей численности населения. Ни одного мусульманина [?] не осталось».

Это выступление, которое поставило палача в роль жертвы и, похоже, вышло за рамки приличий, не вызвало никакой реакции. После этого гротескного интермеццо Рагиб Нешашиби возобновил свой допрос, задав следующий вопрос: «На ваш взгляд, были ли меры по депортации применены в отношении всех, включая женщин и детей, или только в отношении мужчин-бойцов?» Ахмед Несими-бей подоспел с совершенно обезоруживающим ответом: «Что касается женщин, было указано, что будет хуже оставить одних в их деревнях, и это утверждение было на самом деле оправданно общим состоянием региона. Более того, было указано, что женщины будут заниматься шпионажем и что некоторые из них уже были арестованы. Однако закон оставил этот пункт на усмотрение тех, кто его применял, после принятия во внимание потребностей военного положения. Я обращаюсь к моим армянским коллегам. Вы знакомы с моими идеями и моим отношением. Если вы не знакомы с ними, вы можете узнать о них. Я изо всех сил противился принятию меры такого рода… Если нарушения были совершены и если депортация также состоялась и за пределами зоны военных действий и без учета необходимости военного времени, виновные должны понести наказание».

Посредством этого слушания был сделан шаг вперед. Хотя депутаты не всегда были очень пытливыми, им иногда удавалось вызвать замешательство министров. Показывая, что он боролся за предотвращение «меры такого рода», Ахмед Несими-бей явно подразумевал дискуссию вокруг этого вопроса в правительстве или партии младотурок. Остальная часть его фразы также осторожно указывает, что эта «мера» была применена «вне зоны военных действий и без учета необходимости военного времени». Его допрос завершился вопросами о «Специальной организации». Он сказал, что он «не знал о создании таких банд»[4730].

Слушание, которое состоялось 10 ноября, кажется, отмечает дискурсивный сдвиг. Нельзя исключить, что этот сдвиг вытекает из подготовительных совещаний в младотурецких кругах. Слушание являлось достаточно важным, поскольку это был допрос Ибрагим-бея, бывшего министра юстиции[4731]. Как и предшествующий свидетель, Ибрагим-бей сначала заявил, что русские напали на Турцию. В отношении закона о депортации он напомнил, что в результате событий в Эрзуруме, Шабинкарахисаре и Битлисе, а также «прокламаций армянских комитетов, у правительства не осталось выбора, кроме как провозгласить закон о депортации. За этим последовало решение Совета министров о сумме, подлежащей взысканию с активов эмигрантов для обеспечения пропитания и комфорта депортированных лиц… Нам сообщили о некоторых злодеяниях, и я был глубоко встревожен, поскольку это было действительно неприемлемо».

Таким образом, появилась новая деталь: не утверждая, что Совет министров обсуждал закон о депортации, но упоминая, с долей цинизма и юмора, решение, предназначенное для обеспечения «комфорта депортированных лиц», Ибрагим-бей в конечном счете дал Пятой комиссии понять, что дебаты о судьбе армян действительно имели место, не рассказав никаких подробностей. Однако он пошел еще дальше, утверждая, что он создал комиссию по расследованию, состоявшую из гражданских чиновников, в том числе судебных чиновников, которых он сам выбрал, «включая Ассим-бея, председательствующего судью уголовного суда, очень благородного и честного человека, и Нихад-бея, заместителя Генерального прокурора… Эти комиссии были прикреплены к Министерству внутренних дел и направляли свои доклады в это ведомство». Вслед за этим Рагиб Нешашиби спросил: «Как армейские командиры могли позволить убивать людей?» Он был, однако, резко призван к порядку председателем Пятой комиссии, который, очевидно, опасался, что вопрос может привести к раскрытию информации, которое он до сих пор был в состоянии предотвратить: «Мы говорим не о массовых убийствах. Мы говорим о законе». В качестве министра юстиции Ибрагим-бея затем спросили, были ли законы представлены в Государственный совет и какие законы были оглашены без предварительного представления ему. Однако Ибрагим-бей также страдал амнезией. Его также спросили, принимал ли Совет министров решение, «имеющее отношение к депортации и другим злоупотреблениям. Поскольку этот вопрос имеет решающее значение и все министры несут за это ответственность». В этой связи бывший министр заявил, что «особое обращение, иногда проявлявшееся при применении закона о депортации, имело место без ведома правительства». Однако Рагиб Нешашиби, ничуть не обескураженный такими ответами, упомянул случай д-ра Решид-бея, вали Диарбекира, «который был доставлен сюда для ответа на серьезные обвинения. Однако пятнадцать или двадцать дней спустя он был назначен вали Ангоры. Это назначение, несомненно, было сделано Советом министров». Снова Ибрагим-бей не смог «припомнить этого».

Фуад-бей, автор ходатайства из десяти пунктов, вступил в дискуссию. «Два из этих временных законов, — вспоминает он, — чрезвычайно важны. Первый из них это закон об оставленном имуществе, а второй разрешение на исполнение смертных приговоров без ираде». Он получил следующий ответ: «Действительно, существовал закон, касающийся активов депортированных лиц; однако цель этого закона состояла в том, чтобы сохранить их собственность и защитить ее от расхищения». Такое благородное старание, кажется, не убедило собеседников Ибрагим-бея. Харун Хильми-эфенди продолжил допрос обвиняемого: «Ибрагим-бей говорит, что депортация была проведена в военных зонах во имя безопасности армии». Ибрагим-бей ответил: «Мы не отдавали им приказы. Военные приказали им провести депортацию по этой причине». Хильми-эфенди продолжал использовать свое преимущество: «Командирам действительно были даны очень широкие прерогативы. В зонах военных действий они были уполномочены наказывать тех, кто находился под их командованием, как они считали нужным. Но многие люди были депортированы или казнены в районах, не входящих в зону военных действий». Это замечание, однако, не произвело никакого эффекта, Ибрагим-бей просто ответил: «Мы не знали об этом». Затем Хильми-эфенди затронул вопрос о позиции правительства, задав следующий вопрос: «После того как вы были проинформированы об этих событиях, провел ли Совет министров обсуждение с целью положить им конец?» Ибрагим-бей ответил: «Об этом не было сказано! И вообще ничего официального характера». Затем ему указали на то, что документы были опубликованы и распространены в парламенте. Ибрагим-бей отвечал: «Они были опубликованы не правительством, а Министерством внутренних дел». Это дало Рагибу Нешашиби возможность возобновить дебаты: «Разве Министерство внутренних дел не являлось частью правительства? Люди рассказывают о гораздо более многочисленных случаях массовых убийств и о существовании многочисленных документов по этому вопросу. Как такое могло произойти?»

Ответ Ибрагим-бея огорошил аудиторию: «Министерство внутренних дел опубликовало документы о зверствах, совершенных армянами в отношении мусульман в восточных вилайетах. Этот вопрос не касается моего министерства, более того, он не обсуждался Советом министров. Документы были выданы как нам, так и депутатам… Я полагаю, что депутаты были информированы об этих вопросах лучше, чем правительство». Расследование преступлений, совершенных против армян, вдруг превратилось в разбирательство, сконцентрированное на «зверствах, совершенных в отношении мусульман», о которых министр юстиции был, однако, информирован не так хорошо, как парламент. Таким образом, Ибрагим-бей оказался в сложной ситуации. Хильми-эфенди продолжил атаку: «Люди рассказывают, что когда немусульмане были депортированы в Ангору, их кварталы были подожжены для облегчения разграбления их имущества. Это правда?» Бывший министр не знал.

Отвечая на вопрос о «Специальной организации», Ибрагим-бей ответил: «Я ничего не знал об этой организации, как и Совет министров. Мы абсолютно не имели понятия о цели и деятельности этой организации. Я абсолютно ничего не знаю об этом, и, более того, знать об этом не входит в мои обязанности». Раздраженный, без сомнения, уклончивыми ответами, даваемыми обвиняемым, Ильяс Сами сделал вывод: «На большую часть вопросов, поставленных перед ним, Ибрагим-бей ответил, что либо он не знал о фактах, либо они произошли после того, как он покинул министерство… Более того, весь кабинет должен ответить за событие, произошедшее осенью в Эрзуруме. Омер Наджи-бей начал применять меры, свойственные «Специальной организации». Весьма любопытно, что Ибрагим-бей, будучи членом Совета министров в то время, когда произошли эти события, узнал о них только после свершившегося факта». Того не желая, депутат из Муша только что нарушил закон, налагающий молчание, и явно упомянул имя Омера Наджи-бея, главы организации (ее г[лавного] ш[таба]) в Эрзуруме. Когда несколько позже его спросили, почему при таких обстоятельствах он не ушел в отставку, Ибрагим-бей наконец выпалил: «Я остался в кабинете, чтобы предотвратить акты такого рода, о которых я был в курсе, в той степени, которая была в моей власти. Будьте уверены, что когда я говорю, что мы ничего не знали о “Специальной организации”, я имею в виду, что ни одно решение не было принято Советом министров»[4732].

27 ноября Пятая комиссия допросила Исмаила Джанполата, бывшего начальника полиции Константинополя и министра внутренних дел (1917–1918). Он был одним из последних министров, который должен был давать показания перед Пятой комиссией, и он должен был пролить свет на события, которые нас интересуют. Ведь именно при Исмаиле Джанполате армянская элита столицы была задержана в ночь с 24 на 25 апреля 1915 г. Тем не менее на вопрос о законе о депортации Исмаил Джанполат довольствовался тем, что, отвечая с редким цинизмом, сказал, что «в ходе заседания Совета министров 4 августа [1917 г.], [он] решил возвратить домой арестованных мужчин и что никто не возражал. Для выполнения этой меры были даже приняты первые шаги: Управление по делам эмигрантов начало осуществлять необходимые приготовления. Уже был издан приказ, разрешающий возвращение депортированных лиц из Самсуна и его окрестностей»[4733]. Возможно ли, что выдающийся член КЕП не знал о том, что армяне из Самсуна и близлежащего региона утонули в Черном море или были уничтожены на дорогах?

Хотя, как мы только что видели, расследование, проведенное османским парламентом и его Пятой комиссией, по крайней мере, инициировало дискуссии о преступлениях, совершенных против армянского населения, кабинет султана и великого визиря Тевфик-бея уже в ближайшее время пришел к выводу, что, учитывая характер текущего парламента, имевший в своих рядах отъявленных преступников, он не в состоянии вершить правосудие. Но тот факт, что Мирная конференция, по всей вероятности, должна была вскоре состояться, означал, что перед союзниками нужно было привести военных преступников к суду. Наконец, к этому следует добавить, что кабинет не был в состоянии обеспечить прохождение любого закона существующим парламентом. Соответственно, султан решил распустить его. При этом он намеревался принять из рук законодательного органа задачу вершить правосудие в отношении младотурок и тем самым лишить депутатов их депутатской неприкосновенности, что привело к незамедлительным арестам не менее двадцати четырех из них[4734]. 21 декабря министр иностранных дел Мустафа Решад предстал перед парламентом с тем, чтобы ответить на вотум недоверия, объявленный Гусейном Кадри. В частности, он отметил, что действия предыдущих правительств были изучены «с помощью фонаря Диогена» и что амплитуда злоупотреблений, совершенных в отношении армян, теперь выходит из тени. «Зверства, которые, — как сказал министр, — вызвали возмущение всей человеческой расы. Страна, препорученная нашей заботе, была превращена в гигантскую бойню». «Таково официальное признание», — заключила ежедневная газета, издававшаяся на французском языке[4735].

В довольно необычном контексте партии-государства, которое подписало Мудросское перемирие, хотя при этом организовало «второй этап» войны в Анатолии, правительство Тевфик-паши столкнулось с сильным сопротивлением, когда сняло с парламента обязанность вершить правосудие в отношении младотурецких преступников и постановило, чтобы они предстали перед специальным судом. Совершенно очевидно, что новые власти в Стамбуле были осведомлены об угрозе расчленения, повисшей над империей, и необходимости очистить страну от клики, которая привела к гибели и искоренению части ее населения. Преступления, совершенные во время войны, висели тяжелым бременем на будущем Турции, и были все основания полагать, что Высокий суд, контролируемый иттихадистскими депутатами, должен был завершиться, как показали слушания, проводимые Пятой комиссией, пародией на правосудие, и этого было бы недостаточно для того, чтобы успокоить великие державы и оправдать надежды проявления определенной щедрости с их стороны. Иными словами, проведение зачистки младотурецких чиновников, которые повсеместно заседали в правительстве и армии, и дальнейшее проведение эффективных судебных процессов являлись двумя необходимыми условиями для успокоения правительств западных держав и улучшения имиджа на предстоящей Мирной конференции.

Вариант свершения правосудия над преступниками в национальных судах, без сомнения, являлся как минимум непривлекательным в то время, когда победители рассматривали возможность создания международного Высокого трибунала. При выборе этого варианта правительство Тевфик-паши столкнулось бы с противостоянием младотурецкой сети, которая могла рассчитывать на поддержку сотен тысяч османских подданных во всех слоях общества, которые принимали участие в актах насилия, извлекли прибыль от разграбления армянского или греческого имущества или все еще держали в плену женщин и детей. Умело управляемая младотурками, эта сплоченная сеть представляла собой блок отказа, который отвергал свою ответственность по всем направлениям. Несмотря на этот барьер, правительство Тевфик-паши решило действовать быстро, не дожидаясь того, когда союзники создадут свой собственный правовой механизм на основе Гаагских принципов.

Без сомнений, султан учитывал эти соображения, когда 23 ноября 1918 г. создал правительственную следственную комиссию еще до роспуска парламента. Государственный совет, по-видимому, дискретно вынудил султана обнародовать фирман (указ. — Прим. пер.) о создании такой следственной комиссии в рамках Департамента государственной безопасности. Гасан Мазхар-бей, бывший вали Ангоры, был назначен председателем комиссии[4736]. Сразу после ее создания Мазхарская комиссия приступила к сбору личных сведений и других доказательств, фокусируя свои расследования, прежде всего, на государственных служащих, причастных к преступлениям, совершенным против армянского населения. Как показано в исследовании, проведенном Ваагном Дадряном[4737], комиссия рассматривала пункты 47, 75 и 87 Уголовного кодекса Османской империи в качестве основы для своей работы и пользовалась довольно широкими прерогативами, поскольку могла вызывать в суд свидетелей, осуществлять обыск и изымать документы и даже арестовывать и заключать в тюрьму подозреваемых с помощью судебной полиции или других государственных органов. С самого начала Мазхар-бей направил официальный циркуляр губернаторам и вице-губернаторам провинций, требуя, чтобы они присылали ему оригиналы или заверенные копии приказов о депортации и массовых убийствах армян, которые были получены местными органами власти. Комиссия также приступила к допросу свидетелей под присягой. В течение периода чуть менее трех месяцев она составила сто тридцать дел досудебного расследования, которые постепенно передавала в военный трибунал, который был сформирован в то же самое время. Эти дела содержали многочисленные официальные или полуофициальные документы, лишь некоторые из которых были опубликованы в правовом приложении к «Takvim-ı Vakayi» (Официальной газете), а также в ежедневной османской, турецкой, армянской или французской прессе[4738]. В провинциях, где многие вали, мутесарифы и каймакамы, назначенные во время войны, все еще оставались на своих должностях, некоторые из них сохранили приказы, полученные из столицы, по неосторожности или в целях защиты себя от возможных обвинений, несмотря на инструкции, которые предписывали им уничтожить эти приказы или вернуть их обратно после прочтения. Таким образом, Комиссия смогла получить ряд телеграфных приказов природу и происхождение которых мы рассмотрели[4739]. Эти телеграммы были отправлены из провинциальных правительственных центров, располагавшихся, в частности, в Конье, Ангоре, Диарбекире и Сивасе.

Именно эти провинциальные материалы, послужившие основой для обвинительных актов, составленных в различных судах, были позже проведены перед военным трибуналом Стамбула. В обвинительном заключении и копии телеграмм, представленных в военном трибунале 27 апреля 1919 г., указывается, что в ходе расследования стало ясно, что многие важные «документы, касающиеся этой организации, и все документы Центрального комитета иттихадистов были украдены»[4740]. Архивы «Специальной организации» и Центрального комитета иттихадистов, двух организаций, которые, как мы видели, были тесно связаны между собой, были изъяты из штаб-квартиры Нури Османийе после ухода правительства Талаат-паши в отставку, Мидхатом Шюкрю, его генеральным секретарем[4741]. Примечание (№ 31) министра внутренних дел, прикрепленное к обвинительному заключению юнионистов, раскрывает факты, «доказывающие, что досье, содержащие важную информацию и переписку Организации, были изъяты Азиз-беем, директором Департамента уголовного розыска [из Государственной службы безопасности] перед уходом Талаат-паши в отставку»[4742]. Иными словами, досье были зачищены в двух местах, где принимались решения, и, соответственно, где хранились директивы, циркуляры и телеграммы, разосланные Центральным комитетом иттихадистов и специализированными отделами Министерства внутренних дел. Также в начале октября 1918 г., за два дня до отставки Талаат-паши, были удалены статистические данные о депортированных и уничтоженных армянах, которые хранились, по данным того же судебного источника, на территории политического отдела Министерства внутренних дел, где они помещались вместе с досье «Специальной организации» (Mahrim dosieler), известными как «Специальный секретный архив»; эти документы были ночью упакованы в ящики и транспортированы в неизвестном направлении. Во всяком случае, такой ответ получило Министерство внутренних дел на неоднократные требования военного трибунала[4743]. Это дает понять, что среди других мер, предпринятых ими до бегства из страны, Талаат и Энвер отдали инструкции, необходимые для уничтожения следов своих преступлений. В статье, опубликованной в ежедневнике «Сабах», Мустафа Сабри, председатель «Хюрриэт Иттилаф» (с либеральными тенденциями), заявил, что Иззет-паша незадолго до подписания Мудросского перемирия, на котором Иззет-паша возглавлял правительство, «позволил и создал необходимые условия для уничтожения большого количества официальных документов, связанных с военными событиями»[4744]. Хотя это заявление, сделанное членом оппозиции, может показаться сомнительным, тем не менее оно указывает, что оппозиция режима иттихадистов подозревала, что власти и администрация потворствовали беглецам.

Вполне вероятно, что некоторые из документов, похищенных иттихадистами, были уничтожены; однако есть указания на то, что другие документы были сохранены в безопасном месте «Караколом» или вверены друзьям беглецов или членам их семей. Совпадающие сведения предполагают, что обыск штаб-квартиры КЕП в Нури Османийе был проведен полицией сразу после отъезда младотурецких лидеров. Они заверяют об обнаружении официальных документов и телеграмм; однако следователи, которые проводили обыск, по-видимому, не нашли более щекотливые материалы. С другой стороны, обыск в доме Ахмеда Рамиз-бея, зятя Бахаэддина Шакира, на улице Сабон Хан в Шишли, который был проведен в субботу 14 декабря 1918 г. начальником полиции Константинополя, похоже, был более плодотворным: здесь был обнаружен большой мешок, содержащий также много секретных досье, которые, очевидно, происходили из штаб-квартиры в Нури Османийе, среди которых были протоколы тайных заседаний комитета [4745].

Уничтожение или изъятие центрального архива, связанного с уничтожением армян, было не единственной мерой, предпринятой лидерами иттихадистов. Во время проведения операций, в частности, ответственным секретарям и делегатам партии были выданы строгие инструкции уничтожить телеграфные приказы, полученные ими сразу после их расшифровки. Здесь следует отметить, что процесс декодирования шифрованных телеграмм привел к возникновению нескольких различных типов документов[4746], и это затруднило уничтожение всех копий в провинциях, особенно циркуляров, которые были широко распространены в силу своего характера. Среди известных документов следует проводить различие между теми, которые исходили от лидеров «Специальной организации», и теми, которые были формалистическими и бюрократическими по форме и которые исходили, в частности, от Министерства внутренних дел. У нас есть всего несколько документов из первой категории (мы описали их в части четвертой данной книги) и большее количество других документов. Тем не менее поскольку у системы истребления было два лица, одно из которых было государственным и общественным, в то время как другое было секретным и жестоким, первое и более полно документированное лицо позволяет нам оценить деятельность лиц, ответственных за второе. Меры предосторожности, которые были приняты, чтобы замаскировать приказы об уничтожении, чтобы только официальные приказы дошли до последующих поколений, отражают общий образ КЕП, обширную манипулятивную операцию, которую нелегко понять.

Судья, председательствующий в военном трибунале, перед которым предстали лидеры юнионистов, которых еще можно было найти в Стамбуле, был, вероятно, знаком с их практиками и иерархией, руководившей совершением этого преступления. 12 мая 1919 г., на пятом судебном заседании, он тщательно допросил полковника Ахмеда Джевада[4747], военного коменданта столицы и члена политбюро «Специальной организации», ибо ему было известно, что все приказы, направляемые в провинции, обязательно проходили через его руки[4748]. Председательствующий судья сначала позволил секретарю суда зачитать несколько телеграмм и затем спросил у него, действительно ли на них стоит его подпись. «Это возможно, — ответил полковник, — я не помню, много времени прошло с тех пор». В конце концов, однако, он согласился, что это именно он отметил на полях, что необходимо вернуть «оригиналы этих важных телеграмм» «в соответствии с правилами». Тем не менее он сослался на военные инструкции когда председательствующий судья спросил его, было ли это одной из стандартных процедур «Специальной организации». Полковник подтвердил, что 21 января 1915 г. он получил приказ из Генерального штаба армии, «запечатанный печатью», предписывающий ему «вернуть документ, о котором идет речь, копия приказа министра была адресована каждому армейскому командиру. После получения информации она должна была быть отправлена обратно в указанные места… После распространения и исполнения приказа он подлежал уничтожению». Председательствующий судья, однако, указал Ахмеду Джеваду, что в суде имеется копия этого циркуляра об организации батальонов чете инициатива создания которых исходила из Военного министерства (№ 1117), и добавил, что «в нем ничего не говорится об уничтожении приказов». Он также спросил полковника, уничтожал ли тот приказы по своей «собственной инициативе». Ахмед Джевад не смог ответить на этот вопрос[4749]. Таким образом, из этого допроса выяснилось, что требовалось отправлять «оригиналы» обратно в Стамбул, в то время как «приказы»»., выпущенные в некодированной форме, должны были уничтожаться на местах. Отметим, что Ахмед Джевад тщательно избегал упоминания «Специальной организации», систематически отсылая судью, ведущего допрос, к Военному министерству, хотя телеграммы, зачитанные на этом судебном заседании были подписаны, как отметил председательствующий судья, лидерами «Специальной организации».

Военный трибунал установил стандартную процедуру для установления подлинности официальных или полуофициальных документов, отправленных министрами, государственными должностными лицами, чиновниками или лидерами «С[пециальной] о[рганизации]»: после зачитывания документа обвиняемого или свидетелей попросили подтвердить, что на нем действительно стоит их подпись. Если они это отрицали, трибунал обращался к получателям документа, о котором шла речь, и часто преуспевал в установлении их подлинности таким образом. Сравнивая и сопоставляя часто противоречивые заявления разных лиц, трибунал делал выводы, которые заслуживают доверия. Следственные судьи военного трибунала и правительственной следственной комиссии смогли таким образом изучить двести девяносто три досье[4750].

Инцидент, который произошел в феврале 1919 г. в Айнтабе, где британские военные власти захватили официальные документы, находившиеся во владении мутесарифа города, позволяет предположить, что были предприняты инициативы, хотя бы только и на местном уровне, уничтожить корреспонденцию между министром внутренних дел и провинциями, датируемую военными годами. Нота протеста Блистательной Порты от 17 июня 1919 г. указывает, что британский офицер направился с визитом к мутесарифу Айнтаба для того, чтобы «попросить его передать все телеграммы и письма, которыми обменивались вилайет и имперское Министерство внутренних дел, с одной стороны, и мутесариф, с другой стороны, в период с 1330 до 1334 г. [1914–1919 годы]». Столкнувшись с отказом османского чиновника подчиниться, офицер приказал окружить здание и закрыть выходы из него, а затем захватил документы, о которых шла речь. Эта процедура была выбрана после отправки «циркулярной телеграммы главы телеграфа в Диарбекире с инструкциями для учреждений, находящихся под его юрисдикцией, уничтожить оригиналы устаревших документов»[4751].

Провинциальные власти редко обращали внимание на требования документов от следственной комиссии или военного трибунала. Несколько вилайетов все же ответили на требования положительно и переслали хранившиеся у них телеграммы и другие материалы. По данным британского документа разведки, который раскопал Ваагн Дадрян, только от одного вилайета Ангоры следственная комиссия получила сорок две шифрованные телеграммы[4752]. Вилайет Конья также «провел поиск копий телеграмм» и выслал их в Министерство внутренних дел[4753].

Документы, собранные в отдельных вилайетах, были адресованы Министерству внутренних дел и правительственной следственной комиссии во главе с Мазхар-беем, представительства которой располагались в «специальном бюро штаб-квартиры Департамента государственной безопасности», иначе известного как «Генеральный директорат по расследованиям»[4754]. Это бюро, в свою очередь, передавало их военному трибуналу после удостоверения их подлинности[4755]. Письмо, датированное 2 апреля 1919 г., которое министр внутренних дел Джемаль-бей направил председательствующему судье военного трибунала[4756], напоминает ему, что «всем заинтересованным было сообщено, что оригиналы шифрованных телеграмм, имеющих отношение к вопросу о депортации, отправленных министерством в адрес вали в период между маем 1331 [1915] г. и концом апреля 1333 [1917] г., которые должны быть доступны в телеграфных учреждениях, должны быть собраны и незамедлительно отправлены государственным должностным лицом, на это уполномоченным. Настоящим мы направляем вам при этом все документы, отправленные нам Министерством почтовой и телеграфной связи: сорок две телеграммы, отправленные в адрес префектуры Ангора в специальном досье и, в связи с тем же вопросом, корреспонденцию, которая была направлена нам префектурой Конья (содержащую копии шифрованных документов)».

По-видимому, Министерство почтовой, телеграфной и телефонной связи также попросило собрать и передать корреспонденцию, датированную военными годами. Таким образом, 17 апреля 1919 г. генеральная дирекция почтового отделения Диарбекира переслала в министерство, которому она подчинялась, телеграмму д-ра Решида Исмаила Хакки, адресованную вали Аданы и датированную 17 мая 1915 г.[4757].

Создание османских военных трибуналов

Формирование военных трибуналов стало, очевидно, логическим продолжением работы Мазхарской комиссии. В начале декабря апелляционный суд, кабинет главного прокурора Стамбула, сделал первые шаги в направлении их создания, которые приняли определенную форму на встрече директора отдела Министерства юстиции по уголовным делам и главного юрисконсульта Министерства внутренних дел. 13 декабря 1918 г. армянские круги, близкие к патриархии, заявили, что «лица, обвиняемые в участии в армянских погромах, чья вина была доказана следственной комиссией», предстанут перед внеочередным военным трибуналом под председательством Махмуда Хайрета Тиранли, состоявшем из пяти членов трех военнослужащих и двух гражданских судей[4758]. 16 декабря 1918 г. султан официально учредил трибунал и 25 декабря 1918 г. уточнил, что для регионов, которые не были на военном положении, существующим судам вменялось в ответственность организовать судебные процессы. Однако чрезвычайный военный трибунал был официально учрежден только 8 января 1919 г.[4759]. По указу султана было создано три военных трибунала в Константинополе, а также десять судебных ведомств в следующих провинциях, с их прокурорами и следственными судьями:

1) вилайет Ангора и Кастамону, санджак Болу;

2) вилайет Трапезунд и санджак Самсун (главный прокурор Нусрет-бей, следователь Геворг-эфенди);

3) вилайет Бурса и Эдирне, санджак Чаталджа;

4) вилайет Айдын (Смирна), санджаки Чанаккале и Караси (главный прокурор Мустафа Ремзи, следователь Арам Ипекян);

5) вилайет Конья, санджаки Эскишехир, Крахисар, Кютахья и Анталия;

6) вилайет Сивас, санджаки Кайсери и Йозгат;

7) вилайеты Харперт и Диарбекир;

8) вилайеты Эрзурум, Ван и Битлис;

9) вилайет Адана и санджак Мараш (главный прокурор Исмаил-бей, следователь Апостолаки-эфенди);

10) санджаки и мутесарифаты Урфа, Айнтаб и Зор (главный обвинитель Иззет-бей, следователь Григор-эфенди).

Каждое из этих судебных ведомств имело свой собственный операционный бюджет[4760]. Стоит отметить, что в нескольких провинциальных военных трибуналах были назначены армянские следователи. Следует также отметить, что судебные ведомства самых восточных вилайетов оставались формальными, поскольку в них не были назначены прокуроры и судьи, исполнявших служебные обязанности. Представляется разумным предположить, что цель этих местных трибуналов состояла в проведении местных расследований в местах, где не могла функционировать правительственная следственная комиссия, и что в то время Блистательная Порта приняла твердое решение пролить свет на преступления, совершенные в некоторых регионах во время войны. В феврале судья, председательствующий в военном трибунале, потребовал у Министерства внутренних дел передать его службам оригиналы или заверенные копии документов, относящихся к депортации армян. 3 марта 1919 г. отставка правительства Тевфик-бея и замена кабинета во главе с Дамад Ферид-пашой, по-видимому, произошла из-за его противостояния реализации проекта по созданию специального судебного ведомства для свершения правосудия в отношении иттихадистов. Уже 5 марта новый Совет министров рассмотрел доклад, составленный Сами-беем, с предложением упразднить областные суды и направить все дела, связанные с массовыми убийствами и депортациями, исключительно в военные, а не смешанные трибуналы, базирующиеся в Константинополе[4761].

8 марта 1919 г. султан ратифицировал аккредитацию этого нового военного трибунала с расширенными полномочиями и исключительно военными судьями[4762]. Кроме того, стоит отметить, что смешанный трибунал, который начал судить организаторов резни в Йозгате лишь двумя месяцами ранее, 6 марта вдруг приостановил свою деятельность в ходе двенадцатой сессии суда. Когда судебный процесс был возобновлен, судебная коллегия была составлена исключительно из военных судей. Самое основное изменение, однако, состояло в отсутствии истца, с того момента представляемого прокурором[4763].

По сведениям газеты «Сабах», суд разделил обвиняемых, которые должны были предстать перед судом отдельно по обвинениям в «массовых убийствах и незаконном личном обогащении», на следующие категории:

1) те, кто действительно инспирировал преступления против армян;

2) те, кто работал в тени главных преступников, таких как влиятельные члены Центрального Комитета «Единение и прогресс»;

3) члены тайных организаций, таких как «Специальная организация», а также высокопоставленные военные и уголовные преступники, выпущенные из тюрьмы;

4) депутаты парламента, которые не протестовали и молчаливо согласились с совершенными преступлениями;

5) журналисты, которые аплодировали и поощряли эти преступления и манипулировали общественным мнением посредством дезориентирующих провокационных статей;

6) те, кто воспользовались этими преступлениями для собственного обогащения;

7) легион из пашей и беев, руководивших этими преступлениями[4764].

Судебные процедуры были отчетливо ускорены, когда бразды правления принял Дамад Ферид-паша, и в это время младотурецкие лидеры, которые до этого избежали ответственности, были арестованы. Военная тюрьма Стамбула и тюрьма военного трибунала, известная как отдел Бекирага, где содержались подозреваемые и обвиняемые, оказались ненадежными. Соучастие людей в администрации позволило многим из обвиняемых скрыться, особенно из тюрьмы военного трибунала. Обстоятельства вокруг побега д-ра Решид-бея, бывшего вали Диарбекира, из отдела Бекирага, совершенного 25 января 1919 г., свидетельствуют, по меньшей мере, об определенной небрежности. Когда Решид-бея везли под охраной «в Хамам», трое мужчин схватили его и затолкали в «черный автомобиль», который исчез до того, как его охранники смогли отреагировать[4765]. Очевидно, что это было делом рук сети «Каракола».

Стоит отметить, что впоследствии военный трибунал оправдал подполковника Али и лейтенанта Юсуфа Зию, соответственно надзирателя и помощника начальника арестного дома, прикрепленного к военному трибуналу. За оказание помощи Халил-паше [Куту] в осуществлении побега были привлечены к суду двое мужчин[4766].

Что касается компетенции трех военных трибуналов, созданных в Стамбуле, только военный трибунал № 1 судил лиц, обвиняемых в совершении преступлений против армянского населения. Военный суд № 2, по-видимому, специализировался на делах, связанных с незаконной конфискацией имущества. Имперский указ от 15 мая 1919 г. изначально учредил две комиссии, которым было поручено расследовать экономические злоупотребления и «внутренние вопросы»[4767]. По данным стамбульской прессы, тысяча семьсот офицеров, которые обогатились во время войны «ввиду финансово неблаговидного действия», оказались под следствием в начале августа 1919 г.[4768]. Создание военного трибунала № 2 не было, однако, официально признано до 27 октября, когда были назначены главный прокурор Исмаил Васиф-бей и два следственных судьи Али Риза и Гусейн-бей. Этот военный трибунал занимался «делом о секретной военной комиссии Нигех-бан» и делом о «Красном Ханджаре»[4769].

Военный суд № 3 судил старших офицеров. В частности, он провел предварительное следствие генерала Вехиб-паши[4770]. Вехиб-паша, который предстал перед комиссией военного трибунала следственной комиссии в среду 3 декабря 1919 г.[4771], был заключен в тюрьму после того, как военный трибунал единогласно решил судить его[4772]. Пресса не публиковала четких сообщений о причине такого обвинительного заключения; однако весьма вероятно, что это было связано с долгим докладом[4773], с которым Вехиб-паша предстал перед Мазхарской комиссией в начале декабря. Нарушая закон о молчании и откровенно рассказывая о преступлениях, совершенных КЕП, ответственное должностное лицо из числа младотурок совершило акт, граничащий с предательством, и его коллеги военного трибунала № 3, по-видимому, желали заставить его заплатить за это.

Что касается провинциальных военных трибуналов, следует отметить, что в некоторых из них председательствующие судьи были назначены лишь в конце ноября или даже в начале декабря 1919 г.: подполковник Мустафа Тевфик-бей в Болу[4774], полковник Абдул Вахид-бей в Текирдаге и полковник Кемаль-бей в Самсуне[4775]. В начале февраля 1920 г. генерал-майор Ибрагим-паша был назначен председательствующим судьей в военном трибунале Ангоры[4776]. Можно, конечно, спросить, какую цель имели эти назначения, если вспомнить, что центральное правительство было не в состоянии утвердить свою власть в таких городах, как Болу, Самсун и Ангора, которые находились под контролем националистического движения.

Во всяком случае, эти кандидатуры были неразрывно связаны с отменой должностей начальника прокуратуры и следователей в провинциях[4777], по-видимому, ввиду того, что они завершили свои расследования в отношении лиц, ответственных за массовые убийства армян и греков.

Сведения, предоставленные Сетрагом Карагезяном, назначенным в марте 1919 г. судьей-следователем в Трапезунде, представляют ценную информацию об атмосфере, которая царила в некоторых провинциях сразу же после перемирия[4778]. Нусрет-бей, коллега Сетрага Карагезяна, главный прокурор Трапезунда, который был назначен на должность на два месяца раньше и обличен ответственностью начать расследование, «не сделал ничего и даже не остался в городе». Армянский судья-следователь, чья «миссия состояла в проведении расследования преступлений депортации и массовых убийствах армян», сразу же начал сотрудничать со своим коллегой. Тем не менее по его словам, «ни одно из усилий, предпринятых мною, не произвело результата. После мучительных трех с половиной месяцев труда я пришел к следующим выводам: 1) османское правительство не намерено наказывать виновных в массовых убийствах или других преступников или убедиться в свершении правосудия. Его единственной целью было обмануть Европу и Америку и общественное мнение в цивилизованных странах; б) программа КЕП представляет собой кристаллизацию менталитета турецкого народа; в) подавляющее большинство государственных чиновников, жандармы, офицеры жандармерии, начальники полиции и полицейские, которые организовали и провели депортации и массовые убийства, по-прежнему занимают должности, которые они тогда занимали. Следовательно, они никогда не будут заинтересованы в успехе расследования. Государственные чиновники создали всевозможные трудности, чтобы свести нашу миссию на нет. Вместо ареста обвиняемых, привода свидетелей и исполнения приказов, им отданных, полиция и жандармерия предупреждают виновных, то есть своих бывших сообщников, обо всех ожидающихся действиях; г) с использованием средств, имеющихся в настоящее время, ничего нельзя сделать для применения принципов правосудия.

Вот несколько доказательств того, что я только что сказал. 1) Несчастная гречанка, которая имела смелость рассказать мне все, что знала о массовых убийствах, была убита. 2) До сих пор ни один из виновных не был арестован полицией или жандармерией. Едва я вызвал двух преступников, не сообщая им о причине повестки, и приступил к их аресту, универсальное чувство гнева и раздражения дало о себе знать во всех классах народа, от губернатора до беднейшей крестьянской семьи. Полицейский, который работал на меня и оформил приводы на двух преступников, которых я уже арестовал, был немедленно заменен другим, якобы более компетентным. Теперь они заняты придумыванием тысячи различных способов освобождения арестованных. Само собой разумеется, я категорически отказался от всех предложений, которые были сделаны мне в этом отношении; однако они работают непрерывно для достижения своей цели. 3) 22 мая я приказал майору жандармерии привести восемь обвиняемых, один из которых, человек по имени Хаджи Мехмед, был получателем контрибуций. 23 мая мне пришлось снова отдать тот же приказ; тем не менее никакой реакции не последовало. В этой связи 25 мая я обратился к прокурору, и снова безрезультатно. Затем, 26 мая, я написал письменное обращение полковнику жандармерии. Наконец, 28 мая 1919 г., до меня дошел следующий ответ: «Один из восьми обвиняемых находится в Офе, второй уехал в Россию, третий умер, а остальные пять находятся под судебным процессом». Однако судебный процесс, о котором идет речь, до настоящего времени не дал никаких результатов. Я снова обратился в жандармерию Офа, однако даже не получил ответа на мои запросы. Разочарованный отношением жандармерии, я написал о двух случаях в полицию и потребовал арестовать и привести Хаджи Мехмеда, получателя контрибуций. Мне сказали, что его нет в деревне. Я снова написал в жандармерию, но не получил ответа. Наконец, 14 июня я написал непосредственно начальнику разыскиваемого лица («дефтердар») (казначей. — Прим. пер.). 6 июля он прислал мне ответ, датированный 21 июня, в котором говорилось: «Гаджи Мехмед болен, он вернется через несколько дней». Тем не менее никто не явился, и человек, который организовал массовые убийства, еще занимает свою должность, и он не потерпел никаких неудобств. Я рассказал обо всем этом губернатору, который ответил мне: «Нам не хватает сотрудников, которые нужны для выполнения ваших приказов». Я ответил: «Но преступники, которые передвигаются по городу, как им заблагорассудится, даже не были арестованы, и обвиняемые государственные чиновники регулярно получают свою зарплату». Губернатор довольствовался тем, что ответил: «Я скажу кое-что об этом». Однако никаких изменений не произошло. Позже я сообщил главному прокурору обо всем, что произошло, но не увидел никаких результатов или его реакции. 4) Я вызвал известного юниониста и организатора массовых убийств по имени Келим, первого секретаря Администрации общественных работ. После его допроса я запросил от губернатора письменный приказ, уполномочивающий меня на его арест. Прокурор направил обвиняемого обратно домой, продержал его дело в течение двух дней и позже направил его мне. Через два дня после этого я был обязан оформить заказ на арест, но Келим не был арестован. Он обвиняется в совершении преступления; есть ордер на его арест, он считается беглецом, но в то же время у него есть место работы. 5) 26 мая я потребовал копию нескольких приказов, касающихся массовых убийств, отданных предшествующим правительством. Мне просто сказали, что «таких приказов не существует». 6) Я издал приказ об аресте печально известного организатора массовых убийств по имени Хаккы. Через месяц мне сказали: “Десять дней назад Хаккы уехал в Эрзурум”. Почему они дожидались его отъезда, прежде чем ответить мне? 7) Я издал приказ об аресте печально известных организаторов массовых убийств, таких как Решад, Кахиа, Омер, Хаккы, Хайреддин, Сулейман и Мурат, и я написал ряд писем на эту тему, но не добился вообще никаких результатов. 8) До моего приезда начальник полиции провел расследование преступлений, совершенных лейтенантом полиции Рауфом. Я три раза просил губернатора и начальника полиции прислать мне досье, но моя просьба осталась без ответа. Согласно информации, предоставленной свидетелями, досье было сожжено… 9) Хотя я издал приказ на арест Гаджи Али Хофуз-заде Ёмера, известного юниониста и организатора массовых убийств, он передвигается по городу в автомобиле, как ему заблагорассудится, он не арестован, и он не потерпел никаких неудобств. Недавно он приехал в город с Решатом, Кахья, Сулейманом и другими и зашел в здание правительства, чтобы поговорить с губернатором. 10) Известный организатор массовых убийств и грабитель Топал Осман был официально назначен мэром Кирасона. Есть ли необходимость приводить дальнейшие доказательства?

Если правительство не подвергает аресту грабителей и людей, совершивших массовые убийства, если оно не наказывает преступников, если кровожадные монстры которые должны быть арестованы по приказу компетентного органа, находятся на свободе и даже ведут беседы с чиновниками в официальных должностях, то зачем мы направлены сюда? Если цель не состоит в обмане Европы и Америки, то почему турки хотят устроить этот хорошо продуманный фарс? Но армянин никогда не может служить податливым инструментом в руках людей, которые хотят совершить постыдную несправедливость. Судья не может играть гнусную, подлую роль»[4779].

Этот случай провинциального армянского судьи Османской империи, конечно, не был единичным случаем. Если власти Стамбула и имели объективные причины для привлечения лиц к ответственности, чтобы, так сказать, очистить государство и предстать в более презентабельном положении на Мирной конференции, очевидно, что провинции по-прежнему находились под контролем КЕП и что его элиты отнюдь не были настроены предстать перед судом. Какими бы ни были расхождения между различными турецкими националистическими течениями, они сошлись в одном: в категорическом отказе выполнять свои обязанности; непримиримом желании увидеть свой совместный проект строительства турецкого национального государства доведенным до конца.

B ходе похода на север в конце 1917 г. и на протяжении 1918 г. британские войска под командованием генерала Алленби иногда встречали депортированных лиц, которые осели в разных местах Палестины и на Синае. Это были, по сути, уцелевшие армяне из колонн, которые три года ранее были направлены по маршруту Хама — Хомс — Дамаск — Аврана — Солт — Кереки — Маан — Синай.

Первая группа из сорока уцелевших была освобождена британскими войсками в ноябре 1917 г., в области Вади Муса Иордании, которая ознаменовала северные пределы зон изгнания. Они проживали в пещерных жилищах или на руинах города Петры[4780]. Постепенно другая информация об уцелевших, собранная армией генерала Алленби, достигла Каира[4781], и египетская столица начала первые гуманитарные операции при поддержке британских военных властей[4782]. Захват Иерусалима, произошедший 9 декабря 1917 г., привел, например, к обнаружению около пятисот депортированных лиц, которые нашли убежище в зданиях, относящихся к армянскому монастырю Святого Якова[4783]. Три месяца спустя их число возросло до шестисот пятидесяти[4784]. Около ста детей-сирот, которые были найдены в районе Солта к западу от Аммана, были размещены в монастыре вскоре после этого. В ходе военных операций, проводимых в феврале 1918 г., девятьсот депортированных лиц были также найдены в Тафиле на южной оконечности Мертвого моря в ужасном состоянии здоровья. Они представляли собой остатки почти десятитысячной колонны депортированных лиц из Гуруна, Мараша, Хаджина, Дёртьёля, Кайсери и Мардина, которые достигли Тафиля[4785]. В апреле 1918 г. британцы оказали помощь одной тысяче пятистам депортированным из Киликии, которые влачили свое существование в Солте, и некоторым другим дальше к югу, в Кереке, выходцам из Аданы, Мараша, Айнтаба, Кесаба и Карсбазара[4786].

Следует также отметить, что во время британского наступления армяне из другой категории попали в руки союзных войск: сотни армянских солдат, которые служили в османской 4-й армии, были взяты в плен в то же самое время, как и их османские товарищи, и были интернированы, как и те.

Первая большая группа депортированных лиц была обнаружена в Дамаске, который пал перед натиском арабских и британских войск 1 октября 1918 г.: тогда было обнаружено почти тридцать тысяч человек. Их положение было тем более ужасным, поскольку они выжили, до тех пор работая на османскую армию[4787]. Наконец, осенью 1918 г. французские силы обнаружили четыре тысячи армян в Бейруте, когда вступили в город 8 октября; еще одну тысячу они обнаружили в Баальбеке и Захле. В последующие дни две тысячи были найдены в Хомсе, пять тысяч в Мааре, и одна тысяча в Хаме[4788]. 26 октября был освобожден последним Алеппо и его окрестности. Там было найдено сорок тысяч армян. В целом, накануне перемирия, на оси Алеппо — Дамаск — Синай оставалось сто тысяч депортированных лиц.

В Алеппо отъезд вали Мустафы Абдулхалика 26 сентября 1917 г. снизил опасность, которой подвергались депортированные лица. Ряд уцелевших армян, переживших массовые убийства в Зоре, и другие лица, которые прятались в близлежащих деревнях, постепенно стали искать помощи и убежища в областном мегаполисе. Немецкий приют Беатрис Ронер был закрыт, братья Мазлумян были сосланы в Захле, и отец Арутюн Есаян, заместитель епископа города, вдохновитель гуманитарных операций в Алеппо, был арестован в феврале 1917 г. Все эти события положили конец программам по оказанию помощи депортированным лицам и привели к роспуску комитета по подготовке и оказанию помощи[4789]. Несколько частных инициатив, оказывающих помощь депортированным лицам, тем не менее позволили в некоторой степени компенсировать отсутствие организованных структур. Ерванд Отян, который вернулся в Алеппо в середине марта 1918 г., отмечает, что там были Арам Антонян, проживавший в отеле «Барон», а также д-р Погосян, д-р Хекимян, Микаэл Натанян, Антон Рштуни и Григор Анкут; это означает, что подпольной сети удалось спасти этих интеллектуалов. Однако Ерванд Отян также отмечает, что власти устраивали на улицах облавы на армян призывного возраста и отправляли их в Бозанти[4790]. Таким образом, ситуация была далека от нормальной Печально известный информатор Аршавир Саакян, который донес властям на Гнчаков, следил там за армянскими беженцами. Е. Отян, известный своей неосторожностью, попал в его руки и был приговорен к ссылке в Диарбекир[4791]. В ожидании изгнания, благодаря участию армянского врача, который работал в полиции Алеппо, он наблюдал за действиями местной полиции и отмечал, как в Министерстве внутренних дел принимались решения в отношении отдельных случаев, таких, как случай молодой гречанки из Александрии, которая была описана как «опасная особа»[4792]. Тот же свидетель описывает ситуацию армянских солдат, которые проходили службу на Сирийском фронте в течение более трех лет без отпуска[4793].

Вторая большая группа уцелевших армян была найдена в Месопотамии, в областях Мосул и Багдад. Турецкие войска оставили Мосул 21 октября; генерал Али Ихсан-паша пытался снова занять там позиции после возвращения из Азербайджана, но был изгнан британскими войсками[4794]. Бывший патриарх Завен, который оказался в изгнании в Багдаде, теперь пытался вернуть женщин и детей, которые были разбросаны по всей области. Он арендовал пять домов, в которых размещал депортированных армян, прибывших из пустынь, в том числе молодых женщин, которые занимались проституцией, чтобы выжить[4795]. В конце декабря были возвращены тысяча семьсот уцелевших армян: и к январю 1919 г. их число достигло четырех тысяч, включая тысячу сирот[4796].

Еще одна сложная проблема состояла в том, чтобы вернуть тысячи женщин и детей, удерживаемых арабскими племенами в регионе Анезес, Альбу Дьябс и Зобас. Изначально местные религиозные лидеры и знаменитости, в частности в регионах Дехок и Захо, посредством совместной декларации обратились за помощью к Нолдеру, полковнику военной безопасности и британскому гражданскому губернатору, что позволило организовать кампанию по возвращению этих женщин и детей, для чего иногда приходилось применять силу[4797]. Британские власти, однако, вскоре взяли под контроль такие операции, особенно когда речь шла об армянах, обращенных в ислам, или «замужних» молодых женщин, чтобы не оттолкнуть местное население[4798]. В Багдаде, по оценкам патриарха, число депортированных армян достигло двух тысяч человек[4799].

Однако самая большая проблема состояла в семидесяти пяти тысячах армян и халдейских сирийцев с равнин Урмии и Салмаста, которые 18 июля 1918 г. бежали в Хамадан и Бакубу, чтобы избежать угрозы расправы со стороны османских войск под командованием Али Ихсан-паши. Покинув Иранский Азербайджан, эти христиане совершили долгий путь в поисках защиты. Будучи преследуемыми турецкими войсками, некоторые из них были убиты в окрестностях Хейдарабада или при нападениях курдских племен, которым они подвергались в пути. Другие умерли от истощения или пали жертвами хитросплетений, как в случае с четырьмястами всадниками, облаченными в британские мундиры, которые убили бывшего губернатора Вана Кости Амбарцумяна недалеко от горного перевала Сахин Галэ. Около пяти тысяч человек лишились жизни во время этой операции, осуществленной совместно турецкими войсками и курдскими нерегулярными частями[4800].

В сентябре 1918 г. полковник Шардиньи, глава французской военной миссии на Кавказе, оценил число христианских беженцев в Хамадане в пятьдесят тысяч человек[4801]. Он также отметил, что они были постепенно эвакуированы в Багдад, за исключением мужчин, способных носить оружие: таким образом, семь тысяч человек, в том числе три тысячи армян, были «завербованы» британскими военными властями. По сведениям Араратяна, полномочного представителя Республики Армения в Персии, из восемнадцати тысяч армянских беженцев, покинувших Азербайджан, двенадцать тысяч прибыли в Бакубу, большинство из Вана, и около четырех тысяч армян из Салмаста и Урмии остались в Газвине и Хамадане[4802].

К концу 1918 г. палаточный городок, который британцы заложили в Бакубе к северо-востоку от Багдада, был заселен примерно пятнадцатью тысячами армянских беженцев, большинство из которых происходили из Вана[4803]. Фонд помощи лорда Мейера предоставлял значительные суммы на обеспечение пропитания этих депортированных лиц. Классификация армян, проживавших в Бакубе в декабре 1919 г., в зависимости от их места происхождения показывает, что 10 247 из них прибыли из региона Ван, 2530 из Иранского Азербайджана, 547 из Битлиса, 385 из Алеппо, и 290 из Киликии. В то же время некоторые другие были выходцами с Кавказа, из Эрзурума, Сиваса, Харперта, Бурсы, Ангоры и столицы[4804]. В лагере также располагался приют, основанный в октябре 1918 г. и находившийся в ведении Ассоциации по защите армянских сирот («Вордахнам»), которая базировалась в Египте. Тысяча двести детей, в основном из регионов Вана и Азербайджана, жили здесь в палатках. Когда в январе 1919 г. патриарх Завен посетил лагерь на обратном пути в Константинополь[4805], он обсуждал с генералом Остеном условия, на которых англичане могли бы создать армянский батальон. Восемьсот пятьдесят армянских солдат отказывались служить где-либо, кроме своих родных регионов[4806].

В Басре, где патриарх готовился вступить на пароход, следовавший в Константинополь, и возобновить свои функции, он обнаружил еще одну группу уцелевших армян из Вана, которым оказали помощь бельгийский консул Дервишян и Аршак Сафрастян, который, в свою очередь, был на пути в Париж для воссоединения с армянской национальной делегацией[4807].

Без сомнения, сто пятнадцать тысяч человек — это реалистичная оценка числа уцелевших армян, проживающих в районе простирающемся от Синая через Сирию к Персидскому заливу, в момент, когда было подписано перемирие. Однако эта оценка не принимает в расчет одну категорию уцелевших: женщин и детей, удерживаемых в этих регионах бедуинскими племенами. Эту категорию мы обсудим отдельно.

Армянское присутствие в Малой Азии вскоре после перемирия

Стамбульский ежедневник, выходящий на французском языке, делит уцелевших армян на следующие категории: 1) те, кто принял ислам и проживал в мусульманских поселениях; 2) те, кто был разбросан по всей империи, живя в изоляции и находясь в поиске своих семей, о чьей судьбе ничего не известно, и 3) те, кто вернулся в свои дома, которые они, как правило, нашли лежащими в руинах или заселенными «новыми владельцами, которые не намеревались уступать помещение»; 4) те, кто вновь вступил во владение своим имуществом (исключение); 5) те, у кого недостаточно средств для возвращения в свои родные регионы; 6) те, кто вернулся, но не смог восстановить свои дома и снова покинул их, направляясь в области, в которых их безопасность была обеспечена[4808].

При рассмотрении регион за регионом методов проведения депортации мы обнаружили, что некоторым категориям армян, в частности, тем, кто работал на армию или муниципалитеты, было разрешено оставаться в своих домах на более или менее временной основе, как правило, после их согласия принять ислам. Мы также отметили много случаев как в городах, так и в сельской местности, когда молодые женщины и дети были похищены, помещены в приюты или «приняты» в семьи. Наконец, мы не можем пренебречь ни населением, бежавшим на Кавказ в начале войны, которое ненадолго вернулось в свои дома в вилайетах Эрзурум и Ван до повторного бегства в начале 1918 г. во время турецкого наступления, ни армянами из Стамбула или Фракии, которые нашли убежище в первую очередь в Болгарии; в целом они решили, что легче всего вернуться домой. В общем, рассматривая ноябрь 1918 г., мы оказываемся перед сложной ситуацией: люди оказались разбросаны по обширной территории в резко противоположных жизненных ситуациях. Реконструкция довоенного армянского общества представляла собой проблему, решение которой затруднялось не только демографической катастрофой, ставшей результатом геноцида, но и новой ситуацией, сложившейся в ходе конфликта. Политика КЕП по расселению мухаджиров в бывшие армянские дома сделала изгнание армян необратимым. Захват армянского имущества локальными сетями младотурок стал еще одним свершившимся фактом, который было трудно повернуть вспять мирными средствами. Эта многогранная проблема до сих пор не подвергалась серьезному изучению, но заслуживает исследования, поскольку разоблачает атмосферу, царившую в провинциях Малой Азии, которые все еще находились под контролем младотурецких сетей.

По сведениям Ерванда Тер-Мартиросяна, молодого офицера из Таласа, который был зачислен в 19-ю бригаду по возвращении из Дарданелл, весной 1916 г. небольшие островки депортированных армян были разбросаны по всей Анатолии. 19 апреля, направляясь в Османийе со своим подразделением, Ерванд Тер-Мартиросян встретил там своего соотечественника Карапета Хергимяна, который рассказал ему, что его мать и два брата прошли этот путь до отправления в Зор. Прибыв в Мараш 29 мая, молодой человек стал свидетелем отправления колонны двух тысяч депортированных армян к югу[4809]. В начале июня он столкнулся в Малатье с несколькими армянами из Трапезунда, обращенными в ислам, и увидел, что собор был преобразован в конюшню. Дальше к северу, в Харпуте, он отметил наличие горстки католических и протестантских семей, а также армян, обращенных в ислам, которые проживали в условиях крайней нищеты. Будучи в Палу 15 июня, он не упоминает ни об одной встрече с соотечественниками. Тем не менее он узнал, что молодые женщины удерживались в гаремах правительственных чиновников и офицеров, как это было в Ябагхуре и дальше на восток, где в то время пролегала линия фронта[4810].

Ерванд Отян, чьим трехлетним странствиям из Стамбула в Дер-Зор мы следовали, отмечает, что весной 1918 г. пять-шесть тысяч выживших в Сирийской пустыне проживали в Султанийе, к югу от Коньи. Вали Коньи Муаммер (который ранее занимал пост вали Сиваса) взял на вооружение по отношению к ним политику непрерывного преследования. Единственными присутствовавшими там армянскими мужчинами были депортированный из Бурсы Гарник Шишманян, у которого имелся бутик в Султанийе, а также несколько фармацевтов и агрономов. Они, как могли, помогали женщинам и детям, которые нашли убежище в городе; эти люди пытались сводить концы с концами, принимаясь за небольшую работу[4811]. Около шести тысяч выходцев из Зейтуна, которые были депортированы в Султанийе в апреле 1915 г., умерли там от голода, и их тела были похоронены в братских могилах[4812]. Отян провел последние месяцы войны в городе и все еще работал в качестве переводчика, когда немецкие офицеры, иногда принимаемые за англичан, следовали через город. Именно от немецких офицеров депортированные в Султанийе однажды узнали, что Алеппо пал под натиском британцев. Из стамбульской прессы они узнали, что 14 октября правительство Иззет-паши издало указ о том, что депортированные армяне могут вернуться домой. Тем не менее пишет Отян, это были «просто слова»[4813].

После окончания военных действий бесконечный поток солдат и гражданских лиц хлынул из Сирии в Малую Азию. Например, 19 января в Киликии «все поезда были подвергнуты тщательному досмотру; при обнаружении во владении турецких офицеров или солдат армянских женщин или сирот […] последние были немедленно освобождены» Вновь образованный Национальный совет в Адане осмотрительно запретил армянам переступать пределы линии, проходящей через Бозанти, «в результате чего все армяне, которые оказались в Киликии, там и остались. Таким образом, в настоящее время там находится 35 000-40 000 депортированных лиц»[4814]. Этот запрет был незамедлительно введен в ответ на участившиеся убийства депортированных армян, вернувшихся домой. Конечно, ситуация не была одинаковой везде. В вилайетах Эрзурум, Битлис и Ван было спокойно, поскольку там уже невозможно было найти ни одного армянина. В других местах было очевидно, что младотурецким сетиям не составляло труда проводить политику запугивания, противодействуя возвращению депортированных армян и, таким образом, предъявляя права на их собственность. Сообщения, поступавшие в патриархию в Константинополе, явно означали, что поборы и убийства, совершенные в некоторых провинциях, были результатом скоординированного плана.

В феврале 1919 г. в вилайете Сивас группой чете под командованием Налбанда Иззедина Камиля, «печально прославившегося преступлениями, которые он совершил во время депортации», было убито двенадцать армянских беженцев, которые только что вернулись в Зару. Судья, председательствующий там в суде, который был дядей Камиля, не счел целесообразным заключить этих преступников под стражу. В Сивасе, когда Смирна была оккупирована греческими войсками, власти организовали митинги, на которых пропагандисты бывшего КЕП пробуждали «мусульманский фанатизм» и проповедовали в мечетях священную войну против христиан. В июле в Инебазаре лидер чете Камиль напал на группу армянских беженцев возвращавшихся в свои дома, и убил нескольких из них[4815]. Армянские источники отмечают, что сразу после окончания Конгресса в Сивасе, проведенного 4 сентября 1919 г., Мустафа Кемаль, Фахри-паша и Рауф-бей приступили к созданию временного правительства, доверив важные посты тем, на ком лежала основная ответственность за массовые убийства[4816]. Вполне очевидно, что Кемаль действовал по сценарию «сопротивления», инициированного КЕП[4817], даже несмотря на то что сподвижники Кемаля провозгласили свою независимость от младотурецкой сети[4818].

Ситуация в Токате была схожа с ситуацией в Сивасе. Местные юнионистские лидеры, непосредственно причастные к массовым убийствам, совершенным в 1915 г., Гурчи Ахмед, бухгалтер вилайета, Файк, председатель «эмвали метруке», и имам Бекир, который завладел имуществом, принадлежавшим монастырю Святого Иоанна Златоуста, препятствовали возвращению уцелевших армян и реституции их конфискованного имущества[4819]. Позднее в Мерзифуне две тысячи уцелевших армян, возвращавшихся в свои дома, пали жертвами массовой резни; «турки сожгли все, что осталось нетронутым в старом армянском квартале»[4820]. Наконец, следует отметить, что военные трибуналы, созданные новыми «националистическими» властями, приговорили около двух тысяч армян к смерти в одном лишь только вилайете Сивас и что большое число молодых людей было зачислено в рабочие батальоны[4821].

По другим сообщениям, в вилайете Трапезунд призыв в рабочие батальоны греков в возрасте 20–25 лет подтверждает, что в январе 1919 г. преступники, участвовавшие в массовых убийствах греков и армян, не были привлечены к ответственности и были даже назначены на важные посты[4822]. Французский дипломат писал, что репатриантам «пришлось нелегко при восстановлении их собственности в силу молчаливой оппозиции со стороны низших турецких официальных чинов, которые имели поддержку со стороны руководителей местного отделения Комитета «Единение и прогресс». Те, кто принимал активное участие в армянских погромах, которые были пугающе жестокими в этом городе, и кто был заинтересован в сохранении украденного имущества и препятствовании возвращению свидетелей, пытались посредством террористических актов распространить тревогу среди возвращавшихся армян, некоторые из которых бежали во второй раз»[4823].

В марте младотурецкие сети раздали крестьянам оружие, в то время как три сотни солдат ушли в партизаны, поддавшись уговорам трех офицеров-юнионистов, к которым присоединились Экрем-бей и его группа чете. Аналогичная ситуация царила дальше к западу, в Орду, Кирасоне, Бафре, Самсуне, Униве и Чарсамбе[4824]. Хотя в Трапезунде убийства не были такими систематическими, как во внутренних районах страны, они были не менее частыми, как это отметил американец, который проезжал через город 21 июня 1919 г. Офицер также отметил, что недвижимое и движимое имущество вернувшихся армян до сих пор не было им возвращено[4825].

В Измите, где во время войны мухаджиры из Салоник и Румелии были размещены и заменили армян, едва ли тридцать депортированных армян вернулись к 30 сентября 1920 г.[4826], и ни одного армянина нельзя было найти в окружающем регионе, где акты грабежа и убийств участились в течение 1919 г.[4827]. После первого заключения в тюрьму местных руководителей младотурок военный трибунал в Биледжике освободил 15 октября 1919 г. «юнионистских лидеров города Мерджимак-заде Ахмеда, Дебе-оглу Али, Джади-заде Хаджи Ахмеда и их пособников». Эти люди сразу же «возглавили националистическое движение и сеяли страх среди армян». Наблюдатели также отмечали, что они организовали публичные демонстрации «с флагами и группой, с криками “Да здравствует Иттихад”»[4828]!

Ситуация в соседнем регионе Бурсы заметно отличалась. Первоначально новый вали приказал арестовать местных юнионистских лидеров, которые обвинялись, в частности, в массовом убийстве в Атраносе[4829]: д-ра Мидхат-бея, адвоката Османа Нури, Мухеддина и Хакки Баха, Садык-бея, который сформировал батальон из трехсот чете, и других. Французская разведка, однако, отмечала образование «группировок, состоявших из офицеров запаса»[4830], иными словами, местные младотурки не выбросили белый флаг. В апреле 1919 г. вернулось 800-1000 депортированных армян, то есть около десяти процентов от довоенного населения[4831]. Несколько месяцев спустя банды чете начали преследовать этих уцелевших армян, требуя с них деньги за защиту, в то время как местная пресса опубликовала о них подстрекательские статьи и самые молодые были призваны в состав сил Кемаля. Следует также отметить, что суд над лицами, ответственными за массовые убийства в Атраносе, завершился 8 марта 1920 г. вынесением оправдательного приговора, что привело к кампании репрессий, которая вынудила армян оставить Бурсу навсегда. Их незамедлительно заменили мухаджиры[4832].

Единственная информация, которая имеется у нас в отношении ситуации в восточных провинциях, исходит из Харпута, где Геворг Агаронян, бывший переводчик французского консула, снова начал работать в качестве «информационного агента» в марте 1919 г.[4833]. В своем первом сообщении, датированным 1 мая, он отмечает, что у него возникли проблемы, поскольку государственные чиновники, «все из которых являлись юнионистами», не были заменены. «Мы практически живем под властью Талаат-паши и Энвер-паши», пишет он. Он также подчеркивает, что вернувшиеся депортированные армяне столкнулись с огромными проблемами в связи с предъявлением своих прав на «недвижимое и движимое имущество, девочек и женщин, которые были похищены», и с поиском продуктов питания. В судах, добавляет он, иски христиан никогда не принимались во внимание. Он отмечает, что было совершено несколько убийств. Он также сообщает о том, что пять армянских заключенных, которые были арестованы Али Ихсан-пашой в Дерсиме в начале 1918 г. (Ихсан-паша приказал расстрелять большинство беженцев, захваченных в Дерсиме), были признаны виновными в «шпионаже» и все еще находились за решеткой[4834]. Наконец-то узнали, что КЕП был реорганизован в Харпуте под новыми названиями, такими как «Хурриет Итилаф» (Либеральная Антанта) и «Ассоциация Курдистана», партиями, которые защищали турецкие и курдские интересы[4835]. В августе Геворг Агаронян сообщил своему начальству об аресте Хулуси-бея[4836], начальника полиции вилайета, бывшего лейтенанта полиции Эрзурума, где он, в частности, участвовал в массовых убийствах в ущелье Кема[4837].

Статистические данные, подготовленные совместно Вселенской и Армянской патриархиями в начале 1919 г., показывают, что около 250 тысячам уцелевших греков и армян удалось вернуться в свои дома или осесть в следующих регионах: в Константинополе 2339 греков и 470 армян, в Эдирне 52 907 греков и 2355 армян, в Эрзуруме 6 греков и 3193 армянина, в Адане 133 грека и 45 075 армян, в Ангоре 140 греков и 1735 армян, в Айдыне 26 790 греков и 132 армянина, в Битлисе ни одного грека и 762 армянина, в Бурсе 20 034 грека и 13 855 армян, в Диарбекире ни одного грека и 195 армян, в Сивасе 731 грек и 2897 армян, в Трапезунде 10 890 греков и 2103 армянина, в Кастамону ни одного грека и ни одного армянина, в Конье 2346 греков и 10 012 армян, в Мамурет уль-Азизе ни одного грека и 1992 армянина, в Ване ни одного грека и 732 армянина, в Эскишехире ни одного грека и 216 армян, в Эрзинджане ни одного грека и 7 армян, в Урфе ни одного грека и 394 армянина, в Ичиле ни одного грека и ни одного армянина, в Исмите 184 грека и 13 672 армянина, в Болу ни одного грека и ни одного армянина, в Теке ни одного грека и ни одного армянина, в Джанике 2286 греков и 801 армянин, в Чаталдже ни одного грека и ни одного армянина, в Айнтабе ни одного грека и 430 армян, в Карахисаре ни одного грека и 298 армян, в Дарданеллах 741 грек и 222 армянина, в Караси 32 165 греков и 899 армян, в Кайсери 14 греков и 47 армян, в Кютахье ни одного грека и 721 армянин, в Караси ни одного грека и 241 армянин, в Ментесе 804 грека и ни одного армянина, в Нийдэ ни одного грека и ни одного армянина. Это дает в общей сложности 152 510 греков и 103 456 армян[4838]. Само собой разумеется, что число репатриантов постоянно менялось в результате более поздних возвращений, особенно тех депортированных лиц, которые в начале 1919 г. все еще находились в Сирии, Месопотамии и Трансиордании, или, опять же, женщин и детей, которые лишь постепенно освобождались из семей, которые их удерживали. После кампании репатриации, которая затронула в первую очередь депортированных в Сирии и Месопотамии, а также беженцев в Болгарии и, в меньшей степени, на Кавказе, репатриация армянского населения накануне Севрского договора представляла собой следующую картину[4839]: в Константинополе 150 000, в вилайете Эдирне 6000, в мутесарифате Исмит 20 000, в вилайете Бурса 11 000, в санджаке Биледжик 45 000, в санджаке Караси 5000, в санджаке Афионкарахисар 7000, в вилайете Айдын 10 000, в вилайете Кастамону и Болу 8000, в санджаке Киршехир 2500, в санджаке Йозгат 3000, в санджаке Ангора 4000, в вилайете Конья 10 000, в санджаке Сивас 12 000, в санджаке Токат 1800, в санджаке Амасия 3000, в санджаке Шабинкарахисар 1000, в санджаке Трапезунд нет, в санджаке Лазистан 10 000, в санджаке Гюмюшхан нет, в санджаке Джаник 5000, в вилайете Эрзурум 1500, в Ване (только в городе) 500, в вилайете Битлис нет, в вилайете Диарбекир 3000, в санджаке Харпут 30 000, в санджаке Малатия 2000, в санджаке Дерсим 3000, в вилайете Адана 150 000, в санджаке Алеппо 5000, в санджаке Айнтаб 52 000, в санджаке Урфа 9000, в санджаке Мараш 10 000, в Иерусалиме 2000, в Дамаске 400, в Бейруте 1000, в Авране 400. Это дает в общей сложности 543 600 армян.

Эта разбивка требует некоторых замечаний. Двести тысяч из этих армян были сосредоточены в Киликии, куда их призвали вернуться британские, а затем и французские войска. По сведениям Ваге Ташджяна, путем репатриации уцелевших армян в Киликию Франция стремилась избежать рисков напряженности в Сирии, поскольку позволить депортированным лицам остаться там не было бы популярной мерой. В то же время французы были уверены, что они могут рассчитывать на поддержку армянского населения в Киликии, в частности, при достижении цели получения мандата на регион[4840]. Как и в неоккупированных районах Малой Азии, репатриация такого большого числа армян, вне зависимости от того, являлись ли они выходцами из Киликии или нет, вызвала громкие протесты местных младотурецких сетей, которые извлекали свою выгоду из недовольства, вызванного вопросом о восстановлении прав на армянское имущество, присвоенное во время геноцида, а также освобождением молодых женщин и детей, которые были похищены[4841]. В течение двух и более лет, пока французы занимали Киликию, местные отделения «Каракола» систематически препятствовали усилиям французской администрации во главе с полковником Бремоном по содействию мирному сосуществованию различных групп, которые давно присутствовали в Киликии. Колониальная администрация, несмотря на свою добросовестность, едва ли могла обеспечить реституцию собственности, а также людей. Психологическое состояние армянских репатриантов, разъяренных, в частности, тем, что их жены, дочери и сестры по-прежнему удерживались в гаремах, также породило бесчисленные конфликты и привело к сведению счетов. Киликия стала ареной конфронтации между жертвами и мучителями, что усилило давнюю вражду, лежащую непреодолимой пропастью между этими двумя группами. Осознание армянами того, что к ним несправедливо отнеслись, проявилось здесь более свободно, нежели в других местах, благодаря французскому военному присутствию. С другой стороны, местные младотурецкие лидеры стремились сохранить то, что они приобрели, свергнуть французское колониальное иго как можно скорее и одновременно изгнать киликийских армян, которые во время геноцида подвергались лучшему обращению, чем остальные армяне. Представители местной турецкой элиты начали более тесно сотрудничать с движением младотурок, которое частично сплотилось под знаменем кемалистов[4842].

Как блестяще показал Ваге Ташджян, движение кемалистов непреклонно придерживалось политики демографической гомогенизации КЕП. Насильственно или с помощью административных мер, оно методично стремилось сделать невозможным для репатриантов пребывание в их родных городах и селах, терроризируя этих нетурок в надежде вынудить их спасаться бегством. Его стратегия, направленная на преследование представителей Высокой комиссии по делам беженцев Лиги Наций, а также гуманитарных организаций, которые, как мы увидим, оказывали помощь беженцам, красноречивее всяких слов говорит о его желании очистить Турцию от «инородных тел». «Национально-освободительная война», подготовленная младотурками и проводимая Мустафой Кемалем, была, помимо нескольких стычек с французскими войсками и войны с Грецией, обширной операцией, целью которой являлось завершение геноцида путем изгнания уцелевших армян. Политика, принятая в отношении греков Малой Азии, лишь подтверждала существование этой политической цели, которая не могла помешать даже поражению Османской империи в войне. Согласно сведениям, представленным Армянской патриархией, 37 957 греческих и армянских переселенцев были убиты в вилайетах Конья, Сивас, Кастамону и Трапезунд, причем подавляющее большинство из них были убиты в Трапезунде[4843]. Герберт Гиббонс, репортер, работавший в этом районе, телеграфировал: «Несмотря на повторные формальные изобличения, турки Ангоры сознательно проводят политику беспощадного истребления греков»[4844].

Политическое управление патриархата в послевоенный период

Сразу после подписания Мудросского перемирия институт Константинопольской Армянской патриархии, который был распущен властями в 1916 г., был восстановлен по требованию Антанты. Это было тем более актуально, что институт патриархии был в то время, когда перед сотнями тысяч оставшихся в живых встал целый ряд вопросов, имевших жизненно важное значение. В декларации, опубликованной в ноябре 1918 г., французские и английские Верховные комиссары потребовали, чтобы правительство Османской империи позаботилось об осуществлении репатриации уцелевших депортированных греков и армян, передало им обратно их имущество, которое было конфисковано у них, вместе с банковскими депозитами, а также добилось освобождения женщин и детей, похищенных во время депортации[4845]. Приоритеты армянских лидеров заключались в восстановлении прав уцелевших лиц, которые возвращались в свои дома, обеспечении им надлежащей поддержки, а также установление средств судебного иска против тех, кто совершал насилие или захватывал имущество.

Армянский руководящий орган был создан еще до того, как патриарх Завен, который все еще находился в изгнании в Мосуле, вернулся в Константинополь. В январе державам Антанты был направлен меморандум, который отражал позицию армянского руководящего органа[4846]. В то время как нет никаких сомнений относительно «благих намерений великого визиря Тевфика», интересно, могут ли жертвы восстановить свои права, «в то время как восемьдесят процентов государственных служащих являются юнионистами и были глубоко вовлечены в одни и те же преступления». Проведение чистки в администрации казалось тем более необходимым для армянских лидеров, поскольку запросы в отношении военных преступлений не расследовались и предварительные досье, собираемые судьями, ведущими расследования, передавались в военный трибунал крайне медленно. В достаточно специфической ситуации, наступившей в результате назначения Верховных комиссаров Антанты, у армян возникало чувство, что военный опыт не изменил поведения властей. Армянские лидеры отмечали: «Само собой разумеется, что если бы союзные державы не были очевидцами этих трагедий, в соответствии с многолетней практикой власти бы заявили, что ничего подобного не имело места и что это были всего лишь ложные слухи либо что речь идет о незначительном происшествии, спровоцированном армянами». Они пошли еще дальше, объявив державам, что «правительство не собирается наказывать виновных»[4847]. Скептицизм, озвученный таким образом армянскими лидерами, лишь слегка прикрыл пропасть, которую насилие создало между османскими армянами и турецкими властями. Патриарх сомневался не в добросовестности правительства, а скорее в самом государстве, до сих пор полностью контролируемом младотурками. Соответственно, он отметил, что в случае, если не будет проведена радикальная чистка, не может быть и речи о том, что лидеры КЕП будут привлечены к суду. Еще один довод со стороны армянских лидеров в оправдание их скептицизма был не менее важен: то, что называлось «многовековой привычкой», состоявшей в рассмотрении массовых преступлений, совершаемых в отношении целых народов, в качестве законного «наказания». Автор передовых статей «Spectateur d’Orient» хорошо это понимал, когда писал: «Это первый случай в истории Турции, когда бывший великий визирь и бывшие министры были привлечены к суду и подверглись риску быть наказанными за преступления, совершенные против населения этой страны… Ныне бывшие турецкие лидеры подвергаются уголовному преследованию за то, что отдали приказ к массовой резне христиан. Это единственный случай в истории империи, когда это произошло, и представляет собой глубокие изменения в традициях этой страны. В чем кроется причина этого? Единственной причиной является исход мировой войны»[4848].

Иными словами, перспектива появилась оттого, что Османская империя была сдвинута с привычных позиций, что побудило новые власти привлечь иттихадистов к суду, несмотря на общественное мнение. Чтение стамбульской прессы убедило армянских лидеров, что у них нет шансов на возмездие посредством османских судов. С самого начала армянские лидеры выступали за создание Международного суда и начали работать в этом направлении. В публичном заявлении от 6 января 1919 г. д-р Давидян, председатель Политического совета, отметил, что, несмотря на отъезд тех, кто нес основную ответственность за массовые убийства, большинство турецкого населения не изменило свои взгляды и осталось настроенным агрессивно: «Мы видим, особенно в провинции, ту же самую недобросовестность в отношении восстановления прав на “награбленное добро”, сирот, девушек и женщин. Те же самые угрозы нависли над головами несчастных, бежавших от массовой бойни»[4849].

Адмирал Калторп незамедлительно учредил греческо-армянский комитет[4850], которому было вменено в обязанности проявлять внимание к проблемам беженцев, а также направил свои усилия по выявлению, аресту и обвинению авторов преступлений против человечности. Д-р Григор Давидян был представителем армян в этом комитете[4851]. Однако необходимо было дождаться возвращения патриарха Завена, который прибыл 19 февраля 1919 г. для цели создания Информационного бюро [«Дегегаду диван»], которое было возглавлено Аршагом Алпояджяном (1879–1962) и отнесено под непосредственное руководство Армянского политического совета[4852]. Завена Егиаяна приняла большая толпа в условиях, которые «могли оскорбить религиозные и национальные чувства жителей Стамбула»[4853], как жаловались власти.

Информационному бюро была поручена миссия по сбору старых и свежих документов по демографическим вопросам, армянским гонениям, массовым убийствам, депортациям и захваченному недвижимому и движимому имуществу, а также фактов о тех лицах, на которых лежала основная ответственность за массовые убийства, свидетельств очевидцев, доказательств и статистики в отношении жертв похищений и секвестированных сирот[4854]. Информационное бюро также регулярно готовило доклады о положении в провинциях и поборах, совершенных «националистическими силами». На эту тему было отправлено три сотни отчетов в Верховную британскую комиссию. Прежде всего, Информационным бюро были подготовлены двести девяносто два досье на инициаторов депортации, «которых турки пытаются обелить»[4855]. Таким образом, армянские лидеры решили собрать документы и другие доказательства в преддверии создания международного судебного органа, которому вменялось бы в обязанность судить преступления, совершенные османским государством.

В своих мемуарах патриарх отмечает, что новые власти не сделали ничего для того, чтобы помочь уцелевшим вернуться в свои дома, особенно в восточных вилайетах, в результате чего многие из них наводнили Стамбул, что еще больше затруднило задачу армянских лидеров. Он отмечает, что правительство не пыталось улучшить свою позицию и вело себя точно так же, как предшествующие правительства «поступали в прошлом, в дни Иттихада, за исключением того, что перестали совершаться массовые убийства»[4856]. Завен резюмирует ситуацию следующим образом: «После поражения Турции мы были в состоянии предъявлять требования; у турецкого правительства, с его стороны, было ощущение, что мы работали против него, предъявляя обвинения против него перед европейскими державами». Он приходит к выводу, что в этих обстоятельствах трудно «выстраивать дружеские отношения», тем более что армянские круги в своем большинстве были настроены против восстановления отношений с Блистательной Портой, предпочитая выждать и посмотреть, что решит Антанта[4857]. Одна попытка сближения была предпринята весной 1919 г. Сенатор Манук Азарян посетил патриарха от имени великого визиря Дамада Ферида, чтобы предложить восстановить отношения «в том виде, в каком они были до войны». В качестве жеста доброй воли великий визирь сообщил патриарху, что комиссия, которой вменяется в обязанности «урегулировать армянский вопрос», членом которой являлся Азарян, была создана при Блистательной Порте. Патриарх ответил, что великому визирю очень хорошо известно, что произошло с армянским народом и что в этих условиях он задавался вопросом, почему тот не предпринял ничего для того, чтобы помочь тысячам уцелевших, живущих в Константинополе в ужасных условиях; почему тот не пошевельнул пальцем, чтобы предоставить им помощь и снабдить их продуктами питания, одеждой и жильем. Он отметил, что правительство не принесло «ни малейшей жертвы» для них и не выразило «ни малейшего сожаления за совершенные действия». «Как вы можете ожидать, — воскликнул он, — что мы будет развивать отношения с монархом и правительством, которые смертельно ранили нас и которые, похоже, не вложили меч обратно в ножны и не пожалели о том, что они натворили? Если великий визирь желает что-то сделать, пусть позаботится об этих людях. Если он это сделает, я буду первым, кто выкажет ему свою благодарность»[4858].

Позиция армянских лидеров при преследовании армянского населения в период военного времени четко изложена в докладе от 27 декабря 1918 г.[4859], который заслуживает рассмотрения. Описание структур и методов функционирования КЕП, которое выступало введением к настоящему докладу, стремится показать, что «в каждом городе, большом или небольшом», «бюрократия», «армия», «все гражданские агенты правительства, полиция, жандармерия, все видные деятели, священнослужители, представители прессы и даже преступники» были допущены в комитеты, поскольку невозможно было «быть государственным служащим, не будучи юнионистом».

Центральный комитет был описан в докладе как «высший государственный совет», отвечающий за «все внутренние и внешние дела». В докладе также отмечается, что «комитет смог заручиться поддержкой всего турецкого народа, за исключением ничтожного меньшинства, и по понятной причине: 1) комитет был единственной организацией, которая предложила должности всем своим членам, 2) комитет стремился укрепить экономическое положение турецких подданных за счет других; он предоставил все преимущества турецким торговцам, в то же время притесняя немусульман, 3) комитет польстил турецкому сознанию с его панисламскими идеями и пропагандой пантюркизма, 4) комитет разбудил фанатизм турецких крестьян и населения, 5) путем отмены капитуляций комитет предоставил туркам неограниченную свободу действий».

Будучи изложенным в терминологии, принятой в то время, это описание не относится к нашему вопросу и показывает, что армяне хотели поделиться опытом своего столкновения с тюркизмом с представителями Антанты. Что касается «преступлений, совершенных против армян, греков и других народов», в докладе утверждается, что «программа была определена после долгих размышлений, и ее применение проводилось с непревзойденным мастерством». Доклад делит преступников на несколько различных категорий: 1) распорядители и организаторы, 2) кадры, которые предоставляли «средства для совершения массовых убийств, грабежей и насилия, 3) те, кто просто выполнял приказы. К первой категории доклад относит членов Центрального комитета и кабинеты военного времени, депутатов парламента, ответственных секретарей, «большинство» вали и мутесарифов, а также некоторых журналистов. Согласно докладу, подавляющее большинство гражданских и военных чиновников, начальников полиции и командиров жандармерии относятся ко второй категории. К третьей категории доклад относит все курдские, черкесские, чеченские и лазские батальоны чете, а также солдат и офицеров регулярной армии[4860].

Это иерархизация преступников разработана в последующем докладе, содержащем список тех, кто являлся главным виновником «массовых убийств и депортаций»[4861]. Изначально необходимо отметить, что патриархия, делегированная «народом», адресовала этот доклад непосредственно «правосудию союзных держав». Вводная часть текста настаивает на «морально-политическом эффекте», который «судебное решение и наказание» могут оказать на развитие «настроений в Турции», влияющих на «ее будущее поведение по отношению к “меньшинствам”». Мы не знаем, был ли этот документ подготовлен по запросу со стороны Верховных комиссаров Антанты, но он свидетельствует, по крайней мере, о последовательности политики, принятой армянскими лидерами, которые, видимо, никогда не предусматривали ничего иного, кроме международного суда. Более того, армяне не скрывали тот факт, что они стоят перед выбором: составить исчерпывающий список обвиняемых, «большой или малый», или «выбрать» наиболее глубоко вовлеченных организаторов вместе с их основными соучастниками. В первом случае объем преступлений и «десятки тысяч убийц», вовлеченных в злодеяния, останутся недосягаемыми для «человеческого правосудия». Следовательно, заявляется в докладе, патриархия добровольно ограничилась представлением выбора «документов, которые находились в ее руках» и составлением списка главных виновников, игнорируя их «агентов»[4862].

Информационное бюро также заявляет, что сделало выбор в пользу классификации по провинциям ответственных секретарей КЕП, губернаторов, военных командиров, начальников жандармерии, начальников полиции, высокопоставленных чиновников, священнослужителей и других видных деятелей, участвовавших на местах в «ликвидационных комиссиях», которые организовали разграбление армянского имущества или создание банд «Специальной организации», которые вырезали население[4863].

Последующий доклад поднимает ключевую проблему, представленную необходимостью собирать «доказательства» виновности «высокопоставленных лиц», ныне находящихся в бегах, которые планировали, организовывали и отдавали приказы о депортациях, массовых убийствах и ограблении армян. Доклад указывает, что трудно найти «окончательное доказательство», «черным по белому», приказов, отданных ими, поскольку им ничего не мешало «уничтожить большинство таких доказательств до подписания перемирия». Информационное бюро также предлагает, чтобы «трибунал, назначенный Лигой Наций», допросил членов четырех комиссий по расследованию, направленных в провинции после депортации, в ответ на «возмущения», озвученные в Европе и Америке, когда их достигли «новости о зверствах», совершенных против армян[4864]. После «официального заявления о том, что никаких массовых убийств не происходило, турецкое правительство» направило в провинции комиссии для подготовки «отчетов, подтверждающих официальные заявления».

Мы уже упоминали о некоторых докладах, подготовленных председателями этих следственных групп в конце 1915 или в начале 1916 г.; допросы этих людей Пятой комиссией доказывают, что доклады так и не были опубликованы и были «похоронены» в Министерстве внутренних дел[4865]. Информационное бюро предлагало допросить членов этих комиссий с расчетом на то, что некоторые из них серьезно восприняли миссию, возложенную на них, и представили разрушительные отчеты. Это касалось Мазхар-бея, который был выбран для проведения расследования в Харпуте и Диарбекире[4866]. Очевидно, что выводы, которые он сделал, убедили Талаат-пашу держать их при себе. Функционирование второй комиссии по расследованию, уполномоченной проводить исследования в регионах Ангоры и Коньи, также привлекло внимание Армянского бюро. Согласно заявлениям, сделанным Ради-беем перед трибуналом, судья Хулуси, председательствующий на суде, шурин Тахсин-бея, удовлетворился допросом нескольких жандармов, которые были наказаны за «нарушения», оставив без внимания, как отмечает доклад патриархии, «бойню в Келлере и Богазляне, хотя для этих двух мест, во всяком случае, у нас имеется вопиющее доказательство происходивших там событий»[4867].

Что касается третьей комиссии, которая провела расследование в вилайетах Эрзурум, Ван и Битлис, «где были совершены самые варварские массовые убийства», Информационное бюро отмечает, что председатель комиссии Нихад-бей, шурин Исмаила Муштака, генеральный секретарь Сената, официально не обнаружил ни одного нарушения «в ходе депортаций». После подписания перемирия он также был приглашен на должность прокурора на первом военном трибунале, где Махмуд Хайрет-паша был председательствующим судьей, но «он отказался от этой должности, чтобы не быть вынужденным судиться со своими коллегами из Комитета «Единение и прогресс»[4868]. Сообщая эту информацию, Информационное бюро стремилось показать, как правило, эти запросы осуществлялись структурами созданными КЕП. В этом отношении ситуация с Асим-беем, председателем четвертой и последней комиссии, отвечающей за проверку провинций Адана, Алеппо и Дамаск, была еще более вопиющей. Асим-бей, член КЕП, бывший инспектор суда в Салониках и бывший директор департамента Министерства юстиции по уголовным делам, представил отчет, в котором не было упомянуто ни одного правонарушения. Похоже, что именно Асим-бей обратил внимание Стамбула на то, что в регионе Дер-Зор депортированные армяне представляли от пятидесяти до шестидесяти процентов от общей численности населения, то есть долю, которая была «нежелательной». Согласно Информационному бюро, именно после подачи этого отчета Талаат-паша направил Зеки, мутесарифу Дер-Зора, приказ о ликвидации армян[4869]. Таким образом, можно утверждать, что лидеры патриархии сыграли важную роль в сборе информации о младотурецких преступниках и еще в 1919 г. имели точное понятие о фактах и соответствующих обязанностях главных лидеров КЕП.

Меморандум, направленный в адрес британских спецслужб д-ром Аветисом Накашяном, бывшим беспартийным депутатом парламента от столицы, разработал юридически обоснованные рассуждения относительно антиармянских поборов[4870]. По его сведениям, если порядок ликвидации был сформулирован в специальном законе, то ситуация может рассматриваться как узаконенная, но можно было также считать, что речь шла о преступлении, вне зависимости от того, было ли оно совершено «по приказу, сформулированному как закон или нет». В первом случае только покойный султан и некоторые члены кабинета министров могли считаться ответственными, тогда как остальные лица лишь выполняли приказы и исполняли свой долг. Во втором случае речь идет о возникновении «коллективной ответственности», в отношении которой он считал необходимым сделать несколько замечаний.

1) Каждый чиновник, от министра до простого жандарма, прекрасно знал, что этот закон был не более чем предлог для убийства и грабежа целого народа. Все знали, что закон открыл двери тюрем для преступников, чтобы те могли быть зачислены в «Специальную организацию»; что эти банды базировались в определенных точках на дорогах для нападения на колонны, убийств, насилия и грабежей. Это было сделано открыто, и, следовательно, те, кто доставлял армян в лапы этих преступников, точно так же несут ответственность, как и те, кто совершал эти убийства.

2) Каждый турецкий чиновник был абсолютно уверен, что армяне, которых он отправлял в ссылку, умрут тем или иным образом; нельзя было ожидать, что человек преодолеет путь от Самсуна до Мосула голодным и выживет. Нет никаких сомнений в намерении чиновников послать депортируемых на верную смерть, и, следовательно, нет никаких сомнений, что все, кто отправил этих людей в путь, являются такими же преступниками, как остальные.

3) Турки прекрасно знали, что в депортации армян не было никакой военной необходимости; однако такая военная необходимость изначально служила в качестве предлога для ликвидации народа. Это вопрос преступления, совершенного целым народом, и в его совершении участвовали все.

4) Никакие форс-мажорные обстоятельства не могут оправдать такие действия: некоторые вали и низшие чины подали в отставку, среди них Джелал-бей, Мазхар-бей и Решид-паша, вали Коньи, Ангоры и Кастамону, и не участвовали в совершении этих преступлений. Другие не подали в отставку, но и не подчинились приказам, как Файк Али в Кютахье. Перед нами случай умышленного убийства, совершенного тысячами преступников.

5) Большинство чиновников, которые играли активную роль в мерах по ликвидации и грабежах, не выказали никаких признаков раскаяния.

Д-р Аветис Накашян пришел к выводу, что османское общество не имело «единого представления о справедливости». «В этой стране миллионы людей, — писал он, — считают произошедшее наказанием, которое должно было быть назначено, как наказание животного»[4871]. Армянские лидеры также придерживались позиции, которая делала акцент на «коллективной ответственности». Для того чтобы защищать интересы жертв в один голос, патриархия заключила соглашение с католическими и протестантскими лидерами, которое привело к созданию совместного совета, в котором заседали лидеры всех трех общин[4872]. Этот совет также довольно тесно сотрудничал с Вселенской патриархией. Два прелата даже направили общую декларацию на Мирную конференцию 24 февраля 1919 г., в которой призвали к созданию судебного органа для осуществления правосудия над младотурецкими преступниками[4873]. Это, конечно, не могло не пробудить враждебность в младотурецких кругах.

Восстановление прав на «оставленное имущество»

Второй сложный вопрос, которым занималась патриархия, был связан с восстановлением прав на имущество, незаконно изъятое во время геноцида. Это повлекло за собой вопрос о репарациях за материальный ущерб, причиненный армянскому населению. Иными словами, это ниспровергало идею построения «национальной экономики», а также передачу армянского имущества кругам, связанным с движением младотурок. Первым шагом на этом пути, очевидно, должна была стать отмена «Закона об оставленном имуществе», принятого 26 сентября 1915 г., который легализовал захват этого имущества[4874]. В феврале 1919 г. смешанная комиссия, состоящая из представителей Армяно-греческого комитета, созданного англичанами, представила в Совет министров законопроект, отменяющий закон, принятый в сентябре 1915 г. Комиссия стремилась обеспечить правовой механизм для восстановления прав на имущество, незаконно удерживаемое государством или частными лицами[4875].

Легко представить себе множество проблем, которые породила такая мера, особенно в регионах, где в армянских домах поселились мухаджиры, и будет легко понять, что перспектива того, что права на имущество армян могут быть восстановлены, во многом сплотила местную знать и племенных вождей, удерживавших большую часть имущества, о котором шла речь. Убийства и запугивания, которым подверглись уцелевшие армяне, вернувшиеся в свои дома, можно объяснить, прежде всего, экономическими соображениями. Отмена «Закона об оставленном имуществе» была равносильна нападению на местную элиту, поскольку это ставило под сомнение право собственности на имущество, которое его владельцы считали уже окончательно приобретенным, и подняло шум и крик в этих кругах. Таким образом, удовлетворение прав уцелевших лиц представляло собой чрезвычайно опасную операцию для османского правительства. Поэтому правительство действовало осторожно, чтобы не ратифицировать закон, который позволил бы уцелевшим вернуть свое имущество по всей империи, регулярно отодвигало дату вступления такого закона в силу, при этом делая вид, что действует добросовестно[4876], и тем самым раздражало армян и греков. Далее следует подчеркнуть, что эти акты конфискации затрагивали не только личное имущество, но и «национальное достояние», в теории неотчуждаемое, законным собственником которого была константинопольская Армянская патриархия. Это имущество представляло собой хороший кусок: около двух тысяч пятисот церквей, четыре сотни монастырей с землями, принадлежащими им, две тысячи школ, а также земля и арендуемая собственность[4877]. В июле 1919 г. Политический совет патриархии направил правительству официальную ноту с требованием материальной помощи и передачи доходов, накопленных за счет национальной собственности, конфискованной во время войны, что могло повлечь огромные расходы, порожденные возвращением уцелевших лиц, сосредоточенных в столице. По словам патриарха, Совет так и не получил ответа от Блистательной Порты[4878].

В отсутствие закона патриархия прилагала все усилия для восстановления своего имущества. Когда патриархии стало известно о том, что в Стамбуле и провинциях все еще есть склады, в которых хранится армянское имущество, она, не колеблясь, использовала «неправомерные» методы для возвращения этого имущества. Но ей так и не удалось выиграть дело в отношении личного имущества[4879], тем более что державы Антанты продемонстрировали определенную сдержанность по этому вопросу, чтобы не способствовать развитию кемалистско-юнионистского движения и сохранить социальный мир.

Таким образом, доклад Информационного бюро указывает, что после перемирия, на складе Центральной комиссии по «оставленному имуществу», расположенном в Стамбуле по адресу: Большой Базар, Куркджи Хан, второй этаж, все еще хранилось около тридцати сейфов, оставшихся «без владельца», некоторые из которых не были взломаны. Также на том же этаже гостиницы хранились предметы древности, древние рукописи, священные вазы и некоторые предметы, награбленные во время войны[4880]. Только после затягивания в течение года власти в конечном счете 8 (21) января 1920 г. в ответ на заключительную жалобу патриархии[4881] приняли Закон о восстановлении прав на оставленное армянское имущество, состоявший из тридцати трех статей[4882]. Статьи, касающиеся движимого имущества, представляют своего рода правовой постгеноцидный «карманный справочник»:

Статья 1. Любое гарантийное письмо или расписка, выданные депортированным лицом армянской национальности, и любое отчуждение его движимого имущества, сделанное им собственноручно, являются недействительными, если такое гарантийное письмо или расписка были выданы или права на имущество были приобретены во время депортации или в месяце, предшествующем депортации.

Статья 2. Каждое депортированное лицо армянской национальности, и, в случае его смерти, его наследник, имеет право подать иск в отношении движимого имущества, которого он был лишен тем или иным способом администрацией или специальным комитетом, против лица, во владении которых он обнаруживает вышеуказанное имущество, но не против администрации или специального комитета.

Статья 3. Каждое депортированное лицо армянской национальности, и, в случае его смерти, его наследник, имеет право требовать компенсацию от правительства за любые убытки, которые он, возможно, понес в результате продажи его движимого имущества специальными комитетами. Комиссия в составе председательствующего судьи гражданского суда, председателя местного муниципалитета и делегата от Армянской патриархии должна оценить стоимость объектов, которых истец мог быть лишен.

Статья 4. Любое нарушение положений статей 1, 2 и 3 наказывается штрафом в сумме пятисот турецких фунтов и двумя годами лишения свободы[4883].

Министр финансов направил текст этого закона провинциальным властям[4884]; однако по понятным причинам этот закон никогда не применялся в регионах, в которых центральное правительство уже давно уступило свои полномочия кемалистско-юнионистскому движению. Неприменение этого закона сделало необходимым включение специального положения об оставленном имуществе в Севрский договор[4885].

Армянские заключенные

Даже после подписания перемирия в османских тюрьмах оставалось значительное число «политических» заключенных, несмотря на четвертую статью перемирия, которая предусматривала их освобождение. Мы уже видели, что военные трибуналы непрерывно функционировали в течение всей войны и приговорили ряд армян к смертной казни или лишению свободы на различные сроки, которые, как правило, смягчались депортацией. По неясным причинам администрация продолжала удерживать в заключении несколько сотен людей (в первую очередь дезертиров) и несколько десятков женщин. В докладе за февраль 1919 г. упоминается двадцать пять заключенных, в том числе пять женщин, содержащихся в тюрьме Исмита, сорок восемь заключенных в Кайсери, приговоренных к срокам от пяти до пятнадцати лет лишения свободы, тридцать два заключенных в Конье, в том числе двадцать два заключенных, содержащихся в тюрьме за совершение «рядовых» преступлений, пятнадцать заключенных в Болу; восемнадцать в Бурсе, и шесть в тюрьме стамбульского военного трибунала, называемой Отдел Бекирага[4886].

Эти случаи, следует отметить, в ограниченном количестве вызывают недоумение. Если бы речь шла об обычных заключенных, можно было бы предположить, что османская администрация просто исполняла приговор и что закон о депортации к ним не применялся. Тем не менее несколько деталей, содержащихся в досье, которое армянская организация направила турецким властям, указывают на то, что многие из этих заключенных были обвинены или осуждены за дезертирство. Это были исключительно заключенные, содержащиеся в Западной Анатолии, где армянские мужчины не были систематически вырезаны. Это может объяснить тот факт, что заключенные, о которых идет речь, содержались в тюрьмах до февраля 1919 г., словно в империи султанов не произошло никаких изменений.

Похищенные женщины и дети и формирование турецкой нации

Судьба, уготованная женщинам и детям, похищенным во время геноцида армян, представляет собой развитие плана младотурок, идеологические последствия которого имеют важное значение для понимания фундаментального характера преступления. Турецкая программа призывала к демографической гомогенизации, которая также будет принимать форму политики ассимиляции, задуманной как альтернатива физическому устранению. Такая ассимиляция была основана на обращении в ислам, эквивалентном для младотурок принятию тюркизма, которое подразумевало, что жертвы отказываются от отождествления себя с армянской нацией с тем, чтобы влиться в доминирующую группу. Кроме того, следует отметить, что за рассуждениями о демонизации армянского народа скрывалось парадоксальное почтение по отношению к преследуемой группе или, по крайней мере, некоторым из ее членов, рассматриваемым индивидуально. Мы уже видели, какое обращение применялось к некоторым категориям женщин и детей, и в частности, что определенное число чиновников и должностных лиц юнионистов стремилось «жениться» на образованных молодых женщинах для того, чтобы создать с ними «турецкие» семьи. Другими словами, тюркизм не накладывал никаких «расовых» запретов и даже поощрял модернизацию общества путем ассимиляции отдельных жертв. Определенное число иттихадистов было убеждено, что эти женщины могут создать идеальную семейную обстановку, в которой они смогли бы вылепить современную турецкую семью, о которой они мечтали. Иными словами, цель КЕП состояла в том, чтобы устранить армянскую идентичность и ее территориальную базу, при этом переняв ее культурные достижения, а также ее материальное имущество для построения тюркизма. Здесь применялась не идеология, основанная на уничтожении расы, а желание устранить основы идентичности, что подразумевает физическое устранение одних и ассимиляцию других. То, что не удалось осуществить посредством «османских» ценностей начала младотурецкой революции из-за отсутствия общего культурного основания, было достигнуто путем физического устранения или принуждения. Желание ассимилировать часть преследуемой группы представляет собой одну из особенностей геноцида армян. Следствие этой особенности проявилось в том, что некоторые из жертв стали частью частной жизни их мучителей, на основе временно или постоянно навязанной идентичности. Эта группа состоит по большей части из тех, кто дожил до конца войны. Другими словами, значительная часть людских ресурсов, посредством которых армянский народ реконструировал себя насколько возможно, ранее должна была быть направлена на формирование турецкой нации как фактор современности и элемент демографической политики иттихадистов.

Тем не менее следует отметить, что план по ассимиляции армянских женщин и детей не всегда давал ожидаемые результаты из-за сопротивления со стороны некоторых жертв или отсутствия энтузиазма некоторых мучителей.

Судьба депортированных армян зависела от категории, в которую они попали. Среди тех, кто выжил, можно выделить, с одной стороны, женщин и детей, похищенных во время первого этапа геноцида и удерживаемых в турецких и курдских семьях, и, с другой стороны, женщин и детей, захваченных в плен в ходе второго этапа геноцида арабскими семьями или бедуинскими племенами. Первые были, прежде всего, жертвами турецкой политики ассимиляции, а вторые воспринимались как товар, обладающий определенной коммерческой ценностью. Общим для людей обеих категорий было то, что они выжили по объективным причинам, идеологическим или материальным, хотя они испытали в корне различный опыт, в зависимости от среды, в которой они оказались.

Молодые женщины, которых неизменно обращали в ислам и трансформировали в рабынь, удерживаемых в гаремах, или «замужем», часто рожали детей, чьи отцы были одновременно мучителями этих женщин и их спасителями. Таким образом, в конце войны дети армянских матерей, обращенных в ислам, были разбросаны по всему Ближнему Востоку: их можно было найти в турецкой, курдской и арабской средах, в то время как похищенных детей постарше можно было найти в семьях или племенах, либо в турецких приютах.

Судьба армянских женщин и детей, удерживаемых в племенах или семьях, представляет собой один из аспектов геноцида, который был проигнорирован до работы Ваге Ташджяна. Оказалось невозможным определить их число и местонахождения с географической точки зрения. Однако благодаря британской разведке существуют списки женщин и детей, идентифицированных по именам, которые также содержат имена вождей бедуинов, которые отказались отдать своих заложников. С помощью этих документов мы можем установить характерные черты этих жертв. Они были по большей части молодыми женщинами около двадцати лет, удерживаемыми в Вади Муса, Маане или в других местах[4887], которые служили в качестве объектов прибыльной торговли, которая вышла за пределы Трансиордании. Таким образом, эти молодые женщины часто продавались на невольничьих рынках в Аравии. Следы некоторых из них могут даже быть найдены в Тунисе или Алжире, куда они были доставлены паломниками, возвращающимися из Мекки[4888].

На основе этой информации весной 1918 г. были сформированы разведывательные группы спасения, контролируемые египетскими армянами[4889], из дезертиров османской армии, большинство из которых были из Урфы[4890]. Первая группа, во главе с Левоном Етнегперяном, солдатом, который служил в Четвертой османской армии в Дамаске[4891], пользовалась поддержкой эмира Файсала и британского Генерального штаба и могла продолжать свои операции после заключения перемирия[4892].

Далее к северу, в Сирийской пустыне вокруг Зора, в апреле 1919 г. была сформирована другая разведывательная группа спасения под командованием Рубена Геряна. При проведении своих поисковых операций эта группа встретилась с нескрываемым нежеланием сотрудничать со стороны бедуинов. «Муфеттиш эль-Эрмен» («армянские ревизоры», как их прозвало коренное население) иногда были вынуждены использовать силовые методы, чтобы убедить племенных вождей отпустить армян, удерживаемых ими[4893]. С июня по август 1919 г. Рубену Геряну удалось отправить не менее 533 женщин и детей обратно в Алеппо[4894]. Он также выполнял миссии в непосредственной близости от Мосула, где он спас сотни людей, в том числе четырехста детей-сирот, поступивших в приют в Бакубе[4895].

В 1919 г. по инициативе французских военных властей армянские следователи были направлены в Верхнюю Месопотамию, чтобы продолжить там поиски армян, удерживаемых в неволе. Левон Аджемян, бывший персидский консул в Алеппо, таким образом, отвечал за спасение заложников, удерживаемых в Рас-эль-Айне и Нисибине[4896].

В июле 1920 г., накануне Севрского договора, по оценкам Константинопольской патриархии, число детей-сирот, все еще разбросанно проживающих в пустынях Сирии и Месопотамии среди племен джибуров и шаммаров, достигало 5800[4897]. Патриархии не было известно, сколько молодых женщин по-прежнему можно было там найти. Дети были доставлены, в частности, в армянские учреждения[4898] и Американский фонд помощи Ближнему Востоку, который открыл ряд детских домов в Алеппо, Бейруте и Иерусалиме[4899]. Армянский благотворительный союз, в частности, взял на себя обязательство создать приюты для молодых женщин и их детей, на которые была возложена задача реабилитации этих глубоко травмированных людей[4900].

В письме, написанном в январе 1920 г., то есть более чем через год после подписания перемирия, Армянская патриархия оценивает число детей-сирот, находящихся под ее заботой, на уровне около ста тысяч. По оценкам патриархии, сотни тысяч женщин и детей по-прежнему находились в плену[4901]. Несколько месяцев спустя, согласно патриархии, 6000 женщин и детей все еще удерживались против их воли в регионах Константинополя, Исмита, Бурсы и Эскишехира, 2000 удерживались в Карахисаре, 1500 в районе Болу, 3000 в Конье, 500 в Кастамону, 2000 в Трапезунде, 3500 в Сивасе, 3500 в Кайсери, 300 в Эрзуруме, 25 000 в Диарбекире-Мардине, 3000 в Харпуге, 5000 в вилайетах Битлис и Ван[4902]. В короткие сроки патриархии пришлось мобилизовать усилия по оказанию помощи беженцам, сосредоточенным в Стамбуле, и в то же время открывать детские дома. Чтобы выполнять такие обширные обязательства, патриархия основала Комитет помощи сиротам («Ворбахнам») и Центральный комитет для депортированных [«Таракрелоц кентронакан ханцнажогов»], которые в середине мая 1919 г. совместно создали Национальную миссию помощи [«Азгайин хнаматарутюн»], операции которой финансировались из доходов, получаемых от вновь установленного национального налога. В своих мемуарах патриарх Завен отмечает, что средств армянских общин Константинополя и Смирны, единственных, которые были на тот момент организованы, не хватало, чтобы покрыть значительные затраты на реализацию программы по реабилитации уцелевших[4903]. К счастью, Американский фонд помощи Ближнему Востоку принял активное участие в операциях по оказанию помощи не только в Сирии, но и в Малой Азии, в частности, путем открытия детских домов в Харпуге и Сивасе, в которых заботились о нескольких тысячах детей[4904]. В 1919–1920 гг. Национальная миссия помощи основала около пятнадцати детских домов в Константинополе:

1) центральный приют для детей-сирот в Кулели, на азиатской стороне города, был открыт в июле 1920 г. и заботился в среднем о тысяче детей,

2) детский дом в Бейлербей, также на азиатской стороне города, представлявший собой бывшую спецшколу для полицейских и жандармов, реквизированную англичанами, предоставил убежище для около 250 детей,

3) детский дом при Национальном госпитале Сурб Пргич в Еди-Куле принял 300 детей, многие из которых были больны,

4) приют для девочек в Бешикташе (120 подопечных),

5) приют для девочек в Кумкапи (100 девочек),

6) приют для девочек в Ускударе (100 девочек),

7) приют для девочек в Хаскее (130 девочек),

8) приют для девочек и ремесленное училище в Арнавуд Кое (100 молодых женщин),

9) приют для девочек в Балате (100 девочек),

10) приют для девочек в Куручешме (50 девочек),

11) приют для мальчиков и девочек в Маркикёе (прикрепленный к средней школе Безазяна, с 80 подопечными),

12-13) приюты Сестер Непорочного Зачатия в Пера и Саматии (500 девочек),

14) сельскохозяйственный приют в Армаше (60 мальчиков).

Ассоциация «Дпроцасер» взяла на себя ответственность за сотни других детей-сирот, которые были помещены в приемные семьи. Еще два приюта находились в ведении Фонда лорда Мейера, британской благотворительной организации (позднее переведенной на Корфу) и швейцарско-армянской организации[4905].

Все эти учреждения приняли детей, найденных в детских домах, созданных режимом младотурок или в мусульманских семьях, в столице или в провинции. 30 декабря 1918 г. доклад французской разведки представил первоначальный список, включавший более пятидесяти детей-сирот, удерживаемых в Стамбуле или в его окрестностях, как правило, должностными лицами или государственными чиновниками или даже пашами. Имена этих сирот обычно указывали, что они были обращены в ислам. Так, Азадухи/Айше, девочка около десяти лет, жила в доме Джемаль-бея № 31 по улице Бекмез Тарласи в Кадыкёй. Временами (см. № 24) такая пленница была молодой женщиной «замужем» за офицером, отец которого своими руками убил родителей своей армянской невестки[4906].

Ситуации детей и молодых женщин, удерживаемых в турецких домах, были чрезвычайно разнообразны. В то время как некоторые из них были сексуальными объектами, другие официально состояли в браке, третьи были просто прислугой или усыновлялись. Встревоженные приходом англичан, некоторые семьи спонтанно отдали детей, которых они удерживали. По сведениям патриарха Завена, британский Верховный комиссар сыграл ключевую роль в поиске этих сирот[4907]. Тем не менее сами армянские лидеры были вынуждены организовать проведение спасательных операций, наподобие групп, работающих в Трансиордании, Сирии и Месопотамии.

Во главе группы, отвечающей за проведение этих операций, стоял Аракел Чакрян, молодой человек, бывший профессор химии Стамбульского университета. В течение нескольких месяцев после перемирия он спас не менее 750 детей из государственных детских домов и турецких домов в столице[4908]. Регистрационные книги, которые попали в руки лидеров патриархии, похоже, свидетельствуют о существовании организованной системы, поскольку они перечисляют первоначальные имена, места происхождения, а также новое отождествление армянских детей, которые были вручены турецким семьям[4909]. Иными словами, безусловно, существовала официальная программа по усыновлению, и вместе с тем совершались нерегулируемые похищения.

Вскоре инициативы патриархии становятся предметом жалоб со стороны турецких властей, которые утверждали, в частности, что дети, которых забрали из семей, были «настоящими турками». Таким образом, Высокая комиссия решила создать «нейтральный дом», в котором в сомнительных случаях временно размещали детей в ожидании результатов расследования в отношении их происхождения. Этот дом находился в совместном ведении двух женщин, одна из которых была армянкой, а другая турчанкой. Согласно статистическим данным, собранным Армянской патриархией, около трех тысяч детей были таким образом спасены в течение трех лет. Найти или идентифицировать от одной до двух тысяч остальных детей оказалось невозможно[4910].

В начале июня 1919 г. в столичных газетах вспыхнула жаркая полемика в отношении этих детей. Она заслуживает пристального внимания, поскольку эта полемика была, несомненно, инициирована, как свидетельствует тон дискуссии, младотурецкими кругами. Первоначальная анонимная статья «Патриархия плохо обращается с детьми», которая была напечатана в ежедневнике «Илери» 3 июня 1919 г.[4911], стала первым выстрелом клеветнической кампании, направленной против армянских лидеров; эта статья показала, что юнионисты вновь активизировались в столице. «Мы сообщали, пишет «Илери», что 220 мусульманских сирот, проживавших в Кайсери, были привезены в Константинополь и переданы патриархии. Вчера мы получили очень неприятную информацию по этому вопросу: персонал патриархии предпринял энергичные усилия, чтобы заставить этих детей признать, что они армянского происхождения, подвергая свои жертвы очень жестокому обращению, в результате чего у многих из них появились синяки и следы побоев. Персонал патриархии сказал этим детям, что все мусульмане убиты, что у них нет другого выбора, кроме как согласиться принять армянскую национальность и что в случае отказа они будут убиты. Один из наших редакторов, который видел некоторых из детей, о которых идет речь, отметил, что на их телах имеются синяки и что их лица покрыты ранами. Только 42 из общего количества детей настояли, что они являются турками, в то время как другие сдались в ответ на эти угрозы. В медицинском заключении утверждается, что детям, которые были избиты, потребовалась медицинская помощь и что они были госпитализированы. Мы хотели бы знать, какие меры правительство планирует принять перед лицом таких фактов, как вышеизложенные»[4912].

Сообщения об угрозах убийства и других форм жестокого обращения, к которому патриархия якобы прибегала для обращения в свою веру этих «турецких» сирот, напоминают о тюркизме, в который кадры КЕП ушли с головой. Возмутительный характер обвинений предлагает довольно верное отражение состояния общественного мнения. Реституция детей, обращенных в ислам во время геноцида, была воспринята как серьезный удар по турецкой нации.

В качестве доказательства своих слов ежедневник «Илери» описывает случай молодой женщины двадцати двух лет, «Джемиле-ханум», которая была помещена в «нейтральный дом» по предположению, что она являлась армянкой. Поданным газеты, «чтобы убедить ее согласиться, что она была армянкой, пропагандисты обещали выдать ее замуж за богатого грека», но Джемиле «категорически отвергла это предложение». В заключение автор статьи спрашивает: «По какому праву армяне стремятся обратить в христианство молодую мусульманку двадцати двух лет, достаточно взрослую для того, чтобы иметь полную свободу совести?»[4913]. Кажется, можно предположить, что судьба этой несчастной тронула читателей газеты и помогла убедить их, что они стали жертвами угнетения, порожденного «этими» армянами. В обновленном виде эта дискуссия явно имела целью продлить кампанию по клеймению позором армянского населения, начатую в 1915 г. Это подтверждается цинизмом определенных кругов, которые отдали по сценарию роль жертвы «турецкой нации».

5 июня вышла статья Сулеймана Назифа, двоюродного брата Зии Гёкальпа и одного из иттихадистов, отвечавших за реорганизацию партии[4914]. Она исключила все сомнения по поводу того, что эта кампания была организованы «Караколом» или одной из его дочерних организаций[4915]. В своей статье младотурецкий лидер описывает «трагическую историю» двенадцатилетнего мальчика родом из Шабинкарахисара, живущего в детском доме в Ортакёе, который говорит, что его зовут Салем. Ребенок якобы был первоначально принят в приют в Конье, а затем доставлен в Константинополь. «Когда они прибыли в Хайдарпашу, пишет Сулейман Назиф, они были встречены определенным числом армян, мужчин и женщин. Мусульманских детей, несмотря на их невинные протесты и слезы, увели вместе с армянскими детьми. Приют в Шишли стал для этих детей местом соблазнов и в то же время мучений. Маленькие шести- и семилетние дети, соблазнившиеся пирожными и виноградом, сказали, что они были армяне. Эти дети были обласканы и получили коврик, на котором полагалось спать. Тех, кто не хотел отказаться от своей религии, избили и лишили пищи, их разместили на жестком диване и пытали. Нет никаких сомнений в этих фактах. Эти дети, мальчики и девочки, в возрасте от шести до шестнадцати лет, подняли свои полные слез, дрожащие голоса и сообщили о своих злоключениях с выражениями боли и отчаянья. Невозможно переоценить чувства веры и собственного достоинства, которые развились в такую поразительную форму в этих нежных культивируемых сердцах. Они уже донесли свои мученичество до сведения общественности и потребовали освобождения тех своих товарищей, которых еще не удалось освободить из безжалостных рук. Среди тех товарищей не только братья по религии, но и кровные братья. “Я вырвался оттуда, но мой брат и моя сестра все еще в их руках”, — некоторые из них сказали, вздыхая. Милосердная армянская миссия, которая якобы заботится о пропитании этих детей и следит за их благополучием, не имеет времени на то, чтобы озаботиться о физических условиях существования, канувших в дискуссии обсуждения веры и религии. Болезни, такие как проказа, заболевания глаз, и прочие, от которых страдают мусульмане, продолжают забирать свои жертвы и продлевают их тяжкое испытание. Кто-то может себе представить, что мы преувеличиваем, но дело было передано в полицию, и официальное расследование идет полным ходом. Мы были бы рады видеть иностранцев в нашем городе, проявляющих интерес к этим вопросам, но только по гуманитарным причинам. Тогда можно было бы дать миру справедливое, точное представление о турках и их врагах. Могут ли армяне, которые распространяют сетования о своих страданиях в четырех уголках земного шара для достижения своей цели, доказать свою невиновность в суде, к которому их привлекут эти маленькие невинные дети? Если это так, мы отбросим все наши жалобы и признаем все обвинения»[4916].

В завершение своей статьи Сулейман Назиф пишет об одном из своих визитов в приют в Айнтуре в ноябре 1918 г. Армянские дети «без поддержки… накормлены, утешены, получают образование в этом учреждении, которое сверкает безупречной чистотой»; это только «укрепило» его «любовь… и уважение к своей расе»[4917]. Основополагающие источники его дискурса напоминают обвинения в ритуальном убийстве детей, в котором в течение того же периода антисемиты обвинили евреев.

В выпуске «Тжакатамарт» от 6 июня 1919 г. армянский автор написал: «С того момента, как «Алемдар» также присоединился к «Тасвиру», «Илери», «Хадисату» и прочим, все, что остается — это кричать: “Продолжайте, господа, лгать, обманывать, резать и грабить, ибо таким образом вы непременно сможете сохранить все то, что осталось от вашего отечества”». В выпуске издания «Жаманак» от 6 июня 1919 г. отмечается, что «те, кто придумывает или повторяет всю эту ложь и клевету, это те же самые люди, которые вчера обвиняли армян в массовых убийствах миллиона мусульман»[4918].

Таким образом, мы видим, что далеко до начала с чистого листа младотурецкие круги продолжали проводить пропаганду тюркизма и крепко цеплялись за позиции, разработанные Центральным комитетом иттихадистов в 1915 г. Как и по другим вопросам, например, в отношении оставленного имущества или обвинительного акта партийным кадрам, которые являлись инициаторами геноцида, у них, очевидно, не было никакого намерения уступать претензиям потерпевших или победителей.

В совместном заявлении, опубликованном 24 мая 1915 г., державы Антанты осудили первые массовые убийства, совершенные в сельских районах вилайета Ван, «это новое преступление против человечества и цивилизации, совершенное Турцией». Державы предупредили «Блистательную Порту, что они возложат ответственность за эти преступления персонально на всех членов турецкого правительства, а также государственных служащих, которые участвовали в массовых убийствах армян»[4919]. Хотя это предупреждение было вынесено в военное время, оно, бесспорно, является историческим, поскольку вводит в юридическую лексику понятие преступление «против человечности». Оно также является новаторским в том смысле, что указывает на коллективную ответственность правительства за массовое преступление. Тем не менее это вовсе не означает, что в момент принятия этого заявления Франция и Великобритания осознавали, что они сталкиваются с преступлением современности, вдохновленным националистической идеологией. С учетом ранней даты предупреждения даже логично предположить, что они имели в виду традиционные массовые убийства, которые были совершены в период правления Абдул-Гамида.

В конце войны победители имели гораздо более точное представление о событиях и, несомненно, задавались вопросом, как им следует относиться к актам такого рода и такого масштаба на политическом и правовом уровнях. Великобритания, которая вела переговоры о заключении Мудросского перемирия практически в одиночку, с самого начала октября 1918 г. задавалась вопросов о том, какие положения должны быть включены в условия перемирия. Первоначально Великобритания намеревалась, прежде всего, получить гарантии недопущения никаких «массовых убийств в будущем», особенно в восточных провинциях Малой Азии и на Кавказе, где не было значительных британских военных сил[4920]. В то время как стратегические цели по-прежнему являлись главными приоритетами для Англии и Франции, они также рассматривали вопрос о создании системы по задержанию военных преступников и преданию их суду[4921]. Адмирал Калторп, Верховный комиссар Великобритании в Константинополе, быстро учредил армяно-греческую комиссию, чтобы она помогла ему собрать досье в поддержку обвинений младотурецких преступников[4922]. Однако именно в рамках Мирной конференции было принято решение о процедуре, используемой в целях привлечения членов комитета КЕП к ответственности.

Работа комитетов Предварительной мирной конференции

С самого начала, с января 1919 г., Предварительная мирная конференция учредила несколько специализированных комиссий, ответственных за рассмотрение комплексных вопросов и представление своих выводов в форме докладов[4923]. 3 февраля 1919 г. была создана Комиссия по ответственности инициаторов войны и по санкциям. Эта комиссия, в свою очередь, учредила несколько подкомиссий: 1) Подкомиссия по уголовным делам, которая должна была определить действия с представлением доказательств, которые привели к войне, а также действия, совершенные во время войны, и 2) Подкомиссия о военной ответственности, задача которой заключалась в рассмотрении «нарушения законов и обычаев войны и законов человечности». Еще одна рабочая группа, Комиссия по компенсациям и вознаграждениям, созданная 25 января 1919 г., отвечала, как следует из ее названия, за оценку материального ущерба, причиненного в результате войны[4924].

Комиссия по ответственности инициаторов войны и по санкциям, которая представляет здесь для нас особый интерес, заявила о своих намерениях на первой же рабочей сессии, которая состоялась 3 февраля. Андре Тардье, ее временный председатель, напомнил, что Комиссия должна была «перевести принципы справедливости, равенства и мира в действия». «Как, — воскликнул он, — мы можем пропускать мимо ушей призыв из могил наказать виновных и защитить человечество от повторения преступления? Комиссия должна изучить факты с использованием сведений от потерпевших, с целью установления фактов, что виновные действовали преднамеренно и нарушили договоры, которые регулируют соблюдение прав человека и которые устанавливают законы и обычаи войны. Цель комиссии найти виновных за совершенные преступления, то есть тех, кто организовал их, и тех, кто выполнял их, и, наконец, установить правила, в соответствии с которыми будут определены и применены санкции»[4925]. Кроме «прав человека» и «законов войны», присутствовавшие юристы, несомненно, были осведомлены о необходимости установления норм для «новых» преступлений. По результатам двух Гаагских конференций (состоявшихся в 1899 и 1907 гг.) юристы понимали, что в соответствии с определением известной «оговорки Мартенса» они столкнулись со «случаями, не предусмотренными обычными положениями закона», поскольку эти случаи выходят за рамки военных преступлений, которые уже были систематизированы. В состав комиссии под председательством госсекретаря США Роберта Лансинга входили Николас Политис, министр иностранных дел Греции, который также являлся юристом, и генеральный докладчик, бельгиец Эдуард Ролен-Жекмен; они были прикомандированы сэром Эрнестом Поллоком и М. Амелио[4926]. Отданная под руководство этой группы, третья Подкомиссия (известная как «Комиссия пятнадцати»), отвечавшая за рассмотрение нарушений законов и обычаев войны, провела шесть сессий в период с 14 февраля по 8 марта 1919 г. Очень быстро было принято единодушное решение требования применения санкций за совершенные преступления и нарушение законов и обычаев войны, определенных на Гаагской конференции[4927].

На сессии Подкомиссии по уголовным делам, проведенной 7 февраля 1919 г., Николас Политис взял слово для разъяснения, что «уголовные дела» следует понимать в более широком смысле преступных действий В качестве примера он привел «массовые убийства, организованные турецкими властями в Армении», которые не входят «в категории, охватываемые положениями Уголовного кодекса». Поэтому Подкомиссии пришлось рассматривать «все действия, которые подлежали осуждению, даже если они не являлись преступлениями в смысле, присущем этому слову; и одна из задач Подкомиссии состояла в определении для конференции лимитов на преследования и фактического преступного деяния или вины»[4928].

В пункте 3 своего доклада от 5 марта 1919 г. Комиссия по ответственности дала определение «действиям, составляющим нарушения законов и обычаев войны», ссылаясь на нормы, уже установленные в разделе IV Е Гаагской конвенции 1907 г.: систематический террор, убийства и массовые убийства (статья 46), пытки (статья 46), использование гражданских лиц в качестве живого щита (статья 46), надругательство над женщинами (статья 46), конфискация частной собственности (статья 53), грабеж, коллективные наказания, в том числе захват и казнь заложников (статья 50), контрибуции без письменных приказов, квитанций или законных оснований (статья 51), предписания, ведущие к принудительному участию в военных операциях (статья 52), захват имущества, принадлежащего общинам или образовательным и благотворительным организациям (статья 56), произвольное уничтожение общественного или личного имущества, депортация и принудительный труд (статья 46) и казни гражданских лиц на основании ложных обвинений в военных преступлениях[4929]. В своих резолюциях доклад сообщает о целесообразности создания Высокого суда для наказания лиц, совершивших эти нарушения[4930].

В меморандуме, представленном 1 марта 1919 г. Б. Скоттом от имени Комиссии пятнадцати, были выявлены вопросы, до тех пор игнорировавшиеся или неадекватно учитывавшиеся в международных конвенциях: 1) массовое убийство и увечье людей, 2) случаи, когда методы лишения людей жизни и уничтожения их имущества считаются не имеющими оправдания, 3) необходимость использовать физическую силу для гарантии национальной безопасности или сохранения национальных прав, 4) предосудительный характер актов жестокости в степени, которая не может быть точно определена установленной линией, 5) критерий вины в выполнении деяния, которое является бесчеловечным или непозволительным, 6) утверждение лицом, совершившим деяние, что оно было необходимо в силу военных причин, не освобождает его от вины, 7) самоуправное действие является преступлением против цивилизации и не допускает никаких извинений, 8) вопрос об определении, в какой степени такое действие и мотивы, приведшие к его совершению, является преступным[4931].

Работа этих комиссий свидетельствует о желании уточнить существующие правовые категории или разработать новые концепции. Тем не менее юристы затруднялись абстрагироваться от «действий, представлявших собой нарушения законов и обычаев войны», то есть в контексте, воспринимать преступления, совершенные против гражданского населения, в качестве автономных категорий.

В определенной степени меморандум от 14 марта 1919 г., представленный греческой делегацией, воспринимал эту проблему в изложении жалоб и различения «преступлений общего права, таких как убийства, изнасилования, поджоги, кражи или похищения» от «публично-правовых преступлений», таких как «поддержание голода, депортации, жестокое обращение, и “преступлений против законов и обычаев войны”, таких как массовые депортации и незаконные похищения»[4932].

В меморандуме, который армянская делегация представила на Мирной конференции через греческую делегацию (армяне не были приглашены для участия в этой фазе работы Конференции), подчеркивалось, что объектом преступления, которые были совершены против них, была ликвидация всего гражданского населения. Армянская делегация, соответственно, настаивала, что виновные в этих массовых убийствах должны предстать перед судом правительств союзников в соответствии с категорией, в которую они попали: те, кто задумал план, те, кто отдавал приказы или организовывал убийства, те, кто направлял массовые убийства, и те, кто совершал их. По принципиальным соображениям армянский меморандум оспорил судебный порядок, введенный в действие османским правительством, и «искренне» взывал «к правительствам союзников как можно скорее принять задачу отправления правосудия в свои руки, с тем, чтобы предотвратить новую страшную катастрофу, угрожающую христианскому населению на Востоке»[4933] в результате операций, проведенных Мустафой Кемалем. В своем заключительном докладе от 29 марта 1919 г. Комиссия по ответственности изложила свои взгляды на: 1) ответственность инициаторов войны, 2) нарушение законов и обычаев войны, 3) личную ответственность, 4) учреждение соответствующего судебного органа и его процедур и 5) вопросы, связанные с созданием Высокого суда[4934]. На третьем этапе в докладе был сделан вывод: «Все лица из враждебных стран, вне зависимости от важности их постов, вне зависимости от ранга, включая руководителей государств, которые несут ответственность за нарушение законов и обычаев войны или законов человечности, подлежат судебному преследованию»[4935]. Главное нововведение в проекте, несомненно, состояло в том факте, что государственные чиновники, включая руководителей государств, также могли быть подвергнуты наказанию.

Проблема выбора компетентной юрисдикции для этого вида преступлений обусловила предложение о создании Высокого суда, уполномоченного выносить решения в отношении «обвинений, выдвинутых против лиц из враждебных стран, гражданских или военных властей». Проект предусматривал создание судебного органа, в состав которого входили бы судьи из США, Великобритании, Франции, Италии и Японии, а также судьи из небольших стран, отобранных из «членов их национальных военных или гражданских судов или трибуналов, уже существующих или специально созданных»[4936]. Кроме того, в докладе отмечалось, что «ни один из национальных судов не должен судить лицо, кем бы оно ни было, которое должно предстать перед Высоким судом». В заключение в докладе рекомендовалось предусмотреть в Мирном договоре, «что правительства враждебных стран должны даже после объявления мира признать юрисдикцию национальных судов и Высокого суда и что все граждане враждебных стран, предположительно виновные в преступлениях против законов и обычаев войны и законов человечности, должны быть исключены из любой амнистии, принятой воюющими сторонами, и что правительства стран, гражданами которых являются эти лица, должны доставить их в суд»[4937]. Также были предложены правила требования от «правительств враждебных стран» сообщить имена лиц, уполномоченных отдавать команды или несущих ответственность», «все приказы, инструкции, копии приказов, доклады и документы, которые, как предполагалось, были отданы или исполнены в нарушение законов и обычаев войны или законов человечности», а также «информацию, содержащую указания, какие лица совершили эти действия или операции или несут за них ответственность»[4938].

Работа комиссий и их выводы, пока они не излагали открыто и исключительно санкционирование преступлений, совершенных против греческого, армянского, сирийского, или даже бельгийского гражданского населения безусловно, зависела от информации, находящейся в распоряжении членов комиссии. Несколько пунктов даже, возможно, были вдохновлены опытом армян.

«Совет четырех» и судебный процесс против младотурецких преступников

Очевидно, на «Совет четырех», в состав которого входили Вудро Вильсон, Дэвид Ллойд Джордж, Жорж Клемансо и Витторио Эмануэле Орландо, было де-факто возложено принятие решений, исполнение которых Мирная конференция будет налагать на побежденные страны, о переводе этих правовых принципов в политическую практику. С 24 марта по 28 июня 1919 г. эти люди ежедневно обменивались идеями о будущем мира[4939]. В то время как национальные интересы четырех держав составляли основную тему их обсуждений, им также не были чужды юридические и даже моральные вопросы. На сессии, проходившей 2 апреля, был поднят вопрос об ответственности, и возникла дискуссия о принципе создания судебных органов, как это предлагалось в выводах Комиссии об ответственности. Ллойд Джордж согласился с принципом такого суда, заявив, что он не возражает «против идеи, что суд должен быть создан Лигой Наций». «Если мы хотим, — добавил он, — чтобы Лига Наций имела власть, на которую мы надеемся, она должна показать с самого начала, что она способна наказать за преступление»[4940]. Когда вопрос о «наказуемых» преступлениях был вновь поднят 8 апреля, премьер-министр Великобритании предложил различать две категории наказуемых деяний: «Во-первых, преступные действия в собственном смысле слова, и, во-вторых, общие приказы в нарушении прав человека». Президент Вильсон занял позицию, которую он считал прагматичной: «Я боюсь, — сказал он, — что будет трудно наказать тех, кто действительно виновен, ибо нет ничего проще, чем уничтожить следы отданных приказов. Я боюсь, что у нас не будет достаточных доказательств»[4941]. Весной 1919 г. союзники знали, что им будет нелегко найти и предъявить обвинение преступникам, которые позаботились о том, чтобы уничтожить следы своих преступлений.

В середине июня Совету десяти пришлось столкнуться с непредвиденным прибытием османской делегации. 17 июня 1919 г. членам делегации было предложено высказать свое мнение. Этот первый контакт представляет особый интерес, поскольку позволяет нам рассмотреть позиции, принятые стамбульским правительством и реакцию на это Совета четырех. Во время встречи Совета четырех президент Вильсон отметил, что «своего рода общий протест, который мы только что слышали, абсолютно ничего не стоит. Турецкие делегаты говорят: “Не судите на основании того, что произошло в последние несколько лет, а судите на основании всей истории Османской империи”. Я полагаю, — замечает Вильсон, — что от этого было бы еще хуже». Это замечание много говорит о мнении союзников о Турции и о ее прошлом. Однако более всего Вильсона раздражало рассуждение, разработанное делегацией для того, чтобы снять с себя вину за события в прошлом. Делегация фактически утверждала, что «тираническое правительство одной партии несет ответственность за совершенные ошибки и преступления, а мы невиновны». Вильсон отмечал: «Все, что они делали, это жаловались. Это они напросились приехать сюда, чтобы представлять свое дело, и вот и все, что они сказали. Это ничего не дает». Ллойд Джордж предложил дать им ответ. Жорж Клемансо даже предложил «сделать это в письменной форме». По его мнению, это было необходимо, чтобы турецкие делегаты «уехали с ответом на свой документ, который является настоящим признанием»[4942]. В отношении меморандума турецкой делегации Совет четырех отметил, что меморандум «прославлял прошлое Турции, напомнив, что Турция смогла создать великую империю и управлять ею и что она уважает существование всех религиозных сообществ». В ответ на это Ллойд Джордж воскликнул: «Эта делегация и ее меморандум представляют собой хорошую шутку». Ему вторил Вильсон, который добавил: «Я никогда не видел ничего глупее». «Это, — сказал Ллойд Джордж, — является наилучшим из возможных доказательств того, что турки проявили политическую несостоятельность»[4943].

Очевидно, стратегия либерального османского правительства, которое стремилось возложить всю вину за ликвидацию армян на Центральный комитет младотурок и представить политику, реализованную по отношению к меньшинствам как случайный инцидент, не убедила Совет четырех. Позднее, во время одного из своих окончательных обсуждений, которое состоялось 25 июня 1919 г., Ллойд Джордж показал, что он не питал никаких дальнейших иллюзий относительно намерений Турции. «Если мы скажем туркам: “С 1 июля Армения больше не ваша”, они немедленно отправят туда своих людей, чтобы снова начать резню»[4944].

Несколько месяцев спустя, в марте 1920 г., Комиссия по защите меньшинств в Турции, созданная Лигой Наций, представила ряд рекомендаций, которые она предложила включить в положения Мирного договора с Турцией[4945]. В сопроводительном письме делегаты подчеркнули: «Опыт перемирия и особенно недавние массовые убийства армян ясно показывают, что существует необходимость определенных гарантий для эффективного осуществления во внутренних районах страны бумажных обещаний, подписанных правительством Константинополя»[4946]. Некоторые из предложенных статей подытоживали проблемы, стоящие перед пережившими геноцид, и выдвигали предложения. Статья 3 гласит: «В связи с тем, что с 1 ноября 1914 г. по дату подписания перемирия в Османской империи существовал террористический режим, и учитывая тот факт, что при нормальных обстоятельствах не могло совершаться никаких обращений в ислам, все обращения в ислам, имевшие место в период между указанными датами, признаются недействительными… Османское правительство оказывает всяческую помощь в возвращении мужчин, женщин и детей, полностью или частично немусульманского происхождения, которые приняли ислам с 1 ноября 1914 г. и которых ищут их общины или семьи. В силу настоящего договора оно также признает все права на посещение или обыск любых частных домов или учреждений любого рода для целей розыска пропавших без вести. Такие обыски осуществляются представителем заинтересованной общины и должностным лицом османского правительства, в присутствии делегата или представителя Лиги Наций (см. Статью 12)»[4947].

Статья 5 гласит: «Османское правительство признает несправедливый характер закона 1915 г. в отношении оставленного имущества («Эмвали метруке») и соответствующих положений и объявляет их недействительными в прошлом и в будущем. Оно торжественно обещает как можно более полно облегчить возвращение в свои дома османских подданных нетурецких рас, которые были насильственно изгнаны из них, начиная с 1 августа 1914 г., будь то из страха быть убитыми или в силу любых иных форм принуждения, а также способствовать возобновлению их деятельности или коммерции. Оно признает, что права на недвижимое или движимое имущество указанных османских подданных нетурецких рас или общин, которым эти объекты собственности принадлежат, по мере того, как они могут быть обнаружены, вне зависимости от того, кто ими владеет, должны быть восстановлены в возможно короткие сроки, без каких-либо плат или залогов, которые могли возникнуть в отношении этих объектов собственности, и без какой-либо компенсации для нынешних владельцев этого имущества, сделок между нынешним владельцем и продавцом освобожденного имущества… Османское правительство допускает создание арбитражных комиссий, назначенных Лигой Наций или ее представителем (как это предусмотрено статьей 12) всякий раз, когда это представляется необходимым. В состав каждой из таких комиссий входит представитель османского правительства, представитель пострадавшей общины или один из пострадавших членов, и председатель назначается представителем Лиги Наций… Такие третейские комиссии имеют право санкционировать… удаление всех лиц, которые, после запроса признаны принимавшими активное участие в массовых убийствах или высылках, или ускоряли их проведение, с указанием мер, которые необходимо принять, чтобы его имущество, включая возможность приказа передачи всех товаров и имущества, принадлежавших какому-либо или всем членам общины, которые умерли или пропали без вести, начиная с 1 августа 1914 г., не оставив наследников, указанной общине, а не государству… Решения органов османской судебной или административной власти не могут противоречить решениям арбитражной комиссии»[4948].

Статья 6 также предлагает напомнить, что абсолютно необходимо, чтобы империя предоставила «всем османским гражданам равные права перед законом»[4949]. Эти меры, которые стремились ввести реабилитацию оставшихся в живых, показывают, что через семнадцать месяцев после перемирия османское правительство и турецкое общество, будучи далеки от движения в направлении реформ, отказались решить основные вопросы и что союзники оказались перед «фронтом отказа», организованным младотурецкой сетью, включая кемалистов. В самом деле, британский Верховный комиссар Джон де Робек отмечает в официальном донесении в Лондон от 17 марта 1920 г. что закон об оставленном имуществе, принятый османским правительством в январе, не дал «удовлетворительных результатов«, и что он соответственно планирует рекомендовать включить в том числе и эти вопросы в Мирный договор, разрабатываемый в настоящее время[4950].

Что касается наказания младотурецких преступников, на Лондонской конференции в феврале — марте 1920 г. было предложено, что державы представят османскому правительству проекты статей о санкциях для включения в будущий мирный договор. В первой статье такого договора османское правительство признает право на привлечение к суду военных трибуналов лиц, обвиняемых в совершении деяний, противоречащих законам и обычаям войны. Во второй статье османское правительство также торжественно обязуется «предать суду всех лиц, несущих ответственность за массовые убийства, которые были совершены в ходе войны на территории бывшей Османской империи и признать право союзных держав назначить трибунал, отвечающий за вынесение приговоров в отношении этих преступлений»[4951]. В марте 1920 г. союзные державы все еще продвигали свое намерение привлечь виновных в преступлениях «против законов и обычаев войны и законов человечности» к Международному высокому суду. В письме от 11 марта 1920 г. Жюль Камбон, министр иностранных дел Франции, представил «проект статей», суммирующих предложения, сделанные в Лондоне премьер-министру Великобритании Ллойду Джорджу, «для включения в условия мирного договора и представления Турции». Камбон обратил внимание Ллойда Джорджа, что статья 2 бис была составлена отдельно «на случай, если Верховный совет союзников намерен включить, среди прочих указанных условий мирного договора, пункт, санкционирующий поиск лиц, ответственных за массовые убийства, совершенные в Азиатской Турции». Казалось бы, из этого следует, что была достигнута общая договоренность в отношении статей 1 и 2, но при этом французы обдумывали принятие более активной политики, обязывающей преследование беглых преступников. Статья 4 даже предусматривала нечто вроде обязательства выдавать преступников или «принять все необходимые меры по обеспечению, по просьбе союзных держав и с их согласия, преследования преступников в судебном порядке и их наказания». Статья 2 бис дополнительно предусматривала, что «союзные державы оставляют за собой право назначить суд, отвечающий за вынесение приговора в отношении… обвиняемых лиц. В случае создания Лигой Наций в соответствующий момент времени суда, наделенного компетенцией выносить приговоры за совершение вышеупомянутых массовых убийств, союзные державы оставляют за собой право привлечь вышеупомянутых обвиняемых лиц к этому суду»[4952].

В конечном счете 11 мая 1920 г. союзники направили османскому правительству проект договора, который, в сущности, содержал пункты, только что рассмотренные нами. В своем ответе в главе, посвященной «ответственности», османское правительство выразило свою точку зрения, которая достаточно четко показывает свою линию обороны: «Турция признает принцип существования обязательства предоставления компенсации на возмещение убытков, вызванных деяниями, нарушившими права человека… Если вопреки его воле и не менее его интересам турецкий народ был втянут в международный пожар войны, это не было связано с олигархией, которая принимала заказы из-за рубежа. И если бесчеловечные акты, для которых нет никакого оправдания, были совершены, то вина за их совершение полностью лежит на том же политическом клане. Они ни в коей мере не являлись проявлением религиозного фанатизма, а были лишь исключительно делом рук революционной фракции, которая привела к опустошению Турции… Тем не менее турецкий народ, даже если он признает эту ответственность в отношении прав человека, имеет право морально дистанцироваться от деяний, которые он решительно осуждает. Предоставление компенсации за несправедливо причиненный ущерб и обеспечение предотвращения повторения таких деяний — таково двойное обязательство, признанное Турцией»[4953].

Этот минималистский подход, заключавшийся в стремлении переложить ответственность на плечи лидеров юнионистов, которыми, как предполагается, манипулировала Германия, вызвал реакцию со стороны союзников, по-видимому, не склонных к проявлению снисходительности. 16 июля председатель Мирной конференции Ллойд Джордж направил язвительный ответ от имени всех союзников на «наблюдения» османской делегации: «Османское правительство, кажется, считает, что несет меньшую ответственность за войну, чем его союзники, и что оно может, следовательно, ожидать менее строго обращения. Союзники не могут принять эту претензию… Кажется, османская делегация не приняла полную меру потерь и страданий, которые вмешательство Турции навлекло на человечество… Союзникам ясно, что настало время положить конец, раз и навсегда, доминированию Турции над другими нациями. История отношений между Портой и великими державами в течение многих лет перед войной представляла собой не что иное, как серии повторяющихся тщетных попыток положить конец злодеяниям в Болгарии, Македонии, Армении и других странах, злодеяниям, которые потрясли и возмутили совесть всего человечества… В течение последних двадцати лет совершались массовые убийства армян в невыразимо варварских условиях. Во время войны деяния османского правительства на пути массовых убийств, депортации и жестокого обращения с военнопленными превзошли его прежние свершения преступлений такого рода. По оценкам, с 1914 г. османским правительством было убито под надуманным предлогом мнимого восстания, 800 000 армян — мужчин, женщин и детей… Турецкое правительство оказалось не только не в состоянии выполнить свой долг по защите своих подданных нетурецких рас от грабежей, насилия и убийств: есть много доказательств того, что оно само организовало и возглавило самые зверские нападения на население, которое должно было защищать»[4954].

Эти обмены мнениями показывают, что в преддверии заключения Севрского договора турецкое правительство и союзники занимали непримиримые позиции[4955].

Меморандум, который великий визирь Дамад Ферид-паша представил на Мирной конференции, не выявил никаких принципиальных изменений в позиции Турции. Он начал свое выступление с признания, что «в ходе войны практически весь цивилизованный мир был обеспокоен рассказами о преступлениях, предположительно совершенных турками. Я не хочу ни в коей мере пролить свет на эти преступления, от упоминания о которых человеческая совесть всегда будет трепетать. Я даже менее склонен преуменьшать вину организаторов этой великой трагедии». Однако великий визирь незамедлительно добавил, что он хотел «показать миру, предлагая доказательство [своих слов], кто действительно несет ответственность за эти ужасные преступления». Он «выразил сожаление по поводу убийства большого числа своих христианских соотечественников», но также и «по поводу убийства мусульман в собственном смысле этого слова»[4956]. Такое признание, сделанное публично, даже с оговорками, требовало определенного политического мужества, которое, следует добавить, немедленно стоило Ферид-паше его поста. Это, несомненно, представляет собой, вплоть до наших дней, наиболее полное признание, высказанное должностным турецким лицом. В то же время это признание принимает тезис об ограниченной вине лидеров КЕП, которые, по словам Дамада Ферида, якобы также совершали массовые преступления против «мусульман в собственном смысле этого слова».

Британцы и вопрос младотурецких преступников

В условиях, сложившихся в первые послевоенные годы, создание международного суда в значительной степени зависело от политической воли союзников, в частности от Великобритании и Франции. Как только в Константинополе была создана их Верховная комиссия, британцы продемонстрировали свою решимость привлечь младотурецких преступников к ответственности. 18 января 1919 г. адмирал Артур Калторп сообщил Блистательной Порте, что его правительство «приняло решение о том, что лица, ответственные за массовые убийства армян, должны быть должным образом наказаны»[4957]’. Очевидно, что британская корона была полна решимости продолжать свою политику до конца, с участием или без участия международного сообщества, в отношении наказания отдельных преступников и коллективного наказания Османской империи путем раздробления ее на части[4958].

Претворение этой политической воли в конкретные дела привело к необходимости создания какого-либо органа, способного проводить необходимые правовые меры. Как мы видели, работа комиссий и подкомиссий, которые действовали в рамках Предварительной мирной конференции с февраля 1919 г., завершилась рекомендацией создания Высокого суда под эгидой Лиги Наций. В той мере, насколько можно судить на основании имеющихся источников, британцы не противились этой идее, которая сделала бы возможным впервые в истории привлечение к суду политических лидеров за преступные деяния, совершенные в отношении части их собственного населения. Армяно-греческая комиссия, работавшая совместно с Верховной комиссией, должна была поддерживать усилия британской короны. Однако адмирал Калторп явно просил армянские и греческие власти следовать рекомендациям Министерства иностранных дел и ограничиться выявлением турецких преступников и выполнением следственных задач[4960]. Рекомендуемая процедура предполагала, что «в каждом случае» аресты должны проводиться турецкими властями по их собственной инициативе, «на основании нашего официального требования в письменной форме» или на «основании наших устных предложений», высказанных через г-на Райана (офицера британской разведки). Согласно рапорту Артура Калторпа, тридцать членов КЕП были задержаны «за соучастие в массовых убийствах путем прямого или косвенного участия», в то время как другие были арестованы по требованию его служб[4959]. Он также напомнил официальному Лондону, что, в соответствии с указаниями, полученными от Министерства иностранных дел, он потребовал посредством телеграммы от 5 февраля (№ 233), чтобы турецкое правительство передало «заключенных, выбранных нами для содержания под стражей на Мальте», и что правительство не ответило на его требование, поскольку тогда находилось в процессе инаугурации своих судов перед военным трибуналом[4961].

Все эти очевидно незначительные детали показывают, что британские власти не желали, чтобы турецкий военный трибунал взял на себя задачу судить военных преступников: они лишь хотели, чтобы Константинополь сотрудничал с ними в предоставлении доказательств и задержании подозреваемых Вероятно, именно факт первого судебного процесса против лиц, организовавших массовые убийства в Йозгате, который начался 5 февраля 1919 г., и побудил Министерстве иностранных дел Великобритании потребовать, чтобы турецкие власти передали им заключенных для доставки на Мальту. В начале февраля официальный Лондон не придумал ничего иного, как создать Высокий суд, в то время как официальный Стамбул был демонстративно полон решимости сделать все от него зависящее, чтобы избежать создания такого суда и проводить суды по своему усмотрению. Таким образом, он мог обосновать свой тезис о том, что ответственность лежала лишь на партии младотурок, тем самым оправдывая османское государство.

Несколько факторов позволяют предположить, что турецкое правительство затем пыталось сделать судебный проект более правдоподобным, чтобы более эффективно расстроить планы союзников. Это подтверждается тем фактом, что турецкое правительство обращалось с просьбой к таким странам, как Испания, Нидерланды, Дания, Швеция и Норвегия, направить двух судей, которые могли бы войти в состав стамбульского военного трибунала[4962]. Показательно, что европейские страны вежливо отклонили просьбу Турции, политическую подоплеку которой они, вероятно, поняли. С другой стороны, неизвестно, почему британцы ждали до мая 1919 г., прежде чем отправить обвиняемых обратно в Турцию и начать первый судебный процесс. Кроме того, адмирал Калторп отмечает в своем сообщении, которое он направил Бальфуру 26 марта 1919 г., что два члена следственной комиссии были причастны «к массовым убийствам армян»[4963]. Другими словами, некоторые судьи не были уполномочены председательствовать на судебных процессах такого типа или опять же администрация по-прежнему находилась под контролем младотурецких сетей. Действительно, заключил Верховный комиссар в августе 1919 г., что судебный процесс, проведенный «турецким» военным трибуналом, представлял собой не что иное, как «фарс и оскорбление нашему престижу»[4964]. Он зашел так далеко, что назвал судей, председательствовавших на судебном процессе, «некомпетентными» и «методы охраны преступников неадекватными»[4965]. Он также отметил, кроме того, что его французский коллега высказал мнение, что «судебный процесс и наказание этих преступников были делом турецких властей, осуществляемым под надзором и контролем союзных военных органов»[4966]. Таким образом, существует вероятность того, что британские планы привлечь младотурецких преступников к Высокому суду были сведены к нулю из-за отсутствия энтузиазма Франции в отношении этой идеи. Юристы из Министерства иностранных дел Великобритании также относились без энтузиазма к созданию британских военных трибуналов в зоне оккупации и уполномочивали проведение судебных процессов над подозреваемыми только в двух категориях: над теми, кто вмешивался в применение положений перемирия, и над теми, кто предположительно выказывал неповиновение британским офицерам. С другой стороны, юристы британской короны полагали, что эти военные трибуналы не могли судить лиц, обвиняемых в «грубом нарушении прав армян или других рас как в Турции, так и в Закавказье». Эти положения касались преступлений, совершенных после заключения перемирия[4967].

Возрастающая частота, с которой подозреваемые освобождались из тюрьмы (22 мая 1919 г. был освобожден сорок один обвиняемый), и побеги, совершаемые при соучастии властей, побудили британского Верховного комиссара среагировать. Он предложил своему правительству депортировать преступников, содержащихся в тюрьме военного трибунала, в «безопасное» место[4968]. 28 мая младотурецкие преступники были доставлены на борт военного корабля и отправлены на Мальту[4969]. Эта операция привела к арестам еще нескольких десятков младотурецких преступников, которые также были депортированы на британский остров. Кажется разумным предположить, что официальный Лондон предпринял это, чтобы показать, что больше не будет мириться с тем, что все более и более походило на «фарс», подрывающий его авторитет. Британцы вряд ли могли примириться с тем, что турецкие власти, с одной стороны, арестовывали военных преступников, и, с другой стороны, освобождали их из тюрьмы, не говоря уже о «побегах», которые, несомненно, были организованы сетями «Каракола».

Своим незамедлительным вмешательством британцы хотели гарантировать, что иттихадисты предстанут перед судом, когда наступит нужный момент. Объяснения турецкого министра юстиции в связи с изгнанием иттихадистов на Мальту, согласно которым «британцы забрали заключенных юнионистов только потому, что мы судили их слишком медленно»[4970], очевидно, не заслуживают доверия и не могут убедить слишком многих.

Более того, письмо, которое адмирал Калторп написал лорду Керзону 21 сентября 1919 г., показывает, что Верховный комиссар по-прежнему изучал дело «турок всех рангов, причастных к депортации и массовым убийствам христиан во время войны». Он напомнил своему начальству о «высокой важности получения инструкций касательно намерений правительства Его Величества и их союзников»[4971], как если бы судебные процессы над лидерами младотурок не имели места. Более того, британцы сотрудничали с греческими и армянскими комиссиями, чтобы накопить как можно больше компрометирующих документов в ожидании судебных процессов над младотурецкими преступниками в высшем суде или в каком-либо ином трибунале[4972]. В ходе дискуссии, которая состоялась в палате общин 4 марта 1920 г., был в очередной раз поднят вопрос о судебных процессах против турок, которые были депортированы на Мальту. Некоторые депутаты напомнили, что «большинство из интернированных лиц были причастны к массовым убийствам […]. Вопрос о судебном процессе над ними находится на рассмотрении»[4973]. В своей телеграмме в адрес лорда Керзона от 11 марта 1920 г. Верховный комиссар Джон де Робек «рекомендовал дальнейшее содержание под стражей [на Мальте] тех лиц, кто не мог быть привлечен к ответственности за участие в зверствах, но чье возвращение в Константинополь было бы нецелесообразно в некоторых случаях»[4974].

По истечении восемнадцати месяцев, в течение которых британцы предоставили турецким властям определенную свободу действий выступать с инициативами, положившись на их чувство ответственности, союзники пришли к выводу, что они не смогли бы навязать Турции ни малейшего мирного договора, если бы они оставили нетронутыми младотурецкие сети. Для борьбы с вездесущностью младотурок и прекращения их преступной деятельности в анатолийских провинциях британцам пришлось отрезать их от баз в столице, взяв ее под военный контроль. По сведениям Э. Цюрхера, британцам было давно известно, что военный министр сотрудничал с националистами. В январе 1920 г. британцы призвали к отставке министра Джемаль-паши и Джевад-пашу, начальника штаба. Телеграммы, которыми обменялись Военное министерство и провинциальные военачальники, иллюстрируют развитие сотрудничества с Анатолией и, в частности, с «Караколом», чьим связным в министерстве был не кто иной, как полковник Галаталы Шевкет. Более того, глава «Каракола» Кара Васиф непосредственно общался с Джемаль-пашой, когда тот был Военным министром[4975]. В этих условиях, франко-британская оккупация столицы 16 марта 1920 г. пятьюдесятью тысячами человек[4976] была практически неизбежна, как и арест британскими спецслужбами Гусейна Рауфа и Кары Васифа, двух главных лидеров иттихадистских сетей вместе с одиннадцатью другими партийными лидерами, включая Джемаль-пашу, бывшего военного министра, и Гасана Тахсина, бывшего вали Эрзурума[4977]. Джемаль-паша и Тахсин были отправлены на Мальту, куда за ними вскоре последовали Джелал Нури-бей, генерал Али Саид, Эбузия-заде Велид-бей и, самое главное, Сулейман Назиф-бей[4978].

Позднее, 16 мая 1922 г., «Дейли телеграф» опубликовала заявление Чемберлена перед палатой общин, в котором он прочитал две телеграммы от британского Верховного комиссара в Константинополе, датированные 10 мая 1922 г. Одна из них была написана после разговора с д-ром Уордом, членом Комитета помощи Ближнему Востоку, который только что прибыл из Харпута. В этой телеграмме Верховный комиссар сообщил, что «турки, похоже, действуют в соответствии с продуманным планом, чтобы избавиться от национальных меньшинств… Турецкий чиновник, возглавляющий отдел образования в Харпуте, сказал д-ру Уорду, чтобы проиллюстрировать некомпетентность турок, что они не довели до конца работу по проведению массовых убийств до конца 1915 г., но что на этот раз они доведут дело до совершенства»[4979].

В ходе дискуссии 9 апреля 1924 г. в палате общин о ратификации Договора Лозанны, Ллойд Джордж, несомненно, почувствовал необходимость оправдать политику своей страны в отношении Турции, а также тот факт, преуменьшенный успехом кемалистского движения, что она, наконец, была обезоружена. «Мы заключили, — сказал он, — серию договоров с Россией, Италией, Францией, а также с арабами. Во всех этих договорах предусмотрено, что нетурецкие районы Малой Азии и Европейской Турции будут отделены от Турции. Я утверждаю, что это была правильная стратегия. Стало ли это резонансным решением? Я спрашиваю уважаемых членов, могут ли они показать мне хоть одну провинцию под управлением Турции, чье благосостояние, население, свобода, счастье, и все, что делает страну великой и процветающей, не пришло в упадок под властью Турции. Нет ни одной такой провинции! Могут ли они назвать мне хоть одну провинцию, отделенную от Турции за последние пятьдесят и более лет, которая стала богаче, в которой выросла численность населения, которая прибавила в мощности и процветании, и, прежде всего, стала более свободной? Нет ни одной такой провинции! Это является серьезным обвинением против империи»[4980].

Это заявление Ллойда Джорджа, переориентировавшее дебаты в отношении неспособности Турции уважать группы ее населения и повышать их благосостояние, едва ли скрывает горечь британского политика, которому так и не удалось добиться успеха в обеспечении принципа, к которому он взывает, и в наказании лиц, виновных в совершении преступлений «против прав человека».

Конвенция 1948 г. о предупреждении преступления геноцида и наказании за него и опыт 1919 г.

Ряд авторов отмечают, что Рафаэль Лемкин знал о преступлениях, совершенных против армян в Первой мировой войне, и что он уделил особое внимание судебному процессу над Согомоном Тейлиряном[4981]. Аннет Беккер отмечает, однако, что он не сделал ссылку на эти вопросы в своей главной работе «Господство оси в оккупированной Европе», в которой он ссылается на «разрушение Карфагена в 146 г. до н. э.; разрушение Иерусалима Титом в 72 г. н. э.; религиозные войны ислама и крестовых походов; массовые убийства альбигойцев», завершая свой список ужасами, совершенными Тамерланом[4982]. В статье, опубликованной два года спустя, Рафаэль Лемкин повторил свой список ранних случаев массовых убийств. В этот раз, однако, он добавляет: «И, ближе к нашему времени, преступления против армян»[4983]. Далее он отмечает, что «были и дипломатические представительства в пользу греков и армян, когда они погибли от рук разных государств, с указанием обязательств, которые они взяли на себя, чтобы продолжить режим в отношении своих граждан»[4984], при этом, однако, не добавляя, что эти преступления были также рассмотрены юристами комиссий, созданных Предварительной мирной конференцией. Тем не менее в (неопубликованном) интервью, которое он дал в Нью-Хейвене (Коннектикут) в 1949 г., в связи с принятием Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него, он отметил, что «только после истребления 1 200 000 армян во время Первой мировой войны победившие союзники обещали уцелевшим в этой ужасной резне адекватный судебный процесс. Но этого не произошло». Ссылаясь на убийство Талаата-паши Согомоном Тейлиряном, в отношении которого суд признал, что он «не несет ответственности за свои действия» и который был оправдан, Рафаэль Лемкин подчеркнул иронию ситуации: «Человек, действующий от имени человеческого сознания, сознания, которое еще не нашло свое правовое выражение в международном праве, был объявлен душевнобольным»[4985]. Таким образом, Рафаэль Лемкин отметил тот факт, что преступление, совершенное против армян, осталось безнаказанным, поскольку союзники не придерживались своей логики до конца, в то время как международное сообщество еще не представило юридического определения этого преступления.

Это последнее утверждение оспоримо. Изучение дискуссий и докладов комиссий юристов, которые работали в рамках Предварительной мирной конференции, показывает, что эти делегаты явно знали, что они столкнулись со «случаями, не предусмотренными обычными положениями закона» и, следовательно, стремились определить «преступления против человечества», в дальнейшем отличаемые от военных преступлений.

Кроме того, резолюция 96 (I), которая была принята Генеральной Ассамблеей ООН 11 декабря 1946 г., повторяет формулу «преступления против прав человека». Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г. еще более непосредственно вобрала в себя выводы Комитета по ответственности, которые были опубликованы 29 марта 1919 г.: Статья 3 настоящей Конвенции представляет аналогичное определение категорий преступников, участвовавших в геноциде; Статья 4 излагает идею наказания виновных лиц вне зависимости от их ранга в государственной иерархии, и, наконец, Статья 6 предусматривает создание международного судебного органа, формирование и прерогативы которого описаны практически теми же терминами, как и те, которые были использованы в докладе от 29 марта 1919 г., предлагавшего создание «Высокого суда»[4986]. Хотя рекомендации в отношении преступлений «против прав человека» не были осуществлены на практике в свое время, они послужили в качестве основы для правил, принятых ООН после Второй мировой войны. Есть все основания полагать, что провал попытки создать международный судебный орган сразу после Первой мировой войны был еще не забыт, когда союзники приняли решение не оставлять безнаказанным преступление, совершенное нацистами против евреев.

При всем том в межвоенный период Пятая комиссия Лиги Наций продолжала работать над этим вопросом. Без сомнений, известно, что некоторый прогресс был достигнут в 1919 г.[4987].

В мае 1919 г., в то время как судебный процесс против членов Центрального комитета иттихадистов продолжался, писатель д-р Джемаль Шехабеддин-бей нашел немного времени и опубликовал в издании «Алемдар» один из редких материалов, который отразил то, что никто не осмеливался или не хотел сказать: «Те, чей разум хоть немного открыт, могут понять, что на всех уровнях страны продолжает бушевать смертная болезнь юнионизма»[4988]. Автор статей издания «Сабах», со своей стороны, стремился понять причины создания военного трибунала: «Нас обвиняют в совершении преступления, и мы страдаем от болезни хуже чумы… Да, мы заражены чумой. Человечество не решается приблизиться к нам… Именно поэтому мы организовали внеочередной военный трибунал для наказания виновных среди нас, в зависимости от степени их вины, в соответствии с требованиями правосудия»[4989]. Али Мюниф-бей, заключенный № 2762, бывший заместитель государственного секретаря[4990], который оказывал действенную помощь Мехмеду Талаату-паше во время геноцида, наивно пытался оправдаться в своем письме от 19 октября 1919 г. в адрес британских властей, написанном им на Мальте. Тем не менее он не стал отрицать, что партией-государством было совершено коллективное преступление: «Во время массовых убийств, имевших место в 1915 г., — писал он, — у меня не было полномочий принятия решений или совершения этих деяний, прямо или косвенно. Следовательно, я не могу нести за них ответственность; у меня не было ни полномочий на принятие решений, ни средств для исполнения решений»[4991]. Этот младотурецкий лидер, содержащийся под стражей британцами далеко от своего дома, понял, что в текущем контексте невозможно отрицать в обычной манере совершение преступления. Будучи не в состоянии утверждать, что он не занимал свой пост во время этих событий, он пытался убедить Верховного комиссара, что его пост в качестве заместителя командующего в Министерстве внутренних дел означал, что он был неспособен действовать.

Эти три реакции показывают, что общественное мнение в Турции было в некоторой степени осведомлено о последствиях массового преступления, организованного КЕП, и, в частности, о том, что необходимо дать отчет жертвам и великим державам. При этом, однако, нельзя было замаскировать существование лагеря отрицания, то есть сети КЕП, которые отвергли все обвинения по всем направлениям и сразу продумали планы по преобразованию судебных процессов в трибуну для защиты тюркизма, в то же время предотвращая откровения такого рода; предусмотренные ими методы включали угрозы и шантаж. Приняв во внимание это неослабное давление, мы сможем отследить работу стамбульского военного трибунала № 1, функционировавшего с февраля 1919 г., а также некоторые из его решений.

Тем не менее может возникнуть вопрос, почему военный трибунал решил начать с суда над организаторами массовых убийств в Йозгате, то есть с преступлений, совершенных в одной конкретной области, вместо того чтобы рассматривать дело в отношении лиц, принимавших решения с самого начала. Этот выбор можно объяснить размахом резни в Богазляне, известной всем и каждому; хотя этот выбор также, возможно, являлся результатом стратегии, которая имела целью возложить вину за «перегибы», которые имели место в ходе депортации, на органы местного самоуправления.

Судебный процесс в Йозгате

Мы уже рассмотрели обстоятельства истребления армянского населения в округе Йозгат и подчеркнули, что они заметно отличались от прочих, имевших место в Анатолии[4992]. Рассмотрим теперь судебный процесс в Йозгате с прицелом на линию обороны, принятую подсудимыми, юридическую тактику проволочек, которой придерживалось правительство, а также на то, как общественное мнение реагировало на судебное разбирательство.

На самом первом судебном слушании, состоявшемся 5 февраля 1919 г., адвокат Кемаль-бея, временно исполняющего обязанности мутесарифа Йозгата выразил протест о том, что военный трибунал является незаконным; он утверждал, что указ султана предусматривает создание десяти военных трибуналов для вынесения приговоров за деяния, совершенные в различных провинциях и, следовательно, что судебное разбирательство должно проходить там где было совершено преступление, или там, где был арестован обвиняемый[4993]. Адвокаты защиты также оспорили легитимность адвокатов истца, особенно Гайка [Гмаяга] Хосровяна, который якобы не имел мандата на предоставление юридических консультаций его клиентам. В данном конкретном случае Армянская патриархия взяла на себя роль истца и представляла лиц, которые были ликвидированы, и дата и место смерти которых были, как правило, неизвестны[4994]. После блокирования возражений обороны военный трибунал приступил к идентификации подсудимых: Кемаль-бей, тридцати пяти лет от роду, уроженец Бейрута, в недавнем прошлом выступавший в качестве генерального инспектора депортаций из Коньи; Мехмед Тевфик-бей, сорока четырех лет от роду, уроженец Стамбула, командующий жандармерией в Йозгате, и Феяз-бей, начальник Бюро земельной регистрации Йозгата. Все трое были обвинены в преступлениях, совершенных во время депортации армян. Затем председательствующий судья зачитал список армянских и турецких свидетелей, среди которых были Шакир-бей, депутат парламента из Йозгата, и Халил Реджайи, главный инспектор лагерей для военнопленных, после чего представил вещественные доказательства, включавшие, в частности, документы, отправленных Шакиром в адрес Мазхарской комиссии 8 декабря 1918 г.; эти документы были признаны подлинными гражданским инспектором в официальном документе № 233 от 14 декабря 1918 г. Наконец, прокурор Сями-бей зачитал обвинительное заключение, в котором отметил, что «продолжающееся развитие интеллектуального и финансового положения немусульманских подданных и религиозные привилегии, которыми они пользовались, не мешали им постоянно жаловаться на то, что они не имеют равных прав». За обзором исторического контекста, зачитанным прокурором, последовало несколько довольно откровенных высказываний в адрес движений, созданных «армянскими предателями», которые нарушили «общественный порядок». По словам прокурора, стало ясно, что они хотели освободиться от османского владычества; публикации армянских комитетов на иностранных языках способствовали созданию проблем как внутри страны, так и в наших международных отношениях; на ранних этапах всеобщей мобилизации армяне оказали вооруженное сопротивление военной службе; группа армян пересекла границу, чтобы присоединиться к силам противника; они уничтожили мосты и подвергли опасности нашу военную технику и материальное обеспечение. Соответственно, власти предприняли превентивные меры. Решение о депортации армян было принято только в вилайетах Эрзурум, Битлис и Ван; однако 24 мая 1915 г. военные власти санкционировали депортацию немусульманского населения Кайсери». В этих условиях, продолжал прокурор, было «естественно, что определенные субъекты воспользовались ситуацией […] для совершения грабежей и других преступлений»[4995]. Французские разведывательные службы, которые внимательно следили за этим первым судебным процессом, отмечали, что обвинительное заключение, зачитанное главным прокурором, было опубликовано в газетах на следующий день и «больше походило на обвинительное заключение в отношении жертв и в то же самое время проложило путь для оправдания или подтверждения смягчающих обстоятельств»[4996].

На судебных слушаниях, состоявшихся 8 и 10 февраля, суд принял к сведению жалобу Карапета Куюмджяна: будучи силой обращенным в ислам, он потребовал возмездия за убийство его семьи. Три молодых уцелевших армянина, чьи интересы были представлены адвокатом Левоном Ремзи, также подали жалобы: во время депортации три брата служили солдатами, но их семьи были депортированы в нарушение официальных заказов. Свидетельские показания, представленные судьей Мустафой Ремзи на судебном слушании, состоявшемся 10 февраля, подтвердили роль ответственных секретарей, делегированных в каждую провинцию в качестве руководителей при истреблении местного армянского населения. Ремзи также свидетельствовал о криминальном характере этих партийных активистов, показав, что Неджати-бей, ответственный секретарь КЕП в Ангоре, отправился в Йозгат за три дня до начала депортации, что он был гостем мэра во время его пребывания там и что он вернулся из Самсуна в компании Неджмеддин-бея, нового вали из Ангоры, после отправки депортированных лиц[4997].

На четвертом судебном слушании, состоявшемся 11 февраля, показания давал Шакир-бей, депутат парламента из Йозгата. Он показал, что «массовые убийства были уже свершившимся фактом», когда он попытался вмешаться в деяния Атиф-бея, временно исполнявшего обязанности вали Ангоры, который «не принял мой протест во внимание». Когда адвокат защиты Левон Ремзи спросил его, совершали ли армяне акты бандитизма в тот период времени, он ответил, что, насколько он может утверждать, это имело место «только недалеко от границы», как рассказали беженцы. Однако показания восемнадцатилетней Евгении Варварян, уроженки Йозгата, сделали позицию Феяза и Кемаля несостоятельной: девушка свидетельствовала, что ее колонна была разграблена в Чифтлике и вырезана в Келлере. «Касаб каймакам» («мясник каймакам») возразил, что «девушка лжет, она не знает, о чем говорит». Она ответила, напомнив ему о некоторых точных фактах, а затем спросила: «Разве все эти армяне покончили с собой? Где сейчас большинство из них?» Это противостояние лицом к лицу между жертвой и палачом было, однако, прервано прокурором, который предложил, чтобы молодая женщина прошла медицинское обследование. Саадеддин-бей, адвокат Кемаля, сказал, что «Евгении сейчас семнадцать лет, и она была слишком молода во время депортаций для того, чтобы помнить, что произошло». Тем не менее свидетельница продолжала называть имена многих преступников, «которые сегодня свободно перемещаются по Йозгату, как им заблагорассудится», и, в частности, упомянула имя Феяза, одного из лидеров юнионистов в Йозгате, отдававших приказы чете[4998].

15 февраля, на пятом судебном заседании, суд заслушал показания Степана, крестьянина из Элекджилера, который укрывался у грека в Анкаре в течение девяти месяцев после депортации в Келлер. Он объяснил, что Кемаль-бей протрубил сигнал к началу массовых убийств[4999]. На следующих судебных заседаниях давали показания несколько высокопоставленных военных, таких как Халил Реджайи, временно исполнявший обязанности командующего 4-й армии, базировавшейся в Ангоре, и полковник Шехабеддин, находившийся в Кайсери; мы уже обсуждали телеграммы, которыми они обменивались, а также их признания[5000]. Допрос этих свидетелей показал, насколько тесно военное руководство и местные государственные чиновники были связаны с проведением операций. Наконец, судебный процесс в Йозгате указывает на то, что обещания армянам, которые согласились принять ислам, о том, что они не будут убиты, были, прежде всего, предназначены для облегчения ухода колонн, на то, что существовал план об истреблении этих новообращенных после ухода колонн, и на то, чтобы в любом случае соблюдалось следующее правило: доля армян, обращенных в ислам, которым было позволено остаться на местах, никогда не должна была превышать пяти процентов от общей численности населения.

Состав первого военного трибунала был изменен после подписания 8 марта императорского указа о его реформировании. Были ли эти изменения приняты в связи с инцидентами, которые произошли в ходе судебного процесса в Йозгате? Это маловероятно, так как реформа судебных уставов была готова к 5 марта[5001]. Но мы можем, во всяком случае, наблюдать эффект, который указ возымел на этот судебный процесс: он был приостановлен в конце двенадцатого судебного заседания, проходившего 6 марта 1919 г. после вмешательства адвоката Левона Ремзи, которое привлекло значительное внимание[5002].

По сведениям полковника Хюсамеддина Эртюрка, члена «Специальной организации», который помог организовать похороны Кемаль-бея, Махмуд Хайрет, председательствующий судья военного трибунала, был против приговора Кемаль-бея к смертной казни и в конечном счете решил уйти в отставку после острой дискуссии с полковником Реджебом Ферди[5003]. Таким образом очевидно, что председательствующий судья одобрял позиции юнионистов о том, что не может быть и речи о наказании этих высокопоставленных чиновников или офицеров, которые просто выполняли приказы партии. По крайней мере, можно сказать, что он находился под давлением, которому, должно быть, подвергался со стороны этих кругов.

Когда судебный процесс возобновился 24 марта 1919 г., состав суда претерпел значительные изменения. Генерал Назым-паша стал новым председательствующим судьей и его гражданские судьи были заменены военнослужащими. Кроме того, главный прокурор попросил адвокатов армянских истцов покинуть зал суда, поскольку теперь судебный процесс стал чисто военным, и главный прокурор принял на себя защиту их интересов. Адвокаты тщетно доказывали, что военный трибунал не был исключительно военным, даже если судьи были военными, поскольку перед судом должны были предстать не только офицеры, но и гражданские чиновники, министры и политики различных рангов, от вали до великого визиря, в соответствии с кодом гражданского права[5004]. Затем адвокаты удалились.

26 марта 1919 г. четырнадцатое судебное заседание, во время которого были допрошены Кемаль-бей и Тевфик-бей, позволило установить обстоятельства дела. В частности, оно показало, что «восстание», принятое для оправдания массовых убийств, было измышлением, тщательно подготовленным самим Кемаль-беем. Допрос других свидетелей на пятнадцатом, шестнадцатом и семнадцатом судебных заседаниях привели к противостояниям с подсудимыми и болезненным взаимодействиям между жертвами и их мучителями. Выводы гражданского инспектора Недим-бея, который отвечал за расследование массовых убийств, совершенных в округе Йозгат, забили еще один гвоздь в гроб подсудимых. «Я торжественно заявляю с абсолютной уверенностью, — писал Недим, — что армяне были истреблены в группах и что каймакам Кемаль-бей был инициатором этих преступлений. В частности, именно Кемаль-бей отдавал секретный приказ и информировал командиров жандармерии, которые были постоянно призваны совершать эти преступления»[5005].

8 апреля 1919 г. военный трибунал под председательством судьи генерала Мустафы Назим-паши удалился для обсуждения. Трибунал провозгласил вердикт, который вызвал сенсацию: он приговорил каймакама Кемаль-бея к смертной казни и командира жандармерии Тевфик-бея к пятнадцати годам каторжных работ[5006]. После повторения обычных формулировок трибунал отметил в приговоре, что, «хотя подсудимые и их защитники отрицали все правонарушения и требовали оправдательного приговора, суд уважает исламское право и особенно те его положения, которые защищают жизнь, честь и собственность всех подданных страны, без какой-либо дискриминации, против всех форм насилия и экспроприации, с тем, чтобы гарантировать справедливость для всех». Далее в приговоре объявлялось: «Приказ о депортации был передан Кемаль-бею, каймакаму Богазляна и временному мутесарифу Йозгата, а также майору Тевфик-бею, командиру жандармерии Йозгата. При осуществлении своих функций они ссылали беззащитных слабых женщин и девушек, которых они приказали депортировать; они ссылали лиц, которые были освобождены от депортации; они разграбляли деньги, драгоценности и другие ценные вещи, принадлежавшие депортированным лицам из армянских колонн без уважения их прав личности; и они по своей прихоти ускоряли депортацию определенных лиц и отдавали секретные приказы и незаконные инструкции в отношении некоторых изобретательных лиц. Они никогда не видели необходимости в принятии мер по сохранению и защите людей, которых они отправляли в изгнание. Они не только отказались принять даже минимальные меры такого рода, но и полностью лишили [депортированных лиц] всех средств их защиты. Они отделили мужчин от остальных депортированных лиц, чтобы иметь возможность совершать свои злодеяния. После совершения преступлений когда от них потребовали дать объяснения, они отрицали правду. Вместо того чтобы применять положения закона, они приказали жандармам, не несущим ответственности, совершать злодеяния, гарантируя им полную безнаказанность… Они были ответственны за массовые убийства и грабежи, которые мусульмане считают величайшими из преступлений. Показания свидетелей доказывают, без малейшего сомнения, что некоторые военные чиновники обменивались многочисленными телеграммами, содержание которых подсудимые отрицали. Изучение различных вопросов, поставленных перед ними, доказывает, что женщины и дети в колоннах были лишены своих покровителей и родителей и что совершались преступления массовых убийств и грабежей… Защита утверждала, что имела место подрывная деятельность, и ссылалась на то, что в районах, находящихся под вражеской оккупацией, некоторые члены [армянских] комитетов призывали [армянское население] перейти на сторону врага и принять участие в волнениях, в результате чего армяне восстали и преследовали коварные цели, поставленные перед ними их соотечественниками, проживающими по ту сторону османских границ. Случаи, на которые ссылалась защита, не являются достаточным оправданием для совершенных преступлений. Даже если определенная часть армянского населения и присоединилась к ним, остальные армяне демонстрировали свою верность… В свою защиту Кемаль-бей обвинил армян в Ване, Эрзуруме и Битлисе в совершении актов жестокости по отношению к мусульманам. Что касается армян Йозгата, в отношении подрывной деятельности которых у нас нет никаких доказательств, нет никаких правовых или нравственных оснований для утверждений, выдвинутых подсудимым. Помимо того, что он действовал в духе мести и в целях личного обогащения, он поступал так не только с намерением подстрекательства мусульман района, но и побуждения мусульманского населения в целом к убийствам армян; оно приняло массовые убийства как нечто естественное и необходимое. Содержание документов доказывает, что эти три лица, не несущие ответственности, контролировали деятельность правительственных чиновников, которые сопровождали колонны и выполняли приказы, которые они получили [от своих начальников]. Документы, подписанные ими собственноручно, доказывали, что жандармы сопровождали колонны для целей их ликвидации. Это было доказано без тени сомнения. Доказательства и документы, упомянутые ранее, определенно устанавливают вину обвиняемых. Аргументы, выдвигаемые защитой, бесполезны. Прокурор потребовал вынести приговор в отношении подсудимых в соответствии со статьей 56 Уголовного кодекса, но эта статья была признана неприменимой в данном рассматриваемом случае. Подсудимые Кемаль-бей и Тевфик-бей были осуждены на основании статьи 45. По единогласному решению судей, Кемаль-бей был приговорен к смертной казни и Тевфик-бей к пятнадцати годам каторжных работ, в соответствии со статьями 170 и 171 Военного кодекса[5007].

Кроме приговора, председательствующий судья зачитал комментарий, который наводит на мысль, что обвиняемые были движимы желанием отомстить за страдания мусульман в вилайетах Ван, Битлис и Муш. Прежде всего, следует отметить, что приговор доказывает утверждение о местных злоупотреблениях, тем самым оправдывая центральные власти, и не говорит ни слова о роли, сыгранной КЕП и его ответственными секретарями, хотя доказательства, представленные в ходе судебного разбирательства, не оставляют сомнений в их причастности.

Этот первый судебный процесс, который состоялся в то время, когда националистическое движение еще не оправилось от влияния недавнего поражения, установил пределы, которые была готова принять османская судебная система. Действительно, реакция, наблюдаемая после казни Кемаль-бея, наиболее влиятельного из подсудимых, отмечает первое публичное выступление младотурецких сетей против самой идеи привлечения к ответственности лиц, которые исполняли приказы о ликвидации. Британские спецслужбы, как и пресса, превосходно поняли значение этой реакции. Кемаль-бей был казнен 10 апреля на площади Баязид, в присутствии командира константинопольской жандармерии и в сопровождении почетного караула. На казни также присутствовали начальник полиции Халил-бей, военный губернатор столицы генерал Осман Шакир в сопровождении большого числа высокопоставленных должностных лиц, префект столицы Юсуф Зия, председательствующий судья трибунала, мировые судьи, мэр Константинополя, ряд руководителей батальонов чете, религиозные лидеры, а также толпа, состоявшая из членов «Теджеддют Фиркасы» [партии Обновления]. В целом более десяти тысяч человек стали свидетелями исполнения приговора смертной казни. «Мученик» был похоронен на следующий день на кладбище в Кадыкёй; в ходе организованной церемонии на его могилу был возложен букет с надписью «невинному мусульманскому мученику»[5008]. Все вышеупомянутые группы считали казнь Кемаль-бея несправедливостью, поскольку он повиновался приказам правительства и партии. Хюсамеддин Эртюрк, полковник кавалерии и офицер «Специальной организации», сделал заявление Самиху Хафизу Тансу, которое, вероятно, отражает то, что чувствовали все члены младотурецких сетей и, несомненно, часть общественного мнения: «Этот герой, сын турецкого народа, является жертвой вражеской оккупации. Он был повешен, но память о нем будет жить вечно в сердце страны»[5009]. Мгновение спустя, однако, он оборвал эту шаблонную речь, чтобы объяснить, почему нашел казнь Кемаль-бея недопустимой. «Приказ исходил от высокопоставленных чиновников, — отметил он, — из штаб-квартиры партии “Единение и прогресс”. Никто не мог противостоять такому приказу»[5010]. «Как, — добавил он, — может каймакам из маленького городка выступить против приказа, отданного в этой шифрованной телеграмме? Как мог он не подчиниться этим указаниям? Вина каймакама Богазляна [заключается в] следующем: он выполнил приказ»[5011]. Вопрос о личной ответственности, таким образом, был поставлен перед теми, кто одобрил план ликвидации и в патриотическом порыве приступил к его выполнению. Последние слова Кемаль-бея перед казнью несли следующее послание: “Уважаемые граждане, я турецкий чиновник. Я выполнял приказы, которые я получал, и я добросовестно исполнял свой долг. Я клянусь, что я невиновен. Это мое последнее заявление на сегодня и на будущее. Чтобы угодить чужим народам, [наше правительство] вешает меня. Если это справедливость, справедливость может погибнуть навсегда»[5012]. Здесь лежит ядро критических замечаний, высказанных младотурецкими сетями в отношении правительств, которые сменяли друг друга в Блистательной Порте: а именно критических замечаний в отношении того, что они сотрудничают с «иностранцами». Стремясь свалить вину на лидеров КЕП, разные правительства надеялись спасти империю от радикального дробления ее на части. Национальное движение, со своей стороны, сделало выбор в пользу бескомпромиссного сопротивления и замаскированного отказа взять на себя ответственность. Хюсамеддин Эртюрк отмечает: «Юнионистские активисты волновались, что над их головами как дамоклов меч нависла угроза ареста. Ожидается, что каждый юнионист, ответственный за депортации и массовые убийства армян, будет арестован в любой момент, брошен в тюрьму и повешен»[5013].

По сведениям французских спецслужб, некоторые «турецкие круги» приписали смертный приговор «давлению со стороны британцев и других иностранцев на османское правительство для обеспечения доказательства своей добросовестности путем наказания виновных». Армянская ежедневная газета «Тжакатамарт», со своей стороны, опубликовала статью под названием «Он поручил свою душу Богу». В этой статье автор напоминает, что у армян «[нет] уверенности в правосудии турецкого правительства, ибо они прекрасно понимают, что это означает всего лишь еще один хитрый трюк, задуманный, чтобы пустить пыль в глаза Европе Мы не чувствуем радости… Тем не менее простое слово «хадисат» («он поручил свою душу Богу»), отражает турецкую ментальность, которая никогда не может изменить или простить тот факт, что турок, даже монстр, должен быть повешен ради армян». Далее автор статьи отмечает, что «Сабах» «в связи с этим призывает к наказанию армян, которые вырезали тысячи мусульман. Таким образом, разворачивается освященный веками фарс обвинения жертв»[5014]. По крайней мере можно сказать, что казнь Кемаль-бея, первый и практически последний раз применение смертной казни, породила острую напряженность и, безусловно, способствовала возрождению младотурецкого движения в Анатолии.

Через несколько месяцев после этих событий курд Мустафа-паша, единственный член военного трибунала, который входил в его состав и до, и после 8 марта 1919 г., подвел итог хода событий и трудностей, с которыми столкнулись военные трибуналы, в своем заявлении, опубликованном в ежедневной газете «Пеям»: «[Члены] следственной комиссии были назначены заранее Министерством юстиции, Министерством внутренних дел и Военным министерством, и их выбор был утвержден великим визирем. Мы, члены суда, не имели права вмешиваться в их прерогативы. Эти комиссии прислали нам свои следственные файлы на экспертизу; мы изучили их, чтобы сделать то, что было необходимо сделать сразу. Суд не упустил из внимания ни одного документа. Тем не менее всякий раз, когда мы начинали судебный процесс против [обвиняемого] государственного чиновника, обмен корреспонденцией и сообщениями значительно замедлял работу и мешал обычным процедурам. Ряд обвиняемых лиц, вызванных в суд, были либо возвращены нам слишком поздно, либо вообще не возвращены. Кроме того, в результате прискорбных побегов из тюрьмы Военного министерства нам пришлось откладывать принятие определенных судебных решений и отступать в нашей работе все дальше и дальше. Я очень хорошо помню, как мы приказали привести определенное количество офицеров, которые должны были предстать перед судом: они обвинялись в депортации в Буюкдере. Однако эти обвиняемые офицеры не были переданы нам. Это лишь один незначительный случай. Имели место гораздо более серьезные случаи»[5015].

Главный судебный процесс против тех, кто нес непосредственную ответственность за геноцид, над членами Совета министров и Центрального комитета иттихадистов, руководителями партии-государства был начат 27 апреля 1919 г. до стамбульского внеочередного военного трибунала. Эти судебные разбирательства должны были собрать двадцать три титулованных члена Центрального комитета иттихадистов и его Политического бюро, большинство из которых занимали посты министров или глав администраций. Тем не менее двенадцать из них: Мехмед Талаат (член Центрального комитета), Исмаил Энвер (член Центрального комитета), Ахмед Джемаль (член Центрального комитета), д-р Бахаэддин Шакир (член Центрального комитета), д-р Назым (член Центрального комитета), Азиз-бей (глава Департамента государственной безопасности), Бедри-бей (префект столичной полиции), Джемаль Азми (вали Трапезунда), Исмаил Хаккы (государственный секретарь Военного министерства, отвечавший за поставки продуктов питания), д-р Рюсухи (член Центрального комитета, который работал в Азербайджане и регионе Ван), Эйюб Сабри [Акгёл] (фидайи, постоянный член Центрального комитета с 1908 по 1918 г.), Филибели Ахмед Хильми (вице-председатель «Специальной организации», который отвечал за деятельность организации в Эрзуруме, и член Центрального комитета) бежали за границу или уже были отправлены в Анатолию. Тем не менее когда «судебный процесс против юнионистов» (выражение, широко используемое в прессе того времени) был начат 27 апреля, на скамье подсудимых находились высокопоставленные лица: Халил [Ментеше] (бывший председатель парламента, бывший министр иностранных дел, член Центрального комитета), Мидхат Шюкрю (генеральный секретарь Центрального комитета), Зия Гёкальп (ректор Стамбульского университета и член Центрального комитета), Кара Кемаль (бывший министр снабжения и член Центрального комитета), Юсуф Риза (член Бюро Центрального комитета и глава «Специальной организации» в регионе Трапезунда), Саид Халим (бывший великий визирь и член Центрального комитета), Ахмед Шюкрю (бывший министр образования и член Центрального комитета), Гиритли Ахмед Несими [Сейман] (бывший министр иностранных дел и член Центрального комитета), Атиф-бей (делегат КЕП, позднее, вали Ангоры и Кастамону, член Центрального комитета), Ахмед Джевад-бей (военный комендант столицы), Ибрагим-бей (бывший министр юстиции и на то время председатель Государственного совета) и Кучук Талаат-бей (член Центрального комитета)[5016]. Несколько позднее, 3 июня, в эту группу были добавлены Хайри-эфенди (бывший шейх уль-ислам и член Центрального комитета), Муса Кязым (бывший шейх уль-ислам и член Центрального комитета), Мустафа Шериф-бей (бывший министр торговли и сельского хозяйства и член Центрального комитета), а также Исмаил Джанполат (генеральный директор Департамента государственной безопасности и кадровый работник КЕП), Аббас Халим-паша (министр общественных работ, брат Саида Халима), Али Мюниф-бей (бывший государственный секретарь Министерства внутренних дел), Гусейн Хашим (министр почты и телеграфа) и Рифат-бей (председатель Сената)[5017].

Эти два исчерпывающих списка показывают, что главный прокурор внеочередного военного трибунала изначально концентрировался на обвинении членов руководящих органов КЕП, включая руководство «Специальной организации»[5018], вероятно, в соответствии со стратегией правительства Дамада Ферида, которая состояла в обвинении вышеупомянутых лиц в депортации и массовых убийствах армянского населения и реабилитации государства. Обвинительное заключение которое было зачитано на первом судебном заседании, начиналось с указания на существование в составе КЕП двух «Специальных организаций», одна из которых была публично признана и, таким образом, была официальной, а другая была тайной и действовала на основании устных указаний. Из обвинительного заключения следовало, что «моральное лицо этого Комитета» обвинялось в «серии массовых убийств, актов грабежа и финансовых злоупотреблений», за которые несли ответственность ее «вожди»[5019]. Иными словами, объектом обвинительного заключения было моральное лицо в лице Иттихада.

Остальная часть обвинительного заключения, своего рода подробная презентация нескольких десятков документов и показаний, стремилась проиллюстрировать методы, установленные КЕП для «достижения» своих «секретных целей», особенно создания «Специальной организации», чьи лидеры назывались по именам. Об этой организации, систематически рассматриваемой в части третьей и части четвертой настоящего исследования, в обвинительном заключении говорится: «Существенный момент, который вытекает из недавнего расследования, состоит в том, что преступления, совершенные в разных местах и в разное время во время депортации армян, не были отдельными местными случаями; скорее центральная организованная сила, состоявшая из вышеупомянутых лиц, запланировала их совершение заранее и отдала секретные приказы или устные указания для их выполнения»[5020].

Последняя часть обвинительного заключения ответила на вопрос о компетенции внеочередного военного трибунала, который исходил от обвиняемых, осуществлявших административные функции. Их просьба быть судимыми Высоким судом, созданным парламентом, была отклонена на том основании, что их действия не представляли собой «преступления политического характера, совершенные во время выполнения ими своих функций», но являлись «преступлениями, подпадавшими под общее право», при судебном процессе в отношении которых они «не имеют каких-либо правовых привилегий»[5021].

Главный прокурор пришел к выводу, что «в связи с участием в массовых убийствах […] обвиняемых Бахаэддина Шакира, Назыма, Атифа, Юсуфа Ризы, Джевада, Азиз-бея, а также Энвера, Джемаля и Талаата, было принято решение судить их на основании обвинительного заключения за преступную деятельность», в соответствии с пунктом 1 статьи 45 и статьи 170 Уголовного кодекса. Со своей стороны, Мидхату Шюкрю, д-ру Рюсухи, Кучуку Талаату, Зие Гёкальпу, Кара Кемалю, Саиду Халиму, Ахмеду Насими, Ахмеду Шюкрю, а также Ибрагиму и Халилу [Ментеше] были предъявлены обвинения в соучастии, и их судили по части 2 Статьи 45 Уголовного кодекса[5022]. Таким образом, с самого начала была создана четкая иерархия ответственности между теми, кто организовал преступление во время работы в тайной организации, и их пособниками, которые представляли официальное лицо КЕП. Однако, в отличие от слушаний, проведенных Пятой комиссией османского парламента, область, рассмотренная судьями в этом случае, в значительной степени ограничивалась истреблением армян. Тем не менее подсудимые также обвинялись в манипуляции общественным мнением с целью более эффективного исполнения своих секретных планов, применения в своих интересах всех внутренних механизмов государства, использования ситуации в целях личного обогащения, и, наконец, сокрытия катастрофического хода военных кампаний. Одним словом, иттихадисты обвинялись во втягивании империи в авантюру и нарушении всех статей Конституции Османской империи.

При оценке ситуации, составленной после первого судебного заседания, лейтенант Роллен, глава разведывательной службы французского флота, отметил: «В обвинительном заключении подсудимые обвиняются в совершении преступлений общего права или только преступлений без упоминаний любых политических вопросов»[5023]. Он также отметил, что адвокаты защиты потребовали, несмотря на доводы, приведенные в обвинительном заключении, чтобы дело против их клиентов, большинство из которых были министрами, было передано на рассмотрение Высокого суда[5024]. В частности, адвокаты утверждали, что здесь речь шла о действиях государственной власти, которые должны рассматриваться как таковые. После совещания в течение нескольких дней суд провел второе судебное заседание 4 мая, на котором он отклонил аргументы защиты и опубликовал постановление о своей компетенции, которое представляет для нас интерес[5025]. В день 4 мая 1335 [1919] г. этот документ напоминает, что именно «моральное лицо, представленное КЕП, которое [было] обвинено в совершении различных преступлений и в котором [были] обвинены подсудимые, явилось причиной этих преступлений в их качестве членов центрального органа Комитета». Постановление, соответственно, отклонило как неприемлемый такой довод защиты, в котором речь шла о «злоупотреблениях и ошибках, совершенных членами Совета министров при выполнении ими своих функций. Что касается специальных организаций [«Тешкилят-и Махсуса»], вне зависимости от того, находились ли они под непосредственным контролем центрального органа Комитета или были частью официального отдела, они, якобы преследуя цели войны, на самом деле занимались исключительно депортацией и массовыми убийствами». После отклонения четырех возражений защиты суд посчитал себя «компетентным для того, чтобы обнаружить и наказать исполнителей преступлений, которые потрясли всех подданных Османской империи и иностранцев»[5026]. Признавая тот факт, что массовые убийства были продолжением депортаций, суд счел, что эти преступления не были вторичными, непреднамеренными последствиями действий государственной власти, а, напротив, представляли собой действия плановые и приказанные высшими властями страны в рамках комплексного плана, одной из целей которого было истребление гражданского населения. Подход, избранный военным трибуналом, несомненно, по поручению правительства Дамада Ферида, был, вероятно, предназначен для искоренения иттихадистских сетей и очистки администрации и армии от членов иттихадистских сетей и лиц, им сочувствующих.

Еще более удивительным является тот факт, что суд принял решение выделить судебный процесс против членов Центрального комитета из судебного процесса против бывших министров, которые также были связаны с высшим органом иттихадистов. Суд объяснил это решение, заявив, что хотел бы провести дополнительные расследования в отношении пособников наиболее влиятельных подсудимых, чтобы обеспечить одновременное проведение судебных процессов против них и против их руководителей. Французский офицер разведки писал: «Кажется, и таково общее впечатление, вызванное этой мерой, что они пытаются спасти шкуры бывших министров». Тот же свидетель отметил, что «это представляет собой порочный круг, характерный для судебного процесса, который ведется в настоящее время; это прослеживается достаточно ясно, чтобы позволить каждому тянуть свои каштаны из огня»[5027]. Формально говоря, было принято решение судить отдельно за одни и те же деяния посредством двух разных судебных процессов: против КЕП, рассматриваемого как моральное лицо, с одной стороны, и членов правительства, с другой стороны.

Судебный процесс против юнионистов

С 4 по 17 мая 1919 г. состоялось семь заседаний суда над шестью членами Центрального комитета иттихадистов: Мидхатом Шюкрю, Зией Гёкальпом, Ахмедом Джевадом, Кучуком Талаатом, Юсуфом Ризой и Атиф-беем, все из которых еще находились в столице[5028]. Заключительная часть судебного заседания, проведенного 4 мая, была посвящена техническому допросу Шюкрю[5029], Гёкальпа[5030], Кучука Талаата[5031] и Атиф-бея[5032], центральным вопросом которого были коды, используемые для приказов, направляемых в провинцию Центральным комитетом или «Специальной организацией». Следующее заседание суда, состоявшееся 6 мая, уже не имело фундаментальной важности, за исключением, пожалуй, того факта, что Атиф-бей подтвердил характер деятельности, осуществляемой Бахаэддином Шакиром и Юсуфом Ризой в Эрзуруме и Трапезунде[5033]. Журналист описал это судебное заседание как «пантомиму… со словами», наблюдая несколько иронически, как Юсуф Риза, «который был членом «Специальной организации», не знает, принадлежал ли он к ней или нет». Атиф-бей возразил председательствующему судье, когда тот напомнил ему, что в Военном министерстве было сказано, что «эта организация имела два отдела: один в министерстве, а другой в самом Комитете»[5034].

На четвертом судебном заседании, прошедшем 8 мая, дебаты, кажется, оживились[5035]. Гёкальп, которого допрашивали в первую очередь, заявил, что он ничего не знал о деятельности Атиф-бея в Ангоре, вмешательствах сильной руки в лице ответственных секретарей партии в Трапезунде, Эрзуруме, Эрзинджане или Сивасе и опять же о том, что Шакир использовал специальный код. Он также отрицал, что знает что-либо вообще об отношениях Комитета с предприятиями «Милли» или «гуманитарными корпорациями», которые занимались спекуляцией[5036]. Его коллега Мидхат Шюкрю признал, однако, что Кара Кемаль получал приказы от Талаат-паши[5037].

В этом любопытном противостоянии с обвиняемыми лицами, которые якобы лишились памяти, председательствующему судье тем не менее удалось на пятом судебном заседании, прошедшем 12 мая[5038], заставить Джевада признать действительное существование системы в рамках «Специальной организации», в результате которой были отправлены оригиналы приказов и уничтожены их копии. Председательствующий судья смог этого добиться, держа перед Джевадом документы, подписанные тем собственноручно[5039]. Позднее, в тот же день, Шюкрю затруднился объяснить, почему он получил телеграммы от лидеров «Специальной организации», что свидетельствовало об отношениях, которые штаб Центрального комитета поддерживал с этой организацией[5040]. Стенограмма разговора между председательствующим судьей и М. Шюкрю дает некоторое представление о позиции подсудимого. «Председатель: Некоторые ответственные секретари приняли участие в массовых убийствах; при этом они направили секретные инструкции в адрес вали провинций и мутесарифов. Они немедленно уволили вали, которые не желали им подчиняться. Известно ли вам обо всем этом? Мидхат: Да, мы уволили нескольких наших делегатов, которые вмешивались в государственную деятельность. Председатель: Я спрашиваю вас не об этом. Например, Мазхар-бей, вали Ангоры, был уволен на следующий день, поскольку отказался выполнять полученные секретные приказы, и Атиф-бей был назначен на пост вали вместо него. То же самое произошло с Решидом-пашой, вали Катамону. Мидхат: Ваша честь, как может делегат уволить вали? Более того, секретари не имели права обращаться к министру внутренних дел. Если Бахаэддин Шакир-бей и д-р Назым обратились к нему, то это произошло без нашего ведома. Председатель: Вам известно, где в настоящее время находится Азиз-бей, бывший глава госбезопасности? Мидхат: Нет». Затем председательствующий судья представил письмо-карту, которую Азиз-бей направил Шюкрю из Вены, а также телеграмму, направленную в его адрес Муса-беем, инспектором КЕП в Балыкесир, и затем направленную д-ру Назыму, чей ответ на нее гласил: «Собирайте деньги, переодевайте бандитов в форму солдат регулярной армии и отправляйте их в Константинополь. Здесь мы вооружим их. Якуб-бей скажет вам, когда их отправлять». После этого председательствующий судья сказал: «Эти документы очень точно доказывают, что вы были членом «Специальной организации»»[5041]. Вечером председательствующий судья даже заставил Атиф-бея признаться, что «под прикрытием закона [юнионисты] выпустили из тюрем воров и других преступников»[5042].

Несколько незначительных откровений также были сделаны на судебном заседании, прошедшем 17 мая. Юсуф Риза, наконец, признал, что действительно существовали две организации «Ташкилят-и Махсуса», функционировавшие «независимо друг от друга»[5043]. Седьмое и последнее судебное заседание было более продуктивным: Мидхат Шюкрю признал, что трое из десяти членов Центрального комитета были причастны к созданию “Специальной организации”, миссией которой было истребление армян, и что семь остальных никак на это не «отреагировали»[5044].

Когда 3 июня 1919 г. военный трибунал возобновил свою работу, ситуация значительно изменилась. Начнем с того, что генеральный прокурор Назми был уволен в силу неизвестных причин. Ходили слухи, что он принимал в своем доме родственников и представителей подсудимых и сотрудничал с ними, разрабатывая стратегию для облегчения обвинений, выдвинутых против них[5045]. Произошло также второе, еще более решающее событие: 28 мая большинство младотурецких министров были задержаны англичанами и отправлены в Мудрое или на Мальту[5046]. Как отметил на судебном заседании, прошедшем 3 июня, Феридун-бей, заменивший прокурора, из числа обвиняемых, отправленных обратно для привлечения к суду с министрами, на скамье подсудимых остались только «три вторые скрипки»: Муса Кязым, бывший шейх уль-ислам, Гусейн Хасим, министр почты и телеграфа, и Рифат-бей, председатель Сената[5047]. Начатый судебный процесс теперь мог показаться только судебным «фарсом» в силу отсутствия Саида Халима, Хайри-эфенди, Халила [Ментеше], Ахмеда Насими, Исмаила Джанполата, Аббаса Халима, Ибрагим-бея, Али Мюнифа, Ахмеда Шюкрю, Мустафы Шерифа и Кара Кемаля, которые были главными в отсутствие Талаата, Джемаля, Энвера и Назыма[5048]. Поместив этих заключенных в место, недоступное для османских судов, британский Верховный комиссар отреагировал на решение правительства об освобождении сорок одного обвиняемого, последовавшее за демонстрациями, которые прошли на улицах столицы, начиная с 20 мая, решение, срочно принятое в связи с тем, что демонстранты угрожали взять штурмом Бекирага, тюрьму военного трибунала[5049].

В этих условиях обвинительное заключение прокурора, представленное в зале суда, в котором обвиняемые больше не находились, получило еще большее подкрепление. Обвинения, выдвинутые против отсутствующих заключенных, укрепились и формулировались теперь в гораздо менее расплывчатых формулировках. Подчеркнув, что «правительство совершенно не позаботилось о предотвращении массовых убийств и актов мародерства или наказания лиц, виновных в их совершении», прокурор Хайдар-бей напомнил, что «резня и уничтожение целой общины и разграбление ее имущества могут быть только следствием кровожадных мер, принятых тайным объединением». Затем последовал приказ о требовании к обвиняемым предстать перед военным трибуналом, который объявил, что «Талаат-паша, Джемаль, Энвер и другие ведущие члены партии “Единение и прогресс” призываются предстать перед военным трибуналом по обвинению в массовых убийствах, грабежах, предании огню зданий и трупов, опустошении деревень, изнасилованиях и пытках»[5050]. В этом же документе утверждается, что «одним из проявлений деятельности Комитета является роль, которую он играл во время исполнения закона о депортации. Депортации, особенно в местах, где они были проведены с большей интенсивностью, то есть в восточных вилайетах, приобретали тот же характер. Туда были направлены делегаты и ответственные секретари партии “Единение и прогресс”. В этих районах восточных вилайетов задача контроля была поручена Бахаэддину Шакир-бею, назначенному главой “Специальной организации”, в которую вошли руководители партии “Единение и прогресс”»[5051].

Таким образом, тот факт, что основные младотурецкие лидеры были преданы суду заочно, не выходил за рамки этих судебных процессов и находился в соответствии с дополнительными обвинениями, предъявленными прокуратурой. Допросы бывших шейхов уль-ислам Мусы Кязыма, Гусейна Хасима и Рифат-бея были, что неудивительно, в целом непродуктивны[5052]. В отсутствие главных организаторов преступления на следующем судебном заседании, прошедшем 5 июня 1919 г., суд задал вопрос Гусейну Хасиму, почему Центральный комитет отдал приказ о депортации и сжег документы, однако не получил ответа[5053]. Муса Кязым пришел в замешательство, когда председательствующий судья показал ему «приказ депортировать и вырезать армян» (Ermenilerin Tehcir ve Taktili fetvasını), который Муса Кязым издал во время своего пребывания на посту шейха уль-ислам[5054]. Протоколы третьего[5055], четвертого[5056] и пятого[5057] судебных заседаний в рамках судебного процесса против министров, состоявшихся 9, 12 и 24 июня, не предоставляют существенной новой информации о фактах. Вдохновение суда, похоже, иссякло, наткнувшись на стену молчания, которую, казалось, ничто не могло пробить. Следующее судебное заседание, состоявшееся 25 июня, оказалось более оживленным, поскольку на этом заседании появился главный прокурор Решиб-бей вместо своего заместителя Феридун-бея и представил обвинительное заключение, нацеленное не против виновников, а против жертв. Тем не менее это обвинительное заключение предусматривало, помимо прочего, доказательство того факта, что планы КЕП в отношении армянского населения были разработаны в первой половине февраля 1914 г., то есть сразу же после принятия плана реформы восточных провинции[5058]. Прокурор упомянул предшественников этого плана, массовые убийства «сотен тысяч мусульманских женщин, детей и стариков» (избегая упоминания, где они, как предполагается, имели место), но признал, что, «в свою очередь, это не является поводом для массовых убийств других невинных людей»[5059].

Последнее слово взял Муса Кязым. На седьмом и последнем судебном заседании, состоявшемся 26 июня, он напомнил, что «кабинет министров и руководители партии, когда партия находится у власти, представляют не что иное, как “фонограф закрытых собраний [партии]”; министерство полностью лишено самостоятельности и ответственности. Парламентские дебаты являются просто формальностью; все решается заранее на закрытом собрании»[5060].

5 июля 1919 г., после более чем двух месяцев судебных разбирательств, отмеченных несколькими изменениями начального обвинительного заключения, суд вынес вердикт, который применялся только к обвиняемым в судебном процессе против министров[5061], игнорируя тех, кто предстал перед судом над юнионистами, чьи судьбы, кажется, исчезли в недрах турецкой судебной системы.

Приговор военного трибунала напоминает различные обвинительные заключения, утверждающие, что «организаторами этих преступлений являлось распущенное объединение, известное как “Единение и прогресс”, совершившее многочисленные правонарушения и преступления, и члены Генерального совета, представлявшие вышеупомянутое объединение». Затем документ пускается в длинный исторический очерк о последовательных неудачах, понесенных Османской империей. Он напоминает, что «турки, жаждущие свободы и справедливости, воспринимали движение, зародившееся 9 июля 1324 г., как манну небесную и как чистые воды свободы». Тем не менее они также видели «катастрофические последствия итальянских и балканских войн» и отмечали, что младотурки «ввели правительство в заблуждение и, делая вид, что уважают свободу, смогли собрать Комитет», который захватил власть и достиг своей щели, подчинив Совет министров Генеральному совету, сделав первого рабом» решений последнего. «Как министр финансов Джавид-бей открыто высказал в заявлениях под протокол пятого собрания палаты депутатов, состоявшегося 24 и 26 октября 1334 г., эта группа активистов в составе партии “Единение и прогресс” была настолько смелой и непогрешимой в принятии решений, касающихся судьбы нации и страны, что они [КЕП] не считали нужным представить Совету министров решение об объявлении войны, хотя даже султаны не принимали такие решения самостоятельно. Поскольку каждый понимал, что этот метод правления не мог принести положительных результатов, деяния Комитета, который уважала даже оппозиция, казались спорными для здравомыслящих людей… Компетентные, честные и опытные государственные чиновники были уволены и заменены людьми из Комитета. Результатом стали обоснованные общие жалобы на правительство, настолько деспотичное и тираническое, что оно заставляло людей сожалеть о деспотическом режиме, что оно совершало преступления, в частности, против немусульманских национальностей, и особенно, что оно заставило армян, которые тогда поняли, что их убеждение о свободе гарантии безопасности и правосудия ничем не подкреплялось, искать первого удобного случая, чтобы реализовать свои национальные чаяния, которые они лелеяли ранее. Тот факт, что национальный вопрос встал среди подданных и даже среди мусульман, посеял раскол и недоверие между ними. Таким образом, единству Османской империи был нанесен серьезный удар… Учитывая то, что эти факты были установлены посредством расследований, а также вышеупомянутых обвинительных заключений и что невозможно опровергнуть пять пунктов, раскрытых и проверенных нашим военным трибуналом, или утверждать, что они являются недействительными, мы единогласно пришли к важному убеждению, что вышеупомянутые личные преступления, приписываемые Комитету “Единение и прогресс”, были совершены таким образом, что это пятнает честь Комитета… Таким образом, в результате обсуждения было решено, что, учитывая этапы этого судебного процесса, вышеупомянутые доводы защиты представляют собой адекватную защиту.

Пять обвинений включают следующее: 1) преступления, представляющие собой массовые убийства, реальность которых доказана перед трибуналом, массовые убийства, которые были совершены в Трапезунде, Йозгате и Богазляне, были организованы и совершены лидерами комитета “Единение и прогресс”; 2) решение вступить в войну было принято Комитетом без «обсуждения на заседании Совета министров»; 3) партия вмешивалась в государственные дела с целью добиться отставки военного министра Ахмеда Иззета; 4) съезд партии принял решение поручить [Кара] Кемаль-бею, «который отвечал в штаб-квартире комитета “Единение и прогресс” за контроль над вопросами, связанными с поставками», миссию создания «совета торговли и, позднее, нескольких компаний и объединений, которые получили монополию на коммерческие сделки, что позволяло им конфисковать все имущество населения», и 5) партия вмешивалась в дела государства»[5062].

В результате суд заочно приговорил Талаата, Энвера, Джемаля и д-ра Назыма к смертной казни, а Джавида, Мустафу Шерифа и Мусу Кязыма к пятнадцати годам каторжных работ; Гусейн Хасим и Рифат-бей были оправданы][5063]. Единственный приговор, который мог быть приведен в исполнение, это приговор в отношении Мусы Кязыма, который, видимо, слишком свободно высказывался на последнем судебном заседании. Приговор военного трибунала вызывает несколько замечаний. Хотя суть судебного процесса состояла в пролитии света на массовые убийства, совершенные иттихадистскими лидерами, основное обвинение было включено в своего рода контекстуализацию их преступной деятельности; идентичность пострадавших групп армянских, сирийских и греческих была просто проигнорирована.

Этот судебный эпизод, который предвосхищает лейпцигские судебные процессы, показывает, что после совершения массового преступления, такого как геноцид, государство не может найти в себе силы, необходимые для того, чтобы отдать своих собственных граждан в руки правосудия.