Геноцид армян. Полная история

В более поздней ноте, датированной 4 февраля 1917 г., посол Австрии в Константинополе выражает доверие инспектору Армии Османской империи, Намику-бею, который совершил поездку по вилайету Сивас «во время недавних высылок и расправ над армянами». В своем отчете, который был просто помещен на хранение в архив Управления инспекции — так сказать, похоронен в молчании, — Намик-бей написал: «Семьсот тысяч армян в крайне плачевном состоянии прошли через Ак-Кышла [Кышла] по пути в изгнание в санджак Зор. Банды, возглавляемые каймакамом Азизие, отобрали буквально все, что у них было. В вилайете Сивас не было ни одного турецкого дома, в котором бы не было девочек, отобранных у своих родителей, а также собственности, принадлежавшей армянам»[4129]. Данный отчет относится, конечно, к депортируемым из регионов северной и северо-восточной Малой Азии, колонны которых встретились возле Ак-Кышла, около восьмидесяти километров к юго-востоку от Сиваса; это дает грубое представление о размере изгоняемых потоков, но никаким образом не может быть принято в качестве основания для определения количества депортируемых, которые действительно достигли Сирии или Месопотамии. Роль мест совершения массовых убийств, таких как участок в Фырынджиларе, возле Малатьи, функционирование которых мы уже изучили, расправ, совершенных в пути отрядами «Специальной организации» или простыми деревенскими жителями, а также условия транспортировки, унесшие много жизней, делают точные расчеты невозможными. Оценка местных условий, проведенная в четвертой части данного исследования, однако, позволяет нам рассчитать пропорцию депортируемых, которые прибыли «в свои регионы ссылки».

Из почти семисот сорока тысяч армян из вилайетов Трапезунд, Ангора, Сивас, Мамурет уль-Азиз и Эрзурум примерно сорока тысячам удалось бежать и пересечь российскую границу. Мы также знаем о судьбе, уготованной десяткам тысяч мужчин, которые были мобилизованы и, по большей части, постепенно ликвидированы, а также о систематических расправах, объектом которых стало мужское население старше десяти или двенадцати лет. В конце концов, мы знаем, что во многих регионах некоторые или все депортируемые были ликвидированы в местах массовых расправ возле их пункта назначения: например, армяне Трапезунда были утоплены у побережья Черного моря, армянам из Йозгата перерезали горло в Богазляне, а депортируемые из Эрзинджана были убиты в ущелье Кемах. Зная о расстояниях, которые этим людям пришлось пройти пешком, и нападках, которым они подвергались в пути, мы можем определить количество тех, кто достиг пустынь Сирии по маршруту через Урфу или Биреджик, как двадцать процентов (около 130 000 человек, главным образом женщины и дети). В докладе от 16 октября 1915 г. под названием «Массовое переселение армян из Харпута» американский консул Джесс Б. Джексон с точностью, день за днем, описывает маршрут передвижения трехтысячной колонны депортируемых, которая вышла 1 июня 1915 г. из Харпута и присоединилась на пятнадцатый день суровых испытаний к гораздо более крупному каравану из восемнадцати тысяч человек (мужчин из которых было всего триста), шедших из Сиваса, Агна и Токата. На шестьдесят пятый день пути, после систематических нападений отрядов «Специальной организации», депортируемые прибыли в Рас-эль-Айн, где последних выживших отправили поездом в Алеппо. Прибыв на семидесятый день в сирийский мегаполис, караван теперь включал всего тридцать пять женщин и детей из Харпута и сто пятьдесят женщин и детей из основной группы, то есть менее одного процента депортируемых[4130]. Это, несомненно, чрезвычайный случай, который не следует относить ко всем колоннам, избравшим тот же маршрут. Соотношение выживших временами было немного выше: из колонны в четыреста человек из Аргана Маден в Алеппо прибыли тридцать два; из группы в двести сорок человек, высланных из Чемешкадзага в регионе Дерсим, до Алеппо добрались трое[4131].

Второй депортационный маршрут затронул примерно четыреста двадцать пять тысяч армян из вилайетов Диарбекир, Битлис и южной части вилайета Ван, некоторые из которых были отправлены в Рас-эль-Айн в Сирию по маршруту через Диарбекир и Мардин, остальные же были убиты прямо на месте или смогли сбежать. В этом случае определить количество депортируемых легче. Мы знаем, что чуть меньше двадцати тысяч человек были депортированы из региона Ван и что чуть меньше половины из них достигли пункта назначения, в то время как около пятидесяти пяти тысяч деревенских жителей из окрестностей города Ван были убиты в апреле 1915 г.[4132], а некоторые из оставшихся добрались до России или были убиты по пути. Мы также видели, что в вилайете Битлис нескольким тысячам армян, преимущественно уроженцам Сасуна, удалось укрыться от депортаций и расправ, проводимых армией и местными курдскими племенами на равнине Муш и в регионе Спирт[4133]. По самым крайним подсчетам, шестьдесят тысяч человек из Битлиса были отправлены на юг; менее половины прибыли в Месопотамию. Этот маршрут фактически был основным для армян Диарбекира, количество депортируемых из которого, как мы заметили, оказалось значительно выше, чем согласно статистике Армянского патриархата: Патриархат определил количество армян в Диарбекире как сто шесть тысяч, тогда как официальные цифры правительства Османской империи свидетельствуют о том, что количество депортируемых из этого вилайета составило сто двадцать тысяч[4134]. Таким образом, мы приходим к тому, что общее количество депортируемых армян, достигших границ Сирии или Месопотамии, составило сто пятьдесят тысяч человек.

Третий депортационный маршрут, который проходил по направлению движения Багдадской железной дороги, затронул около трехсот тысяч армян из Фракии, Константинополя, Дарданелл, мутесарифата Исммит и вилайетов Бурса, Конья, Айдын, Кастамону и западной части вилайета Ангора (армяне из остальной части этого вилайета, включая Йозгат, были убиты на месте или отправлены по первому маршруту через Малатью). Эти депортируемые были отправлены по железной дороге или пешком в направление Сирии через Конья до конечной станции железной дороги, Бозанти.

В заключение следует вспомнить, что около двухсот тысяч армян из вилайета Адана и северных районов вилайета Алеппо — за исключением тех, кому разрешили остаться — были начиная с июня 1915 г. отправлены по железной дороге или пешком в направлении Сирии вслед за теми, кто был отправлен одним из двух основных маршрутов. Первый, которым были отправлены депортируемые с запада и армяне из вилайета Адана, вел в Бахче; вторым были отправлены депортируемые из разных регионов, которые соединились в Айнтабе и проследовали в Килис. Депортируемые армяне, отправленные этим третьим маршрутом, по причине того, что они ехали по железной дороге или жили в непосредственной близости от Сирии, понесли относительно небольшие потери в пути. Потери, которые они понесли, были, главным образом, связаны с эпидемиями и голодом, достигшими крайней степени, в особенности в транзитных лагерях Конья и Бозанти, а также с расправами, совершенными в Дёртьёле, Зейтуне и Урфе. Таким образом, справедливо предположить, принимая во внимание женщин и детей, насильно похищенных по пути, что около шестисот армян, отправленных третьим депортационным маршрутом, добрались до Сирии.

Другими словами, около восьмисот восьмидесяти тысяч армян оказались, в одних случаях в начале лета 1915 г., а в других осенью 1915 г., «переселенными» в Сирию. Это более половины армян, живших в Османской империи в канун Первой мировой войны. Из оставшихся миллиона ста тысяч армян Османской империи около трехсот тысяч не были депортированы или смогли скрыться. Это означает, что осенью 1915 г., во время первого этапа геноцида, около восьмисот тысяч армян, большинство из восточных провинций, были ликвидированы или, в случае нескольких тысяч женщин и детей, были отданы в семьи, гаремы или племена.

Прибытие первых депортируемых и создание первых лагерей на севере Алеппо

Между депортациями, проведенными в армянских провинциях в апреле — мае 1915 г., и созданием Субдиректората по работе с депортируемыми и сети его концентрационных лагерей начиная с сентября 1915 г. довольно большой поток изгнанных достиг в течение лета северной части Месопотамии и Сирии. Конечно, для их приема заранее не было создано никаких структур. В самом деле, создается впечатление, что Министерство внутренних дел начало думать о материальном обеспечении выживших, только когда оно обнаружило, что они сильно дезорганизовали стратегический маршрут, которым южный фронт сообщался с Малой Азией. Растущее количество разлагающихся тел по сторонам дороги и последующая эпидемия тифа, который быстро распространился среди местного населения, также насторожили префектов и супрефектов, на которых посыпались жалобы со всех сторон. Таким образом, министерству стало совершенно необходимо «продезинфицировать» регион и принять меры, необходимые для наведения порядка в царствующей там анархии. Человек, наиболее вовлеченный в эти преобразования, Джемаль-паша, писал в своих мемуарах: «Я был взбешен, когда узнал, что идущие из Тарсона и Аданы изгнанные должны пройти через Бозанти по пути в Алеппо; поскольку любое вмешательство в линии связи может иметь самые тяжелые последствия для отправки через [Суэцкий] канал»[4135].

Фактически первыми прибывшими были трупы, принесенные течениями Тигра и Евфрата, в зависимости от регионов. К 10 июня 1915 г. консул Германии в Мосуле, Гольштейн, уже писал своему послу о том, что «614 армян (мужчины, женщины и дети), высланных из Диарбекира и отправленных в направлении Мосула, были убиты во время путешествия на плоту [по Тигру]. Плоты вернулись вчера пустыми. Уже несколько дней трупы и части тел плавали по реке. Другие колонны армянских «переселенцев» в данный момент находятся в пути, и их, вероятно, ждет та же судьба»[4136]. Ситуация на Евфрате была еще хуже, как утверждает в своем докладе немецкий консул в Алеппо Рёсслер: «Вышеупомянутое присутствие тел в Евфрате, которые были замечены в Румкале, Биреджике и Джераблусе, продолжалось двадцать пять дней, насколько мне сообщили 17 июля. Тела были связаны друг с другом одним и тем же способом, парами, спина к спине. Данная методичная подготовка указывает на то, что это были не случайные убийства, а общий план истребления, детально разработанный властями… Тела стали появляться снова после перерыва в несколько дней в еще больших количествах. В этот раз это были в основном тела женщин и детей»[4137]. Таким образом, в то время как Евфрат позволил избавиться от тел, загромождавших северные провинции, малыми жертвами, они создавали проблемы для местных властей в Сирии и Месопотамии. Некоторые заверенные документы, упомянутые во время суда над младотурками, которые подтверждают сведения, предоставленные немецким консулом, показывают, что такой метод пришелся не по душе Джемалю-паше, главнокомандующему Четвертым армейским корпусом, который имел власть во всем регионе. В телеграмме вали Диарбекира Решиду от 14 июля 1915 г. министр флота пожаловался на то, что по Евфрату плавали тела. Два дня спустя Решид ответил: «Евфрат практически не относится к нашему вилайету. Тела, плывущие по реке, вероятно, принесло из провинций Эрзурум и Харпуг. Тех, кто умер здесь, либо бросили в глубокие заброшенные пещеры, либо, как это часто случается, сожгли. Нет причины хоронить их»[4138].

К концу июля колонны депортируемых из северных регионов начали прибывать в пункты назначения. 27 июля Рёсслер заявил: «Недавно армяне из Харпута, Эрзурума и Битлиса прошли через Рас-эль-Айн (в настоящий момент они находятся на конечной станции Багдадской железной дороги). Отчеты об армянах из Харпута свидетельствуют о том, что мужчин отделили от женщин в деревне в нескольких часах пути к югу от города. Они были убиты, а их тела были сложены по обеим сторонам дороги, по которой позже прошли женщины»[4139]. 30 июля тот же Рёсслер вновь оценил количество депортируемых, прибывших в Алеппо, в десять тысяч, а количество тех, кто достиг Дер-эз-Зора, в пятнадцать тысяч человек[4140]. В докладе от 24 июля М. Гюйс, французский консул в отставке, сообщил «о проходе тысяч людей, все армянские григориане, через город Алеппо». Далее он отметил, что «после двух- или трехдневного пребывания в специально отведенных для них местах эти несчастные, большинство из них мальчики, девочки, женщины и пожилое люди (для молодых людей были определены другие пункты назначения, где они якобы должны были исполнить свои военные обязательства), были отправлены в Идлиб, Марру, Ракку, Дер-эз-Зор, Рас-эль-Айн или пустыню Месопотамии, в места, которые по общему предположению, должны были стать их могилами»[4141]. В конце мая 1915 г. первый импровизированный лагерь для киликийских депортируемых из Зейтуна, Дёртьёла и Хасан Бейли появился на севере Алеппо, в Бабе[4142]. Основная масса колонн, однако, прибыла в июле и августе: «Тысячи вдов, без единого взрослого мужчины, прибыли в Баб; они прибыли из регионов Армении по дороге Мунбудж, в ужасном состоянии, полураздетые. Они должны были отправиться в Алеппо. Количество первых прибывших говорит нам о том, что они были уроженцами Кирга, расположенного в вилайете Ван. Эти люди, а также от десяти до двадцати групп, прибывших после них, были в колоннах от пятисот до трех тысяч человек, включая несчастных детей в неподдающемся описанию жалком состоянии»[4143]. 31 августа, по точным подсчетам Джесса Б. Джексона, американского консула в Алеппо, 32 751 депортируемый прибыл в Алеппо только по железной дороге; 23 675 из них были взрослые и 9076 — дети[4144].

Сеть транзитных и концентрационных лагерей на севере Алеппо

Перед прибытием в Алеппо колонны проходили через транзитные лагеря. То, через какой лагерь они должны были пройти, зависело от выбранного маршрута. Таким образом, депортируемые из Западной Анатолии или Фракии, прибывшие по третьему маршруту в конце лета и осенью 1915 г., находились в лагерях Конья и Бозанти перед отправкой далее в Османие, расположенный у подножия Аманосских гор в самой восточной части Киликийской равнины[4145]. Транзитный лагерь был создан в месте, известном как Канлыгечит, возле железнодорожной станции Мамура: в августе, сентябре и октябре 1915 г. через него прошло в среднем несколько десятков тысяч депортируемых. «Многие из них голодали, многие были больны, а санитарные условия можно себе представить […] В какой-то момент все палатки были на месте, а уже в следующую минуту можно было видеть только массу бегущих людей. Кого-то гнали штыками и убивали, семьи разделялись и теряли друг друга, грудных детей и стариков бросали»[4146]. Этот импровизированный лагерь регулярно опустошался в период между июлем и декабрем 1915 г. по приказам Субдиректората по работе с депортируемыми, который, таким образом, выдавливал выживших в направлении Ислахие, на восточные склоны Аманосских гор. Начальник управления по депортации [«Sevkiyat müdürü»] отправился в Канлыгечит, чтобы лично контролировать эвакуацию: «Он дал распоряжение большому количеству полицейских и сотням ополченцев окружить эту несчастную толпу практически умирающих людей и, под угрозой кнутов и дубинок, приказал отправляться в Ислахие»[4147]. По словам Ерванда Отяна, прошедшего через этот лагерь в октябре, из сорока тысяч депортируемых, отправленных в Ислахие, на другую сторону Аманосского хребта дошла только половина[4148]. Однако согласно сообщениям Паулы Шафер и Беатрис Ронер, которые в течение нескольких недель занимались тем, что обеспечивали депортируемых Мамуры едой и медицинской помощью, в лагере снова появились «тысячи крошечных низких палаток, сделанных из тонкого материала» в период между серединой ноября и серединой декабря[4149]. Похоже, что около сорока тысяч депортируемых нашли там свое последнее пристанище на протяжении осени 1915 г.

Чтобы добраться до Ислахие, а затем до Сирийской равнины, им нужно было идти маршрутом, который обязывал их пересечь Аманосские горы. По сообщениям швейцарских миссионеров, он был усыпан гниющими телами. Выжившие отправлялись дорогой, которая вела по горным вершинам через Хасанбейли, а затем спускалась на равнину, где снова начиналась Багдадская железная дорога. Ислахие был первым концентрационным лагерем в вилайете Алеппо. «Это, — как сказал немецкий миссионер, — самое печальное, что я видел. Прямо на входе лежала груда мертвых тел […] в непосредственной близости от палаток больных смертельной дизентерией. Количество грязи в палатках и вокруг них невозможно было описать. Только за один день погребальная служба похоронила ни много ни мало 580 человек»[4150]. Священник Григорис Балакян, который провел в регионе несколько месяцев и посещал лагерь осенью 1915 г., сообщает, что Субдиректорат по работе с депортируемыми, использовав недостаток ополченцев и средств транспортировки как предлог, намеренно позволил непрерывно прибывавшим колоннам заполнить лагеря, делая невозможным обеспечение депортируемых предметами первой необходимости и создавая условия для распространения эпидемий: «Люди прибывали в Ислахие тысячами; а уходили ежедневно всего несколько сотен… Были дни, когда депортируемые умирали десятками палаток, даже не десятками, а сотнями, в то же время невозможно было найти здоровых людей, которые могли бы собрать и похоронить умерших… Жертвами были в первую очередь армянские дети… Территория, которая развернулась перед нами, была похожа на поле сражения. Равнина выше Ислахие была покрыта многочисленными земляными насыпями, большими и маленькими. Это были могилы армян, от пятидесяти до сотни тел каждая… Некоторые, к сожалению, были такими же высокими, как холмы»[4151]. По нашим подсчетам, шестьдесят тысяч депортируемых умерли от голода или тифа за десять месяцев, которые действовал лагерь Ислахие, с августа 1915 по весну 1916 г.[4152].

Лагеря в Ражо, Катма и Азазе, расположенные в двадцати километрах к югу от Ислахие на пути в Алеппо, действовали недолго, в пределах осени 1915 г., хотя в течение этого короткого времени значительное количество людей там лишились жизни. В телеграмме от 18 октября 1915 г. временный консул в Алеппо, Хоффман, сообщил своему послу о том, что, по подсчетам начальника Управления по политическим вопросам вилайета [Алеппо], в лагерях Ражо и Катма было сконцентрировано сорок тысяч депортируемых и что другие колонны «из Западной, Центральной и Северной Анатолии были на пути к ним. Триста тысяч человек вынуждены будут продолжить свой путь в южном направлении»[4153]. Лагерь в Ражо располагался примерно в одном километре от железнодорожной станции. В то время это была огромная болотистая местность, усеянная палатками. Депортируемый из Бандырмы рассказал: «Тела грудами были сложены в палатках. Те, у кого не было палаток, укрылись от холода под железнодорожным мостом. Сильный поток, вызванный дождями, внезапно залил это место и вымыл их оттуда: все они утонули. Тела были везде. Выжить удалось лишь немногим»[4154].

В соседнем лагере Катма, который располагался рядом с железной дорогой, зрелище было аналогичным. Ваграм Дадян, приехавший сюда 6 сентября, отметил, что на каждый десяток депортируемых, которые покинули лагерь и отправились на юг, «приходилась тысяча прибывших»[4155]. Нехватка еды и полное отсутствие гигиены, царствовавшие в этом палаточном городе, естественно вызвали вспышку болезни, которая привела к значительным человеческим потерям. При виде такого зрелища наш свидетель понял, что, если ему не удастся покинуть лагерь в очень спешном порядке, его ждет всеобщая судьба, то есть смерть от голода или болезни[4156]. 9 сентября католикос Саак Хабаян побывал в лагере Катма, но, по его признанию, все его попытки походатайствовать перед властями о смягчении доли депортируемых были безуспешны[4157].

Отчеты свидетелей создают впечатление о том, что стратегией руководства «Севкитйята» было довести депортируемых до истощения в лагерях, чтобы создать благоприятные условия для распространения эпидемий. Таким образом, колонны не покидали регион сразу после прибытия: для дальнейшей отправки на юг «Севкийят» отбирал тех, кто был уже достаточно ослаблен продолжительным пребыванием в лагере. Через два месяца после визита католикоса, 8 ноября, Рёслер сообщил канцлеру Германии, Бетман-Гольвегу, что «концентрационный лагерь в Катма представляет собой неописуемое зрелище»[4158]. За несколько недель количество депортируемых там значительно выросло, достигнув за короткий срок максимума в двести тысяч интернированных. В конечном счете, этих людей «перевезли в течение нескольких дней в Азаз, находившийся в часе ходьбы»[4159]. Скопление тел и общие условия в Катма, несомненно, убедили руководств «Севкийята» перенести лагерь в Азаз, чтобы возобновить работу в чистом месте.

Концентрационный лагерь в Азазе действовал немного дольше, до весны 1916 г., но депортируемых в нем было меньше. Один из выживших отметил, что после создания лагеря он не мог «точно» сказать сколько там было палаток, но, по некоторым подсчетам, их было от пятнадцати до двадцати тысяч: «Это количество я не считаю преувеличенным, потому что… невооруженным глазом невозможно было целиком увидеть этот гигантский палаточный лагерь», в котором повсюду царила дизентерия, «абсолютная» бедность, а количество умерших «не поддавалось подсчетам»[4160]. Выживший сообщил: «По ночам [население лагеря] подвергалось нападениям грабителей… Земля под провисшими палатками, сделанными из того, что попадалось под руку, была завалена умершими и еще живыми. Многие люди валялись среди экскрементов, пораженные голодом. Запах смерти царил повсюду. Кто-то использовал мертвых как подушки; другие накрывались телами умерших, чтобы хоть как-то защититься от холода… Могильщики были не в состоянии даже убрать все тела… Каждый день колонны уводили силой»[4161]. По словам Арама Антоняна, осенью 1915 г. в этих двух лагерях от голода или болезней погибли шестьдесят тысяч депортируемых[4162]. Ейюб Сабри, один из руководителей Субдиректората по работе с депортируемыми, похоже, лично контролировал отправку колонн из этих лагерей. Один из свидетелей так описывает один из случаев вмешательства Сабри: «Я еще никогда и нигде не сталкивался с теми методами, которые Ейюб-бей использовал в отношении небольшого числа колонн, сопровождаемых им. Верхом на лошади, окруженный своими людьми, он нападал на палатки, растаптывая больных, лежащих на земле, лошадиными копытами… Но этого Ейюб-бею оказалось недостаточно; возбужденный этим зрелищем, он время от времени доставал из кобуры свой револьвер и разряжал его в толпу депортируемых»[4163].

Эти лагеря были закрыты в конце осени 1915 г., а выжившие были депортированы по причинам, которые не ушли от внимания консула Германии Рёсслера. «В ноябре и начале декабря [1915] г., — пишет он, — депортируемых собирали в шеренги, равные по длине железной дороги между Аданой и Алеппо, особенно в Ислахие и Катма [=Азаз]. По военным причинам власти хотели убрать их из этого района, чтобы расчистить тыл армии и защитить ее от эпидемий. Они начали эвакуировать их в Рас-эль-Айн по железной дороге, но, поскольку ожидало их не что иное, как смерть, а также, поскольку на поезде невозможно было перевозить и солдат, и армян, последних, в конечном счете, отправили пешком из Ислахие и Катма в Ахтерим, а оттуда в Баб»[4164]. Другими словами, жалобы со стороны военных помешали «Севкийяту» выполнить свою миссию в регионе.

Лагерь в Бабе — это отдельный случай. Транзитный лагерь был создан в получасе от города еще до притока депортируемых, начавшегося в конце мая 1915 г.; он принимал депортируемых, которые до июля были спешно разбросаны по окружающим арабским деревням. Лагерем руководили каймакам Шафи-бей, который занимал эту должность с 15 октября 1914 по 27 марта 1916 г., и «Севкийятом мемури», Мухаррим-бей. В августе, когда количество депортируемых стало расти, им больше не разрешали селиться в близлежащих арабских деревнях[4165], а держали в концентрационном лагере, созданном Мухарримом. Созданный на глинистом участке, во время дождя лагерь превращался в настоящее озеро. «Палатки погружались в воду и наполнялись снегом», — отмечал выживший, который прибыл в лагерь в конце декабря 1915 г.[4166] В июле и августе население лагеря мгновенно увеличилось по причине прибытия «тысяч вдов без единого взрослого мужчины; они пришли из регионов Армении по Мунбуджской дороге в ужасном состоянии, полуголые… Эти вдовы, а также от десяти до двадцати колонн, прибывшие вслед за ними, были в караванах, в которые входило от пятисот до трех тысяч человек, включая несчастных детей в неописуемо жалком состоянии, напоминавших человеческих монстров»[4167]. Они проследовали своим маршрутом в направлении Алеппо и сирийских пустынь после того как провели в лагере несколько дней или недель. По словам Антоняна, именно в октябре 1915 г. Баб получил статус транзитного лагеря для колонн, прибывающих с севера. Первым начальником лагеря был некий Джафер; вскоре его сменил Шевкет-бей[4168].

С началом зимы и с прибытием депортируемых из лагерей Ислахие и Катма-Азаз эпидемия тифа вспыхнула и в Бабе. Ежедневно здесь умирало от четырехсот до пятисот человек. Каждый день сюда прибывало столько депортируемых, что не хватало колонн, которые отправлялись на юг, чтобы уменьшить население лагеря[4169]. Глава Субдиректората по работе с депортируемыми, Абдуллахад Нури, начальник лагеря, Шевкет-бей, и новый вали Алеппо, Мустафа Абдулхалик, подвергли критике работу каймакама Баба, Шафи-бея, за то, что депортируемых отправляли на юг слишком медленно; это было, вероятно, из-за того, что каймакам вымогал у них деньги. Более решительному начальнику соседнего лагеря Ахтерим, Мухаррим-бею, понадобилось всего два с половиной месяца, чтобы освободить лагерь[4170].

В системе, созданной руководством «Севкийята» с целью продвижения депортируемых из одного лагеря в другой, Баб и Ахтерим в конце осени 1915 г. были последними пунктами на пути в Алеппо. После эвакуации лагерей в Мамуре, Ражо и Катма все депортируемые, прибывавшие с севера, содержались там вместе в санитарных условиях, которые свидетели описывают, как что-то из Данте; это повлекло большое количество смертей. Все говорит о том, что, вынуждая депортируемых жить такими крупными группами, руководство «Севкийята» не имело никакой иной цели, хроме их уничтожения, надеясь на последствия таких огромных концентраций людей и природных явлений. Система, которая, безусловно, была эффективной, тем не менее вызвала нежелательные побочные эффекты, похожие на те, которые наблюдались в северных лагерях. Эпидемии, вспыхнувшие в регионе, захватили гражданское население и армию. Мы знаем, например, что от двадцати до тридцати арабских деревенских жителей ежедневно умирали от брюшного тифа в Бабе зимой 1915/16 г., несмотря на снегопады, которые были необычно сильными для этих южных областей. Руководство «Севкийята», должно быть, поэтому получило категорический приказ улучшить катастрофические санитарные условия, которые они сами искусственно создали. Чтобы исправить бедственное положение, Нури назначил Мухаррима начальником лагеря в Бабе, поручив ему ликвидировать его; для выполнения задачи ему понадобилось несколко месяцев. По словам Арама Антоняна, в январе 1916 г. руководство Алеппо решило «полностью очистить всю провинцию Алеппо от армян». Даже первых депортируемых, которые нашли убежище в деревнях региона, выгнали «и отправили на скотобойни в Дер-эз-Зор». Следует, однако, добавить что деятельности Мухаррима в Бабе само, по себе было недостаточно для того, чтобы воплотить это решение в жизнь. Поэтому Нури-бей назначил себе в помощь военного командира Сулеймана-бея наряду с двумя сотнями погонщиков мулов, а также с каймакамом Мунбуджа, Небихом-беем. Небих «совершил значительный подвиг, за неделю выполнив приказ об отправке всех депортируемых своего региона Алеппо в Мескене», будучи в должности особого представителя [«мемури максус»]. Каймакаму Килиса также была поручена особая миссия. Таким образом, получается, что, предоставив депортируемым возможность селиться по мере сил в деревнях к северу от Алеппо, власти решили отправить их дальше на юг, в Мескене, тем самым не давая им пройти через Алеппо[4171].

По самым скромным подсчетам, от пятидесяти до шестидесяти депортируемых оставили свои жизни в Бабе между октябрем 1915-го и началом весны 1916 г., согласно отчету священника Даджада Арсланяна, который взял на себя обязанность хоронить мертвых в период между концом ноября 1915-го и началом февраля 1916 г.[4172] Эти цифры подтверждают как главный могильщик лагеря, некий Хагоп (могильщикам, набранным из рядов депортируемых, разрешалось оставаться со своими семьями до закрытия лагерей), который насчитал 1209 умерших за два дня, 11 и 12 января 1916 г., так и консул Германии, Рёсслер, который в своем отчете от 9 февраля отметил, что в том же лагере за два дня умерло 1029 человек[4173].

Смертельные ловушки Лале и Тефрисе, расположенные неподалеку, на второстепенной дороге, соединявшей Баб и Мескене без прохода через Алеппо, были, по словам одного из депортируемых, «настоящим кладбищем». Люди, «вероятная продолжительность жизни которых в целом равнялась в лучшем случае нескольким дням», сгонялись сюда «для того, чтобы судьба этих многих тысяч людей решалась подальше от центров». По словам Ованеса Хачеряна, уроженца Бардизага, едва ли двадцать процентов людей, которые прошли через эти лагеря, достигли Мескене[4174]. Этот тип промежуточного лагеря, по сути, представлял собой отрезок заброшенной земли, который контролировался лишь небольшой группой, состоявшей из нескольких ополченцев или жандармов. Это дало возможность сконцентрировать умирающих в одном месте, чтобы властям не пришлось оставлять такое большое количество тел лежащими по обеим сторонам дороги. Имеющаяся в нашем распоряжении информация свидетельствует о том, что эти два места, деятельность которых была тесно связана с деятельностью лагерей в Ахтериме и Бабе, действовали с декабря 1915-го по март 1916 г.

Последний из лагерей, расположенных к северу от Алеппо, Мунбудж, также случай особый, потому что его главной задачей с момента создания было служить местом интернирования армянского духовенства, от простого деревенского священника до предстоятеля епархии. Расположенный в нескольких десятках километров к северо-востоку от Алеппо по пути в Рас-эль-Айн, лагерь был открыт осенью 1915 г. по требованию Джемаля-паши, с целью отделить духовенство от общего населения. В момент наивысшей активности в нем находилось не менее тысячи «каханас» (женатых священников) и их семей. Он был окончательно эвакуирован в январе и феврале 1916 г. каймакамом Мунбуджа, Небихом-беем, который лично наблюдал за перемещением интернированного духовенства в Мескене по линии Евфрата[4175]. В 1917 г. здесь в живых оставалось всего от семидесяти до восьмидесяти армян благодаря армянскому заступнику, который регулярно давал властям взятки.

Ерванд Отян, оказавшийся в этом людском потоке в конце ноября 1915 г., сообщает, что, по слухам, которые в то время ходили среди депортируемых, им необходимо было любой ценой остаться в Алеппо и избежать попадания в Дер-эз-Зор и лагеря в Катма и Ражо[4176]. Это свидетельствует не только о том, что информация все-таки ходила среди изгнанных, но также и о том, что некоторые из них все еще были способны избежать судьбы, уготованной им «Севкийятом». Несмотря на расслабленность местных властей, вероятно, мотивированных взятками, которые они получали, некоторые приказы нарушить было трудно. Например, была запрещена продажа билетов на поезда в Алеппо армянам; этот приказ добросовестно соблюдался. В город невозможно было попасть тайно, потому что, как пишет Отян, на каждой железнодорожной станции проводились очень тщательные обыски. Поэтому депортируемым приходилось идти пешком, не заходя в город; еще труднее им было останавливаться в гостиницах, владельцы которых получили строгий приказ не размещать их у себя[4177].

Попасть в Алеппо и найти там убежище для депортируемых было вопросом жизни и смерти. Они надеялись слиться с толпой жителей этого города и воспользоваться помощью, которую им могли оказать армянская община и иностранные дипломаты или миссионеры, жившие там. Что касается властей, то после импровизаций первых нескольких недель, в течение которых тысячи депортируемых просочились в город, они быстро поняли, что было необходимо, если они хотели, чтобы их план уничтожения дал результат, мобилизовать все имеющиеся средства, чтобы закрыть для депортируемых въезд в сирийский мегаполис.

Примерно 5 июня 1915 г. консул Джексон заметил, что несколько потоков депортируемых из Мараша, Зейтуна, Хасанбейли, Османие, Бахче, Аданы, Дёртьёла и Хаджына прибывали в Алеппо пешком и что две тысячи шестьсот беженцев получили разрешение остаться в городе[4178].

Когда Кеворпэ Папазян, главный секретарь архиепископства Аданы и представитель католикоса у Джемаля-паши, проезжал через Алеппо, возвращаясь из Алея в середине июня, он стал свидетелем прибытия первых депортируемых с севера, в основном «женщин и детей от восьми до десяти лет»; они расположились на внутренних дворах церквей и школ, а главным образом, монастыря, принадлежавшего конгрегации Св. Джеймса в Иерусалиме («Хокедун»), Католикос Саак приложил большие усилия, чтоб г облегчить долю депортируемых, даже писал кайзеру Вильгельму по совету консула Германии, Рёсслера. Ежедневно от пятидесяти до семидесяти человек в Алеппо умирали от сыпного или брюшного тифа, несмотря на усилия армянского комитета по оказанию помощи, созданного под руководством Саркиса Джиерджяна для обеспечения депортируемых предметами первой необходимости и медицинской помощью. Эти депортируемые по большей части были в Алеппо только транзитом; полиция следила за тем, чтобы их как можно быстрее отправляли из города[4179]. По словам Рёсслера, эти первые группы изгнанных были рассредоточены по деревням на востоке[4180], вероятно, по инициативе вали Джемаля или его преемника. Только в начале июля американский миссионер Кейт Эйнсли видела колонны, прибывающие в Алеппо, в особенности группы депортируемых из Хаджына[4181].

Переписка депутата парламента Григора Зограба с женой во время его месячного пребывания в Алеппо (с 16 июня по 16 июля 1915 г.), где его сопровождал Вардгес Серингюлян, дает представление о том, что начинало происходить в регионе. Зограб совершенно ясно писал о том, что «занавес опускается»[4182]. Пока Зограб был в Алеппо, Джелаля перевели в Конья, после того как он отказался выполнять приказы, полученные из столицы.

С этого момента события начали развиваться быстрее. Все больше и больше депортируемых ежедневно прибывало в город. По словам американского и немецкого консулов Джексона и Рёсслера, двух людей, которые, несомненно, больше других знали о методах, которые использовало правительство Османской империи в отношении депортируемых армян, власти Алеппо постепенно потеряли контроль над ситуацией. Далее Рёсслер отметил, что не со всеми депортируемыми обращались одинаково, а зависело все от того, откуда они были: киликийцам власти помогали, хотя и не регулярно, тогда как армянам из восточных провинций никакой помощи не оказывалось[4183]. В этих условиях эпидемия холеры, вспыхнувшая в северных лагерях, в сентябре достигла Алеппо, вынудив власти эвакуировать депортируемых из города примерно по четыре-пять тысяч человек в неделю; их грузили в вагоны для перевозки скота или в товарные вагоны и отправляли в Дамаск или Хавран[4184]. В сентябре 1915 г. д-р Мартин Нипаге, немецкий учитель германской Реальной школы (Deutsche Realschule) в Алеппо, отметил следующее: «Мне рассказали, что в различных кварталах Алеппо было огромное количество голодающих людей, жалкие остатки которых называли «колонны депортации»… Чтобы подтвердить мнение, которое у меня сложилось на основании данной информации, я побывал в каждой части города, где можно было найти армян — точнее, то, что осталось от колонн депортации. В полуразрушенных караван-сараях [ханах] я обнаружил груды разлагающихся тел и среди них еще живых людей, делавших свои последние вздохи. В других местах я нашел большое количество больных и голодающих людей, оставленных на произвол судьбы. Возле нашей школы было четыре таких хана, в которых находилось от семисот до восьмисот голодающих армян… Напротив нашей школы, в одном из этих ханов, были остатки одной их этих колонн депортации, около четырехсот истощенных людей, среди которых было примерно сто детей от пяти до семи лет Большинство их них страдали от сыпного тифа или дизентерии. Когда входишь во внутренний двор, создается впечатление, что ты входишь в сумасшедший дом. Если приносишь им еду, складывается ощущение, что они забыли, как нужно есть. Их желудки, ослабленные месяцами голодания, были не способны переваривать еду. Если им давали хлеб, они равнодушно его откладывали; они там лежали тихо, ожидая смерти… А что будет с теми несчастными, а сейчас это только женщины и дети, которых преследовали по всему городу и его окрестностям и отправляли в пустыни тысячами? Их перегоняют с места на место до тех пор, пока тысячи не станут сотнями, а сотни маленькими группами, и эти группы гонят еще дальше, пока, наконец, от них ничего не остается. Таким образом, цель поездки была достигнута»[4185].

Только в начале ноября 1915 г. власти закрыли депортируемым доступ в Алеппо, запретив им также отправляться по железной дороге на юг, в направлении Гамы и Хаврана. С этого момента их стали систематически отправлять, пешком или на поездах, либо «по маршруту движения Багдадской железной дороги» в направлении Рас-эль-Айна, либо по «течению Евфрата» в направлении Дер-эз-Зора[4186]. Эти радикальные меры, вероятно, не могли не быть связаны с одновременным приездом, двумя неделями ранее, нового вали, Мустафы Абдулхалика, и Абдуллахада Нури, который теперь возглавлял усилившийся Субдиректорат по работе с депортируемыми. С этого момента мы уже имеем дело не просто с представителем стамбульского отделения ИАММ, как во внутренних провинциях, хоть он даже и имел звание «Севкийят мюдюрю», а с настоящим административным аппаратом, который продолжил создание сети концентрационных лагерей вдоль Евфрата. Не дать депортируемым отправиться дорогами, ведущими на юг, которые считались менее смертоносными, потому что вдоль них не было вереницы концентрационных лагерей, и заменить эти дороги маршрутами следования Багдадской железной дороги и течения Евфрата — таковы были меры, единственной целью которых было более эффективное уничтожение депортируемых. Более того, в депеше своему посольству от 8 ноября 1915 г. вице-консул Германии в Александретте, Хоффман, передал замечания недавно назначенного помощника Абдуллахада Нури, Ахмеда Ейюба Сабри, которые не оставили сомнений относительно политики, которую избрало правительство: «Вы по-прежнему не понимаете, чего мы хотим; мы хотим стереть “армянскую” расу», — сказал Нури[4187].

Несмотря на надежды, которые Алеппо вселял в депортируемых, желавших избежать отправки в лагеря на востоке и юго-востоке, этот город был труднодостижим. Город кишел полицейскими и тайными агентами, которые держали руку на пульсе благодаря широкой сети информаторов, включая армян, таких как Аршавир Саакян. Однако если кому-то удавалось попасть в город, всегда можно было найти убежище. На практике присутствие тысяч армян, живущих тайно, охотно принималось, так как это предоставило множеству должностных лиц, полицейских и даже военным неожиданный источник доходов. Постепенно сложилось то что можно назвать правилами игры, и очень редко случалось так, что кто-то, кому удавалось сохранить деньги или ценности, не мог найти общего языка с властями. Во всяком случае, такая ситуация существовала, пока не вступили в должности Абдулхалик и Нури в октябре 1915 г. Однако их прихода оказалось недостаточно для того, чтобы положить конец корыстной благожелательности местных властей. Им пришлось вступить в не менее чем десятимесячную борьбу, чтобы остановить поток депортируемых, которым удалось спрятаться в Алеппо.

Официальные и тайные армянские сети информации и помощи, которые действовали в Алеппо и его окрестностях

Ранее по инициативе католикоса Саака II Хабаяна, нашедшего убежище в Алеппо в конце июня, видными членами армянского сообщества был сформирован Комитет по оказанию помощи беженцам[4188], который насчитывал около тринадцати тысяч человек и имел репутацию хорошо организованной структуры. Члены комитета, прожившие не менее десяти лет в сирийском мегаполисе, освобождались от депортации. Деятельность Комитета по оказанию помощи беженцам состояла в том, чтобы давать приют сиротам и подыскивать жилье для депортируемых, которые добрались до Алеппо. Саак II в этот период неоднократно встречался с Джемалем-пашой; и каждый раз он призывал его принять меры для облегчения страданий депортируемых. Армянская протестантская и католическая церкви создал свои организации по оказанию помощи беженцам[4189].

Однако в начале ноября, возможно, по инициативе нового вали, Абдулхалика, Саак II и его окружение вынуждены были переехать в Иерусалим[4190]. В то же время прибытие в Алеппо большого количества депортируемых из Стамбула, таких как д-р Погосян, назначенный временным городским врачом, сделало возможным создание подпольной сети, которая постепенно укрепила свою структуру и стала проводить свои операции не только в Алеппо, но и в соседних регионах; более того, у них были связи, которые дотягивались до столицы. Помимо Погосяна, психиатра, в эту группу входили опытные боевики, такие как Марзбед и Газар Чарек. Наконец, она могла рассчитывать на помощь представителей местной аристократии, таких как братья Оник и Арменаг Мазлумян, владельцы знаменитого отеля «Барон» и близкие друзья Джемаля-паши; целого ряда сотрудников армянской железной дороги[4191], без которых не могло обойтись правительство, и очень уважаемых людей, таких как протестантские священники Агарон Чираджян, приехавший из Мараша, и Ованес Ескиджян. Между этими людьми сложилось что-то вроде разделения труда: некоторые занимались сиротами (оба священника), другие спасением и предоставлением укрытия для молодых людей и интеллигенции, собирая информацию и создав сеть, которая оказывала прямую помощь депортируемым на территории вплоть до самого Дер-эз-Зора. Благосклонное отношение консула Джесса Джексона и, с некоторыми вполне понятными оговорками, Вальтера Рёсслера, облегчило перевод значительных сумм, которые требовались сети для помощи депортируемым. Швейцарская миссионерка Беатрис Ронер и ее коллега Паула Шафер сыграли крайне важную роль в организации операций по оказанию помощи и получении значительной финансовой помощи. Обе они были членами немецкой миссионерской организации, известной как Deutscher Hülfsbund für christliches Liebeswerk (Немецкий христианский благотворительный фонд. — Прим. пер.); это, а также содействие Фреда Шепарда, врача американского госпиталя в Айнтабе, помогли им получить необходимые средства, которые были собраны в США Американской коллегией комиссаров зарубежных миссий[4192].

Несмотря на то что министр внутренних дел обнаружил в конце июля 1915 г., что два армянских эмиссара, отправленные из Алеппо в Дер-эз-Зор, передавали деньги депортируемым, и издал приказ об их аресте[4193], многие из них остались нераскрытыми и выполняли свои миссии, не вызывая подозрений. Так, Марзбед выдал себя за курдского торговца животными из Битлиса по имени Хаджи Хусейн. Он отправился на строительную площадку Багдадской железной дороги в Интилли, где его в качестве финансового контролера наняла немецкая фирма[4194]. Получивший образование в Германии и хорошо говорящий по-немецки, Марзбед под именем Хаджи Хусейна и под защитой руководства немецкой компании использовал свое привилегированное положение для свободного передвижения и тайного оказания помощи своим соотечественникам.

Писатель Ерванд Отян, например, сумел попасть в Алеппо благодаря помощи Пилига Арпиаряна, сотрудника железной дороги; затем он попал к д-ру Погосяну, который нашел ему убежище в городе. Там он часто находился в компании преподобного Крузяна, руководителя приюта под покровительством немецкой женщины, подруги Джемаля, которая толерантно относилась к данному армянскому учреждению. Там он также встретил одного из депортированных из Трапезунда, который сумел безопасно добраться до Алеппо, Кайтзага Арабяна. Когда он столкнулся с проблемами, он обратился, как и следовало ожидать, к Онику Мазлумяну, чей отель «Барон», будучи часто занятым сотрудниками генерального штаба 4-й армии, был раем для интеллигенции, выметенной из потока депортируемых[4195]. Одним из видов деятельности сети было спасение жизней литераторов, исходя из понимания того, что «выживание нации» может быть обеспечено, только если у них будет преимущество над другими.

Арам Антонян, который под защитой братьев Мазлумян скрывался в течение нескольких месяцев, начал заблаговременно собирать материалы, касающиеся ликвидации его соотечественников; эти материалы подробно использовались в четвертой части данного исследования. В отеле «Барон» Антонян видел, как главные инициаторы геноцида прогуливались и обедали за счет владельцев отеля. Некоторые из них без колебания заявляли о том, что привело их в Сирию.

Конечно, такие активные усилия братьев Мазлумян, «Баронов», не могли остаться незамеченными администрацией младотурок. Когда братьев раскрыли, они были высланы в Захле, на равнине Бекаа, в сентябре 1916 г. Другая заметная фигура, д-р Самуэль Шмавонян, который оказывал бесплатную медицинскую помощь сиротам в приюте, созданном преподобным Агароном Шираджяном, предстал перед судом и был приговорен к пятнадцати годам тюрьмы. После регулярных пыток он был «освобожден», но в таком состоянии он вскоре умер от ран[4196]. Его ликвидация привела к закрытию некоторых источников помощи.

Репрессивные действия, предпринятые вали Абдулхаликом, полностью не отрезали поток беженцев в Алеппо из-за больших размеров города, которые не позволяли властям контролировать все. Кто-то сумел попасть в город тайно; более состоятельные давали взятки должностным лицам. Однако наибольшей группе депортируемых удалось спастись благодаря, прежде всего, сплоченности сети, созданной в Алеппо при активной поддержке американских дипломатов и миссионеров. Эта сеть действовала настолько эффективно, что к концу 1915 г. в Алеппо насчитывалось сорок тысяч нелегально проживающих депортированных армян[4197]. Власти, узнав о поддержке, которую иностранные консульские службы оказывали этим людям, дали им строгое указание не оказывать никакой помощи армянам. Несмотря на этот запрет, некоторые западные дипломаты и миссионеры, в особенности американские, без колебания взяли на себя личные обязательства по оказанию помощи жертвам. Американские миссии даже смогли собрать сто тысяч долларов для «жертв чрезвычайной обстановки» на Ближнем Востоке[4198]. Этим фондом руководил американский консул Джесс Джексон.

Однако самой важной задачей было спрятать тысячи вдов и детей, нашедших убежище в городе. Многие из них были помещены в семьи, христианские семьи в целом и армянские семьи в частности; девушек и женщин чаще всего нанимали в качестве домработниц. Тем не менее нехватка еды, имевшая место в городе, помешала развитию этой системы, которой также препятствовало преследование со стороны властей, которые всеми возможными способами пытались пресечь гуманитарную деятельность пе оказанию помощи армянам[4199].

Американский консул финансировал немецкий «Hülfbund» (Благотворительный фонд. — Прим. пер.) и выплачивал ежемесячное жалование Комитету по оказанию помощи, созданному армянским прелатством Алеппо. Джексон отмечает, что в одно и то же время двое представителей армянской аристократии из Алеппо походатайствовали перед Ахмедом Джемалем, командующим Четвертым армейским корпусом, от имени своих соотечественников, нашедших убежище в городе. Они предложили Джемалю взять депортированных на бесплатную работу в армию. Американский консул не сказал, кто были эти аристократы, но армянские источники сообщают, что одним их них был д-р Алтунян[4200]. Джемаль-паша принял предложение и в течение двух месяцев заработали шесть предприятий, нанявших более десяти тысяч человек, в основном женщин и девушек. Они пряли шерстяную ткань и шили одежду для нужд армии; что же касается немногочисленных армянских мужчин, они работали кузнецами, портными или плотниками. С ними обращались как с рабами и заставляли работать в ужасных условиях, а единственное, что им за это давали, это немного еды, чтобы они не у мерли от голода[4201].

Эпидемия сыпного тифа, привезенная в Алеппо большим количеством армян, естественно, привлекла внимание командующего Четвертым армейским корпусом и немецких офицеров из его генерального штаба, особенно когда она начала поражать солдат и вызвала настоящую санитарно-гигиеническую катастрофу[4202]. Были необходимы срочные меры, чтобы преодолеть это бедствие. В результате, у Джемаля не было другого выбора, кроме как одобрить решение открыть больницу под руководством д-ра Алтуняна для лечения депортированных армян[4203].

Другой серьезной проблемой было катастрофическое положение тысяч сирот, скопившихся в Алеппо, где они были оставлены на волю судьбы. Эти дети скитались по улицам, голодные и больные. Некоторых брали местные семьи, но большинству приходилось обходиться без какой-либо помощи. Один из них, Андраник Дзаругян, позднее писал, что для того, чтобы добыть еду, они собирались в банды и грабили магазины города, иногда ценой собственных жизней[4204]. Самой важной в этом вопросе инициативой, принятой в Алеппо, было, вне всякого сомнения, создание преподобным Агароном Шираджяном приюта 31 июля 1915 г. Тот факт, что такого рода учреждение может быть создано в период, когда власти воплощали в жизнь свой план по уничтожению армян, может показаться парадоксальным. Однако приют был открыт в то время, когда потоки депортируемых прибывали в Алеппо, и до назначения Абдулхалика на пост вали; что более важно, инициативу поддержали немецкий и американский консулы, а также немецко-швейцарская миссия. Так как именно они ходатайствовали перед Джемалем-пашой о создании этого учреждения[4205]. Но оно было создано, прежде всего, благодаря смелости и решительности Шираджяна. Депортированный из Марата, нашедший убежище в Алеппо, он, не теряя времени, организовал гуманитарную деятельность, собирая брошенных детей, как правило, больных или умирающих, в доме, расположенном рядом с консульством Германии в окрестностях Акабы, который был ему бесплатно предоставлен швейцарским бизнесменом, работавшим в Алеппо, Эмилем Золлингером[4206]. Каждый день дети, страдающие от холеры, сыпного тифа, трахомы или дизентерии, от которых часто оставались кожа и кости, поступали в приют, куда Шираджян принимал их всех без исключения, а д-р Шмавонян лечил их, пока его не арестовали. Этот импровизированный приют на самом деле представлял собой скромное здание с соломенной крышей, которое служило спальным помещением. Хотя дети часто здесь умирали, приют, тем не менее, оказывал значительную помощь. В течение последующих месяцев Шираджян расширил свое учреждение, сняв еще два дома, главным образом благодаря д-ру Асатуру Алтуняну, армянскому аристократу, который, как известно, был в дружеских отношениях с Джемалем. Алтунян, будучи начальником авторитетного госпиталя, в котором лечились некоторые высокопоставленные лица Османской империи, имел многочисленные связи, которые он мог использовать на протяжении всей войны, чтобы защитить приют Шираджяна. Вышестоящие чиновники Османской империи предпринимали многочисленные попытки закрыть приют, а самого Шираджяна неоднократно сажали в тюрьму и угрожали депортацией. Как-то раз представители местного правительства побывали в некоторых из этих зданий и забрали восемьдесят сирот, которых затем отправили в пустыню[4207]. Каждый раз, однако, Алтунян и консул Германии ходатайствовали перед Джемалем, и им удавалось спасти приют и его директора[4208].

Кроме того, на протяжении всей войны дочь Алтуняна, Нора, оказывала священнику квалифицированную помощь в управлении приютом, проводя кампании по сбору средств среди армянского сообщества[4209]. Когда количество детей в учреждении увеличилось до такой степени, что этой помощи стало не хватать для их содержания, девушка обратилась напрямую к Джемалю, который после этого приказал армии обеспечить приют едой и необходимыми ресурсами. Но самый важный шаг в истории приюта был сделан, несомненно, когда Джемаль подписал декрет, приказывающий местным властям перестать вмешиваться в его деятельность[4210]. Конечно, было невозможно себе представить, что такое благотворительное учреждение смогло выжить на территории Османской империи без активной помощи немцев и американцев Алеппо. Золлингер, который хоть и был гражданином Швейцарии, но служил консулом Германии в Алеппо, играл важную роль посредника между американцами, немцами и швейцарцами, с одной стороны, и Шираджяном — с другой, обеспечивая возможность перевода в приют значительных сумм денег[4211]. В конце войны количество сирот в учреждении достигло тысячи пятисот[4212]. Во всей этой ситуации есть один показательный момент: все попытки Шираджяна ввести в приюте обучение на армянском языке были строго пресечены властями. Их недобровольная толерантность, очевидно, имела свои границы.

Поддавшись настойчивым требованиям со стороны швейцарских миссионерок немецкого «Hülfsbund» (Благотворительного фонда. — Прим. пер.), Паулы Шафер и Беатрис Ронер, Джемаль разрешил им в конце декабря 1915 г. открыть еще один приют в Алеппо; ему тоже приходилось принимать брошенных армянских детей, хотя и под контролем местных властей. Необходимость улучшения санитарно-гигиенических условий в городе была главным аргументом, который использовали две миссионерки, чтобы переубедить пашу[4213]. Около четырехсот детей нашли приют в этом учреждении; оно имело поддержку консула Германии Рёслера и пользовалось американской финансовой помощью[4214]. Однако легко себе представить, что гуманитарная деятельность немецкой миссии в пользу депортированных армян центральными властями Османской империи воспринималась как угрожающий прецедент, который нужно было остановить любой ценой. Вероятно, именно для того, чтобы положить конец этому предприятию, министр внутренних дел Мехмед Талаат отправил две телеграммы, датированные 23 марта и 3 апреля 1916 г., в адрес местных властей, «напоминая» о том, что только османское правительство имеет право оказывать помощь депортируемым и что, следовательно, все права, предоставленные иностранцам, незаконны. Телеграммы призывали наказывать всех правительственных чиновников, кто нарушит это правило[4215].

Комитет по оказанию помощи депортируемым в Алеппо также заботился о нескольких сотнях сирот в школе, примыкавшей к церкви Сорока Великомучеников. Эти сироты находились под контролем К. Крузяна[4216].

Транзитные лагеря в окрестностях Алеппо

Если первые депортируемые, прибывшие в Алеппо летом и ранней осенью 1915 г., временно расселялись по караван-сараям, то с ноября, как мы видели, вали Мустафа Абдулхалик запретил впускать колонны в город и систематически перенаправлял их вдоль Евфрата или Багдадской железной дороги в направлении Мосула. Вероятно, именно по его приказу Субдиректорат по работе с депортируемыми создал первый транзитный лагерь в часе езды к востоку от города, на Сибиле, огромной равнине, ведущей к сирийской пустыне. Надзор за этим лагерем был поручен Селаникли Ейюбу-бею, лидеру чете и помощнику начальника по депортациям («Севкийят мюдюри»), А управлял им Джемиль Хаким-бей, «Севкийят мемури»[4217]. Каждый день одна колонна прибывала в лагерь, а другая его покидала, направляясь в Мескене и Дер-эз-Зор. Таким образом, на Сибиле всегда было несколько тысяч депортируемых.

Учреждение, предназначенное для армян, тем не менее в городе существовало: огромный караван-сарай в окрестностях Акиола. Во внутреннем дворе этого караван-сарая, названного Кашлдых, стояло большое количество огромных палаток, служивших ранее тюрьмой. Этот лагерь предназначался для взрослых армянских мужчин, которые каким-то чудом оказывались в колоннах, прибывающих в Алеппо, и людей, скрывавшихся в городе, которых задержала полиция или жандармерия во время одной из бесчисленных ночных облав. После трехнедельного пребывания в ужасающем окружении этих людей также отправляли в путь под усиленной охраной[4218]. В Кашлдыхе умерло столько людей, пишет Рёсслер, что «в середине октября было решено сделать новое кладбище за городом. Однако прежде чем власти смогли начать хоронить там умерших, тела пролежали в одной большой куче на открытом воздухе несколько дней»[4219].

Второй лагерь был открыт рядом с Алеппо, в Карлыке, возле деревни на северной окраине города; лагерь был окружен железной дорогой. По словам американского консула Джексона, в Карлыке в любой период времени в среднем находилось пятьсот палаток. От двух до трех тысяч депортируемых жили в них в ужасных условиях, практически без воды. Каждый день умирало сто человек[4220].

Ерванд Отян, находившийся на Сибиле в конце ноября 1915 г., видел там тысячи палаток, в которых жили армяне из Бардизага, Родосто, Адабазара и Эдирне, а также «небольшое количество» армян из Харпута, Диарбекира и Афионкарахисара[4221]. По словам Отяна, Джемаль разрешил трем сотням семей отправиться в «Шам», то есть в направлении Хомса-Гамы и Дамаска, для работы ремесленниками на военных предприятиях. Портные, сапожники, лудильщики и другие мастера пользовались большим спросом. Конечно, каждый пытался найти свое имя в списке людей, которые отправятся на юг, поскольку это было все равно, что получить паспорт на жизнь. Этот административный «везикат» так стремились получить, что «везикаты», выданные людям, которые впоследствии умерли, как утверждает турецкая книга, продавались по очень высоким ценам. Отян, который не владел никакими ремесленными навыками, изменил имя на Асатура и выдал себя за уроженца Бахчеджика/Бардизага.

Ожидая своей очереди покинуть лагерь, Отян стал свидетелем ужасных сцен. Он упоминает, в частности, котлован, вырытый на краю лагеря, в который каждое утро бросали тела тех, кто умер ночью; умершие были прежде всего жертвами эпидемии дизентерии, вспыхнувшей на Сибиле в начале декабря 1915 г. Он также отметил, что турки, арабы и евреи из Алеппо, которые хотели детей, приезжали в лагерь и покупали мальчиков и девочек у их родителей. Бури, холод и дождь уничтожали, прежде всего, тех, у кого не было палаток; отсутствие еды — остальных. В таких условиях этические и моральные стандарты ушли на второй план. Матери часто отказывались продавать своих детей и не всегда поддавались уговорам потенциальных покупателей, которые утверждали, что они все равно умрут и что хотя бы их дети будут спасены. Некоторые матери, которые соглашались на такие продажи, сходили с ума или теряли рассудок вскоре после того как они отдавали своих отпрысков. Наибольшим спросом пользовались дети от семи до десяти лет, особенно девочки. Тысячи мальчиков и девочек были проданы таким образом своими родителями[4222]. Некоторых счастливчиков из Харпута спас д-р Кледжян, городской врач в Алеппо и уроженец Харпута, который взял их к себе домой[4223]. В какой-то степени Комитет по оказанию помощи Алеппо сумел облегчить страдания армян, находившихся в городе транзитом, мобилизовав различные ресурсы для передачи им финансовой помощи, которую Армянский патриархат в Константинополе регулярно отправлял Комитету по различным каналам туда, где руководители лагерей соглашались брать взятки — что происходило, по сути, везде[4224].

В лагере в Марра, немного к западу от Алеппо, зимой 1915/16 г. в среднем в любой период времени содержалось шестьсот семей депортируемых — то есть где-то от трех до четырех тысяч человек — под управлением каймакама Тевфика-бея. Расселенные там по приказу Джемаля-паши, который также приказал раздать депортируемым пшеницу, эти люди стали примером «перемещения» населения; этот лагерь был совсем не похож на типичные огромные лагеря, которые являлись не чем иным, как смертельными ловушками. Несмотря на приказы Джемаля, каймакам организовал некоторое количество небольших колонн и отправил их в сирийские пустыни, вероятно, в результате вмешательства Субдиректората по работе с депортируемыми. Существует вероятность того, что это было сделано также для того, чтобы напугать других депортируемых и вытянуть из них значительные суммы в обмен на обещание не отправлять их. Это продолжалось лишь до следующей весны, когда Рёсслер, немецкий консул в Алеппо, сообщил своему послу, что «16 апреля армян, «расселенных» в Марре и соседних деревнях, силой отправили в направлении Дер-эз-Зора»[4225].

Препятствуя проходу депортируемых через Алеппо, власти, вероятно, стремились как можно надежнее скрыть свои действия от глаз иностранных свидетелей. В этой связи мы видели, что благодаря подпольной работе армян патриарх продолжал получать информацию о ситуации и мог передавать полученную информацию дипломатическим кругам. Завен сообщает, что он регулярно получал новости о Конья от Месропа Нарояна благодаря сотрудникам армянской железной дороги и об Алеппо, хоть и не так часто, благодаря католикосу Сааку II. Например, Саак смог передать патриарху с помощью жены Рёсслера и драгомана немецкого посольства, Гайка Тайкесеняна, точное описание ситуации в тот момент, когда колонны перестали прибывать в Алеппо[4226]. В телеграмме своему шурину Мустафе Абдулхалику — 1 декабря 1915 г. Мехмед Талаат жаловался, что «американские консулы получают информацию подпольным путем», данное утверждение ставит под сомнение правдивость его высказывания о том, что он не знал об условиях, в которых осуществлялась депортация. «Сейчас, — писал он, — для нашей политики важнее всего убедить иностранцев, бывающих в этом регионе, в том, что единственная цель депортации состоит в изменении места жительства людей. Поэтому важно в данный момент демонстрировать тактичное поведение, чтобы сохранить формы, и применять известные методы только в тех местах, где это уместно. В этой связи я настоятельно рекомендую вам арестовать людей, которые разглашают информацию, или провести расследование и привлечь их под другими предлогами к суду». Здесь следует отметить интересную деталь: этот документ содержит заметку на полях, сделанную субдиректором [по работе с депортируемыми] Абдуллахадом Нури, которому была отправлена телеграмма[4227].

Официально линия течения Евфрата являлась, как мы уже заметили, основным регионом, куда власти Османской империи решили «поселить» армян, «перемещенных в глубь страны». Теоретически имущество, конфискованное у армян, должно было использоваться для того, чтобы поселить новых мигрантов в этих пустынных районах Сирии и Месопотамии, населенных несколькими тысячами оседлых арабов и черкесов, а также мелкими племенами кочевых бедуинов.

Депортируемые должны были быть на линии Евфрата уже с первого дня. В начале августа 1915 г. их там было уже пятнадцать тысяч[4289]; к концу сентября их количество увеличилось до двадцати трех тысяч трехсот[4290], а затем выросло до трехсот десяти тысяч к началу февраля 1916 г.[4291]. Эти депортируемые были разделены между Мескене и Дер-эз-Зором. В течение всего данного периода эта линия являлась синонимом смерти для всех депортируемых. Вдоль этой линии растянулась вереница лагерей: Мескене, Дипси, Абухарар, Хамам, Себка/Ракка и, наконец, лагеря Дер-эз-Зор/Марат. Количество интернированных в них, однако, к зиме 1915/16 г. выросло незначительно: как мы уже отмечали, именно в январе 1916 г. власти решили очистить Северную Сирию от депортируемых. Лагеря Мамура, Ислахие, Ражо, Катма, Азаз, Баб, Ахтерим, Мунбудж и Марра, расположенные на окраине или относительно недалеко от Алеппо, закрылись один за другим, а выжившие были отправлены по линии Евфрата или по маршруту движения Багдадской железной дороги в направлении Рас-эль-Айна.

Лагерь в Мескене был первым важным пунктом на пути в Зор; он находился в точке, где дорога из Алеппо пересекается с Евфратом. Поначалу слабонаселенный, этот лагерь очень быстро вырос зимой 1916 г. Когда Ходжа-заде Хусейн-бея, черкеса из Мунбуджа, в январе 1916 г. назначили «Севкийят мемури» Мескене — а сменил он Мухтар-бея, — в лагере уже было двадцать тысяч депортируемых; в последующие недели его население выросло до ста тысяч[4292]. Субдиректорат по работе с депортируемыми впоследствии решил добавить в штаб несколько офицеров, в том числе Наима Сефа, известного тем, что он являлся информатором Арама Антоняна, и другого черкеса из Мунбуджа, некоего Омера. После года руководства лагерем Хусейн был освобожден от должности в декабре 1916 г., в тот момент, когда лагерь был фактически очищен от интернированных; ему на смену пришел другой Хусейн, известный как Одноглазый [Кёр]. Кёр Хусейн уже отличился в качестве ведущего колонны в лагере в Карлике, на окраине Алеппо, «где за свою жестокость он приобрел репутацию человека, приносящего ужас. Это был низкорослый, тучный, крепко сложенный, одноглазый человек, притом крайне безнравственный»[4293].

Лагерь в Мескене был одним из самых смертоносных на линии Евфрата. По официальным подсчетам Хусейн-бея, количество армян, умерших здесь в 1916 г. по причине сыпного тифа, холеры или голода, составляло восемьдесят тысяч, «хотя реальная цифра была намного выше, чем та, которую дают известные “çeles”[4294], хранившиеся у главного могильщика [“мезарчи баши”]». Поскольку главный могильщик был неграмотным, он «довольствовался», писал Антонян, «тем, что делал зарубки на одном из своих “çeles” о каждом трупе, к которому он имел отношение. Некоторым людям стало известно от него, что количество просто похороненных тел не включало утопленных в Евфрате: примерно сто тысяч человек, по самым крайним подсчетам». Антонян также указывает на то, что в апреле 1916 г. в лагере в Мескене было всего две тысячи сто человек[4295], большинство из них ремесленники, которые должны были быть ликвидированы Кёром Хусейном в начале 1917 г. Немецкий консул Рёсслер подтверждает, что «турецкий военный аптекарь, прослуживший в Мескене шесть месяцев, рассказал [ему], что в одном Мескене было похоронено 55 000 армян. Кроме того, ту же цифру озвучил и турецкий заместитель командующего»[4296]. Эти подсчеты количества людей, похороненных в городе или утопленных в Евфрате, говорят о том, что количество погибавших ежедневно было таким же высоким, как и в других лагерях на севере Алеппо, где происходило интернирование депортируемых. Американский консул Джексон в депеше от 10 сентября 1916 г. передает схожие цифры: «Данные, полученные на месте, позволяют мне утверждать, что здесь похоронено около 60 000 армян, жизни которых унесли голод, всякого рода нужда, кишечные болезни и сыпной тиф. На территории, которую только позволяет увидеть зрение, можно видеть насыпи, под которыми беспорядочно похоронены от 200 до 300 тел, женщины, дети и старики из различных семей»[4297]. Патриарх Завен, который вскоре после этого, 22 сентября 1916 г., ехал через Мескене, видел там в основном «тела и кости»[4298]. Два доклада армян из Конья свидетельствуют о том, что «главный инспектор» «Севкийята», Хакки-бей, главарь отряда чете из Стамбула, прибыл в Мескене 16 августа 1916 г. и захватил в результате облавы две сотни сирот и «выслал» их в Дер-эз-Зор. Хакки напомнил депортируемым, что теперь он был их «вторым богом», то есть что он решал, жить им или умереть. Не успел поступить приказ, как он, возглавив отряд чете, начал расправу на берегах Евфрата над всеми мужчинами колонны[4299] Хакки воплощает в себе симбиоз руководителя «Севкийята» и «Специальной организации». Он делает это настолько явно, что возникает резонный вопрос, не является ли первый более широким вариантом второго, адаптированным в контексте лагерей и замаскированным под организацию в составе Министерства внутренних дел.

По сообщению Гарегина Ованесяна, уроженца Сиврихисара, депортированного 5 августа 1915 г. и прибывшего в Мескене в начале декабря, некоторые колонны были отправлены на юг на «шахтурах» — «двух лодках, связанных друг с другом», которые депортируемым пришлось взять напрокат у арабского лодочника за свой счет — в то время как остальные либо отправились вдоль правого берега Евфрата, через Дипси, Абухарар, Хамам и Себка, или, реже, вдоль левого берега Джезире. Второй маршрут являлся кошмаром для депортируемых, поскольку они должны были идти вдоль горных хребтов, где вообще не было никаких источников воды и где они находились во власти местных кочевников, имевших плохую репутацию[4300].

Как и многие другие стоянки, Мескене был и концентрационным, и транзитным лагерем. В начале интернированных селили в лагере рядом с шоссе, на возвышенности. Впоследствии Хусейн-бей переместил их на берег Евфрата, а транзитный лагерь остался на возвышенности, возле бараков и палаток ремесленников. Теоретически интернированные должны были провести в этом месте, как и во всех остальных, всего несколько недель или даже пару дней, это время требовалось для очистки конвоев от самых слабых; затем они должны были отправиться в следующий пункт назначения и так далее, пока они не достигнут Зора. Однако, как правило, в интересах начальников лагерей было оставить у себя интернированных, которые могут заплатить что-то вроде «вознаграждения» за право остаться. Чем больше было «вознаграждение», которое получал начальник лагеря, тем дольше эти люди оставались в нем. Кроме того, начальники лагерей нередко жаловались, что их коллеги слишком долго держали самых богатых депортируемых, у которых все еще были средства оплаты, требующие их подписи. До того как в июне 1916 г. Салик Зеки-бей был назначен мутесарифом Зора среди «должностных лиц» Субдиректората по работе с депортируемыми наблюдалась некоторая расслабленность по только что упомянутым причинам. Тем не менее каждую неделю в направлении Зора уходили по две-три колонны по нескольку сот человек каждая. Они в основном состояли из наименее «интересных» депортируемых, поскольку Хусейн-бей проследил за тем, чтобы его самые богатые подопечные оставались в Мескене, пока из них можно было что-то выжать[4301].

Находившийся в пяти часах от Мескене, лагерь в Дипси располагался на правом берегу высохшего русла реки, «которое в результате ураганов и ливней превратилось в огромный поток, впадающий в Евфрат»[4302]. Переходы из Мескене в Дипси, как правило, осуществлялись по суше в условиях, кратко описанных Григором Анкутом, молодым представителем интеллигенции из Стамбула, который провел в регионе больше года: «В середине марта [1916 г.] нас перевели из Мескене в Дипси. Около тысячи человек шли пешком, а также было примерно пятьдесят телег… На каждом шагу нам попадались трупы, а также умирающие или обессиленные мужчины и женщины, у которых не было сил идти; и они просто ждали своей смерти, измученные голодом и жаждой. На дороге, ведущей из Мескене в Дипси, мы видели перемещающихся могильщиков, которые занимались тем, что хоронили мертвых. Они были настолько безжалостны, что вместе с мертвыми хоронили еще живых, чтобы не выполнять одну и ту же работу дважды. Нам постоянно попадались тела с изуродованными головами. Там было много собак: они питались телами»[4303].

В этот период, по словам Анкута, лаге; состоял из двух тысяч палаток, то есть где-то от десяти до двенадцати тысяч человек «Во всех без исключения палатках были бедные люди; ни одного состоятельного. В каждой палатке было от двух до десяти больных людей, лежавших бок о бок и ждавших смерти. Это место было известно как «Хастахане» [госпиталь]. Всех несчастных, которых отправляли из Мескене пешком или в фургонах, приводили в это место, названное госпиталем, и бросали. Они оставались здесь, голые и страдающие от голода и жажды, до тех пор, пока их не настигала смерть. На каждом шагу мы видели трупы: их было так много, что могильщики были не в состоянии всех похоронить. В этом месте царствовала абсолютная бедность, достигшая беспрецедентного уровня. Каждый день с прибытием людей из Мескене количество палаток в госпитале росло. Бедные люди довольствовались тем, что ели без соли растение под названием гибискус, которое росло весной в огромных количествах на берегах Евфрата»[4304].

Было понятно, что Дипси являлся местом, куда приводили людей из Мескене умирать; он функционировал тем же образом, что и Сурук. Этот лагерь работал всего шесть месяцев, с ноября 1915 по апрель 1916 г., тем не менее, по словам Анкута, здесь умерло тридцать тысяч человек. К концу апреля прибыли примерно двадцать «жандармов», чтобы окончательно очистить лагерь; они отправили одну последнюю колонну в Абухарар, а затем сожгли палатки вместе с теми их жителями, которые не могли идти[4305].

Теоретически колонны, отправленные из Мескене, должны были делать остановку в Абухараре после почти девятичасового пути. Место, известное как Абухарар, в действительности состояло из не более чем двух полуразрушенных караван-сараев, расположенных высоко на берегах Евфрата. Концентрационный лагерь располагался на участке земли, находившемся очень близко к реке. В среднем здесь находилось от пятисот до шестисот палаток, или примерно три тысячи человек, хотя изначально Абухарар должен был быть транзитным лагерем; причиной этому было то, что те, у кого были хоть какие-нибудь средства, также могли купить право остаться здесь подольше, дав взятку руководившему лагерем сержанту, некоему Рахмеддину Чавушу, который отправлял депортируемых, только забрав все, что у них было[4306].

Отправленным из Абухарара нужно было пройти еще девять часов до Хамама по дороге, расположенной в часе от Евфрата, на которой не было ни единого водоема. Хамам был незначительной деревней, которая располагалась на высоте в пяти часах от Ракки. Этот лагерь был исключительно транзитным. Он был размещен на огромной равнине, которая простиралась на большое расстояние перед деревней; колонны останавливались здесь на один или два дня. Лагерем управлял черкес по имени Исак Чавуш[4307]. К весне 1916 г. лагерь был полностью очищен. Нескольким семьям удалось выжить благодаря тому, что они работали на строительстве военных лагерей, которые начали обустраивать на линии Евфрата с мая 1916 г. в предвкушении нового наступления британцев на Багдад[4308]. Патриарх Завен, который проезжал через Хамам в ночь с 23 на 24 сентября 1916 г., насчитал всего сто пятьдесят палаток с депортируемыми, в основном женщинами из Мараша и Айнтаба[4309].

К 1915 г. Ракка был уже довольно большим городом, лежащим на плато, расположенном недалеко от левого берега Евфрата, в получасе от реки. Первыми депортируемыми, добравшимися до него осенью 1915 г., были армяне из областей Сиваса (Зара, Кангал, Йенихан, Кочхисар), Фракии и Урфы, а также армянки-цыганки из Токата, мужчины которых были убиты. В общей сложности от семи до восьми тысяч депортируемых одновременно смогли найти жилье в городе, дав взятку местным властям (каймакаму и начальнику жандармерии) и главе «Севкийята», который управлял лагерем в Себке на противоположном берегу реки. Эти первые прибывшие армяне предоставили городу существенную рабочую силу, более значительную, по мнению населения и местных властей, чем распоряжения, полученные из Алеппо. В марте 1916 г., когда Григор Анкут жил в Ракке, в город приехал военный инспектор, чтобы расследовать наиболее вопиющие случаи коррупции[4310]. Был назначен новый каймакам, Дели Фахри [Безумец], но, в обмен на небольшое количество более чем скромных подарков, он продолжал защищать депортируемых, даже когда из Дер-эз-Зора пришел приказ об их депортации. Поскольку город Ракка, расположенный на левом берегу Евфрата, был официально независимым от Урфы, Фахри отказался выполнить этот приказ, обратившись за защитой к мутесарифу, который не желал подчиняться приказам из Зора[4311].

Официально Ракка был одной из зон высылки для депортируемых. Тогда теоретически они должны были выиграть от помощи, которую обещало выделить правительство на их переселение. В действительности же та малая толика помощи, которую они получали, поступала, как мы уже видели, от сетей организаций по оказанию помощи, созданных армянами в Алеппо при поддержке швейцарских и американских дипломатов и миссионеров. Тем не менее Ракка представляла собой во многих отношениях скорее исключение, в том смысле, что несколько тысяч депортируемых были действительно переселены туда, пусть даже власти и не имели к этому отношения. Любой депортируемый хорошо понимал суть дела: получить доступ в Ракку означало избежать отправки в Дер-эз-Зор и смерти. По крайней мере, до июня 1916 г. эти люди еще раз насладились в некотором роде нормальными условиями существования, и у них сложилось ощущение, что они продолжат жить в городе на постоянной основе[4312].

Совершенно иная ситуация была на противоположном берегу реки, в Себке. Колонны последних выживших из Малой Азии, которые проводили недели в пути, сменяли друг друга в гораздо более ужасающих условиях. Наш свидетель, Григор Анкут, сообщает, что каждый день можно было наблюдать большое количество новых трупов и что голод довел некоторых людей до каннибализма. По сравнению с этим Ракка казалась раем; все искали возможность попасть туда, давая взятки начальникам лагерей или должностным лицам «Севкийята». В марте 1916 г., когда Стамбул решил избавиться от последних депортируемых на линии Евфрата, лагерь в Себке был окончательно очищен, а его последние обитатели отправлены в Зор. Армянское население Ракки поначалу столкнулось с этим же, но моментально этой судьбы избежало благодаря каймакаму Фахри (который был вскоре освобожден от должности), а также местному населению, не желавшему отказываться от ресурсов, которые давали их городу депортируемые. Некоторые изгнанники, самые нуждающиеся, были наняты на работу ремесленниками или отправлены на строительство военных лагерей на линии Евфрата. В результате к осени 1916 г. в Себке осталось всего от восьми до девятисот армян[4313]. Когда 25 сентября 1916 г. патриарх ехал через этот регион, он видел в Себке всего шесть семей, все из Карсбазара[4314].

Карапет Капигян, который жил в Ракке несколько месяцев, предоставил весьма ценную информацию о жизни депортируемых, армян в городе[4315]. Капигяну, приехавшему в Сурук 18 января 1916 г., а также примерно тысяче восьмистам других депортируемых, посчастливилось оказаться на правой стороне Евфрата и находиться в колонне, в которую входили армяне из Эрзурума, все еще имевшие в своем распоряжении какие-то средства. Он видел, как на противоположный берег каждый день прибывали колонны с севера, а другие отправлялись на юг. Он вскользь отмечает, что тех, кто мог заплатить один фунт золотом, отправляли на юг на плотах[4316].

Сначала группе Капигяна предложили разбить лагерь в трех часах от Ракки. Аристократия Эрзурума, однако[4317], быстро получила разрешение на вход в Ракку, где они начали готовиться к тому, чтобы обратиться к каймакаму Фехми-бею, который согласился разрешить депортируемым из Эрзурума, и только им, поселиться в городе в обмен на 500 турецких фунтов золотом, оплаченных наличными. Другими словами, четыреста депортируемых из Сиваса, Токата, Амасии, Самсуна, Бафры, Никсара и Сурука не охватывались этим соглашением и поэтому были отправлены в лагерь в Себке на противоположном берегу реки, откуда они были высланы в Дер-эз-Зор[4318]. Наш свидетель с горечью отмечает этот инцидент[4319], открывший некоторые черты характера людей из Эрзурума. Отсутствие солидарности и ограниченность их интересов в данных обстоятельствах нашли естественное выражение.

В Ракке в то время было три тысячи домов; меньшая их часть принадлежала черкесским мухаджирам, которых поселили в отдельном квартале за двадцать лет до этого. Когда больше тысячи армян из Эрзурума вошли в город, он уже был населен примерно пятнадцатью тысячами депортируемых, «отобранными» каймакамом Фехми и главой местного «Севкийята» Абидом Агха: каждый день эти чиновники пересекали Евфрат и возвращались с семьями, готовыми заплатить от пяти до десяти фунтов золотом за голову. Для них это была «золотая жила», как отмечает Капигян[4320]. Эти армяне были из Фракии (Родосто, Малгара, Эдирне), Бифинии (Исмит, Адбазар, Бардизаг, Бурса, Биледжик, Бергаме, Эшкисехир), Ангоры, Конья, Испарты, Бурдура, Сиврихи-сара, Невшехира, Йозгата, Кайсери, Эверека, Томарзы, Мараша, Айнтаба, Биреджика, Аданы, Хаджина, Антиоха, Кесаба, Дёртьёла и Кастамону и близлежащих областей; то есть из регионов Западной Малой Азии, жители которой в гораздо меньшей степени пострадали от расправ и грабежей, чем их соотечественники из восточных провинций. По словам Капигяна, местное арабское население, в особенности аристократия Ракки, оказало депортируемым армянам хороший прием и сразу же воспользовалось всеми преимуществами, которые они только могли получить в результате их неожиданного прихода. Капигян также подчеркивает, что городские предприятия и ремесленные мастерские также выиграли от выдержки приезжих, которые, очевидно, были готовы работать за минимальную зарплату. Получив возможность воспользоваться услугами почты, Сельскохозяйственного банка и Департамента по государственному долгу, депортируемые, имевшие родственников в столице, получали денежные переводы, которые наряду с помощью, прибывавшей по разным каналам из Алеппо, приносили выгоду коммерции Ракки[4321]. Такое совмещение интересов поспособствовало укреплению связей между арабами и армянами; ситуацию не изменило даже назначение одного за другим трех новых каймакамов.

Состояние людей в сообществе депортируемых было очень разным. Женщины, в одиночку растившие детей, были, естественно, самыми уязвимыми: у этих недоедающих семей не было средств, чтобы снять жилье, и они в некоторых случаях жили на улице. Именно эта группа, в которой невозможно было поддерживать минимальные санитарные стандарты, больше всего пострадала от эпидемий. На этих людей часто устраивали облавы на улицах, отправляли на противоположный берег реки, а затем в Зор[4322]. Тем не менее нескольким аптекарям и врачам, оказавшимся среди депортируемых, под руководством д-ра Саркиса Селяна из Арсланбета, которого назначили городским врачом, а также Арутюна Бакаляна из Амасии, удалось победить болезнь и установить базовый санитарный режим. Наш свидетель, в частности, подробно останавливается на преданности д-ра Селяна, который оставался в Ракке до весны 1919 г.[4323]. В этом относительно спокойном, пустынном мире депортируемые не были полностью отрезаны от остального мира. Им было разрешено вести переписку, хотя и только на турецком языке, а некоторые даже получали газеты, такие как ежедневная стамбульская газета «Жаманак»[4324] — одна из редких газет на армянском языке, которую разрешалось печатать во время войны. В повседневной жизни депортированные из одних и тех же мест обычно объединялись и брали на себя любую работу, которая помогала им прокормиться. Например, бывший учитель из приюта в Сивасе работал грузчиком, обеспечивая тем самым и свою семью, и семью своего покойного брата[4325].

Данное армянское сообщество являлось фактически разрозненным образованием, состоявшим из представителей армянских общин из провинций Малой Азии и Фракии, которые разговаривали на разных диалектах и происходили из разных социальных классов. Общим у них было то, что они все были вырваны из своего окружения, с которым они были очень близки, и жили вместе в мире, перестроенном депортациями. Искусный отчет Карапета Капигяна оставляет читателя с впечатлением, что все они знали о том, что были последними представителями своего общества, которое закончилось в сирийской пустыне, где от дороги смерти их отделял лишь Евфрат. Со временем эти селяне и городские жители узнали друг друга лучше, и между ними установились родственные отношения. В этом рождающемся сообществе явно выделялись несколько фигур: молодой Гнчак из Стамбула, Гарник Шахбазян, который каким-то чудом попал в Ракку и освоил профессию ювелира; борец сопротивления из Урфы Мкртич Киулахян, которого с особым отношением приняли депортируемые[4326].

Брак стамбульского партийного активиста и девушки из Эзурума, без сомнения, стал новым этапом в жизни сообщества. Капигян и члены его семьи, в которой жил жених, выступили в качестве родителей и в этой роли обсудили условия брака. Одновременно с этим они добились согласия родителей невесты на то, чтобы церемония проходила по правилам, привычным для Сиваса. Засвидетельствовать союз взялся деревенский священник из Эскишехира, отец Казорос, который жил в Ракке под своим мирским именем. Депортируемые хорошо понимали символическое значение этого действа. С помощью библейских источников они сравнивали свою историю с историей евреев, изгнанных из Вавилона; развалины древнего города находились не так уж и далеко от Ракки[4327].

Другая, более трагическая история представляющая всеобщий интерес, которая развернулась весной 1916 г., характеризует атмосферу, преобладавшую в Ракке В 1916 г. воды Евфрата поднялись необычно высоко; это, а также последовавший за этим ураган, привело к смерти 18 апреля немецкого офицера, который служил на корабле перевозившем боеприпасы и продовольствие в Багдад. Армянский священник вел религиозную церемонию, кульминацией которой стала хвалебная речь, произнесенная на немецком языке профессором Саркисом Манугяном, учителем лицея Санасарян в Эрзуруме, перед оцепеневшими немецкими офицерами, которые присутствовали на похоронах[4328]. Можно себе представить, что происходило в головах двух немцев, которые были находящимися под защитой свидетелями вымогательств в отношении депортируемых на другом берегу Евфрата, и, с другой стороны, тех армян, которые продолжали удивляться очевидному равнодушие немецких военных к этим преступлениям.

Г. Капигян, будучи очень внимательны наблюдателем, отмечает приезд весной 1916 г. четырех турок в охотничьем обмундировании. По его мнению, они, возможно, были военными или представителями Иттихада, отправленными, чтобы оценить ситуацию с депортируемыми. Он нашел подтверждение своей теории в том, что во время их недельного пребывания эти люди систематически посещали базар, занятый преимущественно армянами, а также кафе, открытые армянами[4329]. Понятно, что это предположение проверить невозможно, но легко себе представить, что столица хотела получить точную оценку последствий своей политики для депортируемых, как указано во многих запросах информации в адрес местных властей со стороны министра внутренних дел.

Капигян также подтверждает, что каймакам Фахри был занят соревнованиями по борьбе с новым мутесарифом Зора, Салихом Зеки, в течение всего лета 1916 г.; он также упоминает о том, как арабская аристократия Ракки сопротивлялась приказу о депортации армян из города[4330]. Он также в значительной степени проливает свет на неприязнь, возникшую между армией и администрацией «Севкийята» в связи с решением вопроса о депортируемых армянах: другими словами, между, с одной стороны, высокопоставленными турецкими и немецкими офицерами, защищавшими иракский фронт, и, с другой стороны, людьми «Севкийята», которые, естественно, выполняли приказы КЕП и ее парламентской ветви, «Специальной организации». Понятно, что под угрозой находились рабочая сила и выдержка депортируемых армян, необходимые военным, если они собирались строить основные конструкции, в особенности фортификационные сооружения, простирающиеся от одного конца Евфрата до другого, которые должны были использоваться для хранения продовольствия и боеприпасов. Армяне Ракки сразу поняли, что к чему, и в период, когда уже начались «большие расправы» в Дер-эз-Зоре (в июле), стали давать взятки военному командованию и одновременно «Севкийят мемури», чтобы быть уверенными, что их включат в трудовые батальоны[4331]. Не нужно и говорить, что вопрос по цепочке дошел до властей в Стамбуле. «Главный инспектор» «Севкийята», Хакки-бей, направленный центральными властями, прибыл на линию Евсррата в августе 1916 г.[4332]. У Хакки, должно быть, были приказы верхушки партийного начальства, поскольку он сумел найти подход к военным и лично координировал систематическую ликвидацию всех концентрационных лагерей, от Мескене до самого Зора. Операция осуществлялась крайне агрессивно, как отмечают все свидетели. Особый случай, который представлял собой город Ракка, явно не ушел от внимания «инспектора», вероятно, узнавшего о решительном несогласии местной аристократии. В ноябре 1916 г., когда ликвидация депортируемых, отправленных в Зор, была фактически завершена, он отправился в Ракку и попытался убедить нового каймакама Али Кемаля передать ему армян города. Для обоснования отказа каймакам сослался на декрет, согласно которому Ракка являлась зоной высылки для депортируемых[4333].

Подсчет беженцев, проведенный по просьбе мутесарифа Урфы, приводит к интересным рассуждениям о составе данной группы населения. Из общего населения, составлявшего от восьми до девяти тысяч человек, было всего лишь четыреста армян из вилайетов Сивас, Харпут и Диарбекир, в том числе шестнадцать мужчин от шестнадцати до шестидесяти лет и сорок четыре мальчика до пятнадцати лет[4334].

Сообщество в Ракке было полностью информировано о расправах, совершаемых в Зоре, жертвами которых, как мы увидим, стали двести тысяч человек. Они знали об этом благодаря отчетам черкеса из Ракки, который участвовал в этих актах насилия, а также благодаря выжившим, которые нашли убежище в городе. Вскоре после этого муфтий пригласил группу, чтобы обратить их в ислам в качестве «гарантии» их общего будущего. В общей сложности тридцать семей приняли его приглашение. Доктор Левон Охнигян, уроженец Сиваса и бывший студент Карапета Капигяна, не сомневаясь, рассказал своему учителю о том, сколько ему пришлось перенести после того как он таким образом поддался своим страхам[4335]. Как бы то ни было, армянскому сообществу Ракки разрешили остаться в городе; его засосал серьезный кризис, затронувший регион, когда сражение с британскими силами возле Багдада стало более напряженным. Наряду с местным населением армяне также стали жертвами военных реквизиций, которые буквально опустошили продовольственные резервы Ракки, вызвав ужасный голод. В результате большое количество детей вынуждены были сами о себе заботиться; самые добрые депортируемые забирали их к себе Турецкие и немецкие офицеры по пути на Багдадский фронт также проявляли великодушие к этим детям, но такой случайной помощи было недостаточно для спасения их жизней[4336]. Миссионерка Элвеста Лесли, которая ехала через Ракку в начале весны 1917 г., отмечает, что депортируемые умирали как мухи[4337].

В январе — феврале 1917 г. мутесариф Урфы приехал в Ракку, чтобы нанять ремесленников; его город, по его словам, отчаянно в них нуждался. От семи до восьми сотен женщин и несколько мужчин, доведенных до ужасной нищеты, добровольно согласились уехать. В часе от Урфы эту колонну задержали в хане и предложили сменить вероисповедание, чтобы не «обижать» религиозные чувства турецкого населения. Тем не менее даже после того как эта коллективная операция была выполнена, вновь прибывших приняли не очень хорошо. Был ли приказ объявить им бойкот? За исключением нескольких специалистов, необходимых Урфе, и людей, которых рекрутировало городское правительство и армия, все армяне были отправлены в Каракёпрю «строить дорогу»[4338]. Создается впечатление, что эта операция была уловкой, единственной целью которой было убрать часть депортируемых армян из Ракки.

Последним достойным упоминания событием была мобилизация в июне 1917 г. людей обоих полов в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет. Операция Йилдырим, целью которой была оборона иракского фронта, требовала большого количества средств перемещения по Евфрату, в качестве которых военные предполагали использовать «шахтур», широко известный «плот», применявшийся в античности для перемещения по реке. Вероятно, никто не знал, как сделать это примитивное судно, и две тысячи пятьсот депортируемых из Ракки были отправлены в Биреджик и Джераблус для выполнения этой задачи. Еще пятьсот человек были отправлены с той же целью в Мескене. Из оставшихся депортируемых шестьсот были призывного возраста[4339]. Последние депортируемые из Ракки подверглись нападкам нового каймакама; некоторые сбежали в Алеппо. К октябрю 1918 г. в Ракке осталось всего двести семей[4340].

Дер-эз-Зор, последняя остановка на «линии Евфрата», и кульминационная точка второй стадии геноцида

С лагерей Дер-эз-Зора и его окрестностей мы начинаем рассказ о финальном эпизоде расправ 1915–1916 годов, кульминации второй стадии геноцида. Эта стадия началась после шести месяцев относительной стабильности, которая вполне могла создать впечатление того, что антиармянские преследования закончены. Зор являлся последней остановкой для выживших армян, добравшихся до него после пересечения пустыни, перед тем как встретить трагический конец в сирийской пустыне. Несмотря на убийства, которые уменьшили количество депортируемых в группах, перемещавшихся лагерь за лагерем из одного конца линии Евфрата в другой, десятки тысяч депортируемых прибыли в Зор. По словам немецкого свидетеля, рассказавшего о своей поездке туда консулу Германии Рёсслеру, уже в начале ноября 1915 г. около пятнадцати тысяч армян находились в этом углу сирийской пустыни, в котором «ежедневно умирало от ста пятидесяти до двухсот человек. Это, кстати, объясняет тот факт, что город был способен принимать депортируемых, которые продолжали прибывать тысячами»[4341]. В результате естественной убыли, вызванной убийствами, а также голодом и эпидемиями, Зор в общем и целом выполнял приказ о поддержании «приемлемой» пропорции армян в регионе. Если наблюдалось превышение нормы, местные власти решали проблему, отправляя небольшие колонны в Мосул для восстановления баланса. Такая ситуация продолжалась до тех пор, пока приток новых армян не был, так сказать, компенсирован более или менее временным размещением депортируемых в концентрационных лагерях в регионах Алеппо и Рас-эль-Айн. В результате около пятнадцати тысяч армян смогли поселиться в Зоре и даже там обосноваться, в то время как на левом берегу Евфрата, как и в Ракке, продолжал работать транзитный лагерь.

Арам Антонян утверждает, что до войны в Зоре существовала армянская католическая церковь, которая обслуживала около ста пятидесяти семей, а также другие церкви, принадлежавшие якобитам и сирийским несторианам. Он добавляет, что местный сирийский аристократ, Жорж Севккар, проявил к депортируемым особое великодушие и использовал все свое влияние для их защиты[4342]. Более того, Зор отличался от других тем, что начальником его полиции был назначен Нерсес Киурдян — что-то вроде пережитка прошлого. Как и в Ракке, армяне вскоре оживили местное ремесленничество и торговлю при поддержке мутесарифа Али Суад-бея, которого большинство источников описывают как хорошо образованного и великодушного человека. Наряду с гибкими людьми, которые быстро адаптировались к новым обстоятельствам и нашли какое-либо занятие, также было значительное количество женщин и стариков вместе с детьми, которые кое-как перебивались в ужасных условиях на левом берегу Евфрата, за пределами города, в хижинах из ветвей. Когда Салих Зеки сменил Али Суада в июле 1916 г., он решил, что их ситуация была по-прежнему слишком завидной: «В день своего приезда он совершил поездку по окрестностям, в частности, он проехал вокруг рынка, где он был особенно раздражен тем, что армяне процветали. Они фактически создали настоящую Армению, и рынок был почти полностью в их руках. Большинство из них были ремесленниками, которые, в общем, были очень активны, местами контрастируя с местным населением»[4343]. Левон Шашиян, молодой стамбульский интеллигент и приятель Арама Антоняна, вместе с которым Антонян организовал сеть передачи информации, связавшую различные концентрационные лагеря — знаменитые «живые газеты», состоявшие из детей-сирот, которые перемещались между Мескене, Раккой и Зором[4344], — организовал систему покупки и продажи имущества депортируемых; благодаря этому армянам не нужно было продавать свое имущество почти даром. Расположенное возле здания администрации города небольшое агентство Шашияна являлось к тому же службой по оказанию социальной помощи самым нуждающимся. В обмен на несколько подношений Шашиян смог завоевать доверие некоторых влиятельных людей Зора, став неуязвимой фигурой, эффективно выполнявшей роль главы армянской колонии[4345]. Таким образом, депортируемые армяне постоянно находились в процессе обустройства в этом маленьком городе сирийской пустыни. Однако, как показал ход событий, правительство младотурок не собиралось разрешать им пускать здесь корни.

Ввиду отсутствия источников, которые могли бы пролить свет на цели КЕП, мы можем только расшифровать стратегию, разработанную и внедренную Субдиректоратом «Севкийята», через изучение их операций на месте. Формирование в октябре — ноябре 1915 г. операционных структур «Севкийята» в Алеппо, наряду с созданием концентрационных лагерей, являлось первым этапом их плана. Несомненно, целью было уничтожение депортируемых, создав такие санитарные условия, которые вызовут катастрофу.

Второй этап, совершенно очевидно, наступил в январе 1916 г., когда власти решили закрыть концентрационные лагеря на севере Алеппо и начать отправку интернированных по линии Евфрата[4346]. Третий этап, целью которого было физическое уничтожение выживших, вероятно, обсуждался и решался в период между концом февраля и началом марта 1916 г. Формулировка, использованная в телеграмме от 22 февраля 1916 г. от министра внутренних дел[4347], которую обвинение привело в качестве доказательства на суде над лидерами младотурок, является одним из свидетельств этого: «Текст официального коммюнике о прекращении депортации армян в некоторых местах был истолкован таким образом, что с этого момента ни один армянин не должен быть изгнан. По этой причине большое количество опасных лиц среди этих людей не было отправлено». Явно имея признаки административного формализма, этот документ в конечном счете является не чем иным, как приказом о продолжении отправки людей на юг; он объявляет о втором этапе плана. Архивы Османской империи содержат записи, показывающие, что в общей сложности четыре тысячи шестьсот двадцать депортируемых прибыли в Зор 20, 21, 24 и 25 февраля 1916 г.[4348]. Эти цифры дают некоторое представление о том, какими объемами отправлялись люди в начале операции, разработанной для концентрации их в Зоре. Первые крупномасштабные расправы, которые начали проводиться в Рас-эль-Айне с 21 марта, унесшие сорок тысяч жизней, представляют собой исполнение, несомненно, принятого ранее решения[4349]. Множественные приказы о депортации, затронувшие в феврале и марте 1916 г. те категории армян, которым до этого было разрешено остаться в своих домах, такие как семьи солдат или протестанты, католики, ремесленники и так далее, — мы уже отмечали затронутые регионы в четвертой части данного исследования — являются еще одним свидетельством того, что решение было принято на высшем уровне партийно-государственной системы. Однако масштаб операции и огромное количество армян, которых нужно было переместить, говорят о том, что им нужно было гораздо больше времени, чтобы завершить операции, чем предполагалось изначально: они длились восемь месяцев, то есть до декабря 1916 г.

По информации, переданной турецким офицером немецкому консулу Рёсслеру, в середине апреля в городе Зор было всего пятнадцать тысяч депортируемых[4350], то есть почти столько же, сколько и осенью 1915 г. Однако эта цифра, вероятно, не учитывает количество интернированных в лагере на левом берегу реки. Мутесариф Али Суад старался соблюдать правила, согласно которым минимально допустимое количество депортируемых в различных местах региона не должно превышать десяти процентов. Вице-консул Германии в Мосуле сообщил в Алеппо, что из двух колонн, покинувших Зор 15 апреля 1916 г., отправившихся двумя разными маршрутами, 22 мая в Мосул прибыли две тысячи пятьсот человек, но что с того момента ни одной колонны больше отправлено не было[4351], хотя летом 1916 г. двадцать одна группа все-таки отправилась в этом направлении. Другими словами, пункта назначения достигли только колонны, отправленные, когда Суад был мутесарифом А случай, когда две тысячи человек, которые ушли в Мосул в середине июня и вернулись обратно в Зор по требованию Салиха Зеки несмотря на то, что они после месячного пути были уже в регионе Синджар, на полпути к Мосулу, похоже, свидетельствует о том что новый мутесариф получил распоряжение не дать ни одному армянину сбежать[4352].

Ликвидация весной и летом 1916 г. концентрационных лагерей, расположенных по пути в Зор, конечно, привела к значительному увеличению количества прибывавших туда колонн. Кроме того, основа для этого последнего этапа была заложена приказом который Талаат-бей направил 29 июня в префектуру Алеппо, о том, что последние армяне должны быть отправлены в направлении Евфрата[4353]. Вероятно, именно с целью управления данным скоплением людей в Зоре, оцененным тогда примерно в двести тысяч депортируемых[4354], министр внутренних дел в начале июля призвал Салиха Зеки, о деятельности которого в Евереке мы уже говорили, на смену мутесарифу Али Суаду. Приезд в августе на линию Евфрата «главного инспектора» «Севкийята» Хакки-бея также, скорее всего, был вспомогательной мерой, принятой центральными властями, чтобы быть уверенными, что их приказы надлежащим образом исполняются[4355]. Действуя под видом государственного чиновника, этот лидер отряда чете, по сообщениям Артина Манасяна из Адабазара, Арама Манукяна из Асланбега и Овсепа Синаняна из Кютахии, был главным организатором депортаций из Алеппо в Мескене и далее в Зор. Они обвиняют его в совершении преступлений против колонн депортируемых, поджоге палаток, отправке армянских детей под охраной из Мескене в Зор, где их сожгли заживо, и, наконец, в организации убийства тысячи пятисот детей из приюта в Зоре[4356].

Перед поездкой в Зор для вступления в должность Зеки провел несколько дней в начале июля 1916 г. в Алеппо (где он останавливался в отеле «Барон»)[4357], чтобы встретиться с вали Абдулхаликом и главой Субдиректората по работе с депортируемыми, Нури. После этого он отправился в Мескене. По словам Антоняна, Зеки встретился там с начальником лагеря Хусейном, а затем с начальниками всех остальных концентрационных лагерей, расположенных вдоль линии Евфрата до самого Зора[4358].

Согласно американским источникам, Зеки считал первоочередной задачей после приезда ликвидацию мужчин, которые еще были в Зоре, но столкнулся с несогласием по этому поводу военных властей, которые, как и их коллеги в Ракке, как мы уже видели, отбирали физически крепких людей для строительства основных конструкций, необходимых для осуществления операции «Йилдырим». По информации, собранной Антоняном, когда начальник военной администрации Зора узнал, что первая колонна из восемнадцати тысяч человек уже была готова для отправки в Марат — то есть в направлении полей смерти в долине Кабур — Нуреддин-бей телеграфировал своему начальнику, генералу Халилу-паше, с просьбой разрешить безотлагательно создать батальон рабочих солдат. Тысяча двести глав семей добровольно согласились вступить в батальон. Собранные в Салихие, в самом северном конце Зора, они должны были отправиться в Хамам и соединиться с рекрутами из Ракки. Однако, похоже, Зеки отказался выполнить приказ военных. Следует обратить внимание на то, что он приказал запереть этих призывников в госпитале в Салихие, а затем издал приказ отправить их в Марат вместе с семьями — другими словами, убить их. Вторая попытка набрать солдат из депортируемых, которая затронула пятьсот пятьдесят молодых людей в возрасте от двадцати одного до тридцати лет, провалилась таким же образом. Собранные в Кишле в бараках, которые также нашлись в Салихие, эти люди были оставлены без воды и пищи на семь дней; выжившие были отправлены цепочками в Сувар прямым пустынным маршрутом. По пути чеченские чете, нанятые Зеки в Рас-эль-Айне, убили их небольшими группами, несмотря на попытки сопротивления[4359]. Замаскированные под призывные кампании, эти две операции, вероятно, не имели никакой иной цели, кроме ликвидации всех взрослых армян в Зоре, одновременно устраняя риск сопротивления. Нельзя, однако, исключать того, что военным властям действительно нужна была рабочая сила, но они столкнулись с обратными приказами министра внутренних дел.

Избавившись от этих людей, Зеки, конечно, извлек урок из этих первоначальных расправ, придя к выводу, что для окончания работы ему потребуются дополнительные рекруты. В ходе короткой поездки в Рас-эль-Айн он отобрал еще сто чеченских чете из рядов тех, кто участвовал в расправе над обитателями лагеря в Рас-эль-Айне несколькими месяцами ранее[4360]. После чего машина уничтожения была приведена в действие. По мере того как десять тысяч депортируемых были сконцентрированы на другой стороне моста Зора, Зеки организовал их отправку в Марат, другой лагерь, расположенный в пяти часах к югу, поодаль от Евфрата. Согласно общему правилу, жандармы передали депортируемых в руки чеченцев Зеки, который стал отбирать тех, у кого еще были финансовые средства: этих людей постепенно освободили от их имущества и убили на месте, чтобы не рисковать, оставляя эти ресурсы бедуинам, которым была поручена окончательная ликвидация этих колонн глубже в пустыне. Марат был лагерем, в котором депортируемых сортировали и составляли новые группы. Большие колонны разбивались на группы от двух до пяти тысяч человек и постепенно отправлялись в Сувар, место в долине Кабур в двух днях ходьбы по пустынному маршруту. В Суваре последних выживших мужчин отделяли окончательно — то есть убивали неподалеку — от женщин и детей. После этого, продолжая сортировать и разделять, власти группировали людей по месту их происхождения[4361]. Женщин и детей после десятидневной скудной диеты в этих пустынных регионах отправляли по дороге в Шеддадие, где их, как правило, убивали за холмом, с которого была видна эта арабская деревня. В общей сложности двадцать одна колонна была отправлена из Зора шесть больших и пятнадцать маленьких. Первая колонна, состоявшая примерно из восемнадцати тысяч человек, покинула лагерь возле моста Зора где-то 15 июля 1916 г. и отправилась в Марат. Общей участи избежала только одна группа женщин: отправленные в Хасеке, к северу от Шеддадие, они были переданы местным племенам, вероятно, как трофеи[4362]. Эти операции выполняли чеченцы; их, однако, было недостаточно для ликвидации десятков тысяч депортируемых. Поэтому Зеки призвал в помощь кочевые племена, жившие в регионе, расположенном между Маратом и Шеддадие, «главным образом Беггара, живших между Зором — Маратом и Суваром, Аджейдидов, которые кочевали между Суваром и Шеддадие, и Джебури обосновавшихся в Шеддадие и его окрестностях; он привлек их возможностью грабить»[4363].

Зеки пришлось бороться не только с проблемой координации колонн, которые прибывали с севера и, по большому счету, располагались на другой стороне моста Зора, но и столкнуться с неотложной задачей очистки города Дер-эз-Зор от тысяч депортируемых которые жили там уже не один месяц. Он разумеется, уже избавился от их лидера, Левона Шашияна, и большинства глав семей но оставалось большое количество женщин и детей, которые полностью влились в социальную и экономическую жизнь города Арам Антонян приводит краткое изложение того, как Зеки справлялся со своей работой «[Зеки] приказал городским глашатаям объявить о том, что город был полон мусора, который может вызвать эпидемии; что регионы Шеддадие и Рас-эль-Айн выделены под зону расселения [депортируемых]; что они больше не будут испытывать нужду; что те, у кого есть деньги, могут построить там дома что правительство обеспечит самых бедных. Городские глашатаи также объявили о том что в такой-то день людям, живущим там-то и там-то, предстоит поездка, и что им, соответственно, необходимо к этой поездке подготовиться. Сначала он выгнал из своих домов уроженцев Зейтуна, собрав их на улице под проливным дождем. На другой стороне моста [Зора] как муравьи собирались чеченцы, но никто ничего об этом не знал поскольку они находились под пристальным надзором, и никто не имел права покидать [свой район]. Зеки также прислал группу чеченцев в город и поручил им охранять свою резиденцию. Неделю или две спустя арабы сообщили армянам, что чеченцев мобилизовали для их ликвидации. В течение примерно двух недель все армяне города были постепенно перемещены на другую сторону моста. Остаться разрешили только армянским женщинам, которые были замужем за мусульманами или работали прислугой в домах мусульман. В домах местных арабов уже находилось значительное количество армян, и они могли взять еще. Однако в результате очень тщательных обысков эти армяне были обнаружены. [Зеки] опубликовал приказ о том, что арабам запрещено иметь более одной [армянской] женщины в качестве жены или прислуги; те, у кого их будет больше, предстанут перед судом. Остальных зарегистрировали. Прислуге просто дали пропуска, гарантирующие им безопасность, в то время как жены получали документы, идентифицирующие их как мусульманок. Впоследствии, когда армянских женщин замечали на рынке, их сразу же арестовывали и делали служебный запрос»[4364]. Таким образом, Зеки сумел выслать большое количество депортируемых, осевших в Зоре. Тем не менее он не смог очистить город от всех армян. Оставшиеся еще несколько недель подвергались нападкам.

В депеше от 29 июля 1916 г. консул Рёсслер утверждает, что Зеки действовал довольно быстро. «16 июля, — писал Рёсслер, — мы получили телеграмму, в которой сообщалось, что армянам приказали покинуть город. 17-го числа все духовенство и аристократия оказались в тюрьме… Оставшиеся будут ликвидированы в свою очередь. Вполне возможно, что эта мера связана с прибытием нового, безжалостного мутесарифа»[4365]. Позже, в августе, временный консул Хоффман сообщил, что «по официальной версии, они были отправлены в Мосул (маршрутом, в котором только у небольшой части был какой-то шанс добраться до пункта назначения); по общему мнению, однако, они были убиты в небольшой долине, расположенной к юго-западу от Дер-эз-Зора, недалеко от места, где Кабур впадает в Евфрат. Постепенно все армяне были отправлены в группах, по нескольку сот человек каждая, и убиты черкесскими бандами, специально нанятыми с этой целью. Один [немецкий] офицер получил подтверждение данной информации от арабского свидетеля, который совсем недавно присутствовал при подобных событиях»[4366]. Эти депеши, однако, представляют лишь небольшие остатки того, что на самом деле произошло; только рассказы выживших очевидцев могут дать правдивую картину событий. Мы опубликовали значительное количество таких рассказов[4367].

Стоит также остановиться на ликвидации при ужасающих условиях двух тысяч сирот из Зора и нескольких сот других людей, которых Хакки-бей собрал на линии Мескене — Зор. Один из свидетелей описал условия, в которых эти дети жили в «приюте» в Зоре: «Их жалкое положение не поддается описанию. Они по большей части ходили босые и голые, с грузом усталости за плечами, не имея даже моральных сил убежать и просить подаяния в окрестностях. Руки и ноги, а также покрасневшие плечи многих из них были покрыты бесчисленными ранами, которые превратились в ужасные язвы. Поскольку эти раны не лечили, язвы выедали черви, которых бедные дети вытаскивали руками. Однако перед тем как бросить их на землю, они неподвижно стояли в сомнении, рассматривая жирные тела этих червей, которые оборачивались вокруг кончиков их пальцев. Они смотрели на них так, как будто чувствовали, что это были страшные паразиты, но как будто они хотели съесть их: так голодны они были… За небольшой промежуток времени они перенесли огромные трудности в этом аду, который окрестили приютом, а затем их… упаковали в телеги и отправили в путь»[4368].

Находясь долгое время под защитой мэра Зора, Хаджи Фадиля, эти дети выживали за счет своего ума — они искали еду, к примеру, в мусоре и экскрементах животных — перед отправкой в Сувар. Там некоторые из них были взорваны в своих телегах динамитом в отдаленном месте пустыни, а остальных бросили в естественные впадины в земле, облили керосином и сожгли заживо. «Зеки-бей нашел законную причину для их отправки», — пишет Антонян. «Он заставил мудира Зора, турка по национальности, написать отчет, свидетельствующий о том, что при увеличении количества сирот есть риск распространения ими инфекционных болезней. В этой резне выжили всего двое детей. Одним из них был мальчик тринадцати или четырнадцати лет из Родосто [Текирдаг] по имени Оник, который не задохнулся в дыму, потому что ему удалось забраться в дальний угол впадины, а затем выбраться на поверхность. Этот мальчик смог сам вернуться в Зор, однако был настолько болен и изранен, что прожил всего три или четыре месяца. Вторым выжившим была девочка из Шапин Карахисара по имени Анна, сестра какого-то офицера. Она избежала смерти таким же образом и смогла сбежать в Урфу»[4369]. Расследования, проведенные после Мудросского перемирия, показали, что именно начальник полиции Мустафа Сидки, который контролировал убийство этих детей из приюта в Зоре 9 октября 1916 г., был повинен в убийстве 24-го числа того же месяца еще двух тысяч сирот, которых Хакки собрал в северных лагерях; их связали парами и бросили в Евфрат[4370].

По информации, собранной Арамом Антоняном, 192 750 человек стали жертвами расправ в Зоре за пять месяцев, которые понадобились Салиху Зеки, чтобы очистить город, с июля по декабрь 1916 г.[4371]. В обвинительном заключении в отношении лидеров младотурок, прочитанном 27 апреля 1919 г. на первом заседании суда, утверждается, что 195 750 человек были убиты в Зоре в 1916 г.[4372]: 82 000 из них были ликвидированы между Маратом и Шеддадие, а еще двадцать тысяч в форте Рав возле Аны под надзором лейтенанта Турки Махмуда[4373]. Отчет, составленный Информационным бюро Армянского патриархата в Константинополе, свидетельствует о том, что, помимо мутесарифа Зора, Салиха Зеки-бея, еще и черкес, представитель младотурок из Зора, Мухаммад Нури; Шюкрю-бей, помощник Зеки; Тики Махмуд, местный глава «Севкийята»; Мухаммад, муфтий; Хасим Хатар, мировой судья; Али Саиб, секретарь мутесарифа; Мухаммад Эль Кедер, мудир Хиндина; Абдулла-паша; Айнтабли Мустафа Сидки, начальник полиции; Бедри и Махмуд Абады, лейтенанты полиции; Салахеддин, военный начальник; и Мухаммад Эль Сения, офицер жандармерии, несли основную ответственность за организацию ликвидации более чем 195 000 депортированных армян. Им помогали и подстрекали к совершению данного преступления несколько представителей аристократии Зора: Ясин, сын муфтия Мухаммада; Хасан Мухаммад; Халиф Абдулла; Хелаль Эль Керзат; Халид Тетарие; Хамад; Мустафа Натар и Япусли Абдулла. Отряды чете, осуществлявших расправы, возглавляли Еас Екта (чеченец из Хеджзета), Сулейман Садулла (из Феврена), Мухаммад Газа (из Мурада), шейх Сулейман (из Сивада), Реббан Лефе и шейх Егидар[4374].

Патриарх Завен проезжал через Зор 27 сентября, по пути к месту высылки; он был размещен в здании городской администрации и получил долю почтения от Салиха Зеки. Там он даже случайно встретился с дюжиной священников из Западной Анатолии, очевидно, последних выживших армянских мужчин в Зоре[4375]. С другой стороны, южнее в Миадине, куда Завен прибыл 29 сентября он заметил, что все армяне высланы, так же как и в Абукемале, где он встретил (в воскресенье, 1 октября) только мальчика из Асланбега, кузнеца из Адабазара и нескольких пекарей, которым разрешили остаться, потому что они были необходимы. На следующий день он обнаружил сначала в Кайиме, а затем в Нехие шестерых рабочих солдат из батальона, состоявшего из ста пятидесяти армян и ста греков, в основном из Афион-Карахисара и Кутахии, которые строили дорогу в Ану. Он узнал, что двумя месяцами ранее тысяча шестьсот армян были депортированы в Дер-эз-Зор. Восьми пекарям, кузнецу, а также каменщикам и их семьям, однако, разрешили остаться, вместе стремя «служанками» каймакама из Урфы и двумя кучерами из Айнтаба и Тарсона[4376]. Другими словами, многие армяне, отправленные в направлении Мосула, были собраны в этой местности перед их уничтожением в 1916 г.

В последующие месяцы, однако, власти вернули депортируемых с линии Гама — Хомс — Дамаск обратно в регион. Отян, проведший больше года в Гаме, был сам депортирован в Зор по маршруту через Алеппо в начале 1917 г. По пути туда он заметил, что тысяча пятьсот армян все еще жили в Мескене[4377]; это были, предположительно, депортируемые из Ракки, работавшие на армию. Южнее, в Хамаме, он встретил Гайга Гошгаряна, продавца книг и редактора юмористического журнала «Гиго», а также Саака Месропа, который только что прибыл[4378]. В Зоре эти люди работали уличными мастерами, хотя им более привычно было орудовать пером[4379]. Армянское присутствие в Зоре к тому времени было сокращено до одной девушки из Адабазара, спрятавшейся от расправы в Марате и ставшей женой цыгана, с которым они показывали обезьяну и медведей, и ста изнуренных армян, которых держали в конаке в Зоре в ожидании отправки в Ану[4380]. Отян и его товарищи, высланные позже в Миадин, где также жили сто выживших во время расправы в Марате, кое-как перебивались в этой деревне посреди пустыни[4381]. В мае 1917 г. правительство перевело Отяна в Бусару, в нескольких десятках километров к югу от Зора. Он позже писал, что годом ранее небольшой городок мог похвастаться тем, что в нем жили от восьми до десяти тысяч армян; они был убиты в Суваре и Шеддадие чеченскими чете, хотя несколько армян все еще там оставались. У мудира, к примеру, была молодая женщина, маленькая девочка и четырнадцатилетняя девушка из богатой семьи из Бурсы, которая была убита; все трое были проданы чеченцами[4382]. Отяну, не знавшему арабского языка и не привыкшему к образу жизни этой страны, было трудно найти свое место в обществе. Как и многие другие, он узнал о доброжелательности, с которой Езидис из Синджара относился к армянским беженцам, и мечтал попасть туда. Несмотря на риск, он отправился в это длинное путешествие, которое приведет его под видом арабского нищего по берегу Евфрата в Багдад. Там его сразу же ограбили два бедуина, которые забрали его деньги и табак, после чего его раздели и заставили вернуться голым в Бусару, где этот интеллигент буквально умирал от скуки[4383]. Вторая попытка избежать горькой судьбы привела его 31 августа 1917 г. в Зор, где все еще жили его друзья Саак Месроп и Гайг Гошгарян. С их помощью он нашел работу на военном предприятии, на котором около двадцати армян из Айнтаба занимались изготовлением униформы. В городе все еще находились около четырехсот женщин, в основном вдов[4384]. Вскоре после этого Отян был взят на работу переводчиком к военному начальнику Зора, который не мог общаться со служившими там немецкими офицерами[4385]. Теперь, когда Отян носил униформу, он пользовался хорошим знанием французского языка на встречах турецких и немецких солдат[4386]. Немного позже он завоевал расположение военного начальника Эдваля, бывшего шведского офицера иранской жандармерии и начальника немецкого гарнизона в Зоре[4387]. Можно себе представить всю странность его ситуации, которая сделала армянского изгнанника незаменимым переводчиком на встречах турецких и немецких военных. Кроме того, Отян был свидетелем острой напряженности между немецкими офицерами и гражданскими властями Турции, в особенности в отношении армянских кучеров, которые отвечали за военные перевозки между Алеппо и Зором, вопреки желаниям властей[4388]. Власти также запрещали армянам, работающим в немецких бараках, покидать город или даже пересекать мост через Евфрат[4389]. Мутесариф неоднократно требовал, отмечает Отян, чтобы армян, работавших на немцев, передали ему, напоминая турецким офицерам о том, что армянам запрещено служить в армии. Антагонизм между гражданскими и военными властями в отношении статуса армян был вполне осязаем. Более того, местный начальник обратил внимание высокопоставленных гражданских чиновников на то, что в османской армии служило много армян докторами, аптекарями и зубными врачами и что у военного министерства не было никаких возражений по этому поводу[4390]. По словам Отяна, племянник бывшего депутата парламента Армена Гаро был последним из депортированных из Стамбула, которого убили в тюрьме в Зоре по приказу начальника полиции Айнтабли Мустафы Сидки; он был убит в январе 1918 г., в тот момент, когда новость о падении Иерусалима достигла города. Голод, начавшийся здесь, далее сообщает Отян, заставил многих женщин и детей, живших среди бедуинов, собраться в Зоре. Оказав помощь изнуренной женщине из Стамбула, Отян взял на себя ответственность за трех братьев из Смирны, Адамян, которые до этого времена жили в качестве беженцев в Суваре. Когда британские войска достигли Аны, а немцы начали эвакуировать свой гарнизон в Зоре, жизни работавших там армян оказались в опасности, тем более что немцы не собирались брать их с собой[4391]. Основывая свои расчеты на «доступных источниках», Отян оценивает количество армян, живших в то время в арабских и турецких домах в Зоре, таких как дома начальника почты или мэра, примерно в две тысячи человек, к которым следует добавить около десяти тысяч обращенных в мусульманство детей. Не было ни одного полицейского офицера или правительственного чиновника, в доме которого не было бы женщины из Харпута, Бурсы Бардизага, Адабазара, Исмита или Айнтаба[4392].

Мир концентрационных лагерей

Наше описание примерно двадцати концентрационных лагерей, созданных Субдиректоратом «Севкийята» в северной части вилайета Алеппо, по обеим сторонам Аманосских гор, по маршруту движения Багдадской железной дороги, в Рас-эль-Айне и на линии Евфрата, не дало возможности затронуть некоторые ключевые моменты: кто управлял этими лагерями, как они были организованы или какой была их социальная жизнь. Не претендуя на исчерпывающий характер темы, которая требует гораздо более досконального изучения, мы считаем нелишним обрисовать несколько важных пунктов, подсказанных многочисленными отчетами выживших, которые мы опубликовали[4393]. Изучив в четвертой части данной книги повседневную жизнь колонн депортируемых, запертых на юге, нам необходимо изнутри рассмотреть концентрационные лагеря, которые функционировали как система сообщающихся сосудов. Данное исследование необходимо еще и потому, что через эти лагеря прошло около семисот тысяч человек.

В большинстве отчетов выжившие называют вооруженных людей, сопровождавших колонны, «жандармами» или черкесскими или чеченскими чете. Однако на основании информации, найденной в этих отчетах, можно сказать, что общее понятие «жандарм», используемое депортируемыми, относится в данном случае к людям, набранным на месте в Сирии или Месопотамии, Субдиректоратом по работе с депортируемыми в Алеппо, в качестве «жандармов», ведущих колонн или начальников лагерей. Те же отчеты показывают, что такой набор осуществлялся в соответствии с теми же методами, которые использовались и Специальной организацией: нерегулярные боевики и помощники отбирались из числа обычных преступников, аристократии и местных арабских, черкесских или чеченских племен. Другими словами, Субдиректорат по работе с депортируемыми действовал в этом отношении так же, как и Специальная организация, прикрываясь законом: она предположительно отчитывалась перед Министерством внутренних дел, хотя вполне ясно, что в действительности она напрямую подчинялась Центральному комитету партии «Единение и прогресс» или «Специальной организации». В этой связи неудивительно, что в собрании документов, опубликованных «Başbakanlik Develt Arşivleri» (Государственным архивом) практически отсутствуют телеграммы начальника по депортациям Шюкрю-бея своему подчиненному Нури. Это свидетельствует, по крайней мере, о том, что приказы, полученные в Алеппо, поступали напрямую из другой организации.

Набранный таким образом персонал в основном делился на два корпуса: один отвечал за колонны, а другой — за лагеря. Колонны сопровождали ведущий и группа помощников, которых депортируемые называли «жандармами». Что касается лагерей, они управлялись начальником («севкийят-и мюдюрю»), при поддержке сотрудников, присланных из Алеппо или набранных на месте. Кроме того, начальник выбирал надсмотрщика и охранников из рядов депортированных армян, обещая за это обеспечить их едой и гарантировать им жизнь. Эти армяне отвечали исключительно за охрану лагерей ночью. Логика такого отбора надсмотрщиков, похоже, состояла в том, чтобы отбирать их из самых скромных социальных слоев, чтобы усилить уже существующую вражду между богатыми депортируемыми, то есть теми, кто еще мог купить себе еду, и остальными, которые буквально умирали от голода. Согласно всем отчетам, эти армянские помощники были такими же жестокими, как и их «османские» коллеги, и чрезвычайно агрессивными по отношению к своим соотечественникам. Не стоит и говорить, что такого рода особые обстоятельства способствовали проявлению самых основных инстинктов и возбуждали беспредельную агрессивность среди депортируемых. Эта агрессивность стала вершиной традиционных социальных противоречий и прошла через все социальные группы, словно жертвы обвиняли друг друга в тех несчастьях, которым их подвергли их палачи.

Наконец, были сотрудники, к которым депортируемые относились менее критично: могильщики, задачей которых было каждое утро ходить от палатки к палатке и собирать тела — в среднем по две сотни в день с одного лагеря — людей, умерших предыдущей ночью, чтобы похоронить их в групповых могилах, выкопанных в непосредственной близости от каждого лагеря. За работу могильщикам давали еду и временно освобождали от дальнейшей депортации. Очевидно, информация, предоставленная этими сотрудниками, является одним из самых надежных источников в том, что касается оценки количества жертв в их лагерях. Если в лагере находились священники, они совершали упрощенные похоронные обряды.

За исключением двух транзитных центров в непосредственной близости от Алеппо, все концентрационные лагеря были расположены в пустынных областях, причем всегда за пределами городов и деревень, доступ в которые строго контролировался, поскольку попасть в город означало получить шанс исчезнуть в толпе и в особенности дать взятку кому-нибудь из живущих там, чтобы они тебя спрятали. Фактически лагеря представляли собой лишь голые участки земли без каких-либо удобств; они обычно располагались в четверти или получасе ходьбы от небольших деревень или городов и были покрыты многочисленными «палатками», сделанными из разных кусков ткани, сшитых вместе, которые находились очень близко друг от друга по соображениям безопасности. Мы уже отмечали, что на лагеря по ночам часто нападали местные племена и что не все начальники лагерей одинаково эффективно следили за безопасностью тех, кто находился под их «надзором».

Что касается еды и запасов, то обеспечение ими депортируемых не предусматривалось за редким исключением; изгнанники были вынуждены сами доставать предметы первой необходимости у местного населения. В обмен на щедрое вознаграждение начальнику лагеря новоиспеченные торговцы продавали муку, хлеб или даже воду по заоблачным ценам армянам, которым ничего не оставалось, кроме как покупать то, что им предлагали, по любой цене, просто чтобы выжить. Таким образом, сформировалось что-то вроде иерархии бедности. Только самые «обеспеченные» могли есть столько, сколько хотели; остальные были вынуждены нищенствовать почти безуспешно.

Что касается жилья, наименее нуждающиеся могли также купить себе приличную палатку, то есть кров, способный как-то защитить их от бурь или палящего солнца в этих суровых районах, характеризующихся резкими изменениями климата. Мы также знаем, что некоторым удавалось спрятаться в арабских деревнях, если они платили своим «хозяевам» солидную ренту.

Деньги также были причиной значительных различий в обращении с депортируемыми. Самые состоятельные, выплачивая начальнику лагеря что-то вроде вознаграждения за право остаться, могли избежать немедленной отправки в одной из колонн, которые регулярно отправляли на юг, к смерти, чтобы освободить место для вновь прибывших, особенно когда «уровень естественной смертности» был недостаточно высок, чтобы значительно уменьшить население лагеря. Каждый раз, когда устанавливалось время отправки колонны, у начальника появлялась возможность заработать. Исходя из этого, между начальником и некоторыми из тех, кто находился под его «надзором», сформировались отношения взаимного интереса: у начальника был очевидный интерес в том, чтобы задержать эти семьи в лагере как можно дольше или, по крайней мере, пока у них есть средства для удовлетворения его аппетитов. Поэтому начальники очень часто нарушали приказы, полученные из Алеппо, оставляя депортируемых в лагере, даже несмотря на то, что им приказывали его очистить. Эту ситуацию можно сравнить с проблемами, с которыми столкнулись сотрудники Субдиректората по работе с депортируемыми, когда они пытались выгнать десятки тысяч армян, нашедших «убежище» в арабских деревнях на севере Алеппо и которых местные селяне отказались передать, потому что они представляли существенный источник дохода. Антонян также избежал общей участи, потому что его, как он охотно признается, защитила состоятельная семья которая сумела договориться о том, чтобы ему дали убежище в Алеппо. А сколько в дополнение к этим исключениям, среди которых было много выживших, бедных людей закончили свою жизнь в групповых могилах в Ислахие, Мескене или Рас-эль-Айне после тяжелых месяцев ада в случае самых молодых и самых гибких, проведенных в ежедневном поиске хоть какой-нибудь еды? Сколько было случаев каннибализма? Сколько было матерей, которые ели своих детей или продавали их какому-нибудь кочевнику за кусок хлеба? Голод, истощение и непередаваемые санитарные условия, похоже, были в арсенале мер, которые использовались для уничтожения этих «новых мигрантов» Субдиректоратом по работе с депортируемыми, которому власти официально поручили сделать так, чтобы пустыни Сирии и Месопотамии расцвели, хотя там смогли выжить только несколько тысяч бедуинов. Сам по себе образ осиротевших и брошенных детей, копающихся в экскрементах животных в поисках нескольких зерен ячменя, которые помогут им выжить, ярко характеризует жизнь интернированных в пустыне.

Наряду с драмами повседневности смерти, преследующей свои жертвы днем и ночью и мучившей сознания людей мелких постыдных действий, которые были ценой жизни, мы должны также обратиться к некоторым аспектам, раскрывающим довольно впечатляющее желание выжить, а также чувство организованности и способность приспосабливаться, которые, похоже, стали второй натурой многих депортируемых. Предоставленная Антоняном информация о системе связи, организованной несколькими умными людьми, — «живые газеты», дети от десяти до двенадцати лет, которые перемещались между лагерями для обеспечения обмена информацией, — является яркой иллюстрацией такой организованности, которую проявляли депортируемые, несмотря на ужасающие условия существования в лагерях, в попытках избежать расставленных для них моральных ловушек. В тот же ряд мы также можем поставить блестящую работу, проделанную в Дер-эз-Зоре молодым стамбульским интеллигентом Левоном Шашияном, который руководил чем-то вроде гуманитарной организации, помогавшей выжить депортируемым.

Наконец, как можно не поразиться, как это произошло с Джевдетом, когда он проезжал через регион в конце февраля 1916 г., горстке армян Рас-эль-Айна, которые, обратив себе на пользу благожелательность каймакама или его личные интересы, сумели за несколько предоставленных им месяцев сесть и даже вселить жизнь и движение в маленькую бедствующую деревню? Даже если чрезвычайные политические обстоятельства и повлияли на их судьбу, то «армяне Джемаля-паши», историю которых мы изучим позже, были, вероятно, частично помилованы, потому что они представляли собой существенный потенциал для развития в этих зонах, которыми мечтал управлять турецкий генерал. Отправляемые в колоннах, состоявших из людей из одного города или деревни, подвергаемые постоянным нападкам со стороны чете или племен, живущих в регионах, через которые они проходили, выжившие в пустынях Сирии и Месопотамии всегда поддерживали, несмотря на обстоятельства, в пределах разумного, сильное чувство солидарности с соотечественниками из того же региона. Географические корни являлись в эти тяжелые годы чем-то вроде основного справочно-информационного ресурса в социальной организации депортируемых армян.

Как мы уже видели, из системы созданной в октябре 1915 г. Субдиректоратом по работе с депортируемыми, вскоре была исключена отправка колонн на юг, после того как в этом направлении ушли колонны, состоящие в основном из киликийцев На этом маршруте, который находился под более прямой юрисдикцией Джемаля-паши, главнокомандующего Четвертым армейским корпусом, никогда не стоял вопрос создания концентрационных лагерей; депортируемые просто распределялись по сельской местности, а следили лишь за тем, чтобы они составляли не более десяти процентов от общего населения. Этот дополнительный депортационный маршрут, который также начинался в Алеппо, проходил через Гаму, Хомс, Дамаск, Иерусалии и Амман, именно в таком порядке; кроме того, он заходил в Джебель-Друз и западный Хавран. Уже 18 июля 1915 г. в циркуляре правая рука Мехмеда Талаата сообщил префектам района о том, что южная часть вилайета Алеппо и западные регионы Хаврана и Керека (или Карака — местность, расположенная немного к югу от Мертвого моря) были выбраны в качестве зон высылки для депортированных армян[4394]. Похоже, что это распоряжение добросовестно исполнялось: телеграмма от 2 октября 1915 г., отправленная, вероятно, вали Шама, то есть Дамаска, министру внутренних дел, раскрывает тот факт, что в вилайет прибыла двадцать одна тысяча депортируемых: 8858 человек были отправлены в Керек и 10 289 в Хавран, а 494 женщины были распределены по казам Кунейтра, Балбек, Тебек и Дома[4395]. Рапорт американского консула в Дамаске Грега Янга от 20 сентября 1915 г. подтверждает эти официальные факты и цифры: в рапорте отмечается, что с 12 августа каждую неделю прибывало две-три колонны в количестве от нескольких сотен до двух тысяч депортируемых, которые концентрировались на окраине Дамаска, в Кахдеме. Кахдем, огромное сухое поле, для Дамаска представлял то же самое, что и лагеря Сибил и Карлик для Алеппо [4396]. По словам Янга, который ездил в этот лагерь, поскольку он хотел более точно оценить положение депортируемых, — начальник лагеря принял его с «вежливостью» но не разрешил ему войти в лагерь — там было всего несколько самодельных палаток, многие из которых были порванными. Информаторы Янга оценивают количество депортируемых, прибывших к этому времени в Дамаск, в двадцать две тысячи человек. Наконец, в той же депеше консул сообщил о том, что, по словам «хорошо информированных источников», в лагерь в Хомсе было интернировано еще тридцать тысяч армян[4397]. В рапорте от 28 октября 1915 г., со ссылкой на доклады арабских депутатов османского парламента, утверждается, что «на поезде прибывает большое количество армян в горные районы, и их оставляют там без еды и воды… Мы видели много женщин, стариков и детей, умирающих от голода по всей длине железной дороги»[4398]. Более того, американский консул в Алеппо Джексон в рапорте, который он отправил своему послу 29 сентября, интересовался, какую помощь он может оказать депортируемым, в свете того, что «их быстро вытесняли дальше в Гаму, Хомс, Дамаск и другие города, а также в Амман»[4399]. В приложенных к этому рапорту документах американский дипломат предоставил расчеты, согласно которым количество депортируемых, отправленных в район Дамаска до конца сентября 1915 г., составило сорок тысяч триста человек, а количество детей среди них — шесть тысяч сто пятьдесят[4400]. Кроме того, скорость, с которой колонны отправлялись на юг, похоже, оставалась в последующие недели довольно высокой, поскольку, опять же по подсчетам Джексона, на основе информации «от надежных источников», в феврале 1916 г. количество депортируемых составило сто тридцать две тысячи человек, более ста тысяч из которых оказались в регионах, растянувшихся от Дамаска до Маана (вероятно, в это число входили депортируемые из лагерей Джебель-Друза, западного Хаврана, Иерусалима, Керека и Аммана), еще двенадцать тысяч в Гаме и ее окрестностях, и еще двенадцать тысяч в Хомсе и его окрестностях[4401]. В отличие от своих соотечественников с линий Евфрата и Рас-эль-Айн — Мосул эти депортируемые не подвергались систематической ликвидации.

Потребность 4-й армии в квалифицированных кадрах поспособствовала тому, что еще несколько тысяч депортируемых были переведены на юг, несмотря на введенный в ноябре запрет. Ерванд Отян, который в конце ноября 1915 г. провел некоторое время в лагере в Сибиле, смог добиться того, чтобы его включили в колонну, в которую входили тысяча сто ремесленников, отобранных для армии, а также их жены и дети[4402]. Эти депортируемые из Эдирне, Бардизага, Аданы, Айнтаба и Кайсери, с их разными диалектами, были отправлены на юг в товарном поезде, по сто человек в вагоне, то есть огромной толпой: было невозможно сидеть, а также в группе было много больных. Все они хорошо понимали, что обманули смерть[4403].

Депортируемые армяне в Дамаске

Дальше на юг, в Дамаске, также наблюдалась высокая концентрация депортируемых, которые сумели избежать попадания на линию Евфрата или в месопотамскую пустыню. Как в Хомсе, так и в Гаме некоторых депортируемых, обладавших ремесленными навыками, отбирали для службы на севере по приказу командования 4-й армии и отправляли в Дамаск, чтобы помочь османской армии справиться с нехваткой различного оборудования. Все знали, что попасть в Дамаск было привилегией, залогом выживания[4404], тем более что до войны город мог похвастаться армянским сообществом, насчитывавшим около четырехсот человек[4405], которые были готовы помочь вновь прибывшим.

Армянская церковь и ее надворные постройки вскоре заполнились огромным количеством беженцев. Во время визита в Дамаск в ноябре 1916 г. епископ Егише Чилингирян оценил количество депортируемых в городе в более чем двадцать тысяч человек. Год спустя, в ноябре 1917 г., он оценил их количество уже в тридцать тысяч и заметил, что депортируемые хорошо приспособились к местной жизни. Так, он отметил, что на рынке в Баб Тума, в христианском квартале, довольно серьезно доминировали армянские торговцы[4406]. Подавляющее большинство депортируемых, однако, работали на предприятиях, которыми руководила армия или которые, по ее мнению, были необходимыми, например Багдадская железнодорожная компания. Одним из известных предприятий такого типа был завод по производству железнодорожного оборудования, на котором работали сто пятьдесят армян; они составляли пятую часть всей его рабочей силы[4407]. После нескольких месяцев, в течение которых эти депортируемые жили в Дамаске более или менее спокойно, они столкнулись с болезненным выбором: принять ислам или отправиться в неизвестном направлении[4408].

Как и Ахмед Джемаль, вали Дамаска Тахсин-бей, который раньше был вали Эрзурума, был больше заинтересован в использовании депортируемых в качестве рабочей силы, чем в их ликвидации. Чилингирян отмечает, что вали открыл приют для бездомных детей, а также приют для вдов, где женщины занимались вышиванием или изготовлением ковров[4409] без угрозы быть изгнанными[4410]. По словам патриарха Завена, Патриархат Константинополя отправил вардапету Аристакесу Хачатряну из иерусалимской конгрегации деньги для оказания помощи самым нуждающимся армянам, к которым относились, по его словам, несколько сотен интеллигентов, писателей и учителей начальной и средней школы[4411]. Это свидетельствует о том, что подпольная сеть Алеппо сумела предотвратить отправку этих людей на линию Евфрата, отправив их вместо этого в Дамаск. Помимо созданных вали учреждений, в которых заботились о вдовах и сиротах, сообществом была организована комиссия по социальному обеспечению, которая взяла на себя заботу о самых бедных семьях и одиноких женщинах[4412].

В ноябре 1917 г. в свете объединенного арабско-британского наступления на палестинском фронте власти перевели патриарха-католикоса Саака Хабаяна и бывшее патриарха Магакья Орманяна из Иерусалима в Дамаск[4413]. Хабаян стал главой армянской миллы[4414] после распада патриархата Константинополя (об этих изменениях мы поговорим ниже). Однако в феврале 1918 г., после того как османская армия потерпела ряд поражений, опасность стала угрожать в свою очередь и Дамаску, и положение его жителей внезапно ухудшилось. В результате Арабского восстания стало трудно доставлять продовольствие в город, и цены взлетели[4415]. Утром 2 марта полиция и армия согнали всех армян города без предупреждения под предлогом приказа о мобилизации. Тысяча семьсот женщин и сирот, которые до этого момента жили за счет государственной помощи, перестали получать еду[4416]. В том, что приюты для сирот и вдов перестали получать продукты, можно обвинить военное положение, но факт «мобилизации» мужчин в свете арабско-британского продвижения, похоже свидетельствует о том, что гражданские и военные власти решили ликвидировать их еще до прихода врага.

Армянский патриархат Иерусалима и депортируемые

В Иерусалиме накануне войны Армянский патриархат находился в остром кризисе, характерном для этого уважаемого учреждения. Бывший патриарх, Малакья Орманян, был делегирован армянскими властями в Константинополе в качестве инспектора в Иерусалим; его миссией было восстановление порядка в монастыре Святого Иакова, а также его финансового состояния. После остановки в Александрии, где его с 3 по 16 мая 1914 г. принял Погос Нубар, Орманян принялся выполнять свою задачу[4417]. Осенью 1915 г. ему пришлось забрать из Аданы восемьдесят аристократов с их семьями: в качестве особой привилегии Джемаль разрешил этим армянам переехать в апартаменты патриархального монастыря, которые были традиционно зарезервированы для паломников[4418].

9 ноября 1915 г. католикосу и его окружению, изгнанным из Алеппо вали Мустафой Абдулхаликом, в конце концов разрешили по особому распоряжению Джемаля-паши расположиться в монастыре Святого Иакова[4419]. Выходит, что до апреля 1917 г. данное учреждение было более или менее свободным. 25 апреля все студенты Патриархальной семинарии были «мобилизованы», а сама семинария в результате закрыта[4420]; как только что было отмечено, армянские религиозные сановники были эвакуированы в Дамаск в ноябре того же года. По информации, предоставленной учителем, нашедшим убежище в Иерусалиме, в марте 1918 г. на городских улицах жили сотни сирот без какой-либо помощи, и это продолжалось до конца войны[4421]. Предположительно отсутствие руководства конгрегации Святого Иакова не позволило этому уважаемому учреждению взять этих детей под опеку.

Армянские сироты в Айнтуре

До войны Бейрут наряду с Дамаском был одним из редких городов региона, который мог похвастаться армянской колонией; небольшое сообщество здесь насчитывало тысячу пятьсот человек. Недалеко от города, в Айнтуре, власти открыли «турецкий» приют, который раньше был французским монастырем; он был отдан в руки одной из муз младотурецкого движения, Халиде Эдип. Это хорошо поддерживаемое образцовое учреждение было чем-то вроде лаборатории, в которой Эдип пыталась отуречивать детей, которых передали ей под опеку: то есть около тысячи «повторно крещенных» армянских сирот, а также несколько курдских детей. Миссионерка Харриет Фишер, которая посетила этот приют в январе — феврале 1916 г., сообщает, что в ходе разговора о судьбе, выпавшей на долю армян, младотурецкая феминистка сказала ей: «Наша эта нация или армяне (It is our nation or the Armenians). — Это дети, — добавила Эдип, — они не знают, какую религию исповедуют»[4422]. Именно в это учреждение в феврале 1917 г. были переведены дети из приюта в Алеппо, которым руководила Беатрис Реннер, после того как он был закрыт османским правительством в феврале 1917 г.[4423].

Депортируемые армяне в Гаме и Хомсе

Существенно отличалась ситуация в таком арабском городе, как Гама, в котором насчитывалось от шестидесяти до семидесяти тысяч жителей, многие из которых были православными сирийскими христианами[4424]. Большинство депортируемых, оказавшихся здесь осенью 1915 г., были из Киликии. Значительное их количество были жертвами эпидемий и недоедания; другие находились под жестким давлением со стороны властей, целью которых было силой заставить их принять ислам[4425].

Отян, прибывший в Гаму 21 декабря 1915 г. отмечает, что до него сюда прибыло около пяти тысяч армян из Аданы, Кайсери, Айнтаба и Антиоха[4426]. Вскоре половина всех магазинов на базаре оказались в руках армян из Аданы и Айнтаба, которым не пришлось переносить страдания, в отличие от остальных, и они даже сумели перед отъездом продать некоторое свое имущество. Аптекари, зубные врачи, лудильщики и другие оказывали услуги городу, который испытывал нехватку квалифицированных кадров. В тот же период армянами были открыты первая фотомастерская и первый ресторан. Отян отмечает, что когда Энвер или Джемаль проезжали через Гаму, местные власти обращались к армянам с тем, чтобы они организовали прием. А сколько, в отличие от этих находчивых депортируемых, оказались в ужасном положении — например тридцать три девушки из Самсуна, которые добрались до Гамы, пройдя несколько месяцев суровых испытаний[4427]? Наш свидетель также указывает на некоторые исключительные случаи, такие как случай с колонной из тридцати мужчин из Кайсери, зубных врачей и ремесленников, жены которых все еще оставались в их домах, которые были обращены в мусульманство или депортированы в Ракку. Из-за того что важнейшим приоритетом было выживание, а также ввиду того, что такая специальность, как врач, часто являлась билетом в жизнь, один мужчина даже выдал себя за врача и, пишет Отян, выписал своим восхищенным пациентам лекарства, которые были вполне обычными. Этот полный решимости шарлатан имел такой успех, что был назначен на должность городского врача в Гаме. Там Отян также пересекся с семьями из Исмита и аристократами из Аданы[4428].

Депортируемые здесь были едва ли не отрезаны от внешнего мира. Редкая информация, которая доходила до них, это была информация, содержавшаяся во франкоязычных депешах Османского агентства, которые кабинет по чтению, созданный немцами, делал доступными для депортируемых, знавших французский язык, а также для армянских офицеров, врачей и особенно аптекарей, которые заезжали из Константинополя по пути на палестинский фронт[4429].

В Гаме было несколько сотен армянских мужчин. Им дали всего месяц передышки В начале апреля 1916 г. военным начальником города, Осман-беем, на улицах Гамы были организованы облавы на армян: официальной целью этих действий была мобилизация мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет. Однако она была отложена по приказу Джемаля[4430]. В июле 1916 г. депортируемые внезапно столкнулись с другой угрозой. Она исходила от председателя клуба младотурок, Шевкет-бея, который предложил исламизировать их. Мутесариф, Хайри Ферузан, бывший полковник, который считался благонамеренным человеком, а также человеком, «чье сообщение открыло опасность, грозившую депортируемым», указал армянским аристократам на то, что если они откажутся от этого предложения, они больше не смогут оставаться в Гаме. В то время как у нас есть точная информация об обращениях в ислам, организованных в том или ином месте, отчет Отяна позволяет нам рассмотреть в деталях то, как депортируемые в Гаме реагировали на это предложение, а также методы, которые использовались для их убеждения. Сам по себе тот факт, что предложение исходило от местного лидера младотурок, говорит о многом.

На принятие решения депортируемым дали два дня. Вначале они приняли коллективное решение отказаться от предложения. По словам Отяна, мутесариф решительно настаивал, признаваясь своим собеседникам в том, что ему было стыдно просить их об этом, но добавляя, что это был единственный выход, чтобы спасти их, и что переход в ислам в любом случае будет временным. В то же время депортируемые в Гаме узнали, что в Хомсе коллективные обращения уже начались[4431]. Конечно, все ждали патриарха Завена: он признается в своих мемуарах, что предложил депортируемым принять предложение и ждать грозы[4432]. Отян не рассказывает нам, стало ли мнение патриарха решающим, но отмечает, что большинство армян выразили готовность принять предложение, чтобы «спасти свои шкуры». Член Центрального комитета юнионистов, находившийся в Дамаске, Али Кема, лично съездил в Гаму, чтобы понаблюдать за обращениями, что, несомненно, может рассматриваться, как знак преданности туркизму. Больше всех были обеспокоены мужчины, которые были главами семей; они, очевидно, боялись, что их дочерей вскоре насильно выдадут замуж.

Под принуждением Отян стал Азизом Нури и даже получил документы, удостоверяющие личность, под этим именем. В какой-то степени как акт неповиновения и, несомненно, даже больше как насмешку, все мужчины, отмечает Отян, брали имя Абдулла. Три католических и два протестантских священника, которых подозревали в призыве к своим соотечественникам отказаться от обращения, были арестованы непосредственно перед началом процедуры исламизации, проходившей в клубе младотурок в Гаме[4433]. Из пяти тысяч депортируемых города всего тридцать армянских женщин из Самсуна категорически отказались от предложения: «Они убили наших мужей и детей, — восклицали они, — и увели наших дочерей; пусть они теперь убьют и нас». Арабское население, очевидно, было шокировано такими методами и отказалось предоставить доступ в мечети этим обращенным, которых на некоторое время освободили от обрезания, так как этот обряд назначили на март или апрель[4434]. Случай Левона Мозяна, который описывает Отян, один из самых интересных. Мозян, который принадлежал к подпольной сети, работавшей на строительной площадке Интилли Багдадской железной дороги, сумел сбежать во время ликвидации армянских рабочих и найти убежище в Гаме в августе 1916 г.[4435]. После того как Отян был арестован в Мерсине, — считавшийся дезертиром, он был также обвинен в шпионаже в пользу Британии — и интернирован в Тарсон вместе с немецким шофером, которого также арестовали как английского шпиона, хотя никто не мог с ним говорить, его талант переводчика спас ему жизнь. В Адане он встретил Левона Закаряна, под именем Али Хайдара, инспектора Департамента по государственному долгу, который ездил туда и обратно между Аданой и Бейрутом или Дамаском. Благодаря Закаряну, Мозян смог уехать в Гаму, где под именем Али Нуреддина он стал учителем математики в единственной школе в городе[4436]. Передвижения этого преданного журналиста, говорившего по-французски и умевшего изворачиваться, несомненно, дают некоторое представление о том, как выживала эта категория депортируемых.

Еще одна группа выживших состояла из 2–3 тыс. детей, в основном девочек от четырех до восьми лет, которые находились в арабских семьях Гамы, а также уличных беспризорников, пытавшихся выжить любыми способами. Среди них внимание Отяна привлек 11-летний мальчик: он выживал тем, что продавал свою младшую сестру парам, которые хотели детей, а затем возвращал ее и продавал снова[4437].

Многие одинокие женщины выживали, работая прислугой в домах греческих мелькитов и сирийцев. В начале 1917 г. новый мутесариф собрал их всех под предлогом того, что они были обращены в ислам и им нельзя было больше работать в христианских семьях[4438]. Последняя группа была разбросана по Гаме в конце 1916 г. К ней относились несколько человек, которым чудом удалось избежать расправ в Дер-эз-Зоре[4439]; их рассказы о том, что они перенесли, напугали армян, высланных в Гаму.

Ситуация с этими депортируемыми тогда была особенно ненадежной. Все они были во власти местного руководства, а главным образом, приказов центральных властей, которые продолжали пристально следить за судьбой «счастливцев», отправленных по маршруту, ведущему на юг.

Несмотря на местные условия, которые едва ли способствовали осуществлению гуманитарной деятельности, в 1917 г. около ста пятидесяти сирот Гамы были взяты на попечение самими депортируемыми. Они жили в самодельном приюте. И снова вмешался Золлингер, филантроп из Алеппо, чтобы их спасти: ежемесячные пособия в размере от шестидесяти до ста турецких фунтов, которые он предоставил для поддержки сирот, сыграли решающую роль в их выживании. Из-за отсутствия средств примерно такое же количество детей были обречены на скитание по улицам города[4440]. Когда было объявлено перемирие, количество депортируемых армян в регионе Гама насчитывало десять тысяч человек[4441].

В соседнем городе Хомсе в тот же период количество выживших армян составляло от двух до трех тысяч человек. Эти армяне также были насильно обращены в ислам. Большинство их них выживало, работая на военных предприятиях, пока в регион не пришли британские и арабские войска[4442].

Депортируемые, высланные в Иорданию и Хавран

Помимо зон высылки в Сирии, о которых только что шла речь, депортируемых отправляли и в некоторые другие регионы еще южнее. Патриарх Завен сообщает, что тысяча семей были разбросаны по регионам Салт, Керек, Амман и санджаку Сарай[4443]. По словам Хасана Амджи, черкесского офицера, работавшего в службе Джемаля-паши, в мае 1916 г. в нескольких областях Хаврана и Джебель-Друзе их насчитывалось от двадцати до тридцати тысяч. Амджа был лучше информирован о судьбе этих депортируемых, потому что Джемаль поручил ему организацию их перемещения в Бейрут и Джаффу летом 1916 г.[4444]. Именно для выполнения этого распоряжения он отправился в Деръа, главный город Хаврана, в конце августа, в качестве представителя Специальной комиссии, ответственного за депортируемых в Хавране. Там он столкнулся с враждебностью главы дамаскского отделения «Севкийята», Нашада-бея, который также являлся региональным представителем Иттихада. Нешад отрицательно отнесся к идее перемещения во многом потому, что он только что завершил процедуру обращения депортируемых в ислам. «Один армянский священник, — вспоминает Амджа, — за систематические отказы принять ислам был заморен голодом до смерти»[4445]. В первых же областях, которые он посетил, он обнаружил тысячи людей, от которых остались кожа и кости, «с впавшими щеками, с руками и ногами, похожими на палки, сами похожие на мумий и близкие к смерти»[4446]. Позже, в Джебеле, месте с очень изрезанным рельефом, с которого видна пустыня Хавран, он натолкнулся на ряд деревень, где «от тридцати до сорока тысяч депортируемых умерли от сыпного тифа, повторной лихорадки или малярии, свирепствовавших в регионе». В Хазракое, в часе от Кефренсе, он узнал, что из пятисот человек высланных в эту деревню, четыреста семьдесят умерли: «Живые трупы с огромным трудом, опираясь на костыли, двигались по узким тропам деревни»[4447]. Амджа, тем не менее, сумел забрать четыреста вдов и сирот из горного региона, известного как Джебель и вернуть их в Деръа; оттуда они тремя колоннами отправились в Дамаск, Триполи (Сирия), Хайфу, Джаффу и Аккию. Эта незначительная операция, которую Джемаль-паша решил осуществить в тот момент, когда Стамбул занимался ликвидацией депортируемых в лагерях на линии Евфрата, привела к серьезному конфликту между Амджой и представителем Иттихада в Дамаске, Нешадом-беем. По слухам, Нешад дал Амдже письменный приказ остановить операцию, но столкнулся с резким отказом офицера его выполнить; оба они отправились в Дамаск и вынесли данный вопрос на суд Джемаля. Отчет Амджи о встрече, похоже, подтверждает, что командующий 4-й армией твердо решил осуществить свой план по переселению депортируемых армян из Хаврана в Ливан и Палестину. Действительно, Джемаль сумел освободить представителя Иттихада от должности и назначить вали Дамаска Тахсин-бея на должность начальника по депортациям. По словам Амджи, он отправился в Деръа с Тахсином 25 сентября 1916 г., и колонны снова двинулись на юг[4448].

Хотя этот план прошел не так, как ожидалось, — слишком много депортируемых уже умерли, и в Хавране остались всего от трех до четырех тысяч армян, — он свидетельствует о том, что существовала явная оппозиция между Джемалем и руководством Иттихада. Когда мы вспоминаем о репрессивной деятельности Джемаля в отношении арабской элиты Сирии и Ливана, вполне справедливым кажется вопрос, что заставило его начать кампанию, которая шла вразрез с курсом партии. В своих мемуарах он удовлетворился утверждением: «Я считал, что лучше перевести большинство из них в сирийские вилайеты Бейрут и Алеппо», ни слова не говоря о целях, которые он преследовал[4449].

Ахмед Джемаль, который одновременно занимал посты министра флота и главнокомандующего Четвертым армейским корпусом, теоретически был единоличным хозяином Сирии, Ливана и Палестины. Тем не менее мы уже отмечали, что у него часто не было выбора, кроме как подчиниться требованиям радикальной ветви КЕП. Создается впечатление, что его политические прерогативы почти всегда блокировали военные приоритеты, за которые он отвечал вместе с немецкими союзниками империи. Может, однако, возникнуть вопрос, одобрял ли он ликвидацию армян. Перед тем как попытаться на него ответить, нам следует вспомнить, что политика Джемаля в отношении арабского населения, как мусульман, так и христиан, была, по крайней мере, жесткой и что общеизвестным секретом было то, что ликвидация арабской элиты была, по мнению младотурок и особенно самого Джемаля-паши, еще одним «национальным приоритетом». В своих мемуарах Оганес-паша Куйумджян, последний османский правитель Ливана (1913–1915) и известный обозреватель ситуации первого года войны, практически не оставляет сомнений относительно намерений Джемаля и младотурецкого режима в отношении арабов в целом и ливанцев в частности[4450].

Информация, которую он предоставил во время дискуссии о голоде в Ливане, подкрепляет тезис о том, что имела место намеренная сухопутная блокада — блокада железной дороги — с целью истребления ливанского населения, которое обвиняли в профранцузских настроениях и побуждении к восстанию. Здесь, как и в случае с армянами, жестокий национализм младотурок стремился наказать этих неассимилированных «изменников». Отговорка о том, что британский флот организовал морскую блокаду, на которую часто ссылаются историки, объясняя голод в Ливане, предоставила КЕП великолепную маскировку. Лишь тот факт, что Джемаль чувствовал себя обязанным опубликовать в 1916 г. памфлет на французском языке с оправданиями своей антиарабской деятельности[4451], говорит о том, что генерал беспокоился о своей репутации, а также хотел дистанцироваться от деятельности своих коллег по Центральному комитету юнионистов. Ничто, однако, не говорит о том, что Джемаль был против политики этнической гомогенизации, осуществляемой его партией, включая ликвидацию армянского населения. Скорее его противопоставление доминирующей политике имело определенную военную подоплеку, состоявшую в том, чтобы использовать в своих интересах рабочую силу депортируемых армян перед их ликвидацией. Частые случаи заступничества Джемаля за своих армянских «друзей» в Адане или в Алеппо, многие примеры которых мы уже приводили, не обязательно означают, что он не был приверженцем туркизма Иттихада. Старая дружба начавшаяся еще в те дни, когда он был вали Аданы, может в достаточной степени объяснить его щедрость по отношению к некоторым киликийцам, которые, наверное, был также щедры к нему, играя на самолюбии человека, испытывавшего неудобство из-за большого влияния со стороны Энвера. Роль, которую он играл в расстановке ловушек для людей из Зейтуна, показывает, что совместно с партией он участвовал в разработке сценария восстания, а затем лично осуществлял военные операции.

Вместе с тем следует отметить, что от ста тридцати до ста пятидесяти тысяч армян на южном депортационном маршруте, который находился в прямой юрисдикции Джемаля, не были полностью ликвидированы в отличие от тех, кто был на линии Евфрата или Багдадской железной дороги. В самом деле, летом 1916 г. Джемаль даже предпринял настоящую спасательную операцию для нескольких тысяч депортируемых в Хавране, как мы только что видели. С другой стороны, политика систематических насильных обращений в ислам, которая применялась с мая 1916 г. к депортируемым армянам с линии Алеппо — Дамаск — Иерусалим — Маан, похоже, не встретила неодобрения с его стороны. Ранее возможность, которую власти ни много ни мало закрепили законодательно, опубликовав что-то вроде книги инструкций с требованиями, сформулированными таким образом, что всегда можно было отказаться от принятия ислама[4453], помогла лишь нескольким армянам из разных мест, разбросанным по Западной Анатолии. Весенняя кампания 1916 г. имела, однако, совершенно разные размеры, потому что она затронула всех «армян Джемаля», то есть около ста пятидесяти тысяч человек.

Как бы то ни было, эта операция не ускользнула от внимания дипломатических кругов. По словам посла Меттерниха, именно в мае 1916 г. сообщения о насильных обращениях в ислам периодически доходили до посольства Германии. Тем не менее Меттерних пишет: «Центральное правительство в Константинополе всякий раз отрицало правильность этих сообщений. Халил-бей и Талаат-бей неоднократно уверяли меня, что у них не было ни малейшего намерения нанести вред христианским началам армянского населения»[4452]. 26 июня 1916 г. консул в Иерусалиме, д-р Броде, сообщил своему начальству, что депортируемые из Трансиордании были силой обращены в мусульманство, три тысячи пятьсот видных людей, живущих в Деръа[4454]. Такие сообщения ходили также и в Дамаске, где консул Лойтвед отметил в ноте от 20 июня, что «практически все армяне обязаны стать мусульманами»[4455]. Временный консул в Алеппо сообщил о фактах, свидетельствующих о том, что планомерная кампания запущена: «В течение нескольких прошедших недель в Гаме, Хомсе, Дамаске и других городах, депортируемые, столкнувшиеся с угрозой отправки в еще более отдаленные регионы, вынуждены были массово принять ислам (информация поступила одновременно из нескольких источников). Процедура чисто бюрократическая: подается ходатайство, затем меняется имя… Очевидно, те, кто осуществлял этот план, держали в уме примеры времен османских завоеваний»[4456].

Эти телеграммы, которые полностью подтверждают слова Отяна, не оставляют сомнения в том, что здесь имела место спланированная операция и что решение принималось на высшем государственном уровне — вне всякого сомнения, Центральным комитетом Иттихада — в марте или апреле 1916 г. Есть даже вероятность того, что оно совпало с планом ликвидации армян, которых держали в концентрационных лагерях на линии Евфрата, и закрытия всех иностранных гуманитарных учреждений, оказывающих помощь сиротам и другим депортируемым. Другими словами, метод, использованный для того, чтобы «армяне Джемаля» исчезли, был гораздо менее радикальным. Можем ли мы приписать такое великодушие Джемалю-паше? Это вполне возможно. Мы даже склонны предполагать, что именно в свете этого решения Джемаль поручил Хасану Амдже спасти несколько тысяч армян, скрытым мотивом чего было показать, что он, на руках которого было немало арабской крови, не подписывался под политикой геноцида своей партии, заранее вооружаясь тем самым против новых обвинений в военных преступлениях.

Кроме того, известно, что католикосу Сааку Кахабаяну дали резиденцию в Иерусалиме благодаря командующему 4-й армией, который позже разработал официальный декрет от 30 июля 1916 г. о слиянии Армянского патриархата Иерусалима и Константинополя под руководством Саака II, получившего сан Патриарха-Католикоса всех армян империи, с резиденцией в Иерусалиме.

Вполне разумно предположить, что эта мера устраивала КЕП, поскольку она делала уничтожение армян Малой Азии официальным, сохраняя подобие легальности. Этот патриарх-католикос, очевидно, руководил остатками армянского населения, осевшими в арабских провинциях Османской империи. В своих мемуарах патриарх Завен не отрицает, что депортируемых, в общем, щадили в регионах, находящихся под контролем Джемаля. По словам Завена, Джемаль исполнил только решение, принятое Советом министров — убрать армян из приграничных зон, — но не решение их ликвидировать, которое было «принято Иттихадом и исполнено министром внутренних дел»[4457].

Постоянное вмешательство представителей Комитета юнионистов или министра внутренних дел в местные дела, как в Деръа, несомненно, также помогли сделать отношения Джемаля с КЕП более натянутыми. Телеграмма, которую Талаат отправил Джемалю 18 февраля 1916 г., свидетельствует о том, что они разошлись во взглядах на судьбу депортируемых[4458]. В этой телеграмме министр внутренних дел потребовал от командующего 4-й армией перестать выселять депортируемых армян из «мест их жительства». О каких депортируемых идет речь, не указано, но можно предположить что Талаат имел в виду ремесленников или специалистов, отобранных для нужд армии. Во всяком случае, это был способ напомнить Джемалю, что он выходил за рамки своих прерогатив и замедлял работу, контролируя депортируемых, которые не подпадали под его юрисдикцию. Более того, мы увидим, что Джемаль также пытался с декабря 1915 по весну 1916 г. предотвратить немедленную ликвидацию рабочих армян, которые копали тоннель через Аманос. Хотя эти решения можно объяснить непредвиденными военными обстоятельствам, они предположительно подкреплялись еще и личными амбициями. Это, однако, нельзя отнести к моральной антипатии в отношении криминальных действий коллег Джемаля в Стамбуле.

Переговоры между Ахмедом Джемалем и властями Антанты

Исследование различных западных архивов, проведенное в течение последних нескольких лет, дает нам сегодня возможность указать на возможное объяснение особой позиции Джемаля. Документ Министерства иностранных дел[4459], а также странный обмен письмами между д-ром Иваном Завриевым[4460], одним из лидеров дашнаков близким к имперским кругам в Санкт-Петербурге, и Логосом Нубаром, председателем Национальной делегации Армении, базирующейся в Париже[4461], дополненный нотами, хранящимися в Архивах министерств иностранных дел Франции и России[4462], свдетельствуют о том, что в декабре 1915 г. Ахмед Джемаль провел переговоры в атмосфере секретности с намерением совместно с англичанами, французами и русскими дестабилизировать Османскую империю изнутри. Среди тем обсуждавшихся на данных переговорах, следует прежде всего отметить, что Джемаль выразил готовность провести военную операцию в Константинополе, очевидно, с целью свержения младотурецкого режима, в обмен на гарантии территориальной целостности Азиатской Турции — то есть «Сирии, Палестины, Месопотамии, Аравии, Армении с Киликией и Курдистана» — и еще одно обещание, что он будет провозглашен султаном вместо палаты Оттоман с наследственными правами для своей семьи. Более того, один из пунктов этого предложения имеет отношение к судьбе депортируемых: Джемаль предложил «незамедлительно принять меры к спасению армянского населения и обеспечению их предметами первой необходимости до конца войны»[4463]. План из семи пунктов, хранящийся в архивах Министерства иностранных дел Франции[4464], а также письма, которыми обменивались русские, французы и англичане, четко свидетельствуют о том, что инициатива исходила от русских, но стимулировалась армянскими кругами в России. Однако в эту попытку вмешались франко-английские переговоры Сайкс-Пико о будущем Ближнего Востока.

Душой этой операции был д-р Иван Завриев, московский аристократ с необычным для армянских кругов происхождением[4465]. Завриев уже сыграл очень важную роль в Санкт-Петербурге во время переговоров, которые привели 8 февраля 1914 г. к опубликованию Декрета Османской империи, предусматривающего реформы в восточных провинциях. В 1915–1916 гг. он усилил свою активность. Зная о депортациях и расправах, которым с весны 1915 г. подвергались османские армяне, он принялся, с одобрения своей партии, искать меры спасения того, что еще можно было спасти. Для этого он отправился в Лондон в августе 1915 г., но конкретных результатов не добился[4466]. Однако похоже, что ситуация несколько улучшилась в декабре 1915, в момент, когда Завриев был в Будапеште. Первая порция информации по этому вопросу пришла от российского посла в румынской столице, С. А. Поклевского, который отметил в телеграмме министру иностранных дел России Сазанову от 11 декабря 1915 г., что «Завриев получил информацию о только что произошедшем разрыве между Джемалем-пашой и турецким правительством; это открывает возможности, которые можно использовать против Константинополя, если власти Антанты пообещают ему, что он будет управлять Ближним Востоком. Завриев хочет знать, в какой степени эта мера соответствует смелым [планам] имперского правительства. Если она соответствует, то армяне могут начать переговоры с Джемалем»[4467]. Этот подход вскоре дал результат. В течение последующих нескольких дней Сазанов дал распоряжение российскому послу во Франции Александру Извольскому связаться с французами и англичанами, чтобы выяснить, согласны ли они на российское лидерство в этом вопросе[4468]. Хотя предложение было небезынтересным, у него, очевидно, был недостаток — оно противоречило «организационным мероприятиям», организованным членами Антанты для расчленения Османской империи. Обещание отдать Джемалю восточные регионы империи сводилось к лишению Франции и Англии их «продвижения». Так, изначально враждебная реакция Аристида Бриана, председателя Совета министров Франции, а также министра иностранных дел, не вызвала удивления[4469]. Ответ французского посла в Петрограде, Палеолога, Артистиду Бриану показывает, что «предложения Джемаля-паши были доведены до сведения российского правительства одним из его тайных агентов в Армении, врача [Завриева], который временно живет в Бухаресте»[4470]. Представленное поначалу как план России, дело в конечном счете было описано как «армянский план… который никоим образом не предполагает принятие всех пунктов, выдвинутых армянами»[4471]. Из этих первых подходов ясно, что именно Завриев сумел установить прямой контакт с Джемалем в Бухаресте, как только он почувствовал разногласия между ним и его коллегами из Иттихада. Без сомнения, он также понял, что, если позволят обстоятельства, Джемаль позаботится о том, чтобы урвать собственный кусок, который охватит арабский мир и Малую Азию. Взяв на себя эту инициативу, Завриев, очевидно, надеялся спасти сотни тысяч армян, которые все еще были сконцентрированы в сирийских и месопотамских пустынях, где они медленно умирали. Его переписка с Погосом Нубаром и отголоски их бесед в феврале 1916 г. в Париже свидетельствуют о том, что национальная делегация Армении, возглавляемая Нубаром, и руководство партии дашнаков, которые передали это дело в руки Завриева, работали рука об руку. В письме, отправленном из Стокгольма 8 февраля 1916 г., Завриев сообщил Нубару, что он собирается в Париж «в связи с делом, которое интересует наше правительство, с согласия [его] товарищей»[4472]. Прибыв в Париж несколькими днями позже, он сразу провел деловую встречу с Александром Извольским[4473]. В ноте Нубару от 24 февраля он сообщил о своей беседе с российским послом и надеждах, которые она в нем пробудила[4474].

Все это свидетельствует о том, что в начале 1916 г. произошел разрыв между Иттихадом, возглавляемым Мехмедом Талаатом, и Ахмедом Джемалем, и что он усилился до такой степени, что Джемаль мог обдумывать маловероятную возможность выступить против Стамбула, если он получит гарантии. В его мемуарах ни слова не говорится о прохладе в их отношениях, так же как и в мемуарах Талаата. Поэтому мы не знаем скрытых мотивов его поведения которые, вероятно, не имели отношения к судьбе депортируемых в Сирии и Месопотами, ставших теперь разменными монетами. Возможно, из-за того что Джемаль рассчитывал снова поднять этот вопрос, он и решил не иметь никакого отношения к ликвидации армян и даже организовать спасательную операцию в Деръа.

Вместе с тем следует отметить, что нежелание Аристида Бриана и лорда Грея поддержать этот план побороть так и не удалось. Их российский коллега Сазанов не сумел убедить их вступить в переговоры с Джемалем, хотя соглашение с ним дало бы им очень немного, в то время как возможность дестабилизации режима младотурок вряд ли можно было игнорировать. Конечно, русские войска к этому моменту уже взяли под контроль Трапезунд и Эрзурум; русские были наиболее заинтересованы в конфликте между Джемалем и центральными властями, который мог открыть для них ворота в Константинополь. Но англичане и французы определенно не могли позволить столице Османской империи попасть в руки русских. Это, вероятно, было решающим элементом, приведшим к провалу плана Завриева, который окончательно решил судьбу депортируемых армян[4475].

Декретом, опубликованным в «Journal officiel» 28 июля 1915 г., османское правительство изменило внутреннюю конституцию армянского сообщества[4508]. После очистки Малой Азии от армянского населения и ликвидации депортируемых, прибывших в Сирию и Месопотамию, младотурецкое правительство просто решило воспользоваться последствиями этих демографических изменений. Изданный им декрет предусматривал уничтожение Армянского патриархата Константинополя вместе с его представительным органом, Палатой депутатов, и его Политическим советом, основной миссией которого было служить в качестве официального собеседника османских властей. Уничтожив патриархат, правительство просто утвердило свершившийся факт. Для новой структуры Армянские патриархаты Иерусалима и Константинополя должны были объединиться под руководством Саака II Хабаяна, который получил звание Патриарха-Католикоса армян; его резиденция должна была находиться в Иерусалиме. По словам бывшего патриарха Малакья Орманяна, который был в Иерусалиме, когда 11 августа 1916 г. пришла телеграмма, объявившая о назначении Саака II, именно Джемаль-паша предложил назвать его католикосом Киликии и разместить свою резиденцию в Священном городе[4509].

Наряду с мемуарами патриарха Завена Константинопольского[4510] отчет, переданный нам патриархальным викарием Ервандом Пердахджяном[4511], является источником особой важности в том, что касается понимания обстоятельств, окружающих это событие, и ситуации, сложившейся в Стамбуле накануне распада патриархата. Пердахджян отмечает, в частности, что петиция, составленная секретарем Центрального управления полиции, была подана в начале 1916 г. на подпись высшему духовенству и влиятельным мирянам под давлением. Основной целью петиции было осуждение «армянских нарушителей спокойствия»; вполне вероятно, что она была направлена на опровержение информации о массовых убийствах, совершенных в Турции, которая просочилась в европейскую и американскую прессу. По словам Пердахджяна, патриарх, председатель Религиозного совета, архиепископ Егише Турян и председатель Политического совета Григор Тавитян «в некотором роде узаконили петицию, подписав «такрир», сопровождавший ее. Патриарх лично передал петицию премьер-министру, который выразил свое удовлетворение». Этот текст, отмечает Пердахджян, «обвинял всех армян Турции и оскорблял память всех невинных мучеников без всякого намека на улучшение положения тех, кто выжил в этой катастрофе»[4512]. С лета 1915 г., очевидно, ходили слухи о том, что Национальная Конституция Армении будет запрещена и что даже патриархат может быть переведен в Сирию, «по крайней мере, на время войны», но никто не верил, что власти зайдут так далеко, чтобы упразднить Патриархат армян Турции. Первые признаки, указывающие на отмену Конституции, появились, когда патриархат попросил разрешения начать организацию выборов, чтобы обновить Религиозный и Политический советы в мае — июне 1916 г.[4513]. Перед тем как «придать официальную форму» этой просьбе, секретарь главы патриархата выслушал начальника по религиозным культам, который обещал прийти к «соглашению». Но после того как официальное ходатайство было подано, оказалось, что «разрешение от правительства» должно быть получено до того, как будет собрана Национальная палата. Более того, к патриарху пришел лейтенант полиции от имени главного директората полиции, чтобы сказать ему, что, поскольку сроки действующих членов Палаты истекли, они «не смогут впредь созывать собрание»[4514]. Другими словами, патриархальные органы, начиная с Политического совета, оказались парализованы. По словам Е. Пердахджяна, патриарх, «тем не менее, продолжал заниматься делами нации до упразднения патриархата, до момента своего ухода», причем практически в одиночку: «Четыре члена Политического совета были депортированы», один умер, и только его председатель, д-р Тавитян, «дважды в неделю приходил в патриархат». «После депортации интеллигенции и политиков, — отмечает викарий, — никто не решался связываться с руководством патриархата». По словам «Мюдур-и мезахиб» [начальника по религиозным культам], эти ограничения были вызваны шагами, предпринятыми армянскими властями[4515]. Гораздо более вероятно, что правительство просто воспользовалось этим случаем, чтобы привести в действие свой план по упразднению патриархата.

Смертельный удар был нанесен днем 28 июля/10 августа 1915 г. Начальник по религиозным культам Беха-бей и начальник полиции Ахмед-бей прибыли в патриархат «без предупреждения», а ближайшие дороги были перекрыты полицейскими[4516]. По словам викария, который при этом присутствовал, начальник по религиозным культам передал патриарху официальный документ, подписанный министром юстиции и религиозных культов. На конверте с ним было написано «Бывший патриарх Завен-эфенди». Содержание этого документа было примерно следующим: «В соответствии с положениями закона, опубликованного в сегодняшней «Journal officiel», католикосаты Киликии и Ахтамара, а также патриархаты Константинополя и Иерусалима объединяются под руководством католикоса Саака; ваша должность упразднена»[4517]. Далее чиновники потребовали, чтобы все двери «официальных помещений патриархата» были опечатаны «штампами патриархата и начальника полиции» до назначения нового викария Персоналу патриархата было предложено забрать личные вещи из письменных столов, а помещение осталось под охраной трех полицейских, которые периодически сменялись[4518].

13 августа «бывшему патриарху Завену» сообщили, что ему необходимо отправиться в Багдад «в течение трех дней» и что его резиденция взята под охрану полиции[4519]. Неизбежная высылка патриарха, которая была логическим последствием упразднения патриархата, привлекла внимание дипломатического корпуса Константинополя, особенно американское посольство и папского нунция, который, по словам Пердахджяна «неоднократно» ходатайствовал «перед министром внутренних дел, чтобы предотвратить свой уход и получить обещание, что ему позволят жить после отъезда на одном из островов в Константинополе». Дипломаты, однако, смогли лишь получить гарантии того, что «патриархат останется в живых». Со своей стороны, главный секретарь патриархата Камер Ширинян переговорил с государственным секретарем в Министерстве юстиции Халил-беем, который предположительно сказал ему: «Патриарху не стоит беспокоиться Совет министров не принимал решения его убить. Если бы нам нужно было лишить жизни архиепископа Завена, мы бы убили и патриарха, а это вызвало бы реакцию за рубежом. Скажите ему, что он прибудет на место живым и здоровым»[4520]. Завена Егияна в конце концов отправили в понедельник, 4 сентября, по направлению к железнодорожной станции Хайдарпаша под охраной двух официальных лиц; толпа смотрела и плакала[4521]. Об остальной части пути патриарха в Багдад мы знаем из его мемуаров, благодаря которым также стало возможно оценить последствия второй стадии геноцида на маршруте, которым он отправился[4522]. После его отъезда все суммы, поступившие из неотчуждаемых фондов в распоряжение патриархата, были заморожены, в частности, благодаря одному из директоров Банка Оттомани, Берджу Керестеджяну. Денежные переводы, приходившие в Алеппо через доктора Пита, прекратились раз и навсегда[4523].

Решение о ликвидации последних депортируемых

Мы рассмотрели вопрос о том, какая судьба была уготована для депортированных армян, добравшихся до Сирии и Месопотамии, главным образом из Западной Анатолии. В частности, мы увидели, что в начале весны 1916 г. была проведена методичная кампания по ликвидации депортируемых, которые содержались в концентрационных лагерях на севере Алеппо; ее кульминацией стало начавшееся в июне — июле 1916 г. уничтожение изгнанников в Зоре и рабочих на строительных площадках Багдадской железной дороги. Хронология этих событий свидетельствует о том, что решение о начале второй стадии геноцида было принято, вероятно, в первой половине марта 1916 г. Однако, как и в случае с первой стадией, приведенной в действие во второй половине марта 1915 г., у нас нет материалов, которые позволили бы нам установить точную дату встреч, на которых был утвержден запуск этой завершающей стадии геноцида. Чтобы вскрыть проблему, мы должны еще раз тщательно изучить ситуацию и отметить некоторые демаскирующие признаки.

Следует вспомнить, что незадолго до принятия этого решения, в феврале 1916 г., около пятисот тысяч депортируемых были еще живы, разбросанные между Алеппо и Дамаском или Евфратом и Зором. Более ста тысяч были разбросаны между Дамаском и Мааном, двенадцать тысяч были в Гаме и окружающей местности, двадцать тысяч в Хомсе и близлежащих деревнях, семь тысяч в Алеппо, пять тысяч в Басре, восемь тысяч в Бабе, пять тысяч в Мунбудже, двадцать тысяч в Рас-эль-Айне, десять тысяч в Ракке и триста тысяч в Дер-эз-Зоре и его окрестностях[4524]. Эти цифры, разумеется, соответствуют положению вещей на определенную дату; количество депортируемых, так же как и география их передвижений, постоянно подвергались изменениям.

Другими словами, более трехсот тысяч депортируемых из общего количества в восемьсот пятьдесят тысяч умерли осенью 1915 и зимой 1915/16 года на маршрутах в направлении Сирии и Месопотамии или в концентрационных лагерях. События, которые мы обсудили выше, свидетельствуют о том, что к концу 1916 г. количество погибших превысило шестьсот тысяч[4525]. По крайней мере, около двухсот пятидесяти тысяч человек в начале второй стадии геноцида были еще живы: от двадцати до тридцати тысяч девушек и детей, которые были проданы местным селянам или насильно увезены племенами; сорок тысяч человек, которым удалось скрыться в деревнях в северной части вилайета Алеппо; тридцать тысяч человек, живших подпольно; около пяти тысяч в районе Басры и большинство «армян Джемаля», которые официально приняли ислам, на линии Гама — Хомс — Дамаск — Бейрут — Хайфа — Джаффа — Иерусалим — Триполи — Деръа — Амман — Салт-Керек — Маан.

Первоначальный план КЕП, без сомнения, не предусматривал, что столько армян окажется в живых. Это, вероятно, вызвало дискуссию внутри правительства младотурок. По нашему мнению, стоит изучить события, предшествующие этой дискуссии.

Вероятно, одним из главных вопросов на повестке дня ежегодного конгресса Иттихада, который открылся в клубе на улице Нури Османие 23 сентября 1915 г., была осуществляемая в данный момент программа ликвидации армянского населения Османской империи. Для сравнения, когда османский парламент открыл свою осеннюю сессию 28 сентября под председательством Халила [Ментеше], этот вопрос вообще не упоминался, пусть даже и отсутствие большинства армянских депутатов, которые были казнены в отдаленных уголках Малой Азии палачами из КЕП, не прошло незамеченным. 4 ноября Тахсин-бей, вали Эрзурума, и Джгздет, бывший вали Вана, были приглашены в Стамбул для получения награды; несложно догадаться за что. Единственным диссидентским голосом среди этого принужденного единодушия был голос наследника трона Юсуфа Иззедина, который осмелился публично сказать, что Энвер-паша несет главную ответственность за поражение при Сарикамише[4526]. 1 февраля 1916 г. стамбульская пресса объявила о «самоубийстве» наследного принца, который однажды нанимал доктора Бехаэддина Шакира в качестве личного врача.

На зарубежном фронте, после смерти Ганса фон Вайгенхайма 24 октября, его преемник, граф Пауль Вольф-Меттерних, оказался более сознательным: после прибытия в Стамбул 14 ноября он постоянно вмешивался в деятельность Высокой Порты, особенно в вопросе насильных обращений в мусульманство. Многократные осуждения в прессе стран Антанты зверств со стороны младотурок в отношении армянского населения — акты жестокости, с которыми ассоциировалась Германия — вызвали немногочисленные реакции. Граф Э. Р. Роуэнтлоу опубликовал длинную статью в «Deutsche Tageszeitung» от 19 декабря 1915 г., в которой, перечислив обвинения в криминальной деятельности, опубликованные в американской, швейцарской и британской прессе, писал: «Турция не только имела право, но и была обязана наказать кровожадных армян… Сколько нам еще нужно времени, чтобы понять, что это не наше дело оплакивать армянских ростовщиков и революционеров, которые представляют смертельную опасность для наших верных турецких союзников и являются инструментами в руках наших злейших врагов, Англии и России… Вы знаете причину, по которой мы немцы, должны считать армянский вопрос предметом интереса не только для Турции, но и для всех ее союзников, и защищать Турцию от внешних атак»[4527].

Такая реакция в форме, напоминающей последующие события в Германии, не была, однако, достаточной, чтобы скрыть тот факт, что самые высокопоставленные люди Германии начинали испытывать тревогу в отношении последствий их «вялости» на фене преступлений, совершенных их турецким союзником. Отчеты Вольф-Меттерниха не имели ни малейшего отношения к этому новому осознанию[4528]. Телеграмма, которую министр внутренних дел Талаат разослал по османским провинциям, может, без сомнения, быть отнесена к обеспокоенности, выраженной немецкими дипломатическими кругами; Талаат здесь ссылается на «слухи», которые циркулировали «в определенных местах о том, что депортации армян осуществляются под давлением со стороны правительства Германии. Нужно понимать, что средства, одобренные имперским правительством, и только им, применяются только по причинам и в результате обязательств военного характера, а также по причинам безопасности и что ни одно иностранное правительство не может вмешиваться в ситуацию и наши внутренние дела Это должно быть передано в форме циркуляра с использованием соответствующие средств всем ответственным государственным чиновникам»[4529]. Но общественные дебаты а Германии, отложенные из-за войны, в конце концов вспыхнули в конце 1916 г. Немецкие миссионерские круги — а точнее, «Deutsche Orient Mission» (Немецкая Восточная миссия) д-ра Лепсиуса и не менее влиятельная организация «Deutscher Hulfsbund für christliches Uebeswerk im Orient» (Германский христианский благотворительный фонд. — Прим. пер.) д-ра Фридриха Шукхарда — получили информацию от своих учреждений в Османской империи, которая почти не оставила сомнений относительно характера событий, происходящих там. Поездка этих двух руководителей миссионерских организаций в Стамбул и беседы, которые они провели с армянскими кругами и американскими миссионерами, убедили их обратиться к общественному мнению своей страны[4530]. Вслед за публикацией статьи 11 января в газете «Volks Zeitung» депутат-социалист Либкнехт в тот же день в Рейхстаге задал вопрос правительству об армянском вопросе, вызвав серьезное замешательство[4531]. Талаат опубликовал интервью в газете «Ikdam» от 24 явнваря, в котором заявил: «Я подтверждаю, что замечания по поводу армян во вражеской прессе безосновательны»; он, однако, придерживался официального доклада, который обвинял «конкретных» армян в сотрудничестве с врагом. Позднее министр внутренних дел опубликовал брошюру под названием «Vérité sur les mouvements révolutionnaires arméniens» («Правда об армянских революционных движениях». — Прим. пер.)[4532].

Столкнувшись с несогласием христианских благотворительных организаций, работающих в Османской империи, дипломатия Германии отреагировала на кампанию по насильному обращению в мусульманство, проводимую младотурками. Министр иностранных дел Германии, который не считал нужным отреагировать на гораздо более жестокую ликвидационную кампанию, которая ей предшествовала, зашел так далеко, что дал распоряжение посольству Германии в Константинополе рассказать в высоких кругах о том, что «несмотря на все отрицания Турции, депортированные армяне все еще насильно принимают ислам»[4533]. Эти претензии, сформулированные довольно поздно, были, вероятно, простой формальностью, поскольку в феврале в Константинополь прибыла правительственная делегация Германии под руководством депутата Маттиаса Эрзбергера. Эрзбергера последовательно приняли министры Талаат и Энвер, что красноречиво свидетельствует о важности, которую лидеры младотурок представляли для своего немецкого союзника. Им ничего не оставалось, кроме как выслушать критику немецкого центристского депутата, который предложил им прекратить насильные обращения в ислам и преследования[4534]. Нет сомнений в том, что такое внешнее давление, которое, конечно, напомнило двум младотурецким лидерам о довоенной ситуации, лишь обострило их легкоуязвимый национализм.

Следует также отметить, что в первые дни февраля как гром среди ясного неба пришла новость о неожиданном падении Эрзурума, вслед за которым произошло падение Трапезунда. После победы Турции над французскими и британскими силами у Дарданелл, вхождения в войну Болгарии на стороне союзников и в результате введения прямого железнодорожного сообщения с Германией, самые безумные надежды, похоже, оправдывались; сейчас это болезненное поражение, новость о котором не предавалась гласности до конца войны, затуманило военный горизонт Османской империи. При этом уже не было внутреннего врага, которого можно было обвинить в неудаче, были лишь внешние слабости. Наше знакомство с вовлеченными лицами приводит нас к мысли о том, что идея покончить с армянами, которые достигли Сирии и Месопотамии, материализовалась с неожиданным падением Эрзурума в феврале 1916 г., в некоторой степени в форме радикализации, на которую это особое событие может вдохновить отдельных лиц. Следуя этой логике, то, что было потеряно на одном фронте, должно быть восполнено «положительной» операцией на другом, лучше контролируемом поле военных действий.

Принимая во внимание роль, которую играл Джевдет, бывший вали Вана, в «Специальной организации», а также его семейные связи с вице-генералиссимусом Энвером, можно сделать предположение о том, что его назначение 19 марта на должность главы вилайета Адана являлось исходным пунктом решения о ликвидации депортируемых на юге. Последующие директивы, которые Талаат направил местным властям в этих регионах с целью ликвидации концентрационных лагерей на севере Алеппо в марте 1916 г., а затем и очистки лагеря в Рас-эль-Айне в конце того же месяца, перед тем как перейти к уничтожению депортируемых на линии Евфрата с июня по декабрь 1916 г составляют группу хронологических признаков, выдающих методичное выполнение заранее продуманного плана. Нападки в адрес иностранных гуманитарных организаций, помогавших продлить жизнь депортируемым, и захват сирот, которые жили в приютах этих организаций, могут трактоваться как доказательство желания показать дипломатам и миссионерам, что все их усилия были напрасны. Кампания, запущенная во внутренних провинциях Малой Азии в конце февраля 1916 г., по депортации последних армян, которым по разным причинам разрешили остаться в своих домах — из-за того что они были протестантами, католиками, членами солдатских семей, ремесленниками, врачами, аптекарями и так далее — после нескольких месяцев спокойствия является, по нашему мнению, меткой начала второй стадии геноцида.

Решение Императорского Османского банка в феврале 1916 г. заморозить счета этих «путешествующих клиентов», некоторые из которых к этому времени сумели снять свои средства со счета в отделениях банка в Сирии и Месопотамии[4535], вероятно, было так же делом рук временного министра экономики Мехмеда Талаата, частью его политики истребления депортированных армян.

В рамках германо-турецких отношений Вольф-Меттерних не смог долго выдерживать давление со стороны Высокой Порты, требовавшей его отзыва[4536]. По словам бывшего вали Конья, Джелаля-бея, который опубликовал серию статей в газете «Vakıt», граф Меттерних был отозван в Берлин после того как Халил-бей совершил поездку в Германию, во время которой он выразил решительное недовольство поведением посла. Посол «оскорбил» Высокую Порту своими частыми вмешательствами в судьбу армян[4537].

Вступление Мехмеда Талаата 22 января 1917 г. в должность великого визиря представляется в этом свете чем-то вроде награды за все, чего он добился к этому моменту. Добравшись до верхушки государственной иерархии, глава Иттихада продемонстрировал в узком кругу если не великодушие, то, по крайней мере, положительное отношение. «Что касается армян, он сделает все возможное, чтобы удовлетворить их: он позволит выселенным армянам вернуться в те провинции, в которые только возможно», сообщил австрийский посол в ноте от 14 февраля 1917 г.[4538]. Ничто, казалось, не может возмутить дух Комитета «Единение и прогресс», который, по словам австрийского дипломата, не колебался, три дня спустя «провозглашая в своей программе справедливость для всех османцев выдвигать тех, кто помогал высылать и уничтожать армян, выполняя его приказы. Так, вали Алеппо Мустафа Абдулхалик-бей (Алеппо был центральным пунктом, через который проходили все армяне во время высылки в санджак Зор) станет заместителем министра внутренних дел. Затем Хамди-бей, помощник начальника центрального управления по эмиграции в Константинополе, близкий друг Абдулхалика и одна из важнейших фигур в уничтожении армян, был назначен начальником этого управления»[4539].

Во время своей ссылки в Дамаск бывший патриарх Орманян писал в марте 1918 г.: «Я уже говорил и повторю еще раз: “Камень из которого сделан имперский дворец, турецкий; известь — армянская. Без извести здание будет неустойчивым, да его и не построишь”»[4540].