Геноцид армян. Полная история

В редакционной статье, опубликованной в конце июля 1908 г. и явно через несколько дней после восстановления конституции, руководство Гнчака писало, явно намекая на КЕП: «Для дальнейшего развития турецкому национализму нужны более либеральные политические условия, чем те, которые предложил гамидовский режим». В этой же статье лидеры Социал-демократической партии Гнчак (СДПГ) напомнили своим читателям о позиции партии: «Мы выступаем против “Молодой Турции”, если она предлагает установить верховенство одной нации или расы над другими… Полное равенство всех наций должно быть неотъемлемым правом. Мы также отвергаем систему абсолютного централизма, которую защищает Комитет единения и прогресса (КЕП)». Гнчаковцы также продолжали выступать за создание местной автономии, «автономии для Армении» и принятие по-настоящему демократической конституции. Таким образом, они вернулись в Константинополь без чрезмерного энтузиазма[263]. Тем не менее они хвастались, что воодушевили младотурок к активности. «Что касается революции, — писал официальный орган партии Гнчак, — то армянский народ стал учителем турецкого народа»[264].

Несмотря на то, что СДПГ придерживалась этой позиции, которая показывает постоянство политического выбора ее лидеров, младотурки не оставляли надежд переменить точку зрения своих армянских соотечественников. Поэтому д-р Б. Шакир нанес визит гнчакским лидерам С. Сапах-Гуляну и Амбарцуму Бояджяну всего через десять дней после их прибытия в Стамбул. Шакир прибыл в столицу чуть раньше и уже взял на себя руководство местными клубами. Он сообщил гнчаковцам, что его коллеги по ЦК в Салониках только что прибыли и хотели встретиться с ними. Сапах-Гулян и Мурад приняли приглашение, несмотря на свои оговорки в отношении младотурок. Их принимали в штаб-квартире Комитета единения и прогресса Б. Шакир, Мехмед Талаат, Шазаде Баси и Энвер. Талаат сообщил им, что ЦК в Салониках послал его в столицу, чтобы встретиться со всеми лидерами различных партий и изучить все существующие течения, поэтому он надеялся, что гнчакские лидеры объяснят ему основные принципы их движения. Такая манера вести разговор была, несомненно, призвана прозондировать отношение гнчаковцев к КЕП в его новой роли правительственной партии, а также открыть для себя природу взаимоотношений между СДПГ и АРФ. И действительно, Талаат фактически спросил своих собеседников о том, что они думают о дашнаках, на что гнчакские лидеры ответили, что лучше ему самому обратиться к ним напрямую. Он также поинтересовался, как это дашнаки «могли включить в свое название слово “революционная”». «Кто-нибудь видел правительство страны, которая разрешит у себя существование партии, называющей себя “революционной”?» — спросил он[265].

На высказывание Талаата о том, что СДПГ позиционирует себя на почве османизма, Сапах-Гулян и Мурад ответили, что «османский и турецкий — для нас синонимы». Они заявили, что «нет османских армян и быть не может; есть османские субъекты — есть армяне, османские граждане»[266]. Несмотря на этот ответ, лидер младотурок предложил, чтобы они попытались прийти к взаимопониманию и заложить основу для соглашения, — он даже пообещал им, что гнчаковцы получат полную свободу действий в качестве политической партии[267]. Через несколько дней юрист-армянин Акоп Бабикян, член движения младотурок, был направлен в штаб-квартиру СДПГ, чтобы переубедить своих соотечественников. Он подтвердил, что иттихадисты хотели достичь соглашения с гнчаковцами, были готовы гарантировать им то число мест в парламенте, которое они требовали, а также пойти на все другие необходимые уступки, потому что они хотели убедиться в том, что в стране наступит период политического спокойствия[268].

В основе соглашения, которое младотурки несомненно предложили всем комитетам, лежало несколько словесных уступок вместе с обещанием поддержки на предстоящих выборах в Османскую национальную ассамблею. Армянские круги предположили, что КЕП пытается использовать старый антагонизм между АРФ и СДПГ, разжигая пламя их соперничества, обещая каждой из сторон больше парламентских мест, чем другой, тем самым стараясь крепче привязать их к себе. Этим самым официальный орган Дашнакцутюн защищался от едкой критики со стороны Гнчак за сотрудничество АРФ с младотурками[269].

Как мы уже видели, соглашение, достигнутое в декабре 1907 г. на втором конгрессе оппозиции, не оказало никакого реального влияния на ход событий. Дашнаки, казалось, знали об этом, но утешали себя тем соображением, что «поколебавшись в течение длительного времени, младотурки, как только они почувствовали, что стали достаточно сильны, чтобы это осуществить, приняли терроризм как наиболее подходящий способ борьбы против сети шпионов и терроризирования защитников режима и окружения султана»[270].

«Дрошак» поспешил процитировать заявление, которое д-р Назим сделал в Смирне: «Мы в долгу перед армянами, а не перед османской армией, ибо именно армяне сопровождали нас на пути к свободе»[271]. Эти слова вызывают недоумение. Разве можем мы разумно объяснить эту лесть чувством благодарности со стороны одного из старейших, но все еще активных боевиков младотурок? Наверное, нет. Однако этого высказывания Назима хватило, чтобы создать у армянского комитета впечатление, что он тоже сыграл — в той или иной форме — свою роль в «революции» и как бы приобрел для себя новую легитимность. Если вспомнить, что революционная деятельности АРФ в дни султана Абдул-Гамида подвергалась резкой критике со стороны столичных армянских кругов, то легко понять, как важно было для партии получить хоть какую-то степень признания. С этой точки зрения революция представляла собой триумф АРФ в глазах армянской общины страны. В одночасье двери всех армянских национальных учреждений открылись перед дашнаками. Это не должно, однако, закрывать нам глаза на ожесточенные дебаты, которые время от времени вспыхивали внутри партийного руководства. Хотя некоторые лидеры АРФ, такие как Микаэл Варандян или Акнуни, оба — члены западного бюро, рассматривали 1908 год как «золотой век»[272], другие, такие как Рубен Тер-Минасян и Андраник, были скептичнее и указывали, что единственной целью офицерского переворота было сохранение территориальной целостности империи, а также выражали озабоченность по поводу «шансов на выживание революционной партии в период мира»[273]. Большинство партийных лидеров, однако, сплотились вокруг османизма и принципа целостности империи. Иными словами, они решили продолжить свое сотрудничество с КЕП на османской политической сцене и сделать ставку на установление либерального режима.

Позиция, занятая Акнуни, руководителем делегации АРФ на парижском конгрессе в декабре 1907 г., несомненно, сыграла определяющую роль в решении партии сотрудничать с младотурками. Прибыв в столицу Османской империи раньше всех других, в августе 1908 г.[274], он написал своим коллегам из западного бюро в Женеве: «Вы не представляете, как я счастлив, что могу писать вам из этого города без малейшей цензуры или контроля. После тридцати двух лет молчания город скандирует «Свобода!», толпы людей пьяны от радости. И это неважно: тридцать лет молчания стоят тридцати дней опьянения… Когда реакция восстановит свою власть, нас вернут обратно в “клуб немых”»[275].

Этот энтузиазм легко понять, если вспомнить, что это — энтузиазм боевика, который провел долгие годы в изгнании и партия которого подвергалась преследованиям и в России, и в Османской империи. Восстановление конституции открыло пьянящие перспективы: АРФ могла теперь надеяться вести полностью открытое существование, стать легальной политической партией, играть свою роль в политической, социальной и культурной жизни армянского народа, а также участвовать в османской политической игре.

Еще одним событием, которое произошло в тот же период и имело символическое значение, было возвращение в сентябре 1908 г. принца Сабахеддина из изгнания в столицу Османской империи. Чтобы отметить это событие, корабль с «оккупантами дворца и вельможами» на борту вышел в море, чтобы приветствовать внука султана Меджида. СДПГ создала еще один мощный символ, решив нанять корабль и идти навстречу принцу, имея на борту, среди прочих, Степаноса Сапах-Гуляна и Мурада. Оба революционера были приглашены на корабль «оккупантами дворца», где их принял «сумасшедший» Фуад-паша, который только что вернулся из ссылки. Перед этим созвездием сановников, включая Ахмеда Ризу и д-ра Б. Шакира, паша разразился красноречием по поводу той роли, которую сыграли гнчаковцы: «Они много сделали для того, чтобы пробудить страну от оцепенения и свалить гамидовский режим»[276]. Этих боевиков, которых только вчера считали злодеями, вдруг стали чествовать как героев. Они были не одни: армянская делегация, представляющая Патриархат, отплыла от Золотого Рога на «Принцессе Марии» 2 сентября около 11 вечера в направлении Дарданелл в надежде приветствовать принца Сабахеддина раньше других. В составе делегации был адвокат Григор Зограб, который сам всего несколько дней тому назад вернулся из ссылки[277]. Однако эти проявления восточной вежливости только завуалированная враждебность со стороны КЕП. Буквально в день прибытия принца пресса Стамбула запустила кампанию его поношения: распускались слухи, что он прибыл в столицу в компании трехсот французских монахинь, которых хотел направить на «модернизацию» турецких женщин, и трехсот патеров, которые должны были вести турецкую молодежь к «атеизму». Авторы этой кампании, которые были младотурками по происхождению, а у нас есть все основания так полагать, хорошо знали свою аудиторию. Их стратегия опорочить принца, чье длительное пребывание во Франции должно было деформировать его моральную стойкость, опиралась на консервативные рефлексы общественности и, в частности, ее отказ от «западных путей развития»[278].

Первый «тайный» конгресс КЕП, проходивший на османской земле, открылся 18 сентября 1908 г. Он показал, что ЦК младотурок теперь под контролем руководителей из Салоник, а также д-ра Назима и д-ра Шакира. Ахмед Риза был довольно легко отставлен в сторону. Было также ясно, что Мехмед Талаат и оба д-ра выдвинулись вперед как настоящие хозяева КЕП и стали более влиятельными, чем Совет министров[279].

Вечный вопрос об этих много обсуждаемых «секретных» конференциях в том, что же все-таки было решено на них? Сапах-Гулян, о чьей революционной деятельности мы вряд ли сможем сказать больше сказанного, был привилегированным свидетелем этих событий; и он утверждает, что послал одного из своих агентов, а именно Бедир-бея Бедирхана[280], в Салоники, чтобы собрать информацию о решениях, принятых конгрессом младотурок. По донесениям этого информатора, КЕП решил проверить развитие других политических партий; продолжать борьбу против Сабахеддина и его либеральных идей; терпеть армянские партии до тех пор, пока Комитет не станет сильнее; держать гнчаковцев под наблюдением; распространять принцип османизма; продвигать контроль мусульман над экономикой и содействовать развитию промышленности и торговли среди турок, а также во все времена сохранять турецкое большинство в Османском национальном собрании[281]. Конечно, эту информацию не следует переоценивать; это — ряд «откровений», которые были изложены в письменном виде в 1915 г. — но и не следует ей полностью пренебрегать. Секретная переписка младотурок, найденная Ханиоглу[282], ясно показывает, что они систематически использовали двойной язык или адаптировали все, что говорят, к контексту, не отклоняясь ни на йоту от преследования своих политических целей. Эти документы свидетельствуют, что на этом конгрессе КЕП решил поддержать военный характер своей организации, а также добиться назначения на все важные посты людей, отобранных среди лояльных членов Комитета и фидайи. Это были все ректоры и преподаватели вузов, поскольку эти посты находились в подчинении министерству образования, все вали, мутесарифы и каймакамы, подчиненные министерству внутренних дел, а также все судьи, которые находились в подчинении министерству юстиции[283]. Вот еще один аргумент в пользу того, что целью КЕП было поставить весь государственный административный аппарат под свой контроль, не оставив ничего своим политическим «союзникам».

Необходимо отметить еще один, последний элемент, который был характерен для дебюта младотурок на политической сцене — привязанность КЕП к трону Османской империи. Тех, кто принимал участие во втором конгрессе османской оппозиции в декабре 1907 г. в Париже, это не удивило, ибо они уже отмечали, что младотурки, когда все сказано и сделано, придерживаются довольно консервативной концепции не общества, но государства. И не имеет большого значения, что именно Ахмед Риза выступал на конгрессе главным защитником султана: он просто высказал то, о чем его молодые соратники думали, но не могли открыто высказывать, чтобы не подрывать свой авторитет непреклонных активистов. Понятно поэтому, почему «после 1908 г. Ахмед Риза стал “любимым сыном” Абдул-Гамида, уважение которого дошло до такой степени, что он лично подал Ахмеду стакан воды»[284]. Этот позитивистский лидер, происходивший из среды, имеющей связи с османским двором, оказался в конце концов в своей стихии, когда был принят во дворце Йылдыз. И наоборот, молодые люди — едва за тридцать, такие как Талаат, Назим и Шакир, скорее всего, боялись самой идеи прямо взять бразды правления страной в свои руки, не говоря уже о боязни появляться на публике, свойственной всем этим боевикам, привыкшим к подполью и ставшим настоящими «комитетчиками». Инерция османской традиции, престиж Блистательной Порты, разница в возрасте — важный фактор в восточном обществе, равно как и отсутствие опыта[285], бесспорно, усиливали эти колебания относительно того, чтобы прямо взять власть, беспрецедентный поступок в мире Востока. Здесь, без сомнения, кроется объяснение того факта, что в период с июля 1908 г. по июнь 1913 г. были сформированы не менее одиннадцати кабинетов министров[286].

Когда было официально объявлено о восстановлении конституции, то реакцией, которая больше всего удивила наблюдателей, были сцены дикой радости со стороны широких народных масс, а также демонстрации братания, которые можно было наблюдать не только в столице, но и в провинциях. Как нам объяснить это проявление взаимного уважения или дань памяти жертвам резни 1895–1896 гг. в той самой столице, в которой немногим более десяти лет до того тысячи армян были публично зарезаны? Можно ли эту реакцию объяснить следствием того, что социологи называют «травмой палача», своего рода публичной демонстрацией своей нечистой совести? Во всяком случае, с некоторыми происходило именно это. Или это был результат указаний, которые КЕП распространил по своей сети, чтобы явить миру, например, имидж страны, в которой все группы населения объединились после тридцати лет гамидовской «тирании»?

Такой публичный показ своей нечистой совести по поводу угнетения немусульман был, так сказать, немыслим для доминирующей группы. Более того, османское общество, со своей строго иерархической структурой, было известно не только своей спонтанной реакцией на события, но и склонностью следовать инструкциям своих священнослужителей или правительственных чиновников. Поэтому трудно представить, чтобы мусульманский священник вдруг по собственной инициативе пошел на сближение со своими армянскими соотечественниками. Это, несомненно, объясняет то оцепенение, которое охватило армян, когда они узнали, что мулла повел своих благоверных молиться на армянских могилах на кладбище в Балыклы в память о жертвах резни 1895 и 1896 годов. Еще одно обстоятельство указывает на то, что это не было спонтанным волеизъявлением: в восточных провинциях Ван и Муш именно местные гражданские и военные власти организовали приемы, сопровождавшиеся концертами и банкетами с «братанием» для армянских фидайи, которые спустились с гор. Не наблюдалось никаких народных движений такого рода[287]. Объяснение вполне может заключаться в полном отсутствии сетей младотурок в этих регионах в тот период времени. Так что существует вероятность того, что правительство приказало местным властям «умаслить» армянских боевиков, чтобы они отказались от своей партизанщины.

Представляется, что КЕП прилагал особые усилия, чтобы убедить армян в своем доброжелательном отношении. По словам французского дипломата, одна из первых прокламаций КЕП, выпущенных в ходе июльской революции 1908 г., касалась именно армян: «Вы больше не армянские войска, стремящиеся восстановить армянское царство, как нас убеждало правительство. Отныне армяне будут бороться вместе с нами за избавление нашего общего отечества от тирании»[288].

Отчет о разговоре, который состоялся у д-ра Назима, «одного из главных лидеров движения», «с представителем одной великой державы», — наш самый богатый источник информации о роли КЕП в первые дни революции: «Мы нашли территорию, превосходно подготовленную страданиями, которые испытывал турецкий народ в течение более тридцати лет. Тем не менее потребовались качества этих замечательных людей [армян], их терпение и твердость характера, добросовестность и честность, чтобы убедить тех, чьи самые дикие инстинкты [их хозяев] стремились пробудить ненависть к христианам и учили убивать и грабить их, стать на праведный путь, осознать весь ужас совершенных злодеяний и доказать, что они достойны свободы, которую мы раскрыли их взору… Всюду, где в прошлом совершались массовые убийства, мы организовали церемонии искупления, и когда я увидел, как слезы текут по щекам офицеров и солдат, которым редко выпадают такие проявления нежных чувств, мне оставалось только попросить их подтвердить, что они действительно принимали участие в этих массовых убийствах и были осведомлены о преступлениях, активными и безответственными исполнителями которых они были»[289].

Такая риторика не оставляет сомнений в «педагогическом» характере сцен братания, которые были инсценированы в тот период.

Независимо от происхождения этого явления, подавляющее большинство армян в столице стали убежденными сторонниками нового режима. Адвокат Григор Зограб — знаковая фигура стамбульской интеллигенции — вернулся из ссылки 2 августа, а три дня спустя он объявил, что хотел бы основать османский конституционный клуб. 13 августа этот клуб организовал массовый митинг в саду Таксим, на который пришло 50 тысяч человек самого разного происхождения. Зограб обратился к толпе на турецком языке, возбудив ее энтузиазм заявлением: «Наша общая религия — это свобода»[290].

Еще один пример из армянского мира — показатель того, как он отреагировал на революцию. 30 августа средняя школа Саакяна в Саматии организовала лекцию о пересмотре конституции. Зограб, который имел репутацию оратора, говорил на этот раз на армянском и подчеркнул необходимость переделать эту конституцию, которая больше не отвечает современным требованиям. Два дашнакских лидера — Рубен Зардарян и Акнуни, присутствовавшие на лекции, вступили в диалог с Зограбом по жгучим вопросам дня[291].

В столице государства АРФ возглавили «братья-враги» Акнуни и Симон Заварян, к которым постепенно присоединились из Европы и Кавказа; и все они, по-видимому, с оптимизмом смотрели в будущее и высказывались в пользу тесного сотрудничества с КЕП[292]. Более того, центральные комитеты восточных провинций были поставлены в подчинение «ответственного комитета» [badaskhanadu marmin] в Стамбуле, возглавляемого Акнуни[293]. Революционная сеть в столице была распущена сразу после июльского кризиса 1908 г. Партии пришлось задуматься о поиске мирной работы для своих бойцов, так как они получили приказ сложить оружие под давлением КЕП[294]. «АРФ хочет, — заявил Акнуни, обобщая надежды своей партии, — открыть окно между Турцией и цивилизованным миром Европы; и Турция намерена следовать примеру Французской революции»[295]. Конкретно эти тенденции привели к встрече в августе 1908 г. майора Джемаля (будущего паши) и Акнуни, во время которой обе стороны обсуждали реализацию совместных проектов[296].

Объявленная султаном всеобщая амнистия заключенных, осужденных по общему праву, также пошла на пользу дашнакским активистам, таким как Арам Манукян, лидер АРФ в Ване, или фидай Фархад, который вышел из тюрьмы 1 августа 1908 г. вместе с девятнадцатью другими армянами[297]. Этот жест доброй воли был очень хорошо принят армянами, но ничто не указывает на то, что за ним стоял КЕП. Это была, скорее, общая мера, предпринятая правительством, чтобы отметить начало новой эры, которая просто по совпадению пошла на пользу армянским революционерам.

И наоборот, арест 10 сентября 1908 г. по приказу префекта столичной полиции Азми-бея одного из участников покушения в 1905 г. на Абдул-Гамида Криса Фенерджяна, известного также как Сильви Риччи, всколыхнул настоящую бурю в Стамбуле. На следующий день после того, как Фенерджян был задержан, Совет министров распорядился о его освобождении, о чем — от его имени — ходатайствовали Патриархат и Зограб[298]. Как и в предыдущем случае, есть все основания полагать, что этот шаг был инициирован правительством или, точнее, что речь шла о рефлекторной реакции со стороны гамидовской администрации.

По словам Вагана Папазяна, АРФ поддерживала дружеские отношения с иттихадистами в течение первых нескольких месяцев пребывания последних у власти. КЕП проповедовал терпение и утверждал, что страна — в состоянии анархии; государственный аппарат перестал функционировать должным образом, а консервативные слои общества остаются по-прежнему влиятельными. В связи с этим необходимо было усилить конституционный строй; и в этом деле, как КЕП объяснял АРФ, он рассчитывает на поддержку армянской стороны. Эта позиция была призвана обуздать нетерпение дашнакских лидеров, которые имели дело с разочарованием боевиков в провинциях, которые были раздражены медлительностью или даже полным отсутствием обещанных перемен[299]. Армянские активисты были в замешательстве и не могли понять некоторые события, в том числе приезд в 1908 г. в османскую столицу некоторых выходцев с Кавказа, таких как Мардан-бей Топчибашев или Ахмед Агаев; Папазян (участник операций, проводимых его партией в ходе конфликта между армянами и татарами на Кавказе) обвинял Агаева в том, что тот был одним из организаторов резни армян в Баку в 1905 году[300]. Приезд этих людей в Стамбул вызвал еще большее недоумение потому, что они открыто проповедовали идеи пантюркизма. Хотя часть иттихадистов отвергала эти идеи, сам факт присутствия Агаева или Топчибашева в КЕП встревожил даже самых невозмутимых наблюдателей[301]. Папазян позже подытожил причины такого беспокойства: «Мы ясно чувствовали, — писал он в своих мемуарах, — что доминирующий элемент рано или поздно станет ограничивать права малых народов»[302]. Однако в то время у АРФ были свои приоритеты, например, стремление стать узаконенным армянским учреждением и быть представленным в османском парламенте, в котором она надеялась сыграть свою политическую роль. И чтобы ее члены стали парламентариями, нужно было приходить к взаимопониманию с КЕП. В частности нужно было заключить с ним договоры о сотрудничестве в провинциях.

Гнчаковцы приняли принципиально иной подход к политической ситуации. Тем не менее их ЦК сделал свои выводы из изменений, которые произошли в стране, и отказался от всякой подрывной деятельности. Он решил развивать сеть культурных центров, с библиотеками, читальнями и театральными коллективами, которые составляли, во всей своей совокупности, определенный образовательный аспект деятельности СДПГ[303]. Но из этого вовсе не следует, что партия решила уйти с политической сцены. 24 ноября 1907 г. СДПГ достигла соглашения с гнчаковцами из Вераказмяла, которых представляли епископ Мушег [Серопян], Мигран Дамадян и Ваан Текеян, объединить свои силы или, по крайней мере, работать заодно в османской политической сфере. Вернувшись в столицу, обе стороны возобновили свои отношения. СДПГ предложила своим бывшим диссидентам образовать «Рамкавар» — либерально-демократическую партию, которая могла бы набирать своих членов в среде армянской буржуазии и консервативных социальных слоях, которые могли бы, таким образом, быть вовлечены в политическую сферу. И действительно, через несколько месяцев с помощью СДПГ появилась на свет Армянская демократическая либеральная партия (АДЛП), для которой «старшая сестра» предоставила элементы, необходимые для разработки идеологических основ новой партии. Теперь армянский политический ландшафт приобрел свой окончательный вид. Вскоре АДЛП с энтузиазмом поддержала османизм. Это была горькая пилюля для гнчакских руководителей, которые осуждали османизм как форму тюркизма[304].

Довольно скоро ряды оппозиции младотуркам расширились и вобрали в себя также определенные «мусульманские» круги. Их враждебность к КЕП имела разные мотивы, но — прежде всего — недовольство тем, как младотурки бросились распределять доходные посты в обмен на взятки, а также тем, что самые высокие должности систематически раздавались иттихадистскими лидерами среди близких друзей и родственников, независимо от их опыта или компетенции[305]. Это создало благодатную почву для появления организованной оппозиции среди турок. СДПГ, в частности, работала над этим вместе с Маньяса-заде Рефик-беем, известным юристом, которого уважали и в среде турецких либералов, и в мусульманских кругах. После митинга, организованного СДПГ в городе Кадыкёй, в котором приняли участие шесть тысяч человек — большинство из них турки, партия еще больше сблизилась с этим юристом, который во времена Абдул-Гамида бесплатно защищал гнчакских боевиков в судах. После ряда встреч Рефик и СДПГ разработали платформу, способную объединить всех недовольных сложившейся ситуацией в рядах динамичной партии, оппозиционной к иттихадистам. Эти активисты не скрывали своей враждебности к национализму младотурок, особенно Ахмед Риза, который занял общественную позицию против «современной» женщины, видя в ней нарушение законов Корана[306].

СДПГ последовательно агитировала за Рефик-бея, который баллотировался кандидатом из Стамбула на первых — в ноябре-декабре 1908 г. — выборах в высший законодательный орган[307]. Дела, однако, не принимали серьезный оборот, пока к Рефику и СДПГ не присоединились силы черкесов и албанской демократической оппозиции. Они тайно встречались в Сиркеджи, в доме одного из основателей КЕП д-ра Ибрагима Темо, порвавшего со своими бывшими друзьями-младотурками[308].

Безусловно, ключевая фигура в этом зарождающемся движении отсутствовала — это принц Сабахеддин. Клеветническая кампания, развернутая против него, как только он вернулся в Стамбул, произвела определенный эффект. Однако, как указывает Сапах-Гулян, принц не оставил своих идей. Их распространение не дало тех результатов, на которые Сапах-Гулян надеялся, потому что, как он пишет, Сабахеддин «значительно смягчил и разбавил свои принципы». Следует добавить, что вскоре после его переезда в Стамбул его дворец как бы «случайно» загорелся, что вынудило принца на некоторое время вернуться в Европу[309]. Начиная с 1908 г. «Комитет рассматривал также мусульман-нетурок как врагов или потенциальных предателей»[310]. Об этом, по крайней мере, говорится в частной переписке его ведущих членов.

Очень быстро ЦК младотурок стал играть ту роль, которую ранее играл дворец Йылдыз, сотнями издавая свои декреты точно так же, как ранее султан издавал свои имперские указы[311]. Помимо своей практики раздачи государственных постов, о которой говорилось выше, комитет соблазнился созданием своего рода «Комитета общественной безопасности», который вмешивался в назначение всех высокопоставленных чиновников, вали, дипломатов и так далее. Комитет направлял директивы министрам, не обращая чрезмерного внимания на великого визиря, с которым он связывался напрямую[312]. Он правил втихую посредством «фантомного кабинета», предпринимая действия то блокированию всякого развития плюралистической политической системы. Создавая специализированные организации-спутники — для улемов, женщин и гильдий, — он пытался контролировать те сети, которые оказывали влияние на османское общество. Во многих отношениях КЕП проявлял стремление к такой гегемонии, на которую не могли решиться даже самые мощные султаны[313].

Нетрудно себе представить, как тяжело было оппозиционным партиям в этих условиях сохранять свое место в общественной жизни. Они не ошибались, когда говорили, что КЕП ведет себя не как политическая партиия, а как клика. Хотя в 1909 г. Иттихад официально создал свою парламентскую фракцию, она была всего лишь приводным ремнем для младотурецкого ЦК, который продолжал вмешиваться во все подряд. В действительности только одна фракция в Комитете, представляющая офицеров-фидайи, была против превращения КЕП в классическую политическую партию: она отвергала конституционные права и пыталась навязать более радикальную политическую линию[314].

Важно также отметить, что КЕП уже видел себя в качестве «Святого комитета», который сам возложил на себя обязанность создания правящей военно-гражданской элиты[315]. Это была, по сути, военизированная организация, со своими клубами фидайи и офицеров, которая приступила к реструктуризации не только армии, где внедряла членов этих клубов в армейские круги, но и гражданской администрации[316]. Ничто лучше не иллюстрирует эту ситуацию, чем тот факт, что и солдаты, и султан обязаны были принимать присягу на верность не конституционному строю, а Комитету. Кроме того, школьники обязаны были знать наизусть военный гимн КЕП, первые слова которого звучат так: «О, славная, великая, уважаемая организация / Твое имя и известность — это гордость нации»[317]; его текст, скорее всего, был сочинен одним из лидеров Иттихада. Более того, клятва, которую должны были принимать новые члены КЕП, включала, кроме всего прочего, фразу, отражающую всю концепцию его политической борьбы: «Я клянусь — говорилось в клятве, — убить… любого, кто борется против [Комитета], своими собственными руками»[318].

Некоторые цифры, приведенные ниже, станут лучшим доказательством того, как ЦК младотурок воплощал свою программу в жизнь. В периоде июля 1908 по март 1910 г. вали (губернаторы) всех двадцати девяти вилайетов империи были заменены. Девяносто три процента начальников местных отделений связи, такой же процент местных директоров учреждений образования, а также сто процентов послов империи и девяносто четыре процента поверенных в делах были уволены и заменены людьми, преданными режиму[319].

Легко понять в этой связи заявление Бехаэддина Шакира, одного из ключевых деятелей КЕП, сделанное им с гордостью в конце 1909 г. о том, что у КЕП — 360 клубов-отделений по всей стране, в составе которых более 850 000 членов, и что КЕП победил в борьбе за «общественное мнение»[320].

Революция в восточных провинциях во время первой избирательной кампании

Мы уже говорили о том, что июльская революция 1908 г. была, в основном, «балканской», то есть принесшей незначительные результаты провинциям Малой Азии. Комитет, стремившийся распространить свое влияние по всей империи, расценивал такое положение дел как серьезную проблему. Поэтому одной из первых принятых мер КЕП стала отправка своих делегатов в Малую Азию, чтобы разъяснять там суть своего политического проекта и создавать клубы младотурок на местах. Это оказалось несложной задачей в регионах, в том числе достаточно отдаленных, где многое продолжало функционировать на основе клановых, а чаще даже племенных традиций. Как часто случается в подобной среде, ряд традиционных местных лидеров поспешили встать на сторону нового режима. Согласно Ханиоглу, в итоге сеть образовалась из местной знати, высокопоставленных военных и государственных служащих. Они стали так часто использовать преимущества своего положения для личного обогащения или вмешательства в местные дела, что КЕП вскоре пришлось чистить свои ряды и поставить во главе местных отделений партии молодых офицеров, известных центральному руководству[321]. Большое значение для нашего исследования имеет то обстоятельство, что эти проекты КЕП дали Иттихаду случай проверить прочность своего альянса с АРФ.

Какой реальной силой обладала в то время АРФ в восточных провинциях? Согласно историкам партии, она внедрилась прежде всего в районы с явным армянским большинством населения, такие, как регионы вблизи Вана, к югу от озера Ван, вблизи Сасуна, долины Муш и районы Дерсима и Эрзинджана. Однако часто ее присутствие было чисто символическим и сводилось к нескольким десяткам активистов, чьи взаимоотношения с армянским крестьянством были, по меньшей мере, двусмысленными. Жители деревень гордились своими героями — бойцами сопротивления, которые противостояли превосходящим силам врага. В то же время они сознавали, что им самим, как объектам возмездия со стороны государства, приходится платить высокую цену за каждую предпринятую фидайи операцию. Отношение населения разделилось — одни считали самозащиту необходимой даже в случае ответных репрессий, другие считали присутствие бойцов тяжелым бременем и возлагали на них ответственность за все свои несчастья.

Лидеры дашнаков, находившиеся на нелегальном положении все то долгое время, когда они представляли единственную силу сопротивления режиму Абдул-Гамида, теперь вышли из подполья. В Ване Ваан Папазян[322] и его люди находились в своем горном убежище, когда получили подтверждение новости о том, что конституционалисты одержали победу. Один из местных лидеров АРФ Арам Манукян, только что освобожденный из тюрьмы, пригласил д-ра Папазяна присоединиться к нему в Ване, чтобы отпраздновать восстановление конституции. Еще вчера преследуемые османскими войсками фидайи с трудом могли поверить в реальность нового положения вещей: до 31 августа они не возвращались в Ван. Папазяна и Манукяна пригласили в конак (административное здание вилайета. — Прим. пер.), где вали принял их с почетом: «Мы были противниками, но с этого момента мы — друзья. Вчера царствовала тирания, сегодня — конституция. Я убежден, что мы защитим ее вместе», — заявил вчерашний враг ошеломленным армянским лидерам[323].

В Муше местный военный руководитель АРФ Рубен Тер-Минасян был точно так же удивлен новостями — прошло некоторое время, прежде чем он убедился, что это все же не ловушка, подстроенная гамидовским режимом. Послание от двух боевиков — Дадрака и Кармена — гласило: «Божье благословение с нами. Сегодня префект посетил прелата и объявил, что в результате революции “Султан Абдул-Гамид провозгласил конституцию. Все заключенные будут освобождены. Напишите Рубену и посоветуйте сохранять спокойствие, скоро последует декрет и о его амнистии”»[324].

Добравшись до центра Муша, Рубен был поражен официальным приемом с оркестром, который был оказан ему губернатором Салих-пашой перед зданием конака. Не менее девяти подразделений промаршировали перед армянскими фидайи, которые взирали на них со смешанным чувством. «Это фидайи — наши братья. Мы направляли на них наши штыки, потому что нам завязали глаза. Виной всему был прежний режим. Да здравствует конституция! Да здравствуют революционеры!»[325].

Схожие церемонии происходили и в других местах. В Смирне местные представители АРФ Грач Тириакян и Арутюн Калфаян слушали, как д-р Назим, который находился в городе уже с декабря 1907 г.[326], говорил о нерасторжимых узах», связывающих армян и турок[327]. В Диарбекире, в курдской среде, Вардгес Серингюлян, бывший глава партийной организации в Ване, только недавно вышедший на свободу после нескольких лет заключения, с энтузиазмом участвовал в официальных приемах вместе с местными младотурками. Однако дашнакские боевики из Диарбекира были настороже, «отказываясь раскрывать, несмотря на заверения будущего депутата парламента, ни свою организационную структуру, ни тех, кто снабжал их оружием»[328]. Нужно прибавить, что эти боевики стали свидетелями того, как на местной сцене вновь появились бывшие преследователи армян — Ариф и Фейзи-бей, недавно присоединившиеся к делу Иттихада[329].

Приведенный выше ряд примеров производит общее впечатление того, что полевые боевики отнеслись к новому режиму со скепсисом и подозрением, в отличие от тех лидеров, которые недавно вернулись из ссылки и обосновались в столице.

Показательный эпизод говорит о многом в отношениях между АРФ и КЕП. В начале августа 1908 г. Омер Наджи-бей, член ЦК КЕП, отвечавший за инспекцию местных подразделений, прибыл в Ван вместе с иранским конституционалистом Мирзой Саидом и двумя дашнакскими боевиками из Ирана — Марзпетом[330] и Себастаци Мурадом[331]. В городе выяснилось, что Наджи принимает все решения по советам Джевдет-бея, сына бывшего вали Вана Таир-паши. Папазян и другие местные партийные лидеры были приглашены на банкет, который вали давал в честь Наджи. Разговор перешел на местные проблемы, в частности на замену государственных служащих, которые проводили репрессивную политику Абдул-Гамида. Младотурецкий пропагандист шутливым тоном заявил армянам: «Мы, турки, сильно отстаем от европейской цивилизации, а вы добились существенного прогресса. Если нам действительно необходимо двигаться вперед вместе и вместе жить, как братья, вам нужно ненадолго остановиться и подождать, пока мы вас догоним. Если вы этого не сделаете, нам придется уцепиться за ваш подол, чтобы вы не убежали вперед»[332].

Несмотря на сомнения и задние мысли, два движения сотрудничали. Они нуждались друг в друге: КЕП нуждался в АРФ, чтобы пустить корни на местах, в то время как последняя нуждалась в КЕП, чтобы иметь возможность играть политическую роль в делах вилайетов. Через несколько дней после визита в Ван Омера Наджи временным вали был назначен Джевдет-бей, безусловно, с задачей основать в городе младотурецкий клуб.

Вероятно, миссия Омера Наджи заключалась не только в том, чтобы инициировать создание в регионе младотурецких клубов, но и в выяснении реального влияния АРФ в восточных провинциях и привлечении к КЕП местных сил. Так, 8 августа 1908 г. двое местных активистов — Саркис и Гевонд Мелояны — отправились вместе с Мурадом и Марзпетом в Эрзурум для участия в региональном съезде АРФ. Их сопровождал О. Наджи-бей. На месте они встретили полковника Вехиб-бея (будущего генерала Вехиб-пашу), делегата КЕП, который был членом небольшой группы младотурецких офицеров, стоявших во главе восстания 1908 г. в Македонии. Все вместе они пытались убедить местную знать в необходимости сотрудничать с новым режимом. На съезде иттихадисты и дашнаки решили в кратчайшие сроки организовать в Битлисе встречу местных лидеров КЕП и АРФ с участием курдских беков[333]. Такая встреча состоялась в ноябре 1908 г. АРФ представляли Ишхан[334], Мелоян, Кармен[335], Марзпет, Саркис и Пилос, курдским представителем был дружественный армянам Мехмед Садык; КЕП направил на встречу Омера Наджи и Вехиб-бея[336]. Согласно письму Симона Заваряна членам АРФ в Таронском регионе от 9 января 1909 г, целью встречи в Битлисе была организация совместных действий в восточных провинциях[337]. Реальность была гораздо сложнее.

Последовавшие за встречей события рисуют совершенно иную картину взаимоотношений между военным руководством младотурок и ведущими армянскими фидайи. После встречи в Битлисе Вехиб-бей провел десять дней в Муше, затем отправился в путешествие по региону вместе с Рубеном, Ишханом и Арамом — соответственно, руководителями АРФ в регионах Сасун-Муш, Лернабар и Ван. Взаимоотношения между турками и армянами характеризовались смесью взаимного восхищения и недоверия. В течение долгого путешествия верхом от Муша к Вану вдоль южного берега озера Ван Вехиб-бей и его адъютант Мустафа Камил[338]имели возможность ближе познакомиться с Рубеном и Ишханом. Подробный отчет Рубена о разговорах в пути показывает, что одной из целей партии было убедить двух офицеров-иттихадистов во влиятельности АРФ в регионе и настроенности местного армянского населения в ее пользу. Когда небольшая группа проезжала через армянские деревни, которых по пути встречалось немало, ее действительно с энтузиазмом приветствовали толпы народа. Армяне воздвигали триумфальные арки из зеленых веток украшенные овощами и увенчанные лозунгами на армянском языке, демонстрирующими их позицию: «Да здравствуют АРФ и Османская революция!» Но именно Вехиб-бею подносили хлеб-соль согласно традиционному знаку гостеприимства. В действительности Ишхан заранее тщательно подготовил прием гостей, раздав всем точные инструкции. По словам Рубена, Вехиб был приятно удивлен радушием и политической зрелостью армянского населения и удивлен тем, что жители курдских селений казались равнодушными и апатичными к происходящему. Армянские фидайи объяснили ему, что конституционный режим может принести вред только интересам курдских беков, которым старый режим благоволил и позволял делать все, что им заблагорассудится. На промежуточной остановке в Востане/Ахтамаре Ишхан приветствовал небольшую группу людей, которые напомнили Вехибу, что несколькими годами ранее тот обстреливал из артиллерийских орудий остров Ахтамар, где укрывались Ишхан и его фидайи[339]. Прием, оказанный армянскими фидайи делегату ЦК младотурок, преследовал свою главную цель: показать, что фидайи Ишхана — реальные хозяева региона. Отчет Рубена об этих событиях подтверждает, что руководящие органы АРФ в Стамбуле проинструктировали своих местных активистов, чтобы те поддерживали тесный контакт с Вехиб-беем во время его поездки по восточным провинциям[340]. При этом ставилась цель подкрепить соглашение о сотрудничестве между КЕП и АРФ.

Образ Вехиб-бея, нарисованный Рубеном в своих воспоминаниях, показывает, как хорошо были информированы активисты о прошлом своих гостей, а также интерес, который каждая из сторон проявляла к другой. «Он называл себя турком», — отмечает Рубен и добавляет, что гость был образован, умен, опытен и был хорошим оратором. Он занимал должность вали, воевал на Балканах и в Йемене; он подтвердил, что выступает за равенство всех подданных империи, но против политической или административной автономии «наций», против социалистической идеи, иностранного вмешательства в любой форме и политики децентрализации[341], Рубен не говорит открыто того, что можно прочесть между строк, — что он чувствовал себя неловко в присутствии Вехиба, который в некоторых отношениях был очень похож на самих фидайи. Вспоминая свое тогдашнее умонастроение, армянский боец признается, что разоружение фидайи, навязанное руководством АРФ в Константинополе, казалось ему ошибкой и даже актом предательства, поскольку оставляло партию на произвол малейших перемен в направлении политических ветров.

Первые месяцы после провозглашения Конституции были трудными для лидеров фидайи: после долгих лет боев и трудной жизни в горах они чувствовали, что неожиданно стали бесполезными. Рубен первым сделал свои выводы и отправился в Европу изучать инженерное дело. Фидайи потеряли мотивацию. Их романтизм превратился в горечь. Они считали себя воплощением нации, ее «спасителями», теперь им пришлось принять стратегию сотрудничества, продиктованную интеллектуалами из столицы.

Находившихся в таком расположении духа Рубена, Ишхана, Вехиб-бея и Махмуда Камила у ворот Вана встречали приветствиями Арам и вали, которые повезли их оттуда “О городу в карете, запряженной лошадьми, как сановников высокого ранга. Перед конаком стояли по стойке «смирно» солдаты, и огромная толпа выслушала речь Вехиб-бея, на которого армянские лидеры бросали ироничные взгляды, — он повторил формулу, слышанную ими уже тысячу раз раньше: «Сегодня — исключительный день»[342].

Чтобы покончить с кратким воссозданием атмосферы в восточных провинциях, следует сказать несколько слов по поводу рабочей встречи в Ване в тот же период ноября 1908 г. На ней присутствовали несколько членов Восточного бюро АРФ[343] и трое военных руководителей южных зон — Рубен Тер-Минасян, Ишхан (Никол Микаэлян) и Арам Манукян (эти южные зоны прежде находились под юрисдикцией Восточного бюро, но после июльской революции 1908 г. де-факто оказались под властью стамбульского партийного руководства). На встрече была подтверждена стратегия сотрудничества с младотурками, принятая в 1907 г. на четвертом общепартийном съезде. Были также одобрены более поздние решения о разоружении фидайи и переходе на легальную деятельность, а также о работе над повышением образовательного уровня населения.

Среди самых знаковых партийных фигур проявился в то время любопытный и характерный феномен: они вернулись на родину и, подавая пример другим, отказались от своих политических функций ради работы среди армянского населения. Как сообщает один из них, Симон Заварян, «после двадцати лет борьбы активисты очень нуждались в мире, который теперь возобладал, и в возможности работать легально — они отдались мирной работе всей своей душой»[344]. Так, Заварян вызвался быть школьным инспектором, чтобы преобразовать систему армянского школьного образования в регионе Муш-Сасун[345]. Он внедрял современные методики преподавания, нанимал на работу квалифицированных учителей, создавал деревенские комитеты по управлению местными школами Имея образование сельскохозяйственного инженера, он посвящал часть своей энергии развитию сельского хозяйства. Его обширная корреспонденция дает нам представление о социальной и экономической ситуации в долине Муша и горном Сасуне и сложных отношениях между армянами и курдским населением, оседлым и кочевым[346]. Другой характерный пример — переезд в Ван в 1909 г. партийного интеллектуала Аршака Врамяна, который через несколько лет стал представлять регион в османском парламенте[347].

Несмотря на официальные речи и дружеские декларации представителей КЕП, д-р В. Папазян пишет, что после визита О. Наджи отношения армян с местными властями ухудшились. Он также отмечает, что курды в регионе ненавидят иттихадистов, и ранней осенью вожди племен Хайдаран — «Слепой» Хусейн-паша, Эмин-паша, Мехмед Садык и Муртула-бей (все близкие к армянам) — нанесли ему неожиданный визит в Ване, чтобы обсудить, заслуживает ли нынешний режим доверия[348]. Такие обмены мнениями резюмировали взрывоопасную ситуацию в «племенных провинциях». Консервативные курдские беки, которые в целом удостаивались всяческих почестей при Абдул-Гамиде, теперь с подозрением относились к активистам младотурок, которые разговаривали по-французски с армянскими революционерами и смели нападать на османского суверена и халифа.

С началом в сентябре 1908 г. избирательной кампании по выборам в османский парламент текущие интересы возобладали над всеми остальными. Официальный кандидат АРФ д-р В. Папазян позднее детально описывал то, как были организованы в Ване и окрестных регионах совместные митинги КЕП и АРФ. Кампания привела к почти комичным ситуациям: кандидаты произносили речи в переполненных до предела залах, проповедуя «солидарность» и защищая Конституцию перед знатными армянами, которые страстно ненавидели дашнакских революционеров, и знатными мусульманами, пользующимися дурной славой твердых сторонников прежнего режима[349]. Два кандидата, выдвинутые Иттихадом и АРФ, — крупный землевладелец Тевфик-бей и Папазян — были избраны, чтобы представлять вилайет в парламенте[350].

Чтобы понять, почему КЕП смог доминировать на этих выборах, нам необходимо рассмотреть избирательный закон, который сделал санджак (префектуру), делившийся на казу (супрефектуру) и нагие (коммуну), базой избирательного округа и дал право голоса всем мужчинам, которым исполнилось двадцать пять лет, и старше. Списки для голосования из таких мужчин составлялись имамами, священниками, мухтарами (деревенскими старостами) и другими представителями знати. На основании этих списков мутесариф (префект) решает, сколько депутатов парламента будет избираться от конкретного санджака «в соответствии со следующим принципом: один депутат от санджака, в котором взрослое мужское население составляет от 25 до 75 тысяч; два депутата от 75-125 тысяч и так далее». Кандидатам должно быть не менее тридцати пяти лет, чтобы иметь право баллотироваться. Срок депутатства — четыре года. Государственные служащие и офицеры, в случае избрания в парламент, должны были оставить свои посты[351].

Что придавало этой системе особую вычурность, так это то, что каждая группа из пяти сотен избирателей назначала одного выборщика первой степени, который выбирал, в свою очередь, выборщика второй степени в соответствии с такими количественными критериями: один выборщик на 500–750 избирателей, два — на 750-1250 избирателей и так далее. Затем выборщики второй степени съезжались в административный центр санджака для избрания членов парламента (для этого был необходим кворум в восемьдесят процентов). Как указывал французский дипломат, который описывал эту систему, «применение этих правил привело к серьезным затруднениям[352], что усугубилось абсолютным отсутствием чего-либо похожего на перепись населения». В результате — почти повсеместное недовольство и искажения в распределении парламентских мест.

Два армянских депутата были избраны от столицы — Григор Зограб и Бедрос Халаджян[353], которые не были членами АРФ; Халаджян был членом КЕП. Интересно, что османский конституционный клуб номинировал их обоих 18 сентября тайным голосованием, которое было проведено в клубе[354].

В провинциях не везде кандидаты от АРФ были успешны, несмотря на официальную поддержку со стороны КЕП. В то время как дашнаки одержали победу в Эрзуруме, где были избраны Вардгес [Ованес Серингюнян][355] и Армен Гаро [Гарегин Пастермаджян][356], и в Муше, где победил Кегам Тер-Гарабедян[357], в других регионах партия потеряла поражение. Так, например, от Смирны в парламент прошли Спартал [Степан Спартаки][358] и юрист от младотурок Акоп Бабикян[359]; в Сис/Козане и Киликии победил гнчаковец Мурад [А. Бояджян][360], а д-р Назарет Дагаварян[361] одержал победу в городе Сивас.

Благодаря «разумному» использованию избирательной системы Комитет единения и прогресса одержал полную победу, получив 160 мест в парламенте, считая Бабикяна и Халаджяна, как членов КЕП. Еще более красноречивы следующие цифры: из 288 мест 140 заняли турки, 60 — арабы, 27 — албанцы, 36 — греки, 14 — армяне, 10 — славяне и 4 — евреи. Или по-другому: было избрано 220 мусульман и 46 христиан. 30 процентов депутатов были священнослужителями, еще 30 процентов — крупными землевладельцами, 20 процентов — государственными служащими, и 10 процентов представителями свободных профессий[362]. Триумф Иттихада был подтвержден 17 декабря 1908 г., когда парламент открыл свои двери для новых депутатов после тридцати лет молчания. Он был открыт «тронной речью», с которой выступил Абдул-Гамид, удивленный овацией, которой его встретили депутаты. Младотурки не колеблясь приняли его приглашение на торжественный обед во дворце Йылдыз 31 декабря, последовав примеру новоизбранного председателя парламента Ахмеда Ризы[363].

Европейские дипломаты, дислоцированные в провинциях, внимательно следили за этими выборами и порой делали их весьма проницательный анализ. Французский вице-консул в Эрзуруме отметил прежде всего, что «по всему вилайету голосование мусульман контролировалось младотурками. Они умело сорвали происки сторонников старого режима… Что касается голосования армян, то оно по всему санджаку контролировалось эмиссарами дашнакского комитета. Комитет использовал все средства, которые были в его распоряжении, для достижения цели: два его члена были избраны благодаря убеждению, давлению, а иногда и угрозам, которые его агенты применяли на выборах первой ступени. Однако чтобы получить необходимое большинство голосов на второй ступени, нужна была поддержка младотурок; и было ясно, что только благодаря этой поддержке у вилайета теперь два армянина среди его представителей». Здесь мы видим подтверждение методов, используемых младотурками и их дашнакскими союзниками.

Социальный и политический профиль депутатов, избранных в Эрзуруме, также показывает тщательный баланс, придуманный и введенный центральными органами КЕП. Так, мы находим среди них юриста Сейфуллу эфенди, «сторонника либерального режима»; ходжу Гаджи Шевкета, уроженца Лазистана, который получил образование в медресе в Эрзуруме, а затем — в Константинополе, но считавшийся умеренным; мирового судью Хаджи Хафиза эфенди, уроженца Кеги/Киги, судебного инспектора в вилайете Багдада, «который имел репутацию лжеца»; а также двоих наших армянских революционеров, которые, по словам французского вице-консула, «отличались весьма продвинутыми социалистическими идеями; так что в парламенте они будут не представителями этой провинции, а глашатаями и инструментами революционных комитетов»[364].

Иногда КЕП оказывался менее щедрым в отношении кандидатов от меньшинств либо был не в состоянии влиять на политический процесс в некоторых местностях. Так, в вилайете Ангоры все 12 депутатов, избранных осенью 1908 г., были турками, а 125 тысяч христиан, живущих в Ангоре, не получили ни одного представителя: «Комитет младотурок, который контролировал эти выборы, первоначально назначил четырех кандидатов, из которых один был христианином. Но он был не в состоянии изменить менталитет мусульман, которые не преминули поставить отчетливую конфессиональную печать на этих выборах, то есть… они отказались голосовать за христиан, в то время как христиане, не колеблясь, отдали свои голоса за мусульман»[365].

Обстоятельства, связанные с выборами одиннадцати или двенадцати депутатов от вилайета Салоник — еще одно доказательство того, что регион стал оплотом КЕП. Здесь были избранны Рахми-бей [Эвренос], «потомок семьи завоевателей»; Мидхат Шюкрю, бывший замдиректора системы государственных школ в Салониках и «масон местной масонской ложи», д-р Назим, «врач и майор армии, [который] завоевал большой авторитет после провозглашения конституции»; и Мехмед Джавид-бей, директор и учитель школы из Фейизийе. Вот столько лидеров КЕП были избраны в вилайете Салоники[366].

Дополнительные выборы, которые проходили в вилайете Алеппо годом позже для замены депутатов, которые подали в отставку, показательны для стратегии на КЕП в отношении «этнических» провинций, таких как Сирия. Из двух новых депутатов, выдвинутых КЕП, один был турком, а другой — армянином: Баб эфенди Эмири-заде, который работал в бухгалтерии вилайета и охарактеризован «фанатиком и ксенофобом», и Артин эфенди Бошгазарян[367], адвокат из Айнтаба, который поселился в Алеппо после резни 1895 г. и в 1908 г. был призван на работу в уголовном апелляционном суде[368]. Однако регион был заселен арабами. Этот выбор кандидатов может показаться удивительным, если только не иметь в виду, что КЕП твердо держал этих депутатов в своих руках, так как у них не было никакой реальной электоральной базы, а заодно лишил лидеров арабского националистического движения любой возможности проявить себя через парламентариев, избранных из его рядов.

Армянские национальные учреждения и объединение революционеров

Что касается нетурецкого населения империи, то османская имперская модель, построенная на основе миллетов, или этнорелигиозных общин, обладала для него, по крайней мере, тем преимуществом, что обеспечивала определенную степень автономии. В случае с армянами Константинопольский патриархат занимал центральное место в их коллективном существовании. При Абдул-Гамиде, однако, это учреждение, работа которого становилась все более демократичной, начиная с 1863 г., терпело один удар за другим. В сентябре 1891 г. действие армянской конституции было приостановлено султаном. Армянская палата[369], которая заседала в Галате, была вынуждена прервать свою деятельность, что сразу же парализовало внутреннее управление миллетом. За период более семнадцати лет палата созывалась всего четыре раза и только с личного разрешения султана: 7 декабря 1894 г. для того, чтобы избрать патриарха Матеоса Измирляна; 6 и 20 ноября 1896 г. для того, чтобы избрать патриарха Магакию Орманяна, и в июле 1906 г. для того, чтобы урегулировать основные административные проблемы[370].

Таким образом, по существу, в тот период, когда во главе патриархата стоял Магакия Орманян, армянам пришлось справляться с ситуацией, которая была им навязана. Руководство, с которым патриарху пришлось работать в этот период, представляло собой усеченный политический совет, состоящий из нескольких высокопоставленных правительственных чиновников, делегированных Блистательной Портой, таких как Артин/Арутюн Дадян, д-р Степан Асланян и Габриэль Норатункян[371]. Несмотря на этот неоспоримый гандикап, эта команда много сделала от имени армянского населения, которое подверглось разгрому в ходе гамидовской резни 1895–1896 годов: она открыла школы для шестидесяти тысяч детей, ставших в те годы сиротами, и создала систему финансовой помощи семьям, чье имущество было разграблено или предано огню[372].

Учитывая тот характер отношений, которые патриарх и его «советники» должны были поддерживать с османским султаном, нетрудно представить себе, что армянские революционеры не особенно их ценили, и даже понять, почему они организовали покушение на патриарха Орманяна 6 января 1903 г. Пораженный двумя пулями из револьвера молодого студента в тот момент, когда он выходил из церкви после воскресной службы, святитель, однако, выжил[373]. Политсовет был, наконец, после десяти лет работы в одном составе, переизбран — снова с благословения султана: 25 июля 1891 г. шестьдесят один депутат, остававшийся в живых — они были избраны пятнадцать лет тому назад, еще в 1891 г., — выбрал новый Совет, во главе которого стали Габриэль Норатункян и Диран Ашнан[374].

В этой связи было естественно ожидать, что после июльской революции 1908 г. изменения произойдут не только в руководстве страны, но в руководстве армянского «миллета». Патриарх Орманян, который в глазах боевиков всех мастей представлялся армянским лицом гамидовских репрессий, был несправедливо обвинен в коллаборационизме с тираном и узурпации власти в личных целях. Инсценированная кампания в прессе изображала его как явного сторонника султана. 16 июля на заседании смешанного совета, которое проходило на фоне демонстрации дашнакских боевиков у стен палаты, Норатункян с присущей ему политической проницательностью потребовал и получил отставку патриарха[375]. Этот первый удар, который, безусловно, помогли подготовить армянские революционеры, возвестил интеграцию дашнакских лидеров в армянские национальные институты. В течение последующих недель приходы продолжали обновлять Армянскую палату, избрав в нее немало дашнакских и гнчакских активистов, которые отказывались от своей подпольной деятельности или возвращались из ссылки. Само собой разумеется, что те лавры, которыми пресса Стамбула и иттихадистов намеренно осыпала армянские комитеты, помогли повысить их популярность и облегчить процесс их избрания.

Таким образом, даже наряду с развитием своих отношений с КЕП, АРФ также стремилась утвердиться в пределах своей собственной группировки. Но армянское сообщество Стамбула было сложным образованием с особой чувствительностью; и его не так просто было в чем-то убедить. У этого сообщества были свои собственные сети, поэтому и в прошлом у АРФ были большие сложности с вербовкой своих членов в Стамбуле. Акнуни и его друзьям приходилось мириться с этими реалиями и терпеливо работать для обретения легитимности, которая не была им спонтанно дарована. После гамидовского режима константинопольские армяне вновь открывали для себя демократические ощущения.

Армянская национальная палата вновь открыла свои двери 3 октября 1908 г. в составе 80 депутатов. Во главе нового Политического совета встал либерал Степан Караян[376], вместе с двумя лидерами дашнаков и гнчаковцев Арутюном Шахрикяном[377] и Мурадом (Амбарцум Бояджян), а также Григором Зограбом. Впервые политические партии взяли управление делами страны в свои руки, бок о бок с все еще многочисленными консерваторами. Это был период, когда тревожные сообщения о хроническом отсутствии безопасности потоком поступали в Патриархат. В ходе заседания 17 октября адвокат Григор Зограб, выступая от имени Политсовета, представил палате доклад об общей ситуации в Армении и о тех средствах, которые должны были быть мобилизованы для ее улучшения. Стало ясно, что несмотря на провозглашение конституции, ничего на самом деле не изменилось: губернаторы продолжали проводить в жизнь гамидовскую политику, а голод согнал несколько тысяч беженцев в столицу, где они жили на подаяние от Патриархии. Зограб предложил ряд способов приведения ситуации в норму, включая создание смешанной турецко-армянской комиссии по расследованию, наделенной исполнительной властью: увольнение вали и офицеров полков гамидие, совершивших злодеяния; суды над мародерами и убийцами в суде Константинополя; возврат конфискованных земель их законным владельцам; предоставление ссыльным, которые пожелали вернуться в свои деревни, аналогичных прав и льгот, какие предоставлялись беженцам; принятие мер по предотвращению вымогательства беками и агами денег у армянских крестьян; помощь населению, оказавшемуся на грани голода, пережить зиму, выдавая им пшеницу и семена; и, наконец, приказ военным властям выполнять решения, принимаемые смешанной комиссией[378].

Палата назначила соответствующую делегацию для ведения переговоров по указанным проблемам с Блистательной Портой. Членов делегации, которую возглавили Григор Зограб, Грант Асатур[379] и д-р Ваграм Торгомян[380], заверили в том, что все имеющиеся средства будут мобилизованы для восстановления прав армян[381]. Мы видим из этого, что заботы депутатов палаты об армянском населении в провинциях были очень похожи на заботы революционеров. Однако получилось так, что представлять эти национальные заботы османскому правительству отправились видные члены армянской общины Константинополя.

Симон Заварян, один из исторических лидеров АРФ, в ноябре 1908 г., вскоре после своего вступления в должность в Муше, направил большой доклад патриарху, в котором он охарактеризовал общее состояние региона как катастрофическое. «Я не из тех, — писал он, — кто думает, что все эти разнообразные проблемы, которые унесли жизни целого поколения, могут быть решены посредством отдельных реформ»[382]. Поэтому Заварян выступал за радикальные изменения на высшем уровне государства, особенно среди касты высокопоставленных правительственных чиновников, которые блокировали все реформистские импульсы прогрессивных кругов. После описания хаоса, царившего в армянских провинциях, он отметил, что «в Константинополе можно выжить, только если работаешь. Но каковы перспективы у жителя Тарона или Стерта [Спирта], где варварская система наполнила поля кочевниками и их стадами и полностью остановила все работы и все производство»?

Действительно, после столетий сопротивления армянские крестьяне вынуждены были отдавать свою землю курдским кочевникам. Курды, которым режим Абдул-Гамида благоприятствовал, присвоили себе значительные права и не были склонны отказываться от них, даже после тех изменений, которые произошли в стране. Заварян, в свою очередь, попросил патриарха сделать своим приоритетом поддержку крестьян, которые пытались переселиться в свои деревни в Армении, за счет сокращения помощи, оказываемой беженцам, которых было очень много в Константинополе в 1908 г. Депутаты парламента, как и другие политики, прекрасно понимали, что судьба этих регионов зависит от развития экономики и восстановления безопасных условий.

Депутаты-армяне в первом парламенте Османской империи младотурок

Восстановление конституции, «боевой конь» младотурок в оппозиции, сделало возможным в принципе демократизировать политическую жизнь страны и дать возможность оппозиции быть услышанной. Сердцем демократической жизни, в которой соответствующая трибуна для дискуссий должна была быть создана, мог стать только парламент, который должен представлять весь народ. Армяне, как и некоторые другие группы, надеялись, как мы уже говорили, способствовать либерализации османской системы. Они очень быстро обнаружили, однако, что эта трибуна зарезервирована для других; КЕП[383] следил за тем, чтобы под его властью оказалось достаточное большинство, чтобы снизить количество нетурецких депутатов до минимума, придав оппозиции просто символический статус (единственной оппозиционной партией была «OsmanlI Ahrar Fırkası» — Партия османской свободы)[384].

Здесь необходимо добавить, что четверо дашнакских депутатов не владели в достаточной степени государственным языком парламентских дебатов — османским; как правило, им приходилось выражать свое мнение через Григора Зограба, армянского депутата, представлявшего столицу. Им также приходилось учитывать требования Армянской палаты, которая рассматривала их как парламентских представителей и защитников интересов «миллета». Все эти сложности, как видится, не помешали им вносить свой активный вклад в деятельность армянской парламентской делегации. Один из них, д-р Ваган Папазян, отмечает в своих мемуарах, что на первой парламентской сессии армянские депутаты занимались исключительно вопросами, представляющими общий интерес, ни разу не поставив на обсуждение вопросы, специфичные для армянского мира[385]. Он указывает на то, что, например, Григор Зограб играл ключевую роль в парламентском комитете, которому было поручено подготовить законопроект о реформе судебной системы; что Гаро, инженер по образованию, работал над «планом Честера» строительства железной дороги, соединяющей Стамбул с иранской границей[386]; что он сам [Папазян] работал над реформированием и «секуляризацией» школьной системы; и что Тагаварян, врач и агроном, подготовил большую часть положений базового закона по поощрению развития сельского хозяйства, а также другого, направленного на реформирование системы здравоохранения и улучшение санитарно-гигиенических условий[387]. Все это свидетельствует о том, что дух (что хорошо для страны — хорошо для нас), в котором работали депутаты, представляющие армянскую нацию, не имел скрытых мотивов и был направлен на реформирование империи. Образцом в этом отношении служит парламентская деятельность Григора Зограба, решающую роль которого в создании Османского конституционного клуба мы уже отмечали. Хотя некоторые консервативные круги не питали к нему особой любви и критиковали за «знание только литературного аспекта армянской жизни»[388], он стал глашатаем и выразителем духа группы армянских депутатов. Перед тем, как отправиться на вступительную сессию парламента, Зограб сначала посетил штаб-квартиру КЕП на улице Нури Османие, что, вне всяких сомнений, было сделано для того, чтобы показать, какой партии своим избранием он обязан; он уехал оттуда в карете, сидя рядом с молодым судьей-турком, Мустафой Асимом[389]. Также важным было то, что он занял свое место в парламенте рядом с Гусейном Джахитом, главным редактором газеты младотурок «Танин»[390]. Оба факта показательны для того влияния, которое Иттихад оказывал на османский парламент. Первое парламентское выступление армянского юриста 24 декабря отражает то «недоразумение», которое возникло между младотурками и армянскими депутатами и которое со временем будет только нарастать. Зограб осудил явно неприемлемое избрание некоего Мустафы Сердата-заде, который в своем избирательном округе Шабинкарахисар имел репутацию бандита и убийцы. Однако коллеги Зограба, которых, видимо, совсем не шокировала история Мустафы Сердата-заде, упрекали его за это [391].

Стамбульские круги были обеспокоены тем, что ни один другой депутат не выступил в поддержку позиции Зограба, хотя было общеизвестно, что Мустафа Сердата-заде был активным участником резни в своем родном регионе в ноябре 1895 г. Этот первый инцидент дал повод приглушенной критике, которая затем регулярно встречалась в дебатах: многие депутаты-мусульмане из восточных провинций, избранные по спискам КЕП, были в прошлом сторонниками гамидовского режима и сами были замешаны — в разной степени — в резне 1894–1896 годов. Слухи о том, что Зограбу угрожали смертью, скорее всего, безосновательны, но в любом случае они свидетельствуют о первых признаках напряженности[392].

В то время как армянские учреждения и армянские депутаты не выражали открыто своей горечи по поводу толерантного отношения правительства к тем, кто только недавно массово истреблял армян, они выражали сожаление по поводу того, что «Красный Султан» — кого они, и особенно революционеры в их среде, люто ненавидели с тех пор, как он решил истребить армянский народ, — по-прежнему пользовался уважением и обхождением со стороны их прогрессивных друзей-младотурок. Султан, со своей стороны, вероятно испытал облегчение, узнав, что армянские депутаты, некоторые из которых в недалеком прошлом организовали покушение на его жизнь, холодно отклонили приглашение отобедать во дворце Йылдыз, которым он «осчастливил» всех новоизбранных депутатов[393].

Были, однако, и другие противоречивые моменты, ставшие сюрпризами, как, например, назначение Зограба в ноябре 1908 г. профессором уголовного права в Школе права в Стамбуле, и тот успех, которым он там пользовался. Более семисот студентов отказались от других своих занятий и заполнили зал, в котором он выступил со своей инаугурационной лекцией[394]. Это свидетельствовало о чем-то вроде жажды знаний, в противоположность консервативной реакции османского парламента, о желании получить знания из другого источника.

Интервью, которое Зограб дал корреспонденту болгарской газеты в конце декабря 1908 г., — еще более точная иллюстрация архаических стороны османской политической жизни. Зограб сказал, что сожалеет по поводу отсутствия организованных политических групп, в которых «национальности могли бы раствориться», вместо которых приходится иметь дело с противостоящими друг другу национальными блоками. Армянские же депутаты, по его словам, хотят «прежде всего, работать на общее благо империи. Собственные интересы армянского народа — на втором плане»[395]. Так, он взял слово в парламенте 21 января 1909 г. и потребовал создания комиссии по расследованию обстоятельств строительства железной дороги в Хиджазе, так как были подозрения, что реализация проекта сопровождается серьезными финансовыми махинациями[396]. В других случаях он предлагал правительству разработать проект бюджета и представить его на голосование парламенту, разработать настоящую налоговую политику и так далее. Даже если бы он был единственным армянским депутатом, участвующим в дебатах, он бы и в этом случае более чем компенсировал молчание своих коллег.

Ставка на власть: КЕП и оппозиция

Объяснения, которые были приведены на сессии парламента 13 февраля 1909 г., на которой свергнутому кабинету Камиля-паши (образован 5 августа 1908 г.) был выражен вотум недоверия, заставили Зограба вмешаться в дискуссию; однако, его высказывания смутили его коллег-младотурок. Было хорошо известно, что постоянное вмешательство ЦК КЕП в государственные дела раздражает великого визиря и приводит к неизменной напряженности между двумя источниками власти. Когда Камиль-паша пытался пробить назначение новых министров обороны и военно-морского флота вопреки мнению Комитета, Иттихад приказал своим депутатам голосовать за резолюцию о вотуме недоверия, так как ни при каких обстоятельствах не мог допустить утраты контроля над армией[397]. Паша пытался освободиться от формы надзора, которая казалась ему слишком жесткой; и ему сразу пришлось заплатить за свои амбиции — он пал жертвой «государственного переворота», совершенного иттихадистами.

Гусейн Хильми-паша сменил Камиля 14 февраля 1909 г. Хотя этот офицер был известен своей близостью к КЕП, они относились к нему не менее жестко. Едва он был назначен великим визирем, как узнал, что во время встречи Блистательной Порты с будущим османским послом в Испании Али Хайдар-беем (сыном знаменитого Мидхат-паши), который приехал получать верительные грамоты, дипломату было приказано ждать прибытия майора Энвер-бея, который должен дать ему указания о том, какой линии придерживаться в отношениях с испанским правительством. Столкнувшись с решительным отказом Али Хайдара получать указания от кого бы то ни было, кроме министра иностранных дел, новому великому визирю пришлось впервые столкнуться с яростью ЦК младотурок[398]. Этот эпизод, банальный по своей сути, дает представление о хаотической работе государства в эти первые месяцы, когда администрация, все еще отдающая прежним режимом, делила власть с комитетом, которому все еще не хватало опыта в ведении государственных дел.

Другая структура, созданная Иттихадом, раскрывает общую природу режима, который в то время вводился в действие: систематическое использование тайных полувоенных формирований, которым Комитет давал особые поручения, начиная от угроз до убийства оппонентов и журналистов. Эта подпольная структура прошла большой путь со времени своего основания в 1907 г. Ее кадрами были почти все без исключения выпускники Военной академии Стамбула. После того как офицеры, такие как Эйюб Сабри [Акгёль] и Ахмед Джемаль, вошли в Комитет летом 1908 г., другие офицеры вступили в эту военизированную организацию: Гусейн Рауф [Орбай][399], Монастирли Нури [Конкер][400], Кушчубаши-заде Эшреф [Сенсер][401], Енибахчели Шюкрю [Огуз][402], Кара Васиф[403] и Казим [Озалп][404] или, опять же, Абдулкадир († 1926), Али [Четинкая], Атиф [Камчил], Сари Эфее Эдип, Сапанчли Хакки, Халил [Кут] (дяди Энвера), Филибели Хильми, Исмитли Мюмтаз, Хусреф Сами [Кизилдоган], Сулейман Аскери, Енибахчели Нейл (брат Шюкрю), Якуп Джемиль († 1916) и Джеват Аббас [Гюрер] (1887–1943)[405]. Мы увидим ту решающую роль, которую эти люди сыграли в ликвидации армянского населения во время Первой мировой войны.

Ради избавления от своих оппонентов ЦК Иттихада не стеснялся убивать. Оппозиционный журналист Гасан Фехми был убит 6 апреля 1909 г., а Ахмед Самин — активист оппозиции — вскоре после этого. Эти методы иллюстрируют ту концепцию политической борьбы, которая господствовала в КЕП: оппозиция считалась «сборищем реакционеров, воров, мошенников, пьяниц, азартных игроков, бездельников и убийц»[406]. Энвер, один из «спасителей империи», сформулировал вопрос предельно точно: «Всех, кто мечтает делить с нами власть, нужно раздавить… Мы должны быть жестче, чем Нерон, в том, что касается обеспечения внутреннего мира»[407].

Некоторые юнионисты подтверждают в своих мемуарах, что люди подозревали КЕП в участии в определенных событиях. Бывший генеральный секретарь Иттихада Мидхат Шюкрю вспоминал, как один из его коллег по ЦК Кара Кемаль лично руководил карательной операцией против штаб-квартиры организации «Fedakaran-ı Millet» (Посвященные нации) во главе банды, которая громила офисы этой организации[408].

По словам одного из лучших знатоков политической жизни того времени, «практически все оппозиционные партии юнионистского периода выступали за либеральную экономику, были западниками, [выступали] за единство [этнических групп империи] и высказывались за децентрализацию»[409]. Эти партии сначала объединились в «Ахраре», а потом — под знаменем «Hürriyet ve Ittilâf Fırkası» (Либеральный альянс), который стал продуктом слияния Демократической партии Ибрахима Темо, Народной партии («Ahali») Гюмюльджинели Исмаил-бея, «Mutedil Hürriyet-perveran Fırkası» (Партии умеренных либералов)[410] и Независимой партии[411].

После событий «31 марта», о которых мы расскажем позже, генерал Шериф-паша, бывший «попутчик» ЦК в Салониках, вместе с другими диссидентами КЕП, такими как Рефик Невзат, Альбер Фуа и Мевлан-заде Рифат, основал «Islahat-ı Osmaniye» (Радикальную партию). В своей парижской ссылке они составили яростную оппозицию КЕП, особенно в своем франкоязычном журнале «Mecheroutiette», который непрестанно осуждал иттихадистов за их политические преступления и коррупцию. Эти «радикалы» требовали, в частности, чтобы армия прекратила вмешиваться в политику, чтобы Комитет перестал действовать как тайная организация и назначать своих депутатов, а также чтобы КЕП отказался от своего проекта отуречивания всей страны[412]. И действительно, эти требования, выраженные в форме прямых обвинений, были общими для всей оппозиции, в том числе и для мусульманских кругов, которые объединились в «Ittihad-ı Muhammedi» (Магометанской ассоциации), основанной 5 апреля 1909 г. В своем печатном органе «Volkan» эта ассоциация критиковала младотурок за атеизм и отказ от исламских ценностей[413].

В революционных армянских кругах, в частности среди гнчаковцев, эти движения вызвали некоторую надежду на то, что Османская империя примет внутреннюю политику, более благоприятную для нетурецких групп населения. СДПГ, которая была против Иттихада с самого своего создания, однозначно боролась с КЕП, не давая ему применять свои программы отуречивания[414]. Сближение гнчаковцев с «Ахаром», а затем — с Иттилафом, не преследовало никакой другой цели, кроме борьбы с националистическим режимом младотурок. Сапах-Гулян отмечает в этой связи, что в тот день, когда Иттилаф и СДПГ подписали соглашение о сотрудничестве, «в иттихадистской среде явно чувствовались опасения», и что за счет этого сотрудничества его партия сможет влиять на политику Иттилафа, продвигая ее в более прогрессивном направлении и играя важную роль в формировании филиалов этой организации в провинциях»[415]. «Хотя Иттихад мог справедливо утверждать, — пишет Сапах-Гулян, — после уничтожения армян в провинциях и заказных грабежей и похищений, что он продвинулся вперед в реализации одного из своих проектов, правда и то, что он терпел значительные неудачи в других местах, в том числе во время восстания традиционных турецких кругов в Конье, мятежа в Константинополе, восстания и событий в Албании и Румелии»[416].

После восьми месяцев у власти, из-за своей практики руководить из-за кулис, КЕП вызвал недовольство у всех и каждого. Несмотря на внешнее впечатление, он не владел такой уж большой властью: хотя первоначальная политика формирования широкого альянса сил и позволила ему перетянуть ряд ранее лояльных сторонников султана на свою сторону, в частности предлагая им места в парламенте. КЕП вскоре был сильно разочарован той поспешностью, с которой эти люди переметнулись под другие знамена. Комитет также увидел, что общество, которому он хотел навязать свое видение будущего, отнеслось к его проектам еще более неприязненно, чем можно было полагать. Этот горький урок был преподан ему в виде первого сильного удара уже 31 марта (13 апреля) 1909 г.

Два события, которые произошли в апреле 1909 г. в Константинополе — «реакция» на установление режима младотурок и одновременно резня армян в Киликии, известная как «аданские события», позволяют нам во многих отношениях оценить изменения, произошедшие в Османской империи после восстановления Конституции. Так как они предшествовали принятию законов о свободе печати и объединений, которые были приняты летом и осенью 1909 г., и так как они произошли на глазах зарубежных наблюдателей и свободной оппозиционной прессы, они занимают идеальную позицию, с которой можно наблюдать то, что на самом деле происходило в Османской империи. Они заставляют нас задуматься о значимости «реакции», произошедшей в апреле 1909 г., о роли младотурок в организации резни в Адане и, следовательно, об их национальной и международной репутации. Но этот способ, которым КЕП воспользовался, чтобы решить эти два вопроса, может многое рассказать нам о его политике в отношении армянского населения Османской империи. Поучительно то, как армянское общество справлялось с кризисом; это позволяет нам узнать об отношении армян к режиму младотурок и их ожиданиях. Объяснения армянских лидеров в Палате депутатов четко указывают на то, что больше всего армян волновало то, являются ли массовые убийства последним вздохом старого режима или, напротив, знаменуют собой деяние нового режима, направленного на уничтожение армян.

«Инцидент 31 марта»

Большинство историков считают реакцию против младотурок, известную под эвфемизмом «инцидент 31 марта» (13 апреля по григорианскому календарю), операцией, которой руководили круги, преданные старому режиму, которых пресса того времени называла реакционерами: в эти круги входили солдаты из гарнизонов Константинополя и офицеры, которые вышли из религиозной оппозиции, «улемов» и шейхов из ордена дервишей, которые черпали свое вдохновение у «Ittihad-ı Muhammedi» и партии «Ахрар». Некоторые видят в этой реакции маневр, задуманный Министерством иностранных дел Великобритании для дестабилизации КЕП после падения кабинета министров, возглавляемого Камилем-пашой — протеже британцев. Независимо от того, кто какую гипотезу примет, радикализация либеральной и религиозной оппозиции в этот период была неоспоримой, так же как и растущий антагонизм между офицерами, которые стремительно поднимались по службе («alaylı»), и выпускниками военной академии («mektemli»); «alaylı» жаловались на то, что «mektemli» заполонили всю армию[417]. Остается спросить, как удалось этим неоднородным силам объединиться, выйти на улицы, захватить здание парламента и спровоцировать охоту на иттихадистов по всей столице.

Реакционный аспект восстания был довольно реальным (даже если исследование прессы того времени показывает, что, возможно, он был ретроспективно усилен КЕП), так как мятежники требовали возвращения к шариату. Но прежде всего, самое главное то, что это была враждебная реакция на режим младотурок. Так, Вахдетти, один из главных архитекторов движения, выпустил призыв «христианам и евреям Османской империи», в котором заверил их в том, что им не нужно бояться за свое имущество и за свои жизни «благодаря нашему шариату», и рекомендовал им «не отказываться от союза с исламом… и не следовать за врагами цивилизации и предателями шариата». Организация «Ittihad-ı Muhammedi» также указывала на то, что шариат в одинаковой степени защищает права как мусульман, так и немусульман. Эти заявления показывают, что лидеры движения были хорошо осведомлены о запросах немусульман. Их политическая платформа даже призывала к «справедливости для христиан», прогнозируя, что «они будут с нами заодно»[418].

Примером того, как историки чаще всего пытаются продемонстрировать реакционную природу движения, может служить то, как поступил общественный активист и журналист Мизанджи Мурад-бей, редактор газеты «Мизан», который, «более всего отдалившись от своих бывших товарищей, чем когда-либо, подлил масла в огонь, вызвав религиозный порыв и осудив равенство [между мусульманами и] немусульманами»[419]. Если верить официальным заявлениям мятежников, этот бывший лидер младотурок, который был выслан из страны еще в октябре 1908 г. и не появлялся здесь до апреля 1909 г.[420], был единственным «реакционером», который враждебно относился к немусульманам. Тем не менее он был советником Ахмеда Тевфика-паши, великого визиря, который вырос во время этих событий. Чтобы приклеить такой же ярлык «реакционеров» как на мусульман, так и на либералов, группы вняли аргументам младотурок, используемым ими, чтобы дискредитировать оппозицию и быстро уничтожить ее. Либералы, которые склонялись к политике децентрализации и объединения всех немусульман, непростительно сошлись здесь с реакционерами.

Уместно напомнить здесь, что накануне этих событий Комитет младотурок оказался, мягко говоря, в затруднительном положении: он был замешан в некоторых темных делах, таких как убийства журналистов и политических противников, и находился под давлением оппозиции. Воспользовались ли они ситуацией, чтобы взять в свои руки управление страной в военном отношении и избавиться от оппозиционеров всех мастей? Некоторые обстоятельства указывают на то, что так оно и было на самом деле. После того, как мятежники захватили здание парламента, убив несколько депутатов и уволив служащих редакций основных младотурецких газет, Тевфик-паша взял ситуацию под свой контроль, после чего повстанцы из Первого армейского корпуса, базировавшегося в Константинополе, вернулись в свои казармы. Тогда османский парламент на сессии, созванной 17 апреля, решил отправить делегацию в Чаталджу, чтобы встретиться с Махмудом Шевкетом-пашой и его войсками в Румелии. Делегаты должны были сообщить ему о том, что повстанцы вернулись в свои казармы и попросили прощения, поэтому ему не нужно выдвигаться в столицу, так как это может привести к бессмысленному кровопролитию. В конце концов, Шевкет, который сначала принял предложение депутатов, которых отправили, чтобы поговорить с ним — Юсуфа Кемаля, Григора Зограба и Варткеза Серингюляна — все же решил оккупировать Константинополь[421]. Возможно, до проведения карательных операций, которые последовали после его прибытия в столицу, этот генерал, выходец из старой школы, которого окружали офицеры-младотурки из генерального штаба, посоветовался с иттихадистским ЦК. Как только эфемерный кабинет Тевфика пал, официально — 18 апреля, сам он ушел в отставку 26 апреля, объявление чрезвычайного положения и создание военного трибунала дало возможность вешать большое количество повстанцев, в частности представителей оппозиции, целыми группами. Среди них были журналисты и либеральные политики, на которых в первую очередь тщательно навесили ярлык антиконституционных «реакционеров», подходящее обвинение, чтобы оправдать репрессии. Именем Конституции КЕП без особых усилий полностью избавился от оппозиции, удовлетворившись ссылкой ряда наиболее известных личностей, таких как принц Сабахеддин, так чтобы не сделать свою главную цель слишком очевидной.

Какова была реакция армянских кругов на эти события? Ежедневная пресса за 14 и 15 апреля 1909 г. выражает недоумение, смешанное с мрачным предчувствием, перед лицом этого восстания. Некоторые боялись, что это — государственный переворот, устроенный Абдул-Гамидом, их «пугалом», человеком, которого не любили и боялись, который хотел снова отменить Конституцию. Общее впечатление, прослеживаемое во всех заявлениях в прессе, состоит в том, что в первую очередь армян беспокоило то, чтобы объявленные реформы были доведены до конца и привели к созданию государства, основанного на законности, и восстановлению мира и порядка. В своей статье под заголовком «Текущий кризис»[422] главный редактор ежедневной стамбульской газеты «Бюзандион» Бюзанд Кечян писал о том, что вечером 16 апреля Армянская революционная федерация (АРФ) Дашнакцутюн организовала собрание в номере отеля «Splendide», на котором присутствовало тридцать лидеров различных османских политических течений: КЕП, Ахрара, АРФ, СДПГ, с намерением сблизить их позиции «по защите Конституции». Эти же газеты писали, что армянские добровольцы из Текирдага присоединились к войскам в Румелии, «чтобы защищать Конституцию». 27 апреля армянская община Константинополя организовала массовые похороны добровольцев, которые погибли во время боев в столице[423]. Из дашнакских источников мы узнаем, что АРФ организовала, с одобрения Иттихада, народное ополчение, чтобы поддержать действующую армию, включая пятьсот пятьдесят мужчин из Адабазара, которые помогли успокоить мятежников, выступивших из казарм Селимие[424]. Кроме того, Рубен Тер-Минасян, один из военных лидеров АРФ, был отправлен в Текирдаг для вербовки армянских добровольцев. Однако Шевкет не хотел снабжать их оружием[425]. Наконец, в Смирне вали и местный клуб иттихадистов попросили дашнаков и гнчаковцев «сформировать группы добровольцев в ближайшие двенадцать часов»: на следующий день двести тридцать молодых армян из города и окрестных деревень, а также турки, греки и евреи были вооружены и отправлены на железнодорожную станцию Смирна-Картал[426].

Все это четко указывает, что армянские круги поддержали Конституцию и союз АРФ с КЕП. Но самым явным доказательством их приверженности этим позициям стало то, как депутат парламента Петрос Халаджян — позднее он станет министром общественных работ — отреагировал на вторжение мятежников утром 13 апреля 1909 г. в здание парламента с требованием восстановить шариат и отправить в отставку главу парламента Ахмеда Ризу[427]. Хотя несколько депутатов только что были убиты в городе, а большинство из тех, кто находился в здании, легли на пол, чтобы сохранить жизнь, Халаджян поднялся и в стиле, напоминающем трибунов французских Генеральных штатов XVIII века, заявил мятежникам, которые притихли, впечатленные его апломбом: «Нас выбрали все народы империи. Народный избранник не имеет права позволять кому-либо указывать, что ему делать, [в то же самое время угрожая ему] штыками… Выгляните в окно! Там толпа, которая поливает нас свинцом… Давайте, убейте меня, но я на ногах»[428]. Другое обстоятельство показывает, если еще есть необходимость что-либо еще доказывать, тесные отношения между армянскими депутатами и их коллегами-младотурками, а также доверительные отношения, установившиеся между ними, в те пять дней анархии, которые последовали за восстанием, вспыхнувшим 13 апреля, когда юнионистов рьяно преследовали, Акнуни, лидер партии Дашнак, прятал в своем доме Мехмеда Талаата[429], другой лидер иттихадистов, Халил-бей [Ментеше], прятался у Зограба[430], а ополченец Азариг из АРФ предоставил убежище д-ру Назиму[431].

В дни, приведшие к этим событиям младотурецкая пресса, а именно ежедневное издание «Танин», не упустила возможность раскритиковать некоторых армянских депутатов в своих статьях. Критике подвергся Зограб, который был изображен как лидер армянской парламентской группы, а также Али Кемаль, главный редактор газеты «Икдам» (в скором времени избранный на пост главы парламента вместо Ризы). Газета «Танин» критиковала их обоих за то, что они воспользовались своим положением профессоров школы права для того, чтобы «манипулировать своими студентами и заставить их защищать свои собственные политические интересы»[432]. Чем была вызвана критика в отношении Зограба, которую начал его сосед по парламентской скамье Хюсейн Джахит? Может, растущее понимание того, что жители империи согласны с этим юристом, испугала КЕП? Или он решил, что Зограб слишком инициативен? Характер критики раскрывает нам немного. Судя по всему, студенты школы права не играли никакой роли в событиях 31 марта. Может быть, курсы, которые вели Зограб и Кемаль в школе, делая акцент на роли права в построении демократического общества, раздражали младотурок?

В общем, можно отметить, что события 31 марта просто подтвердили, по крайней мере то, что касалось лидеров АРФ, прочность их союза с иттихадистами, а также враждебное отношение армянских кругов к возможности восстановления старого режима.

Младотурки и армяне проходят испытание резней в Киликии в апреле 1909 г.

Осмысление происхождения вспышки насилия, завершившейся резней двадцати пяти тысяч армян в Киликии в апреле 1909 г., являлось важнейшей задачей в армянских кругах. Эта бойня, отголосок старого режима, грозила подорвать приверженность армян конституционному процессу, а также альянс АРФ с Комитетом «Единение и прогресс». Иными словами, младотурки искренне желали сотрудничать с армянами — реальной целью было улучшение положения населения восточных провинций — что в данных обстоятельствах ставилось под вопрос. Армянские политические институты стремились превратить этот вопрос в проверку намерений младотурок; они хотели знать, какую ответственность нес «Единение и прогресс» за события в Адане. Это показывает, что данный кризис сильно повлиял на отношения между армянами и младотурецким правительством.

Французская дипломатическая депеша из Мараша, Киликии, от 4 января 1909 г. объявила об угрозе убийств и сообщила о вымогательствах как у местного клуба младотурок, так и у христиан, «больше всего довольных установлением нового режима». В отношении лиц, ответственных за вымогательство, не было принято никаких мер[433]. Также поступили сообщения об анархической ситуации, сложившейся в вилайете Диарбекир, а несколько недель спустя и в Мамурет уль-Азизе: было сказано о сведении счетов между курдскими племенами, а также о враждебных реакциях на младотурок, вместе с ростом мусульманского фундаментализма[434].

В депеше от 1 сентября 1908 г. консульский агент, ответственный за вице-консульство в Ване, вспоминая последствия революции в этом городе в июле 1908 г., отметил, что там был сформирован Комитет «Единение и прогресс». Он писал, что в нем состоял: «двадцать один человек: семь военных, семь армян и семь турок». Он добавил, что комитет переписывался «с Салониками, откуда он получал указания»[435].

Благодаря формированию комитетов местных младотурок в Киликии стало возможно прежде всего свести счеты с двумя основными представителями государства, чья политика умиротворения христиан не была особенно популярна в этом регионе, по-прежнему погруженном в племенные обычаи. Таким образом, комитет младотурок Аданы, состоящий в основном из турецкой знати региона, сначала постановил заменить военачальника (ferik) и потом направил свой взор на вали вилайета, Бахри-пашу, требуя его отставки. Обвиняемый в «симпатиях к христианам», Бахри был вынужден покинуть город тайно, но был «арестован крестьянами на границе вилайета по просьбе его личного врага, Багдади-заде[436], а затем отпущен по приказу комитета Аданы… Говорили, что он сопротивлялся, убегая в течение пяти часов, из-за давления со стороны комитета Аданы, который требовал его отставки; он утверждал, что тридцать тысяч армян поднимется в его защиту. Комитет, как предполагается, возразил: «Если они будут существовать, вы не найдете и тридцати»[437]. Эти несколько замечаний свидетельствует о настроениях, царивших в Адане вскоре после революции: они раскрывают реальную оценку местной турецкой знати способности армянского населения Киликии к организации восстания, из которого они должны были так много извлечь за следующие месяцы.

Позже, 15 октября, преемник Бахри-паши, Джевад-бей, прибыл в Адану. «Ожидая чего угодно, [Джевад] попросил Дамаск прислать ему подкрепление… Пессимисты даже говорили об уничтожении армян к этой дате [окончание Рамадана], но это кажется маловероятным, если армяне изменят свое безобразное отношение, которое является крайне неосторожным… Такое отношение армян является именно тем, что требуется для отчуждения младотурок. Молодые и старые турки теперь, кажется, отложили свои разногласия благодаря патриотизму и исламизму. Мулла в мечети уже призывает верующих активно защищать «свои права»… Это Багдади-заде понукает турками, тот самый Багдади-заде, который, говорят, арестовал Бахри-пашу во время полета»[438].

Все элементы, которые придали проблеме форму, сошлись в этом отрывке: первые слухи о резне и первый намек на «провокации» некоторых армянских боевиков. Другими словами, официальная диалектика «провокации, восстания и резни» здесь введена в игру и повторена без задней мысли французским вице-консулом, чья непоследовательность и трусость во время событий апреля 1909 г. приведет к комментариям среди должностных лиц и миссионеров, его соотечественников.

Атмосфера в Киликии во время празднования Рамадана в октябре 1908 г. действительно была гнетущей. Изменения, вызванные конституционной революцией, оказались слишком тяжелыми для мусульман, особенно тот факт, что христиане, начиная с армян, заняли резкую позицию — то есть энергично защищали Конституцию. В окрестностях турецкой Аданы даже ходил непроверенный слух: христиане готовились атаковать казармы и взять их под свой контроль, прежде чем начать нападение на турецкое население[439].

При этом нам необходимо изучить обоснованность обвинений в провокации и восстании, которые некоторые турки, а также некоторые иностранные наблюдатели регулярно повторяли в Киликии и других армянских провинциях, для того, чтобы понять происхождение и содержание этих обвинений. В связи с этим депеши, отправленные французскими консульскими агентами в провинциях французскому министру иностранных дел и послу в Константинополе, являются отнюдь не незначительным источником, если речь идет о напряженности, которая чувствовалась повсюду, несмотря на провозглашение Конституции.

Капитан Диксон, который председательствовал во французском вице-консульстве в Ване, доложил министру о своих беседах с армянскими лидерами: «Чтобы попытаться улучшить очень напряженную ситуацию, я встретился с лидерами дашнаков Арамом [Манукяном] и врачом [Ваганом Папазяном] и дал им несколько советов. Я советовал им вести себя осторожно и сдержанно, оставить, на данный момент, их утопические идеи, обращаться с скомпрометированными деятелями старого режима мягко, а не с идеей мести, и не призывать к чрезмерным наказаниям. К счастью, они прислушались к моему совету»[440]. Этот первый весьма показательный отчет напоминает нам, что при старом режиме политика Абдул-Гамида была направлена на вооружение курдских полков «гамидие» и разрешение им свободного заселения восточных провинций, что навело местные курдские племена на мысли о безнаказанности и всемогуществе; они выиграли от ситуации, захватив обширные земли и другую армянскую собственность Восстановив Конституцию, местные армянские лидеры, а также их коллеги в парламенте Константинополя, ободренные вновь обретенной легитимностью и явной поддержкой Иттихада, потребовали, чтобы ответственные за эти преступления были наказаны или, по крайней мере, были возмещены убытки, — то есть эта собственность должна была быть возвращена законным владельцам. Это означало, что тысячи исков должны были быть удовлетворены, что угрожало позициям, приобретенным племенными вождями, которые все еще имели значительную власть в своих родных регионах и даже в некоторых случаях являлись членами провинциальных клубов младотурок или даже членами парламента Османской империи. Тем не менее, как отметил французский поверенный в делах в Константинополе Боппе, «курды были плохо подготовлены к реформам, которые внедрила в Империи Конституция… Курдам оказалось тяжело забыть привилегии, которыми они пользовались во время правления Абдул-Гамида. Им не хватало тех привилегий и удовольствий, которые были направлены им из Йылдыза в качестве награды за преступления и грабежи, которые они совершали в отношении армянского населения»[441].

Противостояние местным сановникам путем борьбы за их посты стало традицией армянских революционеров, которые, как мы знаем, не колеблясь «наказали» курдских вождей, совершивших самые отвратительные преступления. Довольно разумно было со стороны этих боевиков, которые говорили с точки зрения социального прогресса и были поглощены передовыми идеями, потребовать роли в управлении делами своего региона. Очевидно, что бывшие «террористы», которых с почестями встречали по возвращении из ссылки или выходе из подполья и которые снова оказались на коне, могли вызвать лишь недоверие со стороны высокопоставленных должностных лиц, которые предыдущие тридцать лет, с благословения Блистательной Порты, подвергали гонениям и жестокому обращению армянское население. Таким людям, имеющим твердые убеждения, должно быть, действительно трудно было осмыслить преобразования, прошедшие в османском обществе за короткий промежуток времени. Не менее вероятно, что интеграция этих бывших союзников Абдул-Гамида в новые демократические институты потрясла армян, которые яростно осудили включение этих местных влиятельных людей в новые договоренности. То, что тогда было воспринято как «провокация», являлось, без сомнения, требованием правосудия, конечно несколько идеалистическим, особенно в обществе, которое все еще считало, что не может быть и речи о равенстве для всех субъектов империи. Выступать с требованиями было само по себе «провокацией».

Факт того, что гнчакские или дашнакские боевики вернулись в Киликию и часто присоединялись к местным клубам младотурок, раздражал некоторых консулов, которые привыкли мыслить по правилам, установленным государством, независимо от характера государства. Французский вице-консул в Мерсине и Адане заметил, например, что армянский «главарь, известный [Карапет] Гукдерелян, долго сидел в тюрьме за роль, которую он сыграл в истории Армении»[442]. Это любопытный способ осуждения боевиков, подвергавшихся преследованиям в течение многих лет. На известного адвоката сразу после революции была возложена миссия основать клуб юных турок в Хаджине вместе с капитаном Абдуллой, чтобы создать благоприятные условия для установления хороших отношений между различными элементами городского населения. Отметим, однако, что этот же капитан, после приглашения от местной знати и пары выпитых чаш, выдал, как он на самом деле относился к этим вопросам, армянскому епископу: «Если, в соответствии с Конституцией, армяне продолжат культивировать сепаратистские идеи, они все умрут»[443]. Как бывший гнчакский активист, Гукдерелян остался под подозрением в глазах некоторых людей. Кроме того, он раздражал или вызывал зависть у местной знати, которой было довольно трудно привыкнуть к его вновь обретенному влиянию и угрозе собственным привилегиям.

Кроме таких общих обвинений, был выдвинут еще ряд обвинений против главной проблемы турецких властей — епископа Аданы, Мушега Серопяна, которого обвинили в том, что он сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы спровоцировать турок и, таким образом, вызвать резню в Киликии[444]. Случай Серопяна еще больше показывает различия в «ментальности» и «недоразумения», которые возникли в этот период. Епископ, образованный человек, воплощал новое поколение армянских прелатов. Он многое сделал для развития образовательных структур армянской общины и улучшил общий уровень образования, и не пропустил ни единого шанса, чтобы поспособствовать росту демократии в регионе. Этот «умный, энергичный человек около тридцати пяти лет» тем не менее, в соответствии с мнением французского контр-адмирала Пивэ, который повторял то, что он слышал от высокопоставленных турецких чиновников в Адане, которых он очень уважал, и от миссионеров, которые были немного озлоблены, был «безумно амбициозен, на вид религиозный фанатик, но на самом деле абсолютно не был религиозен»[445].

Событие, освещенное в либеральной газете «Сербести» и ежедневном «Бюзандионе», описывает некоторые черты характера Серопяна В знак протеста против закона о печати, который ограничил свободу прессы и ввел цензуру, турецкие и армянские либералы Аданы 14 февраля 1909 г. организовали, несмотря на запрет префекта, митинг в городском парке, где участвовало около десяти тысяч человек. По этому случаю был основан смешанный комитет. В него входили Ихсан Фикри, глава клуба младотурок в Адане, и главный редактор «Ittihal», главного официального органа КЕП в регионе; Тефик, имам и Хаджи Сулейман из Сиса. Армян в комитете представляли две знаменитости: адвокат Карапет Халян и Григор Келеджян, а также епископ Мушег. На митинге священник сказал:

«Все преступления, которые очернили имя Турции и османского отечества, были ее гибелью. Они были следствием порабощения населения. Рабство невыносимо в любой форме, но рабство устного и письменного слова является худшей из всех форм подобострастия. Главная причина многих преступлений, несправедливостей и того, что империя неуклонно скользит к гибели, в том, что мы были лишены права высказывать свое мнение, права на протест, возможностей для защиты законных прав нашего священного Отечества. Языки тех, кто требовал справедливости, были отрезаны; ручки тех, кто яростно сражался против несправедливости, были сломаны»[446].

Это был тот же священник и автор «провокаций», который 10 января 1909 г. отправил вали Джеваду известный доклад, в котором перечислялись различные провокации и поборы, направленные на армян в предыдущие недели, чтобы можно было принять меры, которые бы их прекратили. Отчет Мушега осудил прежде всего происки мутесарифа Джебелберекета, Асаф-бея, который нагнетал обстановку среди мусульманского населения заявлениями о том, что армяне пользуются такими же правами, неприемлемо, и что армяне вооружаются для нападения на мусульман. Это официальное вмешательство священника показалось вали недопустимым, поэтому он отправил несколько докладов министру внутренних дел (в частности, от 16 января), требующих, чтобы епископа заменили, потому что он «подстрекает армян против правительства и законов и постепенно отравляет умы своих сограждан»[447]. Командир французского флота в восточной части Средиземного моря, контр-адмирал Пивэ подтвердил эти обвинения по-своему. Армяне, по его словам, «хотя и прекрасно понимали, что турки в Адане, как правило, поддерживали старый режим — или, скорее, именно потому, что они знали об этом — неустанно, с момента принятия новой Конституции 11 июля 1908 г., провоцировали и угрожали им. По наущению своего епископа, человека по имени Мушег, они создали повстанческие комитеты и распространили прокламации, объявляющие министров и главных руководителей будущего армянского царства. Более того, они взяли на вооружение новейшее оружие и с удовольствием показывали его туркам»[448].

В выписках доклада, который вали Джевад отправил в Константинополь 16 января 1909 г., также говорится, что Мушег надел костюм киликийского короля и сфотографировался в нем; что он организовал театрализованные представления, в которых на сцене появились «мифические» короли Армении; а также что он призывал христианское население не платить военные и местные налоги.

Выдвинутые Мушегу Серопяну обвинения были серьезны, тем более что основная вина за резню также будет возложена на него. Почему армянский прелат стал предметом этих обвинений? Были ли они оправданны или же исходили из ошибочной интерпретации его действий? Это те вопросы, к которым мы и переходим.

Начнем, отметив, что епископ был человеком с сильным характером, что он был правильным и, возможно, упрямым, и что — как ясно показывает его выступление на митинге 1 февраля 1909 г., у него было заметное отвращение к старому режиму и тем, кто служил ему. Он явно был одним из группы молодых людей, которые написали ценности конституционной революции на своих знаменах и считали себя агентами социальной миссии Он даже являлся членом СДПГ. В этом качестве он, вероятно, столкнулся с реакционными кругами Аданы, которые, согласно свидетелям, все еще имели влияние. Вали Джевад, со своей стороны, был из другого поколения и, как показывает обвинительное заключение военно-полевого суда, был продуктом окружения Абдул-Гамида. Таким образом, казалось, что эти два человека абсолютно отличались. Более того, когда молодой прелат составил свой знаменитый доклад от 10 января 1909 г., в котором отмечались все беспорядки, которые произошли в вилайете, он оскорбил чувства старого правительственного чиновника по двум пунктам. Во-первых, епископ влез в практики, которые были, по мнению Джевада, совершенно законны, если страдали только армяне. Во-вторых, Джевад счел недопустимым то, что христианский священник вмешивался в дела, которые, он считал, состояли только в его компетенции. Когда доклад от 16 января, в котором вали потребовал, чтобы Мушега Серопяна перевели на другой пост, рассматривается на фоне этих антагонизмов, становится легче понять, почему вали, умалчивая о давлении со стороны определенных турецких кругов в Адане, которые он должен был выдерживать, возложил на Серопяна тяжкие обвинения и описал его с большой долей недоброжелательности.

Таким образом, басня, что Мушег надел костюм армянского царя, является надуманной интерпретацией парадного костюма, который носили армянские святители во время празднования религиозных праздников; а что касается фотографии Мушега, которую осудил вали, то она была снята под портиком церкви, когда епископ уезжал после массовых празднований, это было просто фото для увековечения религиозного праздника. Театрализованное представление, которое было серьезной причиной для тревоги в глазах османских властей и местного мусульманского населения, было инсценировкой праздника, известного как «Варднанац», который увековечивает память тех, кто пал в битве при Аварайре, битве, которая велась против персов-зороастрийцев в 451 г. и каждый год отмечается Армянской церковью. Что касается предполагаемых увещеваний Мушега не выплачивать военные и местные налоги, то дошло до того, что он потребовал, чтобы бесчинства, произошедшие во время сбора налогов в санджаке Джебельберекет, были исправлены.

В конце концов, эти настоящие обвинения контр-адмирала Пивэ в адрес епископа тяжело давили как на него самого, так и на его паству. Мы уделили время изучению личности этого старшего французского офицера; четкое представление о нем формируется по прочтении докладов, которые он направил в министерство. Укажем лишь, что заявления центральных властей, сделанные с опозданием, воздали должное этим обвинениям, показав, что они были всего лишь плодами слухов. Высокопоставленный солдат, сделавший карьеру в колониальной Франции, был обременен серьезными предрассудками, условностями и высокомерием, которые мы можем сейчас оценить, и принял комментарии своего турецкого коллеги за чистую монету. Нелепость этих замечаний о «теневом кабинете» «будущего армянского царства» может только вызвать улыбку на лице любого, кто хоть немного знаком с внутренней ситуацией в Османской империи. Один из наиболее проницательных наблюдателей тех дней, майор Даути-Уайли, британский консул в Адане, получивший всеобщее признание за ум и преданность, пишет в рапорте: «Я совсем не верю в существование армянских революционных движений, направленных на создание независимого царства с помощью иностранной интервенции. Если бы армяне преследовали подобную цель, они бы ушли в горные районы, где им было бы проще защитить себя. Они никогда не оставили бы тысячи и тысячи разобщенных, безоружных крестьян… в сельской местности, чтобы собрать урожай. Более того, смешно предположить, что даже армяне, у которых было оружие — в лучшем случае, револьверы и охотничьи ружья, — считали, что они были способны противостоять османской армии. Что касается иностранного вмешательства, небольшое знакомство с политической ситуацией убедило бы их в абсурдности такого мнения»[449].

Однако лучше всего (несмотря на некоторые эвфемизмы) проблему «непонимания», которая привела к «гендерной» резне армян, описывает циркуляр, который великий визирь разослал вали всех провинций 11 августа 1909 г.: «При старом режиме, в котором злоупотребления деспотизмом были обычным явлением, некоторые классы армянской общины, несомненно, работали над политическими целями. Независимо от формы их деятельности цель была только одна: положить конец невыносимым преступлениям и преследованиям деспотического правительства. С другой стороны, было отмечено, что в недавнем прошлом армяне сделали многое, чтобы помочь этой стране получить конституцию, продемонстрировав тем самым свою искреннюю привязанность османскому отечеству. После восстановления конституции, будучи убежденными, что их нация не сможет найти ни спасения, ни счастья без преданности османской конституции, они сосредоточили свои усилия на общей работе на благо нации. Поэтому нет никаких оснований для ложных мнений, которые приводят к подозрению армянской общины в создании предосудительных политических устремлений.

Что касается происхождения плачевных событий в Адане, выводы, сделанные специальными комиссиями по их расследованию, и обстоятельства, при которых эти печальные события произошли, показали, что восторг и чувства радости, испытываемые армянами, были неверно истолкованы наивными людьми. Эти события были последними плачевными пережитками времен абсолютизма, которые хотели искоренить все чувства патриотического братства. Население, которому не было известно название и программа комитетов «Дашнакцутюн» и «Гнчак», пало жертвой иллюзии, когда видело членов этих комитетов спонтанно появляющихся средь бела дня: оно предалось необоснованным предположениям и ошибочным интерпретациям»[450].

В дополнение к обвинению в «провокации», маловероятность которого мы уже указали, стоит обратить внимание на обвинения, вращающиеся вокруг зарождающегося «армянского царства» — циркуляр великого визиря делает завуалированный намек на него — и слухи о планируемом восстании, которое должно было привести к возникновению независимого армянского государства, выходящего за пределы Киликии. Этот момент еще более важен, потому что является ядром диалектики, разработанной киликийскими властями и центральным правительством для обоснования тезиса о том, что турки защищались от армян, которые организовали нападение на них.

Об одном из этих слухов сообщил французский вице-консул в городе Сивас X. Руланд. «Сейчас шепчутся, — писал он Питону 29 января, — что армяне намерены, как только они вооружатся, восстать против османского правительства, заявить о своей независимости и восстановить древнее армянское царство. Они ждут только удобного момента».[451].

Подозрения насчет армян были, однако, лишь слухами. Высокопоставленные чиновники в Киликии, очевидно, приняли всерьез идею о том, что армяне представляют собой потенциальную угрозу, и разработали политику, направленную, чтобы противостоять ей. Телеграмма № 23 от 16/29 марта 1325/1909 г[452], которую вали Аданы отправил министру внутренних дел, является одной из наиболее показательных в этой связи: «Ответ на зашифрованную телеграмму Вашего Превосходительства от 13/26 марта. Недавно на заседании провинциального Генерального совета, армянский представитель уезда Козан предложил, — мотивируя это тем, что Хаджин окружен пересеченной местностью и что там не хватает пахотных земель, и это обстоятельство лишает бедное население возможности заниматься земледелием, — чтобы пятьсот этих бедных домохозяйств разместили либо в Козане, либо в другой части Чифтлика или в другом месте по выбору местных властей…. Все христианские члены [Совета] одобрили это предложение. Тем не менее, учитывая существование кочевых племен, подлежащих заселению в провинции, а также что при принятии этого предложения в одной области население других областей, которое также жалуется на недостаток пахотных земель будет, в свою очередь, публично требовать выделения им пустующей земли, возникнет много различных проблем, будут сделаны бесчисленные запросы и будут множиться случаи перемещения деревень из одного места в другое… Мы [поэтому] предложили бедным людям Хаджина улучшить жизненные условия, занимаясь торговлей и ремеслами».

Эта заметка показывает желание префекта как можно резче ограничить численность армян на Киликийской равнине или заключить их в «горных приютах», чтобы способствовать оседлости кочевых племен, которых правительство планирует поселить на равнине. Она иллюстрирует «демографические» предубеждения центрального правительства и растущее подозрение в отношении армян.

Эти аргументы более четко расписаны в обоснованиях, разработанных военно-полевым судом в связи с киликийским вопросом. Доклад, отправленный в Константинополь, является выжимкой различных слухов, циркулировавших в месяцы, предшествовавшие событиям в Адане. В докладе утверждалось, что армян искали, чтобы спровоцировать инциденты в прибрежных районах, через которые проходила багдадская железная дорога — регионах, к которым «у иностранцев было гораздо больше интереса, чем к другим местам». «Они решили сфокусировать спланированные провокации и беспорядки на Адане». «Наше исследование позволяет утверждать, что после этого прибыло большое количество армян из дальних и ближних регионов и поселилось там, чтобы усилить армянское население района». «Тем не менее тот факт, что они так смело использовали свободу и равенство, которые они только что получили, не был оценен мусульманами, чьи подозрения и враждебность возросли, когда комитеты гнчаков, дрошаков и дашнаков, ненавидимые общественностью в прошлом, повсюду открыли свои клубы [и], когда армяне стали в большом количестве селиться в одном месте». «Едва конституция была восстановлена… тогда они начали устраивать перевороты, чтобы получить независимость, распространяя выдуманные армянские гербы и иллюстрации, представляющие мнимых царей и [национальных] героев; они всколыхнули эмоции армян»[453].

Этот дискурс, хотя и был написан, чтобы оправдать насилие против киликийских армян, отражает настроение, доминирующее в мусульманском обществе. Это не может приписываться исключительно провокациям, организованным консервативными кругами. Мусульмане были погружены в гамидовскую пропаганду, которая в течение десятилетий выставляла армян как предателей и мятежников, и их реакции продолжали подвергаться старым критериям суждений, поэтому они не могли понять, так политические партии, которые еще недавно считались террористическими, вдруг стали легальными и им позволили создать местные клубы. В целом можно сказать, что османское общество того времени затруднялось создать даже подобие демократического общества… и что в Киликии это не удалось сделать легче, чем в других провинциях Османской империи. Более того, ведущим членам военно-полевого суда было предложено уйти в отставку после выхода этого отчета, которому полностью соответствовал циркуляр великого визиря. Это показывает, что определенные османские круги были прекрасно осведомлены о состоянии общественного мнения в стране и иногда чувствовали необходимость вносить коррективы, чтобы успокоить людей и защитить тех, кто находился на линии огня.

Тем не менее экономическое развитие действительно привлекало некоторых армянских мигрантов из провинций Восточной Анатолии в Киликию, а другие сбегали в Константинополь, Египет или даже на Кавказ, спасаясь от хронической бедности и постоянной неуверенности. Можно ли говорить о конкретном плане увеличения населения Киликии? Маловероятно, что такой план когда-либо существовал. С одной стороны, эти миграционные потоки были в первую очередь сезонными — люди приходили в Киликию, чтобы работать на больших фермах на киликийской равнине с весны до осени, — и были периодическими и экономически мотивированными. С другой стороны, никто не находит никаких следов согласованного плана в этой области, далекой от армянских провинций, и трудно понять, как такой план можно было бы применить на практике. Наконец, с момента, когда была восстановлена Конституция, армяне показали, без малейшей двусмысленности, что они хотели бы участвовать в создании современного государства, в котором они могли бы занять свое законное место. С другой стороны, тысячи мусульманских семей из Румелии и Балкан поселились в Киликии в 1908 и 1909 годах[454].

Провокации накануне погромов в Киликии в апреле 1909 г.

Первый официальный доклад правительственной комиссии по расследованию, включавшей в своем составе двух судей — одного турка Файк-бея, члена Государственного совета, и одного армянина Артина/Арутюна Мостиджяна, судебного инспектора в провинции Салоники — был опубликован 10 июля 1909 г., то есть через три дня после публикации доклада военного суда, и представил, очевидно, более объективную оценку ситуации в Киликии накануне погромов[455].

После проведения расследований в Адане, Дёртьёле, Османие, Багче, Гамидийе, Тарсусе, Гасанбейли и Харни оба судьи отметили, начиная с осени 1908 г., сильный антагонизм между младотурками и либеральными партиями в Адане, возглавляемыми Исханом Фикри-беем, который был враждебно настроен по отношению к вали Джевад-бею, и Али Гергерли, соответственно, за спиной которого стоял адвокат гнчаков Карапет Геукдерелян — оба поддерживали вали. Судьи также отметили довольно незначительную роль консервативного течения, вдохновленного исламистами, состоявшего из людей, которые стремились восстановить старый режим, хотя это течение фактически помогало распространению слухов о резне, что отравляло атмосферу. Эту консервативную группу возглавлял влиятельный местный деятель Абдулкадир Багдади-заде[456], основатель аданского клуба «Зираат» и его еженедельного органа «Рехбер-и «Иттидал». Этот круг не скрывал своих оппозиционных настроений по отношению к Конституции и к равенству перед законом, официально предоставленному христианам.

По данным армянских источников, отчасти подтверждаемым константинопольской прессой, в контексте этой внутренней борьбы в Киликии произошел ряд событий, предвещавших грядущее. Угрозы резни в октябре 1908 г., во время Байрама, упомянутые выше, вызвали цепь событий, некоторые из них, по-видимому, представляли собой результат целенаправленной провокации, другие эксплуатировались той или иной партией, и это способствовало повышению напряженности в Адане. В начале февраля 1909 г. Кёр Ахмед, сын муфтия Хаджина, направил телеграмму вали, в которой сообщал ему о том, что армяне Хаджина готовили восстание[457]. Сопутствующие слухи о том, что эти армяне собирались в поход на Адану, заставили волноваться местных мусульман. В начале марта очередная провокация состоялась в Большой мечети Улу-Джами: ночью двери мечети были вымазаны экскрементами, что вызвало гнев населения и привело к обвинениям, что христиане осквернили мечеть. На следующую ночь несколько охранников застали врасплох двух преступников, которые собирались повторить свои действия, но, поскольку они оказались священнослужителями, власти решили не преследовать их. Почти сразу же после этого слухи стали распространяться в турецких районах Аданы: армяне якобы готовились напасть на арсенал города следующей ночью, используя тайный подземный ход. Многие турки решили, что им надо готовиться к самозащите. Ранним утром армяне Аданы, которые читали местный младотурецкий орган «Иттидал», с изумлением узнали о том, что произошло в ту ночь. Армянский епископ протестовал против этих слухов, тщетно требуя провести расследование, чтобы выяснить, кто несет-ответственность за их распространение. Следует добавить, что в зимний период 1908–1909 гг. несколько армян были убиты на провинциальных дорогах, что создало нездоровую атмосферу незащищенности. Когда виновные в убийстве трех погонщиков мулов в окрестностях Сиса были задержаны, они утверждали, что действовали «по приказу тайной организации, созданной для резни христиан», которые заслужили наказание, поскольку в рамках поддержки Конституции они намеревались отменить законы шариата[458]. К началу весны практически ежедневно в непосредственной близости от Аданы происходили серьезные инциденты: несколько армянских женщин и девушек были похищены, мужчины подверглись нападениям и избиениям.

Тем не менее все источники подтверждают, что «события апреля 1909 г.» были вызваны убийством двух турок молодым армянским плотником Ованесом, которое было совершено на окраине Аданы 9 апреля, в понедельник после Пасхи. 4 апреля на пути домой Ованес столкнулся с группой бандитов во главе с Исфендяром, которые окружили его и потребовали, чтобы он делал, что они ему скажут. Когда он отказался, его избили палками и бросили. На следующее утро молодой человек пошел сначала в префектуру, а затем в суд, чтобы подать жалобу на преступников, однако ему бесцеремонно указали на дверь. Он решил купить пистолет для самообороны. Вечером понедельника накануне Пасхи группа бандитов напала на Ованеса из засады, когда он шел домой, и ему нанесли несколько ножевых ранений. Молодой человек защищался, убив лидера группы и ранив двух других бандитов. Едва новость стала известна, тело Исфендяра было перенесено и выставлено в турецких районах Аданы до погребения в особенно гнетущей атмосфере. После похорон большая толпа направилась на поиски убийцы, который бежал. Его дом был разграблен, а его семья подверглась жестокому обращению. Вали Джевад, который был проинформирован о ситуации, не вмешался. Четыре дня спустя один из двух раненых бандитов тоже умер. На этот раз похороны переросли в настоящие беспорядки. Толпа пробилась в пригород Тосбаги Калеси, где жил Ованес, и потребовала его выдачи, в противном случае угрожая предать целый квартал огню и мечу[459].

В тот же вечер младотурки Аданы провели собрание, возглавленное Ихсаном Фикри, который произнес пламенную речь, направленную против гяуров. В ночь на 12 апреля несколько человек во главе с Каракёсеоглу Махмудом стреляли из оружия в воздух, а затем направились в полицейский участок, чтобы заявить, что два турка были убиты «этими» армянами. Довольно быстро оказалось, что эта информация была ложной. Американский миссионер Чамберс, священник Амбарцум Ашьян и д-р Амбарцумян отправились к вали, чтобы обратить его внимание на напряженную ситуацию в городе. 13 апреля, в базарный день, крестьяне из окрестных деревень наводнили Адану, как они это делали каждый вторник, но не вернулись домой, когда наступил вечер. В этот день циркулировал слух: четверо мусульман, двое мужчин и две женщины, были якобы убиты армянами. Расследование показало, что эта информация была неверной. Этот слух, естественно, встревожил христианские общины, представители которых направились к вали в тот же день, чтобы прояснить для него всю серьезность ситуации. Он лишь ответил, что «отдал все необходимые распоряжения».

В этот вторник наблюдатели отметили, что некоторые турки надели белые тюрбаны, чтобы сойти за софта. Они убили армянина, а затем забили тревогу, повсюду повторяя, что убит еще один мусульманин. Эксперт города в области судебной медицины, который был поднят по тревоге для подтверждения причины смерти жертвы, увидел, что это был один из его армянских пациентов, у которого, к тому же, была татуировка в виде креста. Около 9 часов вечера толпа во главе с ходжой направилась в префектуру и потребовала, чтобы вали дал разрешение наказать армян; однако Джевад распустил толпу. Первый митинг был организован перед помещениями газеты Ихсана Фикри «Иттидал», расположенными в медресе (духовное училище. — Прим. пер.) Демирджилар и на прилегающих улицах. В ту ночь большой митинг состоялся перед зданием префектуры. Он проходил под председательством Джевад-бея. На митинге также присутствовали ферик (генерал-майор, военный губернатор) и судья Мустафа Ремзи-паша, муфтий Аданы, два выдающихся деятеля региона, Абдулкадир Багдади-заде и Гергерли-заде Али, начальник полиции Кадри-бей и другие. Началась оживленная дискуссия. Несмотря на возражения судьи и директора почтового отделения, которые также присутствовали, участники собрания постановили, что пришло время преподать армянам урок. Муфтий заверил их, что резня христиан соответствует мусульманскому праву, и издал фетву, подтверждающую его слова[460].

Тем не менее, несмотря на провокации и рост напряженности, ни один турок в Адане фактически не был вовлечен в совершение насилия 13 апреля. В течение дня вали Джевад направил четыре телеграммы министру внутренних дел, сообщая ему в самых общих чертах о хаосе, царящем в городе, и, в частности, о том, что он был вынужден «мобилизовать резервы всего вилайета для поддержания порядка». Единственным ответом, который он получил, стала телеграмма от 1/14 апреля от заместителя госсекретаря министерства внутренних дел Гаджи Адиль-бея [Арды][461], в которой содержались инструкции «проявлять большую осторожность, чтобы не пострадали иностранные подданные, их религиозные учреждения и их консульства»[462]. Хотя эти рекомендации не возымели ожидаемого эффекта: большая часть зданий, принадлежащих иностранцам, будь то религиозные или светские, были позже сожжены, и два американских миссионера были убиты — они указывают методы, которые использовались в отношении этого дела видным членом Комитета «Единение и прогресс» в министерстве внутренних дел.

Первый этап погромов в Киликии: 14–16 апреля 1909 г.

По вышеуказанным причинам волна насилия, охватившего всю Киликию 14 апреля, не может быть охарактеризована как спонтанная. Более того, эти события похожи на погромы, которые были организованы в 1895–1896 гг. в армянских провинциях в других местах, как характером осуществления, так и используемыми методами: в обоих случаях распространялись ложные слухи, сельское население окрестностей приняло участие в насилии, мусульманское духовенство подстегивало толпу, а знать, жандармерия и, конечно, высокопоставленные чиновники, начиная с вали и супрефектов, взяли на себя роль организаторов и главарей.

Свидетельство игумена католических миссий отца Ригала подтверждает это впечатление: «В пасхальную среду, 14 апреля, около 11 часов угра, по всему городу палили из винтовок и револьверов. Люди стреляли с крыш, из окон и минаретов: пули, словно градом, покрыли крыши, улицы и дома. Это был перекрестный огонь, который начался сразу, как будто вспышка электричества одновременно вооружила всех жителей Аданы. В течение нескольких дней люди говорили о возможной резне: турки угрожали, а христиане боялись. Тревога поднималась уже один или два раза. Утром на рынке люди заметили мужчин с лицами бандитов, размахивавших огромными дубинками с железными наконечниками, подобными тем, которыми так много армян было избито до смерти во время погромов 1895 г. Покидая мечеть, мусульмане, которые обычно не носили тюрбанов, стали носить головной убор мулл, чтобы их не приняли за христиан. Наконец, в воздухе витало нечто, похожее на запах крови, и магазины на рынке были закрыты.

При звуке стрельбы люди поддались первому импульсу спасать свою жизнь. Они хлынули через все дверные проемы, в то время с окружающих крыш в миссию направлялись волны людей. То же самое произошло в американской миссии, в церквах и везде, где, как полагали люди, они будут в безопасности»[463].

Очевидно, только что был отдан приказ атаковать армян, хотя все еще было неизвестно, кто отдал его. Во избежание ущерба, армянские ремесленники и торговцы пожелали закрыть свои ларьки и уйти домой. Тем не менее ведущие христианские деятели, как подданные Османской империи, так и иностранцы, немедленно созвали встречу в армянской епархии, а затем направили делегацию к вали, чтобы просить его организовать защиту своих районов и учреждений. Давид Урфалян, председатель Армянского национального совета в Адане и судья в контрольно-ревизионном управлении, представлял свою общину. Вали сказал делегации, что он контролирует ситуацию, что ничего серьезного в ней нет и что «очень важно сохранять спокойствие». Он приказал делегации отправиться на рынок около трех часов пополудни, чтобы успокоить людей и предложить им возобновить свою обычную деятельность. На рынке Урфалян уговаривал открыть аптеки и в особенности магазины. Он был застрелен вскоре после этого, став первой жертвой событий и, таким образом, их символом. Между тем рынок был буквально наводнен толпой, которая постоянно росла, и христиане решили опустить пониже железные заслонки их магазинов. В это время полицейские и конные войска на рынке внезапно исчезли. Толпа, состоявшая как из мужчин, так и из женщин, начала систематически грабить магазины.

Тем временем драгоманы английского, французского, немецкого и русского консульств, в свою очередь, сформировали делегацию и направились к вали. Они рассказали ему о взвинченности населения, добавив, что ходжа проповедовал с вершины минарета мечети Тосбаги, что настало время ликвидировать гяуров. Поэтому они попросили его разрешить им использовать огнестрельное оружие в случае необходимости. После этой встречи вали пошел в конак. Там, в его присутствии, Артин Шадакян, армянский член муниципального Совета, который пришел просить отдать приказ полиции и жандармам вмешаться, был застрелен полицейским. Массовые убийства уже начались в отдаленных районах города, где армянское меньшинство проживало среди мусульманского населения.

На самом деле первый день нападений, 14 апреля, был посвящен в основном уничтожению армянских магазинов на рынке — на магазинах, принадлежавших мусульманам, были тщательно приколочены соответствующие знаки — и резне армян, которые жили рассредоточен но в кварталах на окраине города или в гостиницах, таких как Аджем Хан, Дюз Хан, Хайдароглу Хан, Дели Мехмед Хан, Йени Хан, Памук Базар Купели и Везир Хан, которые толпа посетила один за другим. В этих постоялых дворах было убито около трехсот человек, в основном сезонные рабочие или погонщики мулов из Хейна, Кайсери, Диарбекира и других мест, чей путь лежал через город.

Согласно информации редких свидетелей, в это время толпа состояла из 20–30 тыс. человек и включала пять-десять групп нападавших: турок, курдов, феллахов, черкесов, авшаров, кочевников и мусульман из Крита. Их возглавляли местные видные деятели, такие как Абдулкадир Багдади-заде и Боснак Салих. Эти группы в итоге напали на армянский квартал Шабанийе. После момента паники армяне организовали оборону: они построили баррикады и, вооружившись, отбивали приступы своих мусульманских сограждан. Командующий жандармерией Кадри-бей был свидетелем этих беспорядков, он подал в отставку и был немедленно заменен Зором Али, бывшим начальником полиции в Адане, который был ранее уволен за злоупотребления и вернулся из Стамбула 10 марта, как раз в нужный момент[464].

После отступления перед сопротивлением, оказанным армянским кварталом, эта толпа, возглавляемая деятелями второго ранга — Катибом эфенди, Музтебой эфенди и Даббаг-заде Али, — потребовала от властей раздать оружие. Штабеля боеприпасов были отданы в распоряжение нападавших, которые затем направились к мечети Валиде Султан, недалеко от общины Каралар. Здесь ходжа проповедовал джихад и взял со всех присутствующих обещание не оставить в живых ни одного армянина[465].

Теперь, под руководством Зора Али, толпа напала на квартал Шабанийе. Нападение было поддержано солдатами под командованием Ресим Селим-бея. Однако толпа оказалась не в состоянии проложить себе путь в сердце армянского района, который защищали, в соответствии с внутренними армянскими источниками, 73 молодых армянина, которые успели вооружиться должным образом и разместились в различных точках доступа в квартал. Их поддерживало все население квартала[466]. Результатом яростного сопротивления армян стало решение нападавших поджечь весь армянский квартал, а затем снова пойти на штурм. 15 апреля, около 2.00 утра, перестрелки стали намного более интенсивными: армянские защитники приветствовали прибытие майора Даути-Уайли, британского консула в Мерсине и Адане. Он приехал в Адану незадолго до того в специальном поезде, который был заказан в Мерсине, и сразу же отправился к вали, чтобы попросить его принять меры, необходимые для прекращения беспорядков. Затем он отправился верхом, в сопровождении кавалерийского эскорта, в армянский квартал, где его прибытие было воспринято как знак надежды.

Утром вали сказал Даути-Уайли, что он больше не контролирует ситуацию и не в состоянии остановить насилие. Вали зашел так далеко, что предложил консулу вмешаться, предлагая предоставить в его распоряжение офицеров и солдат. Таким образом, визит консула в Адану только на некоторое время прервал местные нападения. В течение дня он отказался от идеи личного вмешательства — он сам был ранен шальной армянской пулей — и сел на поезд обратно в Мерсин. Между тем некоторое число армян нашло убежище в церкви Пресвятой Богородицы и Св. Степаноса, а также в иностранных учреждениях, особенно зданиях французских иезуитов и монахинь Св. Иосифа, где около восьми тысячам человек было предоставлено убежище Американская миссия, управляемая преподобным Чамберсом, также предоставила убежище беженцам[467]. Средняя школа для девочек, примыкавшая к американской миссии, была атакована в тот вечер; однако жившим там девушкам удалось бежать в миссию через отверстие, проделанное ими в стене. Преподобный Оваким Каяаян и два миссионера, Роджер и Маурер, были, однако, застрелены при попытке потушить пожар, разрушивший школу.

В ночь с 15 на 16 апреля большинство мужчин вышли во двор собора и периметр новой армянской средней школы, частично разрушенной в результате пожара, который молодым людям удалось потушить. Теперь в этом квартале началась немилосердная битва. Защитники едва узнавали друг друга в темноте и использовали пароль. В первые часы утра гудок поезда из Мерсина пробудил надежды на вмешательство внешних сил, которые положили бы конец насилию. Это было, однако, лишь возвращение английского консула в Адану. Осажденные армяне думали, что увидели молодых «греков», которые пришли спасти их, но очень скоро оказалось, что это были нападавшие мусульмане в масках, и они открыли огонь по молодым людям, которые вышли, чтобы приветствовать их.

Утром 16 апреля значительная часть армянского квартала оказалась под контролем нападавших, но один последний блок все еще оказывал сопротивление, хотя и испытывал нехватку боеприпасов. Один из редких турецких видных деятелей, проживавших в квартале, некто Осман-бей Текели-заде, решил отправиться к вали и просить его вмешаться. Он нашел его на встрече с главными главарями толпы, которые согласились на прекращение огня при условии, что представители армянской знати подпишут заявление, в котором признают, что они были виноваты в вспышке насилия. После возвращения в армянский квартал Осман-бей убедил армян направить делегацию для переговоров об окончании военных действий с вали. Соглашение было достигнуто быстро, с одним важным дополнительным условием: армяне должны были сдать оружие.

Около 200 солдат регулярной армии и резервных войск, которые оставались пассивными до этого момента, теперь начали действовать в сопровождении турецкой и армянской знати, чтобы положить конец сражениям. Около 10 вечера, менее чем за полчаса, спокойствие было восстановлено, а войска заняли позиции перед иезуитской средней школой и армянскими церквями, где укрылось подавляющее большинство армян города. К полуночи толпа начала последний штурм, по-видимому, без особой уверенности. К утру 17 апреля в Адане вновь воцарилось спокойствие. Свидетели, которые вышли из своих укрытий, обнаружили апокалиптические сцены: дома были сожжены, а улицы были усеяны бесчисленными трупами. Более десяти тысяч человек остались голодными и без крыши над головой.

Армянское население Аданы понесло относительно ограниченные потери в течение этих трех дней смертельного неконтролируемого насилия. Армянские жители окрестных сел, однако, а также люди, жившие на фермах равнины, были по большей части убиты на своих полях, пав жертвами настоящей охоты за людьми. 18 апреля власти потребовали, чтобы армяне сдали оружие согласно договоренности. При поддержке британского консула, который гарантировал их безопасность от имени своего правительства, а также Армянской Патриархии в Константинополе армяне быстро сдали оружие[468].

Перерыв 17–24 апреля в Адане и первые официальные реакции в Стамбуле

18 апреля первый французский линкор бросил якорь в порту Мерсин. За ним последовали английские, русские, немецкие, американские и итальянские суда. Сознавая раздражение, которое их присутствие вызывало не только у местного мусульманского населения, но и у властей, иностранцы предусмотрительно ограничили свое вмешательство высадкой групп наблюдателей, нанося визиты вежливости высокопоставленным местным чиновникам и предоставляя жертвам специальную помощь, направляемую через религиозные учреждения. По словам некоторых свидетелей, местные власти приняли относительную осторожность иностранцев как поощрение для проведения второй резни в Адане.

В городе люди были заняты очисткой улиц от трупов, которые были брошены в реку Сейхун; моряки сообщали, что видели сотни трупов, плавающих в заливе Мерсин. Кроме того, вали только что объявил в провинции чрезвычайное положение. Постепенно армяне вернулись в свои дома, если они не были сожжены, и были созданы импровизированные больницы для больных и раненых в соединениях миссионеров или дипломатических миссий, а также в армянских школах, которые остались неразрушенными, как средняя школа для девочек Св. Степаноса.

Несмотря на материальные и человеческие потери, вызванные по всей Киликии первыми погромами, местные турецкие круги, совершенно не заботясь о последствиях своих действий, были, казалось, скорее разочарованы тем, что оказалось невозможно убить много армян Аданы. Это настроение давало о ребе знать, в частности, в зажигательных статьях, опубликованных в известном выпуске от 20 апреля (№ 33) ежедневника «Иттидал», городского младотурецкого печатного органа[469]. Распространяемый бесплатно как для местного мусульманского населения, так и то всей империи, этот «специальный выпуск» стал своего рода сборником всех критических замечаний, которые были направлены в отношении армянского населения, а также экстраординарным барометром психологии местной турецкой элиты и ее методов работы. Поэтому стоит воспроизвести здесь выдержки из него и прокомментировать их.

Легко представить, с каким изумлением армяне встретили тон статьи Ихсана Фикри и Сафы Исмаила. Фикри был директором газеты и председателем младотурецкого комитета в Адане; Сафа был главным редактором газеты. До сих пор не зная о той роли, которую Фикри сыграл в организации первой резни, армяне, несомненно, предполагали, что этот «демократ» и партизан Конституции обнародует роль определенных «консервативных или реакционных» кругов в регионе и потребует, чтобы виновные были преданы суду и наказаны. Вместо того они с удивлением обнаружили обвинительный акт в отношении армян, цинизм, непоследовательность и невероятность которого вызвали отвращение не одного наблюдателя. В самом деле цель этого выпуска можно суммировать как попытку «доказать», что лишь армяне были ответственны в происшедших событиях, и заранее опровергнуть обвинения против гражданских и военных властей в области, а также турецких видных деятелей города путем замены местами ролей жертвы и палача.

В статье озаглавленной «Страшное восстание», Сафа писал: «Как печально, что волна гнева и [желания] независимости, которые перемешались, а затем пустили корни в глубине армянских сердец, должны были привести к разорению региона…! Давайте взглянем на это восстание, которое осудило жителей Аданы на страшную бедность. Как и турки, армяне, в течение тридцати трех лет тиранического правления, раздавлены адским бременем тирании; они подняли свои голоса в знак протеста. Когда османы вступили в великолепный период счастья и мира, армяне перестали протестовать [буквально: они закрыли рты] и взывать к мести и, как равные с нами, аплодировали нашей священной революции. Но этому вскоре пришел конец, и они начали готовить свой собственный проект. Временами они создавали напряженность, напуская на себя недовольное выражение и давая понять, что они не могли жить рядом с мусульманами… Нашего требования единства и взаимопонимания оказалось недостаточно для того, чтобы остановить их опасные наклонности, и это привело к разнице во взглядах турок и армян… Армяне работали практически без паузы, чтобы приобрести то, чего им не хватало, и посвятили много усилий собственному вооружению. На рынке или на общественных площадях армяне даже превзошли друг друга в покупке винтовок мартини, маузеров и других видов боевого оружия. После того как они накопили запасы такого оружия, они потеряли свою традиционную сдержанность… Они беззастенчиво произносили угрозы такого рода: “Однажды, мы будем резать турок Мы больше не боимся. Старые раны до сих пор кровоточат”. Таким образом, они спровоцировали турок как способ снять собственную ответственность. Турки, однако, принимая и подчиняясь советам своих великих людей, которые проповедовали умиротворение, стремились избежать инцидентов всех видов. Армяне, наблюдая невыносимую тишину и терпение, выказываемые мусульманами, планировали совершить различные преступления в нарушение закона… Тот факт, что государство оказалось недостаточно мощным, породил страх и тревогу среди турок; для армян этот факт был источником силы и мужества»[470].

Редко можно найти в прессе статьи, в которых младотурецкий политик так ясно выражает свое мнение, как в этой. В данном случае для уверенности мы можем рассмотреть мелкого провинциального лидера, прежде всего чтобы оправдать действия, совершенные его группой. В процессе он открывает основные источники его логики и перекликается с интерпретацией аданских мусульман того, что армяне говорили и писали, в новом контексте свободы, созданной Конституционной революцией июля 1908 г. Он обращает наше внимание на ключевой момент, который иногда подчеркивается хорошо информированными наблюдателями, а именно на то, что всякая попытка требовать равенства и справедливости интерпретировалась как «восстание». В июне 1909 г., Эдуард Барфольо, репортер французской ежедневной газеты «Ле Тан», командированный в Адану, писал, после пояснения, что было бы ошибкой видеть «руку Йылдыза» за событиями в Адане:

«Турки, которые всегда были доминирующей группой, ощущают, что они являются проигравшими в недавно установленном порядке. В результате Конституции они, в некотором роде, уступили господство, которое когда-то имели, и они чувствуют, что в этих условиях будущее может повлечь для них уничтожение, в этом контексте они поднялись на защиту своих привилегий посредством кровопролития и грабежа. Турки почувствовали это в изменениях в поведении армян на уровне своих повседневных отношений»[471].

С этой точки зрения, основная причина убийств в Адане и комментариев в «Иттидале» становится почти понятной. Мы лучше понимаем, почему местное население, в сущности говоря, вняло лозунгам его местных главарей, будучи убежденным, что, в конечном счете, его господство было под угрозой. С другой стороны, ретроспективное обвинение в том, что армяне готовились к войне и желали восстановить «армянское царство Киликии», вряд ли могло быть воспринято всерьез в турецких политических кругах, которые были прекрасно знакомы с позицией армянской стороны и хорошо осознавали абсурдность такого стремления в регионе, в котором армяне были в меньшинстве и начали, как они думали, извлекать выгоду из преимуществ свободы.

Остальная часть статьи Сафы написана в более классическом духе. В ней рассматривается история об убийстве бандита молодым армянином, подвергшимся нападению банды, идентифицируя ее в качестве отправной точки для «событий» и не забывая отметить, что «армяне твердо признали, что они никогда не отдадут убийцу». Также было сказано, что «до среды полиция и мусульмане занимались своим делом на фоне страха и трепета, заботясь о том, чтобы первый выстрел не был бы сделан ими»[472]. По логике Сафы, мятежники забаррикадировались в укрепленных зданиях в своем квартале для того, чтобы запустить общее нападение. Тот факт, что армянские магазины были закрыты, что произошло вследствие оправданного страха, укоренившегося из-за османских традиций (в Османской империи резни всегда начинались на рынке, поскольку нападавшие соблазнялись товарами, которые они могли там награбить), описан в его статье как акт агрессии, предвещавший восстание. Другими словами, продолжая следовать логике Сафы, армянские лавочники, в ожидании армянского наступления, закрыли свои магазины, оставляя их на откуп мародерам. В статье Сафы также утверждается, что турки и армяне были вовлечены в неравный бой. Как рассказывает автор статьи, «армяне закрепились в своих домах и стреляли без остановки через отверстия и с крыш, в то время как мы, бедные турки, вышли на улицы, вооруженные только палками». Если расшифровать, это означает, что гражданские мятежники, которые были окружены в их кварталах и были вооружены до зубов, открыли огонь по безоружным туркам, которые случайно прогуливались по улицам армянского квартала. Завершая этот призыв к миру, младотурецкий «журналист» утверждает, что «помимо всего этого, пожары в результате поджогов, устроенных армянами почти повсюду, разрушили весь город и оставили его в руинах»[473]. Это толкование не отклоняется от официальной позиции местных органов власти. Отец Ригал, который разговаривал с вали несколько раз, отмечает со значительной ясностью, что «он никогда не слышал иного рефрена из [мусульманских] уст, кроме следующего: это армяне резали мусульман, армяне вели огонь по нашим солдатам, армяне грабили и жгли, и, наконец, армяне разрушили эту страну и являются источником всех наших бед. Это означает по-французски: армяне убийцы, потому что они не идут тихо на убой, но имеют наглость защищать себя. Это означает, опять же: армяне грабят свои дома и магазины и поджигают свои здания, потому что, в конце концов, стоит только открыть глаза, чтобы увидеть, что едва ли что-либо было разрушено пламенем, кроме христианских магазинов, домов, церквей и школ, что мусульманские мечети уцелели и с гордостью возвышаются среди руин христианского квартала»[474].

Статья Фикри появилась в том же номере «Иттидала» и называлась «Знаки анархии». Написанная в более политическом русле, она сформулировала тезис о заговоре против единства конституционного государства и постепенном заселении Киликии армянскими поселенцами. Прежде всего это угрожало выжившим. Одним словом, обвинения, представленные в аданском официальном печатном органе младотурок Исмаилом Сафой и Ихсаном Фикри, и интерпретация событий, которую они выдвинули, подняли хор протестов армянских кругов в Адане и Стамбуле. Для армян эти методы дезинформации слишком уж напоминали методы старого режима. Было тем более тяжело смириться с этим, поскольку до тех пор у них было чувство, что период тирании остался позади.

За два дня до появления этих статей, 18 апреля, заместитель госсекретаря министерства внутренних дел Адиль-бей, который являлся исполняющим обязанности министра во время отсутствия власти из-за «реакции», представил доклад о событиях в Адане великому визирю Тевфик-паше, который был назначен в тот же день. Содержание доклада толковалось по-разному. На следующий день константинопольская пресса заявила, что Адиль подтвердил, что армяне были агрессорами. «Они вооружены, писал он, и режут беззащитных турок, они окружили префектуру. Армяне из далеких деревень нападают на турецкие поселения — они вооружены, в то время как у турок есть только палки… Вооруженные армяне зашли так далеко, что осадили супрефектуру санджака Джебельберекет, где напуганный мутесариф неоднократно взывал о помощи»[475].

Это заявление, очевидно, вдохновленное телеграммами, направленными вали и местными мутесарифами, по-видимому, не убедило всех, поскольку вали Джевад был уволен с этой должности 18 апреля — хотя он продолжал осуществлять свои функции в течение еще двух недель. В этих условиях сессия парламента Османской империи, состоявшаяся 19 апреля, должна была прояснить ситуацию, несмотря на анархию, которая царила в столице в течение нескольких предшествующих дней. Армянские парламентарии при поддержке турецких депутатов Али Мюнифа и Али Хикмета потребовали немедленно положить конец погромам. На той же сессии депутат Вардгес Серингюлян воскликнул в адрес своих коллег: «Если мы не наказываем людей, ответственных за такие деяния, которые множат ненависть между различными османскими группами, прискорбные события такого рода могут произойти и в других местах»[476]. Под угрозой от войск из Македонии, которые разбили лагерь неподалеку, в Наталке, правительство Тевфик-паши действовало в неспокойное время. Накануне парламентская делегация нанесла визит Махмуду Шевкет-паше в Наталке. Вероятно, во время их дискуссий 18 апреля, в которых приняли участие Зограб и Вардгес[477], было принято решение отправить 850 мужчин из второго и третьего армейских полков в Киликию. В соответствии с «Таймс» от 25 апреля, Махмуд Шевкет лично решил откомандировать этот батальон, дислоцированный в Деде Агач на берегу Мраморного моря, в Мерсин с наказом навести там порядок[478]. Эти войска, часть действующей армии, находились под командованием младотурецких офицеров.

Этот батальон после решения проблем, связанных с поиском транспортного корабля, прибыл в Адану около полудня 25 апреля. Он являлся официальным представителем конституционной законности, и, таким образом, его прибытие было источником большого облегчения для армянского населения. Хотя фактически хрупкое спокойствие царило в Адане с 17 по 24 апреля, многие районы в Киликии все еще находились в руках башибузуков и некоторые города по-прежнему были в осаде — так, осада Хаджина была снята только в конце 28 апреля. Во многих различных местах десятки тысяч уцелевших людей жили на открытом воздухе, в санитарных условиях на грани катастрофических. В Адане вали, хотя уже и ушел в отставку, был все еще в офисе (его преемник прибыл лишь в конце месяца) и ради соблюдения формальностей отреагировал на провокации редакторов «Иттидал», закрыв газету на три дня. Однако, как только младотурецкая газета возобновила выпуски, она продолжила свою кампанию очернения, поощряя мусульманское население Аданы довести до конца его «миссию». В ноте на имя его османского коллеги министр иностранных дел Франции Пишон жаловался, что «директор газеты «Иттидал», который принимал активное личное участие в резне, издает опасные клеветнические статьи, направленные против армян, нимало не расстроен и проводит свою кампанию. С другой стороны, выход двух армянских газет в Константинополе, «Бюзандион» и «Манзуме» [Эфкяр], только что был приостановлен. Г-н Бюзанд Кечян, директор газеты «Бюзандион», недавно был арестован и находится в военном министерстве»[479].

Во второй половине дня 25 апреля, когда «солдаты свободы» разбивали свои палатки на выровненном поле, известном как Кишла Мейдан, расположенном на берегах Сейхана, они подверглись обстрелу. Никто не был ранен, но этот инцидент поставил уже и без того нервное войско на грань. Несколько поодаль, на площади около башни с часами, толпа значительных размеров собралась на митинг. Армянин, который слышал стрельбу, сразу же отправился в епархию, чтобы сообщить знати, что происходит. Представители знати проявили скептицизм, будучи убеждены, что бойня не может начаться снова теперь, когда прибыли солдаты для обеспечения порядка. Тем не менее уже ходили слухи о том, что армяне открыли огонь по солдатам. (Несколько недель спустя доклад парламентской комиссии по расследованию покажет, что это было физически невозможно, учитывая расположение военного лагеря и тот факт, что, по понятной причине, в этом месте не было ни одного армянина со времени совершения первых массовых убийств.) Другой, еще более надуманный слух гласил, что пятнадцать тысяч армян под командованием адвоката Карапета Геукдереляна (упомянутого выше) шли на город с реки. Этот слух был опровергнут самой толпой, которая не нашла ничего, что говорило бы о якобы имевшем место нападении. Тем не менее создались условия для второй резни. Горстке провокаторов оставалось только пойти в солдатский лагерь и заявить, что армяне атаковали турецкие кварталы, чтобы убедить этих солдат прервать принятие пищи и «спешить на спасение» своих братьев-мусульман.

Вторые погромы в Адане (25 апреля) и «солдаты свободы»

«В воскресенье, 25 апреля, в 6:00 вечера, хотя ничего и не спровоцировало новые зверства, снова началась стрельба, такая же жестокая, как и в первый день, с той лишь разницей, что на этот раз христиане не защищались, а регулярная армия была на стороне башибузуков. Так как город находился в осаде, люди не могли под угрозой смерти покинуть его после захода солнца. Все улицы охранялись, а люди, которые находились в домах, могли убежать только по крышам, хотя они тоже были под наблюдением. Как только раздались выстрелы, снова вспыхнули пожары»[480].

Так отец Ригал описывает начало второй резни в Адане. Обезоруженные армяне уже не могли защищаться и искали убежища в общественных зданиях, школах, армянских церквях и, прежде всего, миссии. Тот же французский священник заявляет: «Одним из первых подожженных зданий было здание армянской школы, где нашло приют множество беженцев. Спасаясь от огня, эти несчастные побежали к нашему лагерю. Когда Тэуппы беженцев двигались по улице, солдаты открыли по ним огонь в упор. Я кричал на них, чтобы они дали беженцам свободный проход». На следующий день отец Ригал встретился с вали. Его комментарий этого разговора ясно показывает, что в поведении этого высокопоставленного чиновника была определенная логика. «На следующий день, когда вали пел мне обычные песни — это армяне ведут огонь по нашим солдатам, грабят дома и магазины и совершают поджоги» — я взял на себя смелость ответить, не без юмора: «Ваше Превосходительство, это не армяне стреляют в меня в моем собственном доме, но те же солдаты, которые проливали кровь армян». Из-за пожаров средняя школа Св. Павла могла загореться в любой момент; монах снова отправился к вали. «По дороге, — пишет он, — я встретил муниципальных пожарных, которые сосредоточенно тащили насос в нашу сторону». Как позже сообщили отец Ригал и комиссия по расследованию, этот насос был использован не для тушения пожаров, а для поддержания пламени, пожирающего здания в районе, с помощью парафина. На этот раз была подожжена средняя школа, где нашли убежище шесть тысяч беженцев, здание маристов (членов религиозной конгрегации, преданной Богоматери. — Прим. пер.) и школа Сестер святого Иосифа. Благодаря вмешательству британского консула, их обитателей переместили в сады префектуры.

«Воскресным вечером, — продолжает отец Ригал, — на следующий день и следующую ночь огонь продолжал бушевать. Он уничтожил церковь, две огромные армянские школы, для мальчиков и для девочек, маленькую часовню, резиденцию сирийцев-католиков, протестантскую церковь, все наши здания, бесплатное общежитие, средние и начальные школы, Армянскую Католическую Церковь, резиденцию епископа, большую среднюю школу Терзяна и школу для девочек — всего семьдесят пять процентов большого армянского квартала. Я чуть не забыл о зданиях православных сирийцев, которые были недавно построены: общежитие, церковь и школа… Вторник, 27 апреля, что можно назвать последним днем этих ужасных событий, равных которым, пожалуй, нет в современной истории».

Наконец, Ригал заключает: «Тот, кто не пережил эти дни, не может себе представить, какими они были. Треск выстрелов смешивается с треском огня, не переставая, в течение нескольких дней и ночей подряд, и весь город в огне; гром рушащихся стен, поднимающих облако огня к небу; пронзительные крики несчастных, убитых пулями и, еще более громкие, дикие крики мужчин, перерезающих горло людей; душераздирающие мольбы толп людей в кругу огня, когда их мучители готовились сжечь их живьем; эти бешеные, отчаявшиеся люди, протягивающие к тебе руки с просьбами о помощи; эмоции, душащие тебя тем сильнее, чем ближе подходит огонь и более беспомощным ты чувствуешь себя, переданный группе поджигателей и головорезов; зловещие банды, пробегающие рядом вместе с добычей; поджигатели, которые проскальзывают в двери, карабкаются по стенам, ломают все, что стоит на их пути, и насмешливо созерцают ужасное пламя; и эти полчища мясников, попирающих трупы под ногами, пробивающие в них дыры, разбивающие черепа прикладами, а затем, оскорбляя Всевышнего, плюющие на своих жертв; зияющие раны и дрожащие члены; голова женщины, пробитая семью ударами ножа мясника, череп, разрубленный пополам, шесть мужчин, связанные как бусы степенным муллой, который экспериментирует, чтобы увидеть, сколько тел может пронзить одна пуля; несчастные, обмазанные маслом и превращенные в живые факелы; мать, чей живот был вскрыт и разложен в колыбели для новорожденного ребенка — все эти зверства, все эти ужасы, все эти руины, отвращение и эмоции, которые они вызывают; перо не в силах перевести это все в слова».

Доклад комиссии по расследованию, созданной османским парламентом, приводит весьма схожее изложение фактов: «Нет таких слов, чтобы описать ужас и жестокость второй резни, длившейся два дня. Именно во время этой резни больные и раненые, прибывшие из окрестных деревень и нашедшие убежище в здании школы, были сожжены заживо. Джевад-бей не счел нужным упомянуть в своем докладе о страшной смерти, которую эти несчастные люди встретили в огне; он ни слова не сказал о беременных женщинах, чьи животы были вскрыты, маленьких детях, чьи глотки были перерезаны, и сотнях других случаев невыразимой жестокости. Он, однако, не забыл отметить, что в то время, когда горел армянский квартал, взорвалось большое количество бомб и динамита. Лучшим опровержением этой клеветы является тот факт, что армяне никогда не использовали бомбы и динамит, стараясь защитить себя. Так как для самообороны они использовали только обычное оружие, то очевидно, что, если бы в их распоряжении было оружие такого рода, то они бы использовали и его, с легко узнаваемым эффектом. Так как у нас нет никаких свидетельств того, что они использовали взрывчатые вещества, то вполне естественно можно предположить, что это сущая клевета, созданная, чтобы свалить вину за случившееся на армян»[481].

В том же докладе делается вывод: «Все эти детали ясно показывают одно: в Адане правительственные чиновники и представители знати постарались заранее создать условия, которые смогут, как им казалось, снизить их ответственность за массовые убийства, которые они запланировали, а затем решили совершить, и переложить ответственность — по крайней мере официально — на армян. Для достижения этой цели и какого-то узаконивания бешеной злобы мусульман были использованы все виды лжи, и кто-то додумался до одиозного трюка с обстрелом солдатского лагеря».

На этот раз официальными расследованиями было подтверждено непосредственное участие главы клуба младотурок Аданы Ихсана Фикри. Как и другие, Фикри носил белый тюрбан, знак агрессоров. Заключительный акт разыгрывался во дворе префектуры, перед резиденцией вали, где несколько тысяч беженцев из иезуитской миссии и армянской церкви Св. Степанова были собраны вместе (люди из церкви были обязаны своей жизнью мужеству брата Антуана, французского иезуита, который вошел в огонь, чтобы спасти их). После нескольких часов колебаний — некоторые утверждают, что вали ждал приказа, решающего судьбу этих людей, из Константинополя или какого-то другого места — люди были отпущены. Поскольку в городе не осталось зданий, способных вместить их — армянский кварта;, был в значительной степени разрушен, а то, что от него осталось, было в огне, — британский консул, предложивший им временно поселиться в помещении завода в Трипани и германской организации поблизости, вывел их из Аданы в сторону железнодорожной станции. Именно там эти выжившие узнали, что султан Абдул-Гамид только что отказался от своего трона и был заменен Мехмедом Решадом. Именно оттуда эти армяне в течение нескольких дней наблюдали, как их район сгорал дотла.

Газета «Journal official» опубликовала в своем номере от 18 мая 1909 г. телеграмму, которая была разрушительной для властей Османской империи. Адресованная Дени Кошену, она сообщала: «Вся информация, которой мы обладаем, сходится с опубликованной в европейской прессе, и она подтверждает участие войск в ужасных массовых убийствах, произошедших в Адане и других провинциях. Вторая резня, произошедшая 25 апреля, была проведена именно войсками, отправленными Деде Агашем, чтобы положить конец беспорядкам. Там произошли события, во время которых были совершены неописуемые зверства. Вся Киликия находится в руинах, страдает от голода и нищеты».

Человеческие потери и материальный ущерб

Как можно легко представить, попытка оценить человеческие потери в связи с «неприятностями» в Киликии привела к бесконечной битве цифр, которые в некоторых случаях были до двадцати раз выше, чем другие, в зависимости от источников. Первые статистические данные, опубликованные местной властью — то есть под руководством Джевад-бея — в ежедневной «La Turquie», показали, что в общей сложности была убита тысяча человек, двести пятьдесят из них мусульмане. В телеграмме министра внутренних дел, преемника Джевада Мустафы Зихни Бабан-заде, указывается количество жертв-мусульман, равное тысяче девятистам восьмидесяти убитым и пятистам пятидесяти трем раненым; по его оценкам, число убитых и раненых армян равно одной тысяче четыремстам пятидесяти пяти и тремстам восьмидесяти трем соответственно[482]. На 2-й майской сессии парламента цифры, представленные армянскими депутатами на основании полученной ими информации, показали, что погибло от двадцати до тридцати тысяч[483].

Генерал Махмуд Шевкет-паша, влиятельный человек нового режима, также согласился с официальной статистикой. В интервью газете «La Tribune» от 13 мая он заявил: “Цифры были преувеличены. Официальные статистические данные о количестве жертв показывают, что было убито не более трех тысяч армян и мусульман. Таким образом, становится ясно, что высказывания о том, что погибло тридцать тысяч человек, далеки от истины»[484].

Очевидно, что эти статистические данные, которые уменьшают количество армянских и раздувают количество мусульманских жертв, призваны обосновать тезис, что мусульмане стали жертвами армянской атаки. Однако во множестве появлявшиеся в стамбульской независимой прессе и европейских газетах заметки представляли совершенно иную картину ситуации, которую властям необходимо было принять во внимание, чтобы сохранить подобие доверия. Таким образом, они чувствовали себя обязанными отдалиться от выводов высокопоставленных киликийских чиновников и дать более точную оценку как общему числу жертв, так и доле армянских жертв. К настоящему времени утверждение, что пострадало больше мусульман, чем армян, стало гротескным.

Автор отчета парламентской комиссии по расследованию, Акоп Бабикян, сказал следующее по этому поводу: «Я наблюдал огромное несоответствие между официальными цифрами и общей оценкой числа жертв. Армянские и иностранные журналисты сходятся во мнениях, что число жертв колеблется между двадцатью пятью и тридцатью тысячами. Что касается правительства, то после первоначального снижения официальных цифр до тысячи пятисот немусульман и тысячи девятисот мусульман, теперь оно пришло, на основе новых исследований, в общей сложности к шести тысячам жертв. Статистика правительства основана на информации из местного загса и списков, предоставленных старостами и священниками определенных населенных пунктов. Само собой разумеется, что местные реестры рождений и смертей не являются надежными документами, и совершенно ясно, что власти Аданы воспользовались всевозможными методами, чтобы скрыть реальное число жертв-христиан»[485].

Правительственная комиссия по расследованию, которая состояла из двух старших следователей — Фаик-бея и Мостиджяна эфенди, при содействии мутесарифа Мерсины Эсада Рауф-бея — утверждает в своем докладе министру внутренних дел от 10 июля 1909 г.: «Общее число людей, погибших во время печальных событий в вилайете Адана, в соответствии с реестрами рождений и смертей, равняется пяти тысячам шестистам двадцати трем, включая жандармов и солдат: тысяча четыреста восемьдесят семь мусульман и четыре тысячи сто девяносто шесть немусульман. Однако представляется вероятным, что также были убиты многие люди, которые находились в области временно, и поэтому не были перечислены в реестрах, и так как в настоящее время невозможно установить, сколько таких людей было, мы считаем, что общее число убитых — как мусульман, так и немусульман — около пятнадцати тысяч»[486].

Несмотря на официальный характер, эти цифры не были публично признаны правительством. В начале августа, однако, правительство еще раз оценило число погибших в Киликии, поднимая его на этот раз до шести тысяч четырехсот двадцати девяти для вилайета Адана и четырехсот восьмидесяти четырех для вилайета Алеппо[487]. Вслед за публикацией доклада двух следователей, новый вали, Мустафа Зихни-паша Бабан-заде, был вынужден продолжить местные расследования, которые в конечном итоге пришли к цифре в двадцать тысяч двести для вилайета Адана (19 400 христиан, в том числе 418 православных сирийцев, 163 сирийца-католика, 99 греков, 210 армян-католиков, 655 армян-протестантов и 620 мусульман). Это уже ближе к истине[488].

По словам английского журналиста Ферримана, наиболее точный учет потерь был подготовлен комиссией по расследованию, созданной Армянской Патриархией Константинополя. Она пришла к результатам, очень похожим на результаты вали. Она, конечно, не взяла на себя смелость оценить потери мусульман. Было установлено, что общее число убитых христиан в вилайете Адана составило двадцать одну тысячу триста шестьдесят один человек, в том числе восемнадцать тысяч восемьсот тридцать девять армян, тысяча двести пятьдесят греков, восемьсот пятьдесят православных сирийцев и четыреста двадцать два сирийца-католика[489]. Она подчеркнула, что невозможно сделать надлежащую оценку числа жертв среди сезонных рабочих, но отметила, что две с половиной тысячи человек пропали без вести из области Хаджин, на долю которых приходится отнюдь не незначительная часть сезонных рабочих на Киликийской равнине, так что цифра в двадцать пять тысяч жертв была ближе к истине. Добавим, что еще несколько тысяч жертв массовых убийств погибли в последующие месяцы из-за ран и эпидемий; так, две тысячи детей умерли от дизентерии летом 1909 г.[490].

Материальный ущерб и социальные последствия

Как и человеческие жертвы, материальный ущерб также породил огромное несоответствие между властью и жертвами. Первоначально принятые оценки правительства признавали, что мусульманское население, в дополнение к многочисленным человеческим жертвам, понесло значительные материальные потери. Но в реальности оставалось мало сомнений относительно истинных обстоятельств дела. Преемник Джевад-бея, Зихни-паша, был назначен правительством Хильми-паши для оценки ущерба, причиненного «беспорядками». В городе Адана он пришел к сумме в 96 000 турецких лир, округленной до 100 000 полуофициальным правительственным органом «Tasviri Efkiar».

Как и в случае с числом жертв, официальная правительственная комиссия по расследованию оказалась более надежной, чем местные следователи. Она пришла к выводу, что в вилайете Адана было полностью уничтожено в общей сложности 4823 дома, ферм, сельскохозяйственных комплексов, школ, церквей, заводов, караван-сараев, мельниц, магазинов или киосков, в том числе 386 из них, принадлежавших мусульманам[491]. Если сравнивать с информацией, собранной для каждого из пострадавших населенных пунктов, эта цифра, вероятно, еще недотягивает до истины, но преимущественно дает некоторое представление о масштабах экономической катастрофы, вызванной массовыми убийствами, серией пожаров и актов грабежа, которые сопровождали их. Те же источники оценили материальный ущерб в пять миллионов шестьсот тысяч турецких лир.

Чтобы помочь пострадавшим, была создана международная комиссия. Значительные суммы были выделены на эти цели, но, учитывая масштабы ущерба, денег хватило, в лучшем случае, для обеспечения нищенского существования десяткам тысяч — около девяноста тысяч[492] — бездомных. Большой проблемой было то, что рабочие инструменты этих людей были уничтожены, и они еще были не в состоянии обеспечивать свои собственные потребности.

Другая проблема состояла в том, что судьбы тысяч сирот, появившихся после массовых убийств, привели к бесконечным дебатам среди армян. Чтобы понять смысл этого вопроса, мы должны обратить внимание на погромы 1895–1896 гг., которые оставили около шестидесяти тысяч детей-сирот, а также скандал, вызванный приемом определенного количества этих сирот учреждениями, основанными американскими, немецкими, швейцарскими, французскими и другими миссионерами. Армянский народ, который понес значительные человеческие потери — в дополнение к резне очень много женщин и детей были похищены и насильственно обращены в ислам, — преследовало ощущение, что ему был нанесен удар, поставивший под угрозу само его существование. В результате он приводил себя в порядок, так сказать, чтобы восстановить себя. В этих условиях каждому ребенку, который воспитывался в иностранной культуре неармянских учреждений, было суждено пополнить яды других народов и еще сильнее подорвать историческую армянскую народность. Однако без отказа от всего иностранного эта реакция была, скорее всего, плодом нового национального импульса, коллективной воли к выживанию в качестве группы. Когда произошла резня армян в Киликии, эти болезненные воспоминания были еще слишком свежи и легко возродились, потому что слишком напоминали трагедию, которую армяне пережили при гамидовском режиме.

Еще одним элементом, который должен быть принят во внимание, является чувство унижения армян за то, что они сами не в состоянии воспитывать «своих» сирот. Опять же, хотя армяне культурно очень похожи на европейцев, они восприняли колониальными планы большинства иностранцев, которые действовали от их имени, были ли они миссионерами, купцами или дипломатами; очень тяжело терпели несомненно положительные аспекты их присутствия. Это относилось в особенности к наиболее образованным армянам, которые считали недопустимым отношение к ним как к туземцам и не понимали, почему их религиозные убеждения принесли им репутацию сектантов. Религиозный аспект этой проблемы также не следует недооценивать. Армянская церковь, чья численность уже сократилась из-за католических и протестантских миссионеров, которые уводили членов ее паствы, считала ребенка, получившего образование в той среде, потерянным. Множество мирян также разделяли эту мысль.

Таким образом, Армянская Патриархия Константинополя и ее Палаты представителей сделали будущее сирот Аданы одним из национальных приоритетов[493]. Она создала комиссию, а затем выступила с инициативой создания Международного комитета помощи, включающего не только армян, но и греков, турок и иностранцев, таких как директор Османского банка. Комиссия под председательством Саид-паши, главы Османского сената, первый раз собралась 22 мая 1909 г. в Константинополе.

Это была национальная комиссия, которая была ответственна за первые попытки оказания помощи: она направила комитет в Киликию с миссией по установлению предварительных фактов, после чего туда была отправлена медицинская бригада. Она также организовала распределение продовольственной и финансовой помощи семьям, которые больше всех пострадали, общей стоимостью 1 943 162 пиастров[494].

20 августа 1909 г. палата Армении решила создать Центральную комиссию, ответственную за сирот Киликии. Комиссия основала шесть детских домов: первый в Адане в августе 1909 г., вмещающий двести тридцать трех детей; второй в Мараше в сентябре 1909 г., вмещающий сто семьдесят восемь; и третий в том же месяце в Хаджине на триста пятьдесят мест; четвертый в Айнтабе в октябре 1909 г. с местами для ста восьмидесяти пяти детей; пятый также в октябре в Гасанбейли на двести семь мест; и, опять же в октябре, шестой в Дёртьёле, рассчитанный на двести семьдесят три места. Таким образом, к середине осени 1909 г. Национальная комиссия Армении управляла шестью учреждениями, где проживала одна тысяча четыреста двадцать шесть сирот.

Чтобы заботиться о сиротах, было создано еще пять учреждений. Одно из них было открыто американскими миссионерами в Хаджине (350 мест); другое — английскими миссионерами в Айнтабе (100 мест), и третье — немецкими миссионерами в Мараше (727 мест). Два государственных детских дома приняли еще двести шестнадцать детей в Мараше и Дёртьёле. Таким образом, мы получаем в общей сложности три тысячи сто шестьдесят четыре сироты, потерявших обоих родителей. К этой цифре мы должны добавить три тысячи девятьсот семьдесят семь детей, которые потеряли отцов в вилайете Адана и семьсот шестьдесят двух в вилайете Алеппо, в результате чего в общей сложности семь тысяч девятьсот три сироты были либо отправлены в специальные учреждения, либо воспитывались матерями[495].

Мы уже обсуждали обстоятельства, которые привели к катастрофе в Киликии, показывая, как османское правительство сначала попыталось преуменьшить цифры человеческих потерь, представив ряд статистических данных, которые в итоге приблизились к данным, опубликованным армянскими и международными кругами. Очевидно, что причина, по которой правительство не желало показывать, насколько велико было число человеческих жертв, состояла в его очевидном желании сохранить официальное утверждение, согласно которому неконтролируемые беспорядки привели к ограниченному числу жертв с обеих сторон. Официальные заявления правительства, поддержанные большей частью османской прессы, более того, убеждали общество, привыкшее видеть армян в роли нарушителей спокойствия, в том, что на армянах лежит основная вина также и за эти «беспорядки». Таким образом, лишь очень немногие османские политики потребовали опубликовать всю правду о киликийских событиях, кроме около десяти армянских депутатов парламента и нескольких греческих и турецких депутатов, которые, как мы увидим, выказали достаточную степень мужества в открыто враждебной среде.

На предшествующих страницах, шаг за шагом следуя за событиями в Киликии, мы со значительной точностью смогли выявить участие местных гражданских и военных властей в совершенных там массовых убийствах. Теперь мы должны попытаться расшифровать реальную роль правительства или связанных с ним политических групп, таких как КЕП, для того, чтобы установить, было ли это насилие спровоцировано на местном уровне или инициировано приказами, переданными национальными властями. Это сводится к выяснению ключевого вопроса об ответственности правительства страны за эти события и, как следствие, вопроса о том, по чьему заказу совершались эти преступления.

Османский парламент предоставил армянским депутатам, настоящим представителям своего миллета перед властями, трибуну, с которой те могли выразить возмущение своего народа этой новой волной насилия и потребовать объяснений в отношении обвинения армян, которые провозглашались ответственными за резню собственного народа. Обвинения, которые были выдвинуты против армян в период, предшествовавший резне, — в том, что они были виновны в провокации и тайной подготовке к восстановлению «армянского царства Киликии», — могли возникнуть в искаженной интерпретации отношения киликийских армян после восстановления конституции. Можно также полностью причислить агрессивность и насилие, проявившиеся тогда по отношению к армянам, к гамидовскому наследию. Наконец, можно предположить, что изменение родового мира, представленного в Киликии того времени, проросло из антагонистических течений, возглавляемых людьми, желавшими установить местные базы власти. В то время как все эти объяснения являются обоснованными, ни одним из них нельзя объяснить внезапный взрыв, произошедший в Киликии 14 апреля 1909 г. На рубеже XX века ни одно событие такого масштаба не могло состояться без приказа, поступившего или, как предполагалось, поступавшего от высших органов государственной власти или, по крайней мере, одного из центров государственной власти.

Самый парадоксальный аспект дела состоит в том, что, даже хотя суть событий сведена к минимуму и вина за них возложена на армян, турецкие политические круги и на начальном этапе даже армянские политические круги объясняли резню армян в Киликии, как и контрреволюцию 31 марта, заговором, тайно подготавливаемым Абдул-Гамидом и лицами, испытывавшими ностальгию по временам его царствования. Это утверждение, однако, противоречит реальной ситуации султана: младотурки постепенно изолировали его в его дворце Йылдыз, увольняя многих из его сотрудников и перемещая его албанскую гвардию в другие места, тем самым снижая его способность поддерживать деятельность своих сетей и оказывать влияние на внутриполитическую ситуацию. Даже отец Ригал, иезуит-прагматик, заявлял, что «автором этих массовых убийств является тот же самый человек, который тринадцать лет назад отправил на смерть сто тысяч жертв и в наше время, чувствуя, что престол рушится, стремился, как он чувствовал, стереть этих чрезмерно динамичных людей, чьи имена вызывали в нем ненависть, с лица земли»[496].

Это объяснение имело преимущество снятия бремени ответственности с нового политического истеблишмента, который возник в ходе революции июля 1908 г., сохраняя при этом доверие к его желанию проведения реформ.

Первая реакция центральных властей

Учитывая краткость полномочий кабинета Тевфик-паши, который был сформирован 18 апреля и подал в отставку 26 апреля, мы видим, что у кабинета не было времени на то, чтобы взять бразды правления в свои руки, не говоря уже о наблюдении за событиями в Киликии. Как уже было сказано, фактически именно Адиль-бей, заместитель государственного секретаря министерства внутренних дел, занимался киликийским вопросом и сообщал о событиях великому визирю и османскому парламенту. Решение об отправке войск в Киликию было, однако, принято Шевкет-пашой. Таким образом, мы не можем судить о кабинете Тевфик-паши и не можем считать его ответственным за события в Киликии.

Кроме того, парламент фактически не занимался делами до заседания 2 мая 1909 г. У Ахмеда Ризы, который в тот день снова председательствовал в османской палате, не было другого выбора, кроме как зачитать доклад, который был направлен ему 26 апреля вали Аданы, который был отозван, но по-прежнему исполнял функции вали. В терминах, едва ли более взвешенных, чем те, что были использованы в его первоначальных докладах, Джевад-бей писал: «Из надежных источников мы узнали, что несколько армянских фидайи несут ответственность за последние события»[497]. Армянские депутаты, которых поддерживали несколько турецких и греческих коллег, немедленно отреагировали: для начала они твердо заявили, что доклад вали представлял собой паутину лжи, а затем атаковали заместителя государственного секретаря Хаджи Адиль-бея [Арду], напомнив ему о пресловутой телеграмме, отправленной им на имя Джевад-бея, в которой он ограничился тем, что рекомендовал вали следить, чтобы «иностранные граждане были защищены», и «восстановить спокойствие», а при старом режиме такие формулировки означали: «Режьте армян, но не трогайте иностранцев»[498]. Вновь назначенный министр внутренних дел Рауф-бей, который также был членом Центрального комитета младотурок, позволил Адилю выступать от имени министерства. Адиль ограничился осторожным заявлением, что великий визирь Хильми-паша и генерал Махмуд Шевкет посовещались и решили направить в Киликию специальную комиссию для проведения расследования.

В этой связи Зограб, лидер армянских депутатов в парламенте, сделал следующее заявление: «Есть два способа установления истины — с помощью слов или с помощью свидетельских показаний и косвенных доказательств. Советник [Адиль] зачитал нам телеграммы от префекта Аданы и губернатора Джебельберекета, как если бы это были достоверные документы. Его спросили, сколько примерно человек было убито, и этот всемогущий советник[499], который десять раз в день контактировал с этим регионом, не смог предоставить нам такую информацию».

В статье, опубликованной парижской ежедневной газетой «Le Temps«, корреспондент прокомментировал парламентские дебаты следующим образом: «На вчерашнем заседании [парламента] прошло энергичное обсуждение резни в Адане. Несколько депутатов, в частности армяне, атаковали правительство и потребовали привлечь к ответственности бывшего вали. Заместитель государственного секретаря министерства внутренних дел защитил правительство-, он зачитал телеграммы от властей, приписывавших возникновение беспорядков армянским революционерам и повсюду представлявших армян агрессорами»[500].

Таким образом, ясно, что в начале мая правительство Хильми-паши все еще защищало утверждение, выдвинутое чиновниками администрации. Тем не менее сдвиг в позиции правительства, несомненно, вдохновленный информацией, опубликованной в международной прессе, и устными извещениями властей, можно проследить на парламентском заседании, состоявшемся 13 мая, когда правительство объявило депутатам, что приняло решение направить четырех человек в составе комиссии по расследованию в Киликию под руководством министра внутренних дел. В состав комиссии должны были войти два армянина и два мусульманина, двое из которых должны были быть государственными служащими и двое других — членами парламента. Хотя ход последовавшего обсуждения показал, что часть османской палаты открыто выступила против создания этой комиссии, не видя необходимости в ее создании, депутаты избрали в состав комиссии воинствующего армянского младотурка Акопа Бабикяна и Шефик-бея, еще одного депутата от КЕП. На том же заседании председатель парламента Ахмед Риза настаивал на том, что «дело Аданы породило полемику с европейскими державами, и министр иностранных дел проводит ежедневные встречи с иностранными послами»[501]. Таким образом, Риза выражал озабоченность властей, которые были заинтересованы в сохранении хорошего имиджа на Западе и, следовательно, были вынуждены поддерживать определенную степень прозрачности. Вероятно, именно по этой причине, а не из уважения к жертвам среди армян, правительство создало комиссию по расследованию.

В своем обращении к парламенту от 24 мая 1909 г. великий визирь Хильми наконец прокомментировал киликийский кризис и изложил свою правительственную программу. Ни разу не коснувшись спорных моментов, он перечислил меры, которые были приняты, включая объявление чрезвычайного положения в провинции и создание военных трибуналов в Мараше, Айнтабе, а также Адане. Хильми также объявил, что благодаря тому, что в этот район было направлено десять бригад солдат, оказалось возможным восстановить порядок и что «права на имущество, украденное во время событий, постепенно восстанавливаются, и оно возвращается законным владельцам» (свидетели указывают, что это было лишь благим пожеланием). Великий визирь, наконец, напомнил о формировании комиссии по расследованию для оценки числа жертв и ответственности местных органов власти, в состав которой вошли два депутата и двое мировых судей. Как сказал великий визирь, их выводы должны послужить основой для оперативного предъявления обвинения виновным лицам[502].

С этого момента ни османский парламент, ни османское правительство не сделали ни единого официального заявления, ожидая заключения комиссии. Назначая в состав комиссии двух младотурецких депутатов с хорошей репутацией — бывшего судью Акопа Бабикяна и адвоката Юсуфа Кемаля, а также двух заслуживающих доверия судей X. Мостиджяна и Файк-бея, кабинет Хильми, несомненно, рассчитывал на то, что эти «ответственные» лица позволят сделать выводы, освобождающие от ответственности государство и протурецкие конституционные политические круги, таким образом позволяя им выйти из этого дела реабилитированными в глазах международного общественного мнения. Нам неизвестно, снабжал ли Хильми членов комиссии инструкциями в этом направлении. Однако их работа в области и выводы, сделанные в двух отчетах, которые были подготовлены (отчет двух судей, официально переданный 10 июля, и второй отчет, подготовленный Бабикяном и не разглашавшийся до 1911 г.), позволяют судить, насколько далеко правительство готовилось зайти, бросая вызов турецким политическим кругам.

Члены комиссии прибыли в Киликию в начале июня и в течение более месяца проводили довольно тщательное расследование. Двое судей, Файк и Мостиджян, работали в тандеме и подготовили общий отчет в отличие от двух депутатов, которые хотя и были членами одной партии. Бабикян, который, в соответствии с общепризнанным мнением, был горячим сторонником османизма, со своим отказом от сооружения перегородок между общинами, очевидно, разошелся во мнениях со своим турецким коллегой. Барре де Ланей, французский вице-консул в Мервине и Адане, сообщает в депеше временному поверенному в делах в Константинополе, что Бабикян, «как говорят, имел довольно резкую размолвку со своим мусульманским коллегой Юсуфом Кемалем, который все еще находится в Адане»[503]. Вернувшись из Мерсина 4 июля с другими членами комиссии, за исключением Кемаля[504], Бабикян сам подтвердил в интервью, которые он дал двум младотурецким газетам во время его остановки в Смирне, что он и его коллеги наткнулись на отсутствие взаимопонимания. В ответ на вопрос журналиста измирской ежедневной газеты «Иттихад»[505] о результатах его расследования и причинах резни, он сказал: «С учетом информации, которую я собрал во время моего расследования, [можно сказать], что, со времен провозглашения Конституции, сторонники тирании проявили признаки недовольства и планировали резню христиан: это очевидно и было доказано официальными судебными документами».

В ответ на другой вопрос того же журналиста об участии местных и центральных властей в массовых убийствах депутат из Текирдага ответил: «Национальное правительство не принимало в них участия, но и послужило для них причиной. Местные власти, в свою очередь, были в них вовлечены. В частности, вали Джевад-бей, военачальник Мустафа Ремзи-паша, мутесариф Джебельберекета Асаф-бей, Абдулкадир Багдади-заде, Салих эфенди Бошнак и Ихсан Фикри, владелец газеты «Иттидал», полностью замешаны в совершении массовых убийств». В том же интервью Бабикян также указывает на отсутствие объективности военного трибунала.

Комментарии, сделанные Бабикяном репортеру «Тасвири Эфкяр»[506], были еще более откровенными, предлагая взгляд на подготавливаемый отчет. Бабикян уклонился от вопроса в отношении слухов о его разногласиях с его коллегой Кемалем, который, как предполагается, ускорил его досрочное возвращение, и отметил, что он выполнил свою миссию и что его коллега вернется в ближайшее время. В отношении вопросов о ситуации в Киликии он, однако, был более разговорчивым. Сделав несколько риторических оговорок, он заявил, подчеркнув с самого начала, что его комментарии должны быть интерпретированы как комментарии верного османского подданного, обеспокоенного вопросами счастья и развития отечества, что «подробности, опубликованные в статьях европейской прессы о событиях в Адане, были никоим образом не преувеличены и даже не раскрывали всей правды, когда он сравнил их с тем, что он [сам] видел». Таким образом, он указал на неизменную характеристику турецкого общества, которое трудно признавало свои собственные ошибки и часто воспринимало замечания, сделанные иностранцами, как нападки. До сих пор наиболее соответствующая часть анализа Баби-кяна, однако, касалась источника событий в Адане: «Дело Аданы имеет две основные причины: реакция и тирания… Бывший муфтий Багдже начал ходить тут и там, утверждая, что свобода и Конституция — это выдумки христиан, которые выступают против шариата; таким образом, он начал баламутить население и обратил его против христиан и Конституции».

Что касается возможности участия султана Абдул-Гамида, Бабикян подчеркнул, что, хотя он часто слышал такое мнение, оно ничем не доказано. Вот три момента, которые вместе составили основание для обвинений, которые выдвинули киликийские власти перед общественным мнением османского населения:

1) Говорят, что армяне вызвали беспорядки. Это верно?

Официальные документы, которые я привез с собой, доказывают, что эта гипотеза полностью ошибочна.

2) Говорят, что армяне хотели провозгласить свою независимость в Киликии Это правда?

Наше расследование показало, что это обвинение полностью необоснованно.

3) Вовлечен в эти события предстоятель Аданы епископ Мушег?

Результаты нашего расследования доказывают, что предстоятель непричастен. Напротив: уже в январе [1909 г.] епископ Мушег направил меморандумы в префектуру, содержание которых установлено нашим расследованием. В то время епископ устно заявил вали о риске вспышки беспорядков и предложил ему принять необходимые меры; замечания предстоятеля были, однако, сочтены преувеличением, и было признано бессмысленным мобилизовать требуемые средства».

Эти первоначальные наблюдения формируют своего рода практическую иллюстрацию проблем, порожденных в сердце османского общества современностью взглядов младотурок. Остается впечатление, что местные оппозиционеры нападали на армянское население, поскольку считали его символом современности, которую они нашли тревожной.

Ответ Бабикяна на следующий вопрос о числе жертв и соотношение «мусульман и немусульман» тем более интересен, поскольку он впервые ссылается на статистические данные, которые были определены Зихни, новым вали, но тщательно скрывались центральным правительством. По этим данным, число погибших составляет немногим более 20 тыс. человек, включая 620 мусульман. Последний вопрос касается еще одного спорного момента, который был широко использован для изображения жертв злодеями: английский консул в Адане был ранен в руку. Власти представили это как пример преступного отношения армян. Вот что Бабикян сказал по этому поводу: «Я лично допросил консула об этом. Его ответ был сформулирован следующим образом: “Беспорядки только что начались. Повсюду господствовал террор. Я вышел на улицу, я увидел какого-то человека, чей взгляд, поведение, действия и жесты создавали впечатление, что он совершенно обезумел. Он бежал ко мне. Он спасался бегством. Я хотел подойти к нему, чтобы спросить, что происходит. Беглец истолковал мое движение как знак моих дурных намерений, направил свой револьвер на меня, расстрелял всю обойму, а затем убежал”»[507].

Вскоре после этого «Тасвири Эфкяр» взяла интервью у Файк-бея. Он утверждал, что эти события нельзя приписать реакционным кругам. Они, скорее, произошли из-за «невежества местных мусульманских и христианских жителей»[508].

Еще до обнародования отчетов следователей все это уже представило безошибочные указания на акцент, который будет в них сделан. Эти интервью также создают у нас впечатление о роли младотурецкой прессы в Константинополе, которая до тех пор, по большому счету, опубликовала статьи, отражающие утверждения вали Джевада и Адиль-бея, заместителя государственного секретаря министерства внутренних дел. Надо признать, что выводы двух отчетов комиссии по расследованию, включая составленные Файком и Мостиджяном, бросили вызов линии обороны, которой турецкие круги в Киликии и Константинополе держались до июля: ни один из двух отчетов не предполагал, что армяне несут ответственность за события в Киликии. Напротив, в обоих отчетах армяне были представлены жертвами. Тем не менее для турецких кругов, о которых идет речь, была зияющая пропасть между, с одной стороны, совершенно общими замечаниями, которые, щадя политические круги, объясняли всплеск насилия невежественностью населения и некомпетентностью местных высокопоставленных чиновников, и, с другой стороны, подобными заявлениями, которые были сделаны Бабикяном. По-видимому, Бабикян нарушил негласное правило, запрещающее открыто утверждать, что местное мусульманское население получило приказы резать армян, что солдаты армии, присланные в Киликию из Македонии, сами организовали вторую резню в Адане, что киликийские младотурецкие лидеры приняли непосредственное участие в организации злодеяний, и так далее. При отсутствии такого правила было бы трудно объяснить, почему лишь отчет, составленный Файком и Мостиджяном, представленный 10 июля, был опубликован только через 20 дней, тогда как рукопись доклада Бабикяна оставалась в ящике армянской Патриархии в течение более трех лет. Кроме того, некоторые признаки свидетельствуют об оказании давления в парламентских кругах и, возможно, на уровне правительства и руководства КЕП, направленного на предотвращение обнародования отчета Бабикяна.

Начнем с того, что Юсуф Кемаль пытался дискредитировать Бабикяна и исключить его из комиссии по расследованию. 3 июля он телеграфировал в османский парламент, чтобы сообщить депутатам, что Бабикян покинул Киликию преждевременно, до завершения его миссии (как мы убедились, Бабикян придерживался иного мнения). Кемаль даже предложил как можно быстрее направить в Адану Эммануэля Карассо, еврейского депутата из Салоник, для замены Бабикяна[509]. Парламент, по-видимому, действительно, рассматривал вопрос о замене Бабикяна. Таким образом, в своей депеше от 9 июля в адрес поверенного в делах в Константинополе[510] французский вице-консул в Мерсине и Адане указывал, что «Мерсин ожидает прибытия Карассо, члена парламента. Его мусульманский коллега все еще находится в Адане. Он заявил, что он против выплаты любого рода возмещений, на том основании, что произошла революция и что правительство не может нести ответственность. Вали говорит то же самое в отношении [французских] монахинь, которые занимаются восстановлением».

Начиная с конца июня Кемаль, со своей стороны, утверждал, что беспорядки, организованные армянами и несколькими киликийскими мусульманами, были устроены в интересах партии Ахрар и нацелены на причинение вреда младотурецкому комитету. Это утверждение красноречивее всяких слов свидетельствует об умонастроениях, преобладавших среди иттихадистских боевиков[511]. Интервью Бабикяна, однако, имели определенное влияние. С учетом всех обстоятельств, вероятно, младотурецкий комитет в Салониках предпочел не отталкивать одного из его боевиков, даже хотя тот был армянином, не поддерживая слишком открыто утверждение о том, что армяне были преступниками.

Эволюция позиции кабинета Хильми относительно событий в Адане

Сдвиг начался в начале июля. Надо отметить, что в своих выпусках от 1 июля и 19 июля младотурецкая ежедневная газета «Тасвири Эфкяр» опубликовала статью Эбуцца Тевфик-бея, депутата из Коньи, который подтвердил позицию своей партии в отношении того, что «виноваты одни лишь армяне». На самом деле, Тевфик не постеснялся поздравить военный трибунал за работу, проделанную в этой области[512]. (Мы увидим, что это был первый военный трибунал, который, опираясь на отчеты Джевада, определил, что армяне были ответственны за их собственную бойню.) Хакки-бей, выдающийся член органа младотурецкого руководства, сделал аналогичное заявление в выпуске «Le Temps» от 28 мая, вышедшем в Париже. Несомненно, чувствуя давление западного общественного мнения во время пребывания в Европе, он, не колеблясь, отметил в оправдание своей партии: «Люди преувеличивают. Ваша пресса не всегда настроена благожелательно. На самом деле, сегодня известно, что беспорядки в Адане спровоцированы в Константинополе. Мы перехватили депеши, доказывающие, что Армянский комитет стремился добиться европейского вмешательства»[513]. Это заявление, в самом классическом гамидовском стиле, естественно, вызвало реакцию со стороны руководства АРФ, чья партия официально состояла в союзе с КЕП: армянская сторона потребовала от Центрального комитета в Салониках дезавуировать заявление, сделанное этим иттихадистским лидером.

Казалось бы, однако, эти заявления представляют собой последний бой младотурецких боевиков. После антиармянской кампании, которая продлилась два месяца, члены комиссии по расследованию вернулись в Константинополь, чтобы представить свои отчеты. Юсуф Кемаль, который покинул Мерсии 14 июля, был среди них[514]. 20 июля Кемаль принял участие в заседании парламента, объявив, что он собирается представить свои выводы в течение нескольких дней [515]. На заседании, проведенном 26 июля, на котором присутствовал Бабикян, был представлен отчет Файка-Мостиджяна. В отчете основная ответственность за массовые убийства возлагалась, в частности, на вали Аданы Джевада, военачальника Мустафу Ремзи-пашу, Абдулкадира Багади-заде и Ихсана Фикри. Тем не менее все эти четыре человека были оправданы военным трибуналом, учрежденным в мае, в состав которого входили в основном младотурецкие офицеры[516]. Откровения двух судей, несомненно, были связаны с тем, что некоторые младотурки, которые до сих пор были настроены довольно примирительно, теперь заняли более бескомпромиссные позиции. Выступая с трибуны, Исмаил Хакки, депутат из Гумулджина, критиковал правительство за вмешательство в дела военного трибунала Аданы: председательствующий судья и видный член суда подали в отставку после того, как правительство отдало приказ арестовать лиц, ответственных за совершение массовых убийств. Половина депутатов, следуя за Хакки, проголосовали за движение против кабинета Хильми, который просто действовал в соответствии с рекомендациями, выдвинутыми в отчете Файка-Мостиджяна. Таким образом, ясно, что половина членов парламента отклонили идею о привлечении к суду лиц, ответственных за резню в Адане. Бабикян встал и сказал: «Двадцать одна тысяча человек была убита в городе Адане, а вы поднимаетесь на защиту двух лиц». Затем последовал довольно бурный обмен мнениями, который показал, что некоторые турецкие депутаты оспаривали число жертв и в целом даже идею о том, что «эти» армяне не были виноваты в массовых убийствах. Дабы положить конец этому напряженному моменту, который раскрыл значительные различия в мнениях, собрание приняло решение отложить обсуждение событий в Адане до того момента, когда парламентская комиссия по расследованию представит свои отчеты. Таким образом, 26 июля 1909 г. начало дискуссии по поводу событий в Киликии подошло к концу[517].

Однако убийственные документы были опубликованы в стамбульской прессе уже на следующий день. Среди них были две зашифрованные телеграммы вали Джевада в адрес мутесарифов и каймакамов его провинции, а также в адрес министерства внутренних дел. Во второй телеграмме, к примеру, заявлялось: «Армяне атаковали; правительственный дворец [то есть префектура] окружен; армяне вооружены и убивают безоружных турок. Помогите нам»[518]. Такие утверждения не оставляют сомнений в том, что совершение массовых убийств было обдумано заранее; они раскрывают манипуляции, которыми власти занимались для того, чтобы оправдать преступления, в которые они, очевидно, были вовлечены. На тот момент, в последнюю неделю июля, напряженность достигла своего пика. По всему видно, что не могло быть и речи о дискуссии в этой стране, в которой практически весь политический истеблишмент и подавляющее общественное мнение постановили, что массовые убийства немусульман не были преступлениями. Французский посол Бомпар определенно сообщил французскому министру иностранных дел Пишону, что правительство было вынуждено «следовать советам Комитета «Единение и прогресс», который стремился успокоить общественное мнение и уберечь Палату от опасных дебатов в отношении отчета, представленного комиссией по расследованию»[519].

Фактически дебаты не имели места, в частности потому, что Бабикян умер 1 августа, за день до того, когда его отчет должен был быть представлен[520]. Утром 1 августа его брат объявил, что Акоп Бабикян сел за стол, чтобы окончательно отшлифовать текст, и начал жаловаться на боли в животе и груди. Он быстро впал в глубокую кому, а затем умер. В связи с этими обстоятельствами внезапная смерть 53-летнего депутата стала почвой для слухов. Ничто, тем не менее, не указывает на то, что он умер насильственной смертью. Самое большее, что можно сказать, это то, что эта смерть помешала обнародованию его отчета, в то время как (благодаря интервью, которые он дал) были известны лишь общие черты его отчета[521].

На заседании парламента, состоявшемся 5 августа, председатель собрания сообщил депутатам, что Юсуф Кемаль представил отчет о своем расследовании и что депутат Вардгес попросил также зачитать отчет Бабикяна. Парламент, однако, принял решение заслушать выводы двух депутатов в следующую субботу, 7 августа. На следующий день, когда вопрос был вновь поставлен на повестку дня, председатель предложил собранию представить эти отчеты специальной парламентской комиссии для их рассмотрения до зачитывания перед собранием[522]. Это было последним упоминанием об аданских событиях в османском парламенте, поскольку два отчета так и не были обнародованы. Нам до сих пор не известно содержание отчета Юсуфа Кемаля, хотя мы знаем, благодаря публичным заявлениям его автора, что оно было далеко от выводов отчета А. Бабикяна.

Как отмечает французский посол, по-видимому, в промежуточный период имели место закулисные переговоры с целью предотвращения полного обнародования перед общественностью такого крайне щекотливого дела. КЕП и его правительство, очевидно, боялись реакции населения, — по крайней мере, об этом они говорили в частных беседах — и, прежде всего, слишком явного выставления исключительного участия местных младотурецких боевиков в совершении массовых убийств.

Эти переговоры, которые были секретными по своему характеру, по-видимому, прошли между младотурецкими лидерами и их армянскими союзниками из АРФ, которые в то время составляли соглашение о сотрудничестве, которое мы уже обсуждали[523]. Армянские депутаты, вероятно, согласились на непубликацию отчетов и признали, что парламентские дебаты не должны иметь место. Принимая аргументы своих младотурецких коллег о том, что дебаты ничего не решат, а фактически, скорее всего, отравят атмосферу, они косвенно признали, что большинство членов парламента не хотят слышать столь нелестную правду. В обмен на это, вероятно, армянам обещали, что будет сделано публичное заявление, которое снимет с них все обвинения, выдвинутые против них со времени произошедших событий; что в Киликии будет создана действительно безопасная обстановка, что тем, кто пережил резню, будет оказана помощь в восстановлении части их разграбленного имущества; и, прежде всего, что истинным преступникам воздастся по справедливости.

Есть несколько признаков того, что в первые дни августа 1909 г. произошел поворот в официальной политике правительства:

1) В Адане был назначен новый префект — полковник Ахмед Джемаль-бей, будущий министр военно-морского флота. Джемаль был очень влиятельным членом Центрального комитета КЕП и имел репутацию энергичного и либерально настроенного человека[524].

2) Был создан бюджет, достойный этого имени, для оказания помощи десяткам тысяч армян, которые остались без крова[525].

3) Военные трибуналы, созданные в Киликии, наконец, арестовали тех, на ком лежала основная ответственность за массовые убийства, хотя к смертной казни через повешение были приговорены только лица, игравшие подчиненные роли.

4) 11 августа великий визирь Хильми-паша обнародовал официальное циркулярное письмо, которое сняло с армян все обвинения, выдвинутые против них[526]. Одно предложение резюмирует общий смысл этого текста: «Не может быть никаких сомнений, что в дни старого режима, когда деспотические злоупотребления были обычной практикой, некоторые классы армянской общины работали в направлении политических целей. Независимо от формы, которую приняла эта работа, однако, ее единственной целью было достижение освобождения от невыносимого преследования и злоупотреблений деспотического правительства». Эти слова явились признанием. Они подразумевали, что армяне подверглись массовым убийствам, поскольку в 1909 г. люди продолжали смотреть на армян в целом как на фидайи, то есть как на «террористов» и революционеров.

5) 12 августа министр юстиции Наил-бей публично заявил: «Армяне не несут ответственности за эти события»[527]. Это предложение завершило кампанию реабилитации.

Деятельность первых военных трибуналов, учрежденных в Киликии

Ничто не свидетельствует более ясно о существовании политической воли, чем создание государством системы правосудия, способной наказать виновных в преступлениях и тем самым восстановить гражданский мири верховенство закона. Однако после событий в Киликии работа первых местных военных трибуналов породила «злоупотребления», которые многие наблюдатели назвали шокирующими, не говоря уже о жертвах. Дипломат отмечает: «К сожалению, слишком очевидно, что новые правители страны проводят больше времени, взваливая обвинения на армян, чем пытаясь найти истинных виновников. Армян арестовывают сотнями, в то время как те, кто спровоцировал совершение массовых убийств, остались безнаказанными и даже заняли ответственные должности в судах»[528]. Эти военные трибуналы имели еще одну необычную особенность: они были составлены из главных организаторов массовых убийств, и все они действовали на основании отчетов, представленных местными комиссиями по расследованию, члены которых сами принимали участие в массовых убийствах[529]. Таким образом, у них было право решать, кто «виновен». В отчетах Бабикяна и Файка — Мостиджяна указывалось на эту непоследовательность, как и на частое обращение к даче ложных показаний и на практику вымогательства признаний от жертв. Лишь после дипломатических протестов и резкой реакции со стороны армянских кругов Константинополя, 24 мая 1909 г. великий визирь Гусейн Хильми, наконец, объявил в парламенте о создании военного трибунала, который должен был включать пять судей, набранных из всех младотурок всех званий, и в котором Юсуф Кенан был назначен председательствующим судьей. Следует отметить, однако, что у этого суда не было средств, необходимых для проведения досудебного следствия, и он просто опирался на результаты расследований, проведенных его предшественниками. Было также создано три филиала суда в Тарсусе, Эрзине и Мараше.

Эта генеральная линия поведения военного трибунала была, вероятно, продиктована национальными властями. На начальном этапе она состояла в нанесении ударов в обе стороны, в отношении жертв и палачей, без различия, чтобы создать впечатление беспристрастного правосудия или, точнее, сохранить фикцию ответственности армян. Лучшим доказательством является отчет — подготовку которого никто не поручал, — который был опубликован за несколько дней до отчета Файка и Мостиджяна. Фраза из этого отчета (о которой мы уже упоминали, чтобы проиллюстрировать характер обвинительного заключения), направленная против киликийских армян, резюмирует отношение военных судей: «Мусульмане не приняли во внимание тот факт, что [армяне] так прямолинейно используют свободу и равенство, которые они только что приобрели»[530]. Другими словами, неизвестные пропагандисты «объясняли» уже раздраженному населению, что поведение армян было первым признаком к достижению независимости и совершению массовых убийств мусульман. В связи с этим устная нота французского министра Пишона, высказанная османскому министру иностранных дел, представляет ценную информацию о методах, используемых судом в Адане:

«Только что по приказу военного трибунала в Адане было повешено шесть армян и девять мусульман за провоцирование совершения массовых убийств. Таким образом, военный трибунал в значительной степени принял версию событий, выдвинутую властями Аданы, которые хотели свалить вину за катастрофу на армян. Мы протестуем против этой несправедливости, в результате которой шесть представителей армянского населения, подвергнутого жестокому обращению, были наказаны вместе с представителями мусульманских исполнителей массовых убийств. Кроме того, нам известно, что мусульмане, которые подверглись наказанию, были лишь инструментами, не имевшими никакого реального значения, и что те, кто действительно виновен, остались безнаказанными. Вали Аданы даже не предстал перед военным трибуналом. Директор аданской турецкой газеты «Иттидал», который лично участвовал в резне и с тех пор не раз публиковал опасные клеветнические статьи, направленные против армян, не был потревожен никоим образом и продолжает проводить свою кампанию»[531]. Констатирование этого факта получило конкретное подтверждение, когда военный трибунал оправдал всех местных организаторов массовых убийств.

Казнь этих шести армян, как и представление отчета Файка и Мостиджяна, вынудили правительство принять новую стратегию, как мы уже видели. Кабинет Хильми выдал ордера на арест лиц, обвиняемых в отчете: вали Джевад-бея, военачальника Мустафы Ремзи, председателя младотурецкого комитета Аданы Ихсана Фикри, влиятельного деятеля Абдулкадира Багдади-заде, мутесарифа Джебельберекета Адиля Асаф-бея, начальника полиции Кадри-бея и их пособников. Тем не менее прошло две недели, прежде чем бывший вали Джевад был арестован 27 июля, поскольку новый вали Зихни-паша и судьи военного трибунала отказывались выполнять полученные ими приказы. У великого визиря, таким образом, не было иного выбора, кроме как одновременно заменить 29 июля вали Зихни[532] Ахмедом Джемалем, а председательствующего судью военного трибунала Юсуфа Кенана — Исмаилом Фазли-пашой, который прежде занимал пост военного коменданта Смирны. В тот же день Джевад, Зихни и Кенан были взяты под стражу.

В августе вновь образованный военный трибунал, наконец, продолжил допросы организаторов массовых убийств. Очевидно, больше ничего не говорилось о вине армян, однако, по-видимому, старые рефлексы были по-прежнему сильны. Армянская Патриархия Константинополя с горечью отмечала великому визирю, что, несмотря на все, многие армяне по-прежнему томились в киликийских тюрьмах в ужасных условиях, страдая от прихотей и жестокости своих охранников. Патриархия также выразила протест против мягких приговоров, вынесенных судом. Пусть судит читатель. Джевад был лишен права занимать любые посты на государственной службе в течение шести лет; однако ему предоставили месячную зарплату. Ремзи Мустафа был приговорен к трем месяцам тюремного заключения, но приговор не был приведен в исполнение. Асаф-бей был лишен права занимать любые посты на государственной службе в течение четырех ле Ихсан Фикри был выдворен из Аданы. Исмаилу Сафе, коллеге Фикри по газете «Иттидал», пришлось провести один месяц в тюремном заключении. Осман-бей, начальник гарнизона в Адане, был приговорен к трем месяцам тюремного заключения. Абдулкадир Багдади-заде был сослан в Хиджаз на срок два года; он был амнистирован по случаю первой годовщины Конституции[533]. В своих докладах министру иностранных дел Пишону французский вице-консул в Мерсине и Адане сообщал о методах работы военного трибунала: армянину было практически невозможно дать показания в суде, а некоторые из судей меняли свою позицию, получив подарки от обвиняемых. Младотурецкие коллеги Ихсана Фикри даже вызвали его в Константинополь, после того как он провел некоторое время в Каире, чтобы он сделал официальное сообщение о том, что там произошло. Никто из них, однако, не отрекся от него публично за совершенные им деяния. В то же самое время в Киликии по приказу нового вали Джемаль-бея в короткие сроки было повешено более ста человек за участие в массовых убийствах. Однако дипломаты указывали, что наказанные лица играли роль второй скрипки в организации массовых убийств.

Ограниченный характер этой справедливости иллюстрируется в разговоре, который состоялся между патриархом и Исмаилом Фазыл-пашой, председательствующим судьей военного трибунала, 4 сентября, в момент, когда Фазыл только что приговорил 40 турок и 3 армян к смертной казни. В ответ на вопрос армянского прелата турецкий генерал сказал: «Конечно, было установлено, вне всякого сомнения, что армяне были невинны; однако, были армяне, совершившие такие деяния, которые сами турки не посмели бы совершить»[534].

В целом, заменив председательствующего судью суда, правительство исправило наиболее вопиющие эксцессы, обеспечивая при этом, что назначенный судья будет провозглашать лишь символические приговоры, не занимаясь разоблачительной деятельностью.

Несмотря на показные добрые намерения кабинета Хильми, свидетель комментирует: «Военные суды продолжали считать армян мятежниками, не давая, стоит тут добавить, им возможности доказать обратное; обращаться к самым пресловуто известным должностным лицам в проведении расследований; позволять себе быть ведомыми людьми, которые спровоцировали и организовали массовые убийства; и, наконец, основывать свои решения на ложных обвинениях».

Другой американский свидетель отмечает: «Многие люди были заключены в тюрьму на основании ложных обвинений. Очевидно, любой мог быть арестован и заключен в тюрьму в результате замечания одного мусульманина. Я не знаю ни одного случая, когда свидетельство хоть одного армянина, получившего право адвокатской практики, было бы принято».

В своем поспешном стремлении обвинить армян суд зашел так далеко, что выпустил исполнительные листы в отношении людей, которые умерли за несколько месяцев до беспорядков»[535]. Кабинет Хильми и судей военного трибунала, бесспорно, больше волновала реакция Запада, чем жалобы, поданные их армянскими союзниками.

Отношение армянских кругов к кризису в Киликии

Погромы в Киликии поначалу озадачили армянские власти. Некоторые армяне, такие как Григор Зограб, считали, что это — еще одна, «гамидовская провокация». Другие, настроенные более скептично, задавались вопросом о роли турецких властей. Скептики отмечали, что прибытие в Киликию войск «освобождения» под командованием офицеров-младотурок не остановило кровавую бойню, а, по сути, эти войска спровоцировали вторую волну насилия; что многие из тех, которые были известны как участники этих кровавых событий, не были осуждены; что многие жертвы, пережившие массовые убийства, были арестованы или даже казнены без всякой на то причины; что армянских делегатов, отправленных в Киликию, не пустили в Адану; что денежные средства, отправленные Патриархатом в адрес городского архиепископства, никогда туда не пришли, и, наконец, что турецкие правительство и пресса в целом свалили вину за «события» на самих армян, которых они обвинили в организации восстания[536]. Армянские парламентарии отмечали, что насилие сопровождалось другими формами преследования: видные люди были арестованы, школы разрушены, церкви и дома сожжены, а те которые уцелели в ходе резни, были обысканы и разграблены; женщин и детей похищали; сразу же после событий были введены налоги; оставшиеся в живых были лишены еды, а в некоторых деревнях армян принудительно ассимилировали. Все это напоминало методы, использованные при режиме Абдул-Гамида[537].

Армянские депутаты также отмечали, что даже присутствие нескольких английских, американских, французских, русских и итальянских линкоров в порту Мерсин, в двух часах пути от Аданы, не помешало армии развязать вторую волну массовых убийств; военные даже позволили оказать продовольственную помощь оставшимся в живых, которые в оцепенении бродили по улицам[538]. Для армянских представителей очевидным приоритетом было как можно быстрее прийти на помощь оставшимся в живых. Армянская палата депутатов немедленно направила медицинские бригады и колонну спасателей в Киликию. Их задачей было распределять продовольствие и одежду среди жителей района и взять под опеку сирот, которых насчитывалось в июне 1909 г., через два месяца после бойни, около 7000[539]. Палата также намеревалась, кроме всего прочего, потребовать объяснений от правительства, хотя одновременно проводила и свое собственное расследование в районе[540]. В меморандуме, который она представила Блистательной Порте, выдвигались следующие требования: 1) освободить всех задержанных армян; 2) людей, которые были насильно исламизированы, отправить домой; 3) девушек, которых «выдали замуж» за мусульман, вернуть в свои семьи; 4) выжившим, ставшим бездомными, выплатить компенсацию и вернуть похищенное имущество; 5) нового вали Мустафу Зини отозвать; 6) арестовать всех виновных; 7) организовать продовольственную помощь всем оставшимся в живых, и так далее[541].

В начале июня патриарх Егише Турян, который сменил Измирляна (избранного Католикосом Армении), был очень вежливо принят султаном, великим визирем и министром внутренних дел. Армянская делегация высказала ряд жалоб, в частности: суды, учрежденные в Киликии для того, чтобы выносить решения в отношении бунтовщиков и других убийц, были образованы из главных организаторов резни, которые осудили и повесили шесть армян; несколько архиепископов, в том числе архиепископ Мараша, которые оказали сопротивление нападениям, в настоящее время преследовались судом; а правительство и турецкая пресса продолжали изображать резню как восстание армян[542]. Патриарх предложил, в свою очередь, чтобы смешанной парламентской комиссии по расследованию были приданы полномочия исполнительной власти и она отправлена в Киликию, а также потребовал, чтобы на военные суды, учрежденные в Константинополе, была возложена обязанность привлекать виновных к ответственности.

В ходе дебатов, состоявшихся в Армянской палате 21 августа 1909 г., выяснилось, что, хотя доклад Бабикяна не был зачитан перед османским парламентом, нескольких фрагментов, появившихся в прессе, оказалось достаточно, чтобы поставить правительство в неловкое положение. Его представители говорили армянским парламентариям в частных беседах, что было трудно наказать виновников резни, так как это могло возбудить мусульман, которые не потерпели бы никакого, даже минимального решения «в пользу» армян[543]. И действительно, все указывало на то, что армянский политсовет и армяне — депутаты парламента пытались прямо решать проблемы в сотрудничестве с правительством и КЕП, хотя палату, вероятно, не всегда информировали о ходе парламентских дебатов.

Армянская пресса была, конечно, менее осторожной, пользуясь относительной свободой, которая все еще действовала в этот период. Сурен Партевян, автор редакционных статей в газете «Бюзандион», был одним из первых армянских журналистов, которые откровенно выразили то негодование, которым была охвачена большая часть армянского сообщества. Комментируя вторую резню в Адане, направленную на безоружное население, он восклицал: «После этого кровавого трюка как можно обвинять в чем-то эти безмолвные трупы людей, которые на этот раз даже не предприняли никаких попыток самообороны, не произвели ни одного выстрела, даже не бросили ни одного камня? Чем мы можем ответить на эти лживые обвинения? Как мы должны понимать их? Объясните нам… Если вы больше не хотите, чтобы мы жили в этой стране или вообще существовали на земле… Сколько еще нужно течь нашим крови и слезам из-за этой фантастической и бредовой легенды об “Армянском царстве”, в которую не верите вы сами, потому что вы не можете себе представить, чтобы армяне были настолько глупы, чтобы, в свою очередь, поверить в нее»[544]. Эти слова отражают не только возмущение, но и отчаяние, которое охватило многих армян, когда они увидели в результате этих событий, как мало ситуация изменилась. Другие, как автор редакционной статьи в ежедневной газете «Азатамарт», который комментировал деятельность парламентской комиссии по расследованию, были, скорее, цинично пессимистичны. «Было бы наивно, — писал этот автор, — ожидать, что справедливость восторжествует. Весь процесс, который сейчас идет, предназначен не для триумфа правосудия, а для опускания завесы на эту катастрофу, которая опустошила армянское население Киликии»[545].

Помимо этих общих деклараций, однако, стали слышны и обвинения, адресованные непосредственно правительству. Депутат Г. Зограб, очевидно, не помня себя, взорвался с трибуны османского парламента: «Правительство остается верным давней традиции отрицания фактов, как и в случае с событиями в Адане — оно отказалось признать количество жертв, хотя позднее официальная информация подтвердила это количество»[546]. Реакция многих депутатов-младотурок, которые были в принципе открыты для демократической практики, отражает османские реалии того времени: Зограба просто прервали, стащили с трибуны и избили. Другой показательный факт можно было наблюдать на следующем заседании парламента, состоявшемся 3 июля: Г. Зограб и Вардгес Серингюлян пытались отстоять законопроект о создании профсоюзов в Османской империи. Большинство депутатов относились к нему враждебно, хотя он и был внесен на рассмотрение фракцией младотурок[547]. Контраст между аргументами, выдвинутыми двумя армянскими депутатами, и реакцией на них — консервативной, по меньшей мере, некоторых их турецких коллег — иллюстрирует культурную пропасть между армянами и этими коллегами, не исключая и тех депутатов, которые слыли модернистами.

Несмотря на скромный прогресс в рассмотрении событий в Киликии — мы видели, как османский парламент и правительство занимались этим делом, армянские круги продолжали требовать, когда уже наступила осень, чтобы жертвы получили компенсацию за понесенный ущерб и чтобы им вернули их имущество. Учитывая политический и социальный контекст, который эти круги знали лучше, чем кто-либо другой, их упрямая настойчивость в требовании справедливости в стране, в которой до недавнего времени царило весьма ограниченное толкование этого понятия, может показаться удивительной. Армяне, однако, явно решили довести дело до конца и не идти на уступки. Проявив определенную гибкость в прямых переговорах с правительством и лидерами младотурок в течение лета, теперь они отказались довольствоваться просто обещаниями, поскольку дело представлялось им слишком большой угрозой для будущего и слишком явно противоречащим тем принципам, которые официально провозглашались младотурками.

25 сентября на открытом заседании Армянской палаты Н. Дживанян, также депутат парламента и иттихадист, пытался защитить правительство младотурок. Он выдвинул тезис о том, что после «Аданского дела» властям как раз удалось избежать дальнейших эксцессов и массовых убийств в восточных провинциях. Прерванный в разгар своего выступления громкими протестами со всех сторон, он уступил слово лидеру дашнаков X. Шахригяну, который выступал от имени армянского политсовета. Проанализировав ситуацию, Шахригян заявил, что члены совета, действуя совместно со своими армянскими коллегами из османского парламента, предпочли избежать обсуждения доклада парламентской комиссии (подготовленного Бабикяном) на заседании Османской палаты. Причиной было то, что большинство османских депутатов было явно против любого публичного оспаривания действий турецких властей. Члены политсовета и делегаты-армяне пришли к выводу, что если избежать обсуждения, то правительству будет легче двигаться в направлении того, что можно было бы считать желательным результатом[548]. Как только Шахригян закончил свое выступление, слово взял лидер гнчаковцев Гмаяк Арамянц. Он заявил о наличии преемственности между гамидовским и младотурецким режимами, хотя политика последнего, и не отличалась от первого, была гораздо искуснее «упакована» и проводилась за правовым фасадом. Арамянц добавил, что это проявилось в ходе судебных процессов в Адане — представлялось, что правительство не может на законных основаниях отменить вынесенные там приговоры.

Несмотря на несколько несогласных голосов, подавляющее большинство депутатов-армян старались поддерживать отношения с Блистательной Портой в поисках выхода из кризиса. Тем не менее армянский политсовет, чтобы ясно дать понять, что он не намерен уступать ни аргументам, ни угрозам властей, предложил патриарху Егише Туряну уйти в отставку. Турян сделал это 4 сентября в знак протеста против инертности правительства[549]. Тем не менее параллельно с этими обсуждениями, либералы и дашнаки продолжали поддерживать отношения с руководством Иттихада, которое, как они знали, было влиятельным. Отсутствие конкретных результатов и, по словам оппонентов армянского политсовета, неадекватность его политики вызвали падение либерального и дашнакского руководства палаты, которая приступила к выборам нового совета с консервативным большинством, вновь избранным руководителем стал неисправимый Минас Чераз[550]. Таким образом, «мягкое подбрюшье» палаты, в конце концов, всерьез приняло угрозы правительства.

В ходе дебатов, которые последовали за этими переменами в руководстве палаты, Г. Арамянц, поддержанный Г. Зограбом, указал на то, что избрание людей из старой школы — не лучший способ достижения оптимальных результатов. Кроме того, по его словам, такие люди совсем не знали, какова повседневная жизнь в провинциях; более невозможно, добавил он, отстранять политические партии от ведения дел. Г. Зограб, который занимал более примирительную позицию, напомнил, что он пытался, по возвращении из изгнания год тому назад, объединить интеллигенцию и партии в единый блок, с тем чтобы привести их к участию в политической жизни страны в предназначенных для этой цели рамках. В конце концов, по его словам, избрание партийных активистов в совет означает не превращение его в партийный придаток, а, скорее, попытку направления партийной энергии в сторону достижения консенсуса[551].

На самом деле тот кризис, который охватил армянские учреждения в результате событий в Киликии, стал выражением глубокого беспокойства в стане армянского политического истеблишмента. Газета «Бюзандион» сообщала о следующем обращении Зограба к палате: «Нельзя отрицать, что нынешнее правительство хорошо настроено по отношению к нам, так как мы очень хорошо знаем, что пять месяцев тому назад существовала реальная опасность того, что резня в Адане распространится на всю Армению, о чем свидетельствуют телеграммы и письма, которые попали в руки наших национальных лидеров»[552].

Информация, распространенная по сети всех европейских консульских учреждений в Анатолии, подтвердила, что такая опасность действительно существовала: «В течение некоторого времени среди нас распространился своего рода пессимизм: он состоит в том, что Османский комитет [КЕП]. если и не сам организовал массовые убийства в Адане, был, по крайней мере, не против них и получил от них большое удовлетворение. Очень важно прояснить этот вопрос, потому что нельзя отрицать, что Османский комитет контролирует нынешнее руководство страны и что его ориентация и решения имеют жизненно важное значение для армянского народа. Если в будущем Османский комитет хочет уничтожить армян материально и морально, то желательно, чтобы мы знали об этом прямо сейчас, так, чтобы мы могли не беспокоиться о своем будущем, то есть встали и покинули эту страну. Со своей стороны, мы изучали этот вопрос в течение шести месяцев. Мы знали о телеграммах и докладах, которые получал патриарх, и мы сами постоянно получали корреспонденцию от самых разных групп из регионов с армянским населением. Однако мы не можем сделать вывод о том, что Османский комитет хотел резни армян»[553].

Редакционная статья Кечяна не озвучила ключевой вопрос, который в то время волновал всех, а именно, был ли КЕП замешан в массовых убийствах или нет. Она, однако, выразила гнетущие сомнения и смутное ощущение того, что само присутствие армян в империи уже вызывало споры.

В декабре того же года Г. Хосровян представил, от имени нового руководства совета, доклад о реакции правительства на требования совета о возмещении ущерба. Хосровян заявил, что пятеро армян, приговоренных к смертной казни, были амнистированы и что сорок два человека, принимавшие участие в резне, были повешены, и что некоторые из заключенных были освобождены; но это в основном не затронуло организаторов резни, и ничего не было сделано, чтобы вернуть похищенных детей в свои семьи[554]. Несмотря на все это, католикос Киликии Саак Хабаян II, который подал в отставку в знак протеста в то же время, что и патриарх, передумал и попросил своего коллегу в Стамбуле Егише Туряна сделать то же самое. Таким образом, ключевой вопрос, о котором шли все дебаты палаты в 1908–1909 годах, был сформулирован: как далеко можно пойти в своих требованиях возмещения ущерба, а также обеспечения безопасности жизни и сохранности имущества армян, не спровоцировав новые погромы?

Это было в точности предметом нового часового выступления Г. Зограба, который попросил разрешения выступить на закрытом заседании, без протокола[555]. Это и понятно, так как казнь сорока двух убийц в Киликии стала очень эмоциональным вопросом для турецкого общественного мнения. Надо отметить, что те, кто нес основную ответственность за массовые убийства, не были наказаны, но и казни «вторых скрипок», однако, стало достаточно, чтобы привести к отставке премьер-министра Хильми-паши, на смену которому пришел Хакки, автор известной декларации, которая обвиняла в резне самих армян[556]. Некоторые депутаты считали, что киликийское дело стало прецедентом и что если палата не доведет свою борьбу за компенсации до конца, то нельзя будет рассчитывать на улучшения в судьбе армянского населения в провинциях, будь то возврат конфискованных земель или диктат со стороны курдских племен. В конце концов, палата обязала армянских депутатов османского парламента, особенно Григора Зограба, Амбарцума Бояджяна и Вардгеса Серингюляна, снова обратиться к их турецким коллегам. Важно отметить, что политсовет в то же самое время попросил патриарха возобновить свою деятельность[557]. Очевидно, что армяне решили не упорствовать в своих требованиях перемен, боясь спровоцировать дальнейшее насилие.

Роль Комитета «Единение и прогресс» в погромах в Киликии

11 марта 1909 г. константинопольская газета «Independent» сообщила, что доверенные лица армянской парламентской делегации ушли со встречи с президентом парламента Ахмедом Ризой, который заявил им без обиняков: «Берегитесь, если вы не прекратите создавать проблемы, вас всех вырежут». Вполне вероятно, что заявление такого рода объясняется тем, что Риза на миг вышел из себя, и ни в коем случае не может рассматриваться как доказательство желания партии связать резню с политикой. Тем не менее эта фраза Ризы дает нам представление о душевном состоянии второго по значимости человека в государстве и заставляет задуматься о той роли, которую на самом деле играл КЕП в киликийском деле. Тем не менее, кроме таких заявлений, как обвинения Зеки-бея, инспектора Управления османского долга и главного редактора журнала «Бегаб» — предъявившего напрямую обвинения Центральному Комитету младотурок[558], — у нас нет никаких доказательств того, что руководство Иттихада было непосредственно ответственно за массовые убийства в Адане. В то же самое время некоторые люди попытались выявить основные причины аданской бойни. Отец Ригал, внимательный наблюдатель, который был в Адане во время резни армян в апреле 1909 г., также попытался разобраться в них. Он писал: «Часто спрашивают: что могло стать причиной взрыва такого свирепого фанатизма среди мусульманского населения. В те незабываемые дни я был обязан поддерживать довольно частые контакты с различными органами власти. Могу сказать, что я никогда не слышал от них ничего, кроме припева: “Армяне убивают мусульман, армяне стреляют в наших солдат; армяне грабят и жгут…” Одним словом, “армяне — агрессоры”, что было полной противоположностью истине; или, опять же, “армяне — повстанцы, а мы просто подавляли восстание”, что вали дословно однажды сказал мне»[559].

Как и многие другие реальные наблюдатели тех событий, этот миссионер только поднял важный вопрос, выявив то, как власти описывали события, но не ответил на него. Действительно, это дело останется необъяснимым, если мы не оторвемся от местного контекста и не взглянем на уровень руководства движением младотурок.

В отсутствие убедительных свидетельств, для того, чтобы определить степень участия КЕП, нам остается внимательно понаблюдать за тем, как руководство или местные органы партии вели себя во время и после резни; исследовать ту позицию, которую она официально занимала, реакцию фракции младотурок в парламенте, когда киликийское дело было поставлено на повестку дня парламента, и то, как ее пресса судила о событиях. Такие косвенные свидетельства помогут нам, как минимум, выявить признаки соучастия или, по крайней мере, проявления солидарности с преступниками.

Что касается местных органов партии, то доклад Файка — Мостиджяна, как и парламентский документ Бабикяна, показывает без малейших обиняков, что наряду с вали и военным комендантом вилайета президенты и члены клубов КЕП в Тарсоне и Адане принимали непосредственное участие в организации массовых убийств в этих двух городах. Тем не менее КЕП не только отрицал эти факты, но даже отказался осудить такую сомнительную личность, как Ихсан Фикри[560], хотя было известно, что он взбудоражил местную общественность своими статьями, в которых обвинил армян, в частности, в сепаратизме и подготовке резни турецкого населения.

Также вызывают беспокойство и приказы, которые Адиль-бей, заместитель госсекретаря в министерстве внутренних дел, отдавал вали Аданы, требуя «защитить иностранцев», которые, в соответствии с гамидовской идиомой, означают «резать армян, но не трогать граждан зарубежных стран, ибо если этого не сделать, то Европа может с нас спросить». За такие приказы Адиль не только не был наказан, но оставлен на своем посту, а затем был повышен до звания советника великого визиря[561]. Не менее тревожным было поведение «Армии действия», возглавляемой офицерами-младотурками: она приступила ко второй волне резни в Адане 25 апреля, сразу же по прибытии в этот район. И что, наконец, мы должны сказать о реакции фракции младотурок в парламенте, которые избили армянского депутата, потребовавшего установить истину, и энергично протестовали против ареста вали Джевада и военачальника Ремзи-паши, хотя оба были однозначно признаны виновными в массовых убийствах в Мане?

Мы можем продолжить этот перечень вмешательств КЕП рассмотрением поведения офицеров-младотурок на первом суде военного трибунала по аданским событиям: он пощадил Джевада, Ремзи, Ихсана Фикри и их сообщников, но приговорил к смерти рядовых мусульман — участников массовых убийств и армян, которые сопротивлялись на своей родной земле. Разве мог ЦК в Салониках, который внимательно наблюдал за всем, что происходит, вдруг сложить руки и смотреть, как выносятся приговоры? Более вероятно, что он подбирал членов военного трибунала из рядов своих военных и инструктировал их перед отправкой в Киликию. Дело Ихсана Фикри — одно из самых поучительных: приговоренный к ссылке первым военным трибуналом после общего оглушительного шума, вызванного его первоначальным оправданием, он был вызван в Константинополь и встретился с великим визирем Хильми-пашой, которого он стремился запугать, более или менее открыто угрожая сделать признания. Как следствие, он был сослан в Бейрут, где вскоре умер при загадочных обстоятельствах.

Следует также отметить, что органы печати младотурок также прямо влияли на события, которые длились с апреля по июль, изображая армян как полностью виновных в своей собственной резне. Когда эта позиция стала шаткой, они замолчали.

В любом случае ничего, как кажется, не было оставлено на волю случая. Юсуф Кемаль, один из двух членов парламентской комиссии по расследованию, видел и говорил о вещах, которые не понравились Комитету, несмотря на его расхождения со своим коллегой Бабикяном. Мало того, что его текст не был никогда опубликован, он был щедро «вознагражден» должностью руководителя турецких студентов в Париже — к тому времени это был уже пожилой адвокат, — чтобы отправить его подальше от Стамбула. Наиболее значительным актом Комитета, однако, стало продвижение по службе тех должностных лиц, которые активничали в резне армян в Киликии, и понижение в должности или увольнение тех, кто преуспел в поддержании порядка в своих военных округах. Хаджи Мухаммед, майор албанской жандармерии в Сисе, который защищал местное армянское население, был отстранен от командования; подполковник Хурсид-бей, который спас Хаджина, был переведен в Румелию. И наоборот, Гусейн эфенди, бывший судебный исполнитель Мараша, которого военный суд ранее приговорил к нескольким месяцам тюремного заключения за то, что он помогал организовать нападение на армян своего города, был назначен следователем в Диарбекире[562].

Все эти факторы, которые мы обсудили в предыдущих главах, предполагают, по крайней мере, то, что Комитет «обеспечил сопровождение» резни и далее справлялся с ситуацией, которая возникла в результате, в соответствии с гамидовскими правилами поведения. Более того, есть основания предполагать, что именно он и организовал их.

По той причине, что «реакция» в Константинополе и погромы в Адане совпали, современники первоначально думали, что их ответственные и организаторы те же люди. Они также думали, в свете появления гамидовских прецедентов, что эти события, вероятно, можно записать на счет реакционных кругов или кругов, которые считались таковыми. Люди, которые планировали массовые убийства, без сомнения рассуждали аналогично. Кто получил максимальную выгоду от событий в Константинополе, так это в любом случае младотурки, которые, спекулируя на событиях, одновременно избавились от Абдул-Гамида (который был смещен парламентом 27 апреля 1909 г.)[563] и от всей либеральной оппозиции.

Тезис о том, что киликийская резня возникла как спонтанная вспышка насилия, является несостоятельным. Только приказ правительства, которое гарантировало виновным безнаказанность, мог побудить население идти грабить и убивать своих соседей. Более того, трудно представить, как губернатор, которому помогает местный военачальник, самостоятельно инициирует людскую и экономическую катастрофу такого масштаба (позже было доказано, что оба координировали резню на местном уровне). На наш взгляд, не может быть никаких сомнений в том, что эти опытные люди — а генерал Ремзи-паша был одним из организаторов гамидовских погромов в Марате 1895–1896 гг. — приказ начать массовые убийства получили сверху. Они смогли создать впечатление, что оказались в неуправляемой ситуации. Они также преуспели в управлении потоком «информации», как это было во времена Абдул-Гамида, на основании принципа, что жертвы должны быть изображены агрессорами, агрессоры — жертвами.

Кто отдал приказ? Кто велел высокопоставленным гражданским и военным чиновникам, а также местной знати организовать эти «спонтанные бунты»? Кто это был — государство, правительство или КЕП? Все указывает на то, что единственное учреждение, которое контролировало армию, правительство и основные государственные органы, а именно — Центральный комитет Иттихада — мог отдать такие приказы и убедиться в том, что они выполняются. С учетом обычной практики этой партии, можно представить, что приказы направлялись, в первую очередь, с помощью известных командированных делегатов, отправляемых из Салоник, которым не смел противоречить ни один вали.

Какой был смысл в совершении этих погромов? Не давая конкретного ответа на этот вопрос, мы можем рискнуть выдвинуть несколько правдоподобных объяснений. Экономическая динамика регионов и их исключительное географическое положение, при котором — а в турецких кругах часто подчеркивали это обстоятельство — армянское население, хотя и составлявшее меньшинство, приобрело значительное влияние в сельском хозяйстве и торговле, могли подстегнуть партию младотурок, одержимую идеей отуречивания всей страны, нанести удар по развитию региона, который был частично пощажен гамидовской резней 1895–1896 годов.

Армяне сталкиваются с реалиями младотурок сразу же после погромов в Киликии

Резня в Адане заставила Армянскую революционную федерацию (АРФ) пойти дальше, чем просто поставить под вопрос стратегию своего альянса с Комитетом Единение и прогресс» (КЕП) и младотурками, чьи ассимиляционные амбиции не были, похоже, уже секретом ни для кого. В связи с этим автор редакционной статьи в «Дрошаке» писал: «“Союз”, по замыслу Ризы, просто означает ассимиляцию. [Младотурки] хотят совершить то, чего и великим странам с высоким уровнем цивилизации по сей день не удалось сделать с этническими меньшинствами. Они думают, что это вдруг стало возможным — курьезность и политическая абсурдность видны в этом — для Османской империи ассимилировать, наконец, другие этнические группы, хотя эти группы имеют многовековое культурное наследие и, в совокупности, находятся на несравненно более высоком интеллектуальном уровне; они думают, что империя, наконец, сумеет растворить их в преобладающем тюркизме. Тем временем фракция, в которой доминируют младотурки, пытается создать, всеми и любыми средствами, законными или незаконными, полностью централизованную систему под гегемонией турецкого элемента, систему, в которой партия Иттихада могла бы сказать подобно Людовику XIV “Государство — это я”»[564].

Представляется, что к этому времени, то есть к концу апреля 1909 г., АРФ поняла истинные намерения своих партнеров. Следует, однако, сказать, что у нее не было другого выбора, кроме как поддерживать диалог с ними. Единственной альтернативой было вновь взяться за оружие и вернуться в подполье.

Автор той же редакционной статьи подвел баланс работы комитета младотурок и признал, что «восемь или девять месяцев правления комитета показывают его глубокое и возмутительное равнодушие к самым важным потребностям представителей других наций. Армянский элемент стал главной жертвой старого режима; и все же мы не наблюдали в диктаторской политике комитета никакого плана или какой-либо серьезной попытки помочь ему выжить или перевязать его кровоточащие раны. Земли армян остаются почвой для преступлений, как и при старом режиме, они по-прежнему кишат всеми известными гиенами прошлого — организаторами грабежей и резни, только теперь они — в форменной одежде»[565].

Таким образом, критика иттихадистов со стороны АРФ стала более точной: впервые КЕП был назван «диктаторским комитетом». Это обвинение, опубликованное в официальном журнале АРФ, — первое подобного рода после революции июля 1908 г. — также утверждало, что хорошо известные преступники стали депутатами благодаря поддержке младотурецкого «большинства», которое постановило, что «все, кто выступал за децентрализацию» — это «предатели отечества»[566].

Падение кабинета Хильми, вызванное казнью киликийских преступников, очевидно, стало предупреждением армянским депутатам, которые теперь поняли, что пределы возможного в их отношениях с турецкими коллегами достигнуты. Армянское руководство, даже несмотря на твердую позицию по киликийскому вопросу, продолжало утверждать, что Армения — неотъемлемая часть Османской империи, и единство империи важно для него. Именно поэтому все армянские лидеры одобрили законопроект, который постановил сделать военную службу обязательной и для немусульман, и активно работали над его принятием (в августе 1909 г.). Они поддержали эту реформу, потому что верили, что это поможет ускорить их интеграцию и сделать их полноценными османами. Однако они хотели, чтобы призыв молодых армян в армию сопровождался отменой налога за освобождение от воинской повинности, который заменил подушную подать на немусульман — налог, который слишком резко обозначил разницу в статусе между турками и христианами. Опасаясь, что религиозное давление будет перенесено в солдатские казармы, они также потребовали, чтобы в «смешанных» батальонах — формула, которую, наконец, выбрало правительство, — были назначены капелланы, которые имели бы такой же статус, что и имамы[567].

Воинская обязанность, однако, оказалась настоящим кошмаром для молодых армянских новобранцев. Симон Заварян, который провел 1909 и 1910 годы на равнине Муша, рассказывал своим товарищам в Стамбуле о побоях палками, всевозможных актах насилия, катастрофических санитарных условиях (в Муше не было казарм) и случаях дезертирства, к которым это все приводило. Он отмечал, что за последние три месяца в группе из менее чем 800 призывников было тридцать смертей. Он добавил, однако, что «самая страшная ситуация с албанскими [солдатами], половина которых уже исчезла». Дашнакский лидер также сообщил о подсчетах д-ра Завриева относительно новобранцев в Эрзуруме, где «за прошлый год умерло более 2000 солдат». Он указывал, что «такая смертность в десять раз выше, чем в зарубежных странах»[568].

Во время своего краткого пребывания в Сивасе Сапах-Гулян увидел там 500 армянских призывников со всего региона, которые были размещены в казармах вместе с 60–70 турками. Опасаясь восстания, командир гарнизона решил разоружить солдат-армян. Напряженность в отношениях между призывниками-армянами и младшими офицерами-турками дала о себе знать, когда офицеры потребовали, чтобы призывники называли себя османами, а не армянами. Они заставляли армян делать всю ежедневную работу и выносили им суровые наказания по любому поводу[569].

Другие политические вопросы только намеком упоминались на заседаниях палаты или, если того требовали интересы партии, осторожно формулировались в газетах с помощью утечек информации. Были, однако, исключительные случаи, как, например, 25 ноября 1911 г., когда, в отступление отравил, Григор Зограб выступил с почти двухчасовой речью перед депутатами по вопросу турецко-армянских отношений[570]. Он сделал довольно пессимистичный, но прагматичный анализ трех лет конституционного строя. «Было бы несколько наивно, — сказал он, — полагать, что в этой стране, просто провозгласив Конституцию, можно изменить общее отношение османского населения… [в чьих глазах] христиане никогда не могут быть ровней мусульманам, единственным, у кого есть права». Касаясь безопасности населения провинций, Зограб напомнил, что армянские депутаты в османском парламенте всегда сотрудничали в проведении совместной деятельности; он чувствовал, что пришло время что-нибудь сказать. Армяне, он утверждал, должны принять во внимание незрелость турок и действовать с осторожностью, поскольку, как всем известно, конституция — это пустая оболочка, как, например, провозглашение равенства всех граждан перед законом. В связи с этим было существенно, что христиане, составлявшие одну треть населения империи, были представлены только одной седьмой частью парламентского корпуса, а должности вице-спикеров или председателей парламентских комитетов были вообще вне досягаемости для нетурок. Если сам парламент не уважает принцип равенства, трудно ожидать этого от турецкого населения в целом. Приведя Адану в качестве примера, он также отметил, что парламент и правительство не желали осудить эти гнусности, и, в лучшем случае, предали суду только рядовых участников массовых убийств, продолжая при этом прикрывать главных организаторов резни. Сам он, как он рассказал, сделал публичное заявление в парламенте; и все знают, что его прервали турецкие коллеги, которые были просто в ярости. В тот же день правительство громко аплодировало, когда армян обвинили в насилии. В этих условиях, как заявил Зограб, он осознал всю глубину слепоты турецкого политического истеблишмента и, вместе с другими армянскими депутатами, стал добиваться лишь того, чтобы правительство признало после нескольких месяцев интенсивных обсуждений, что «армяне не несут никакой вины» за резню, что парламент, в конечном счете, признал. Что касается армян, которые были приговорены к смертной казни в Хаджине, то он напомнил, что для того, чтобы спасти их от казни, необходимо было спровоцировать отставку патриарха Туряна. Турян вернулся на патриарший трон только после того, как Джавид и Талаат предоставили официальные заверения, что младотурки сделают все необходимое для восстановления спокойствия в Киликии и Армении. Все это было достигнуто, как утверждал Зограб, благодаря разумной политической линии, без публичного разглагольствования, которое могло вызвать бурную реакцию турецкого населения. Чтобы улучшить положение армян на высотном плато, добавил он, мы добились назначения в некоторые районы честных вали, а именно: Джелал-бея в Эрзуруме, Бекира Сами в Ване, Исмаила Хаки-бея в Битлисе и Джемаль-бея в Адане. Еще более важно для него было то, что когда вали не давали курдам грабить или вымогать деньги и пытались отстоять права армян, курды угрожали эмигрировать или взбунтоваться. Кроме того, продолжал Зограб, в Константинополе имелось мощное курдское «лобби», с младотурками в своих рядах, которое одобряло практику запугивания, которую практиковали кочевники. Вместе со своими коллегами Зограб, по его словам, обратился к правительству с предложением закона, который позволил бы назначить инспекторов, обладающих исполнительной властью, чтобы избежать бесконечных судебных тяжб и, по крайней мере, положить конец захвату земель. По их настоянию власти согласились разработать законопроект и представить его в парламент, где он был, однако, решительно отвергнут большинством депутатов. После этой неудачи, как сообщил Зограб, армянские и некоторые иттихадистские депутаты стали рассматривать другие формулы, способные привести к правовому разрешению проблем; эти усилия, однако, еще не принесли свои плоды.

В более широком смысле Зограб высказал мнение, что ослабление партии младотурок, подавленной ультранационалистическими кругами, стало тревожным сигналом и что всеобщая резня армян могла разразиться в любой момент. Чтобы оправдать поведение правительства, он добавил, что оно боится спровоцировать восстание курдов на востоке, если улучшит положение армян за счет курдов, в тот самый момент, когда ситуация во Фракии такая взрывная и война неизбежна.

Это подведение итогов показывает, что армянские власти продолжали развивать свои отношения с младотурками. Некоторые замечания указывают на то, что внутреннее обсуждение привело армян к выводу, что предпочтительнее более не упоминать публично киликийский вопрос, прекратить попытки добиться его обсуждения в парламенте, а решать его тихо и тайно с младотурками. Другими словами, армянские круги пришли к точке зрения руководителей КЕП о том, что настойчивые требования армян о возмещении ущерба и наказании преступников могли спровоцировать новую резню.

У нас есть следы еще одной из таких встреч. Ее организовал делегат КЕП, который был послан в Константинополь в августе 1909 г. для того, чтобы предложить АРФ направить своих представителей в Салоники на «дружескую встречу». Там Арутюн Шахригян и Армен Гаро провели ряд встреч с Мидхатом Шюкрю и д-ром Назимом[571]. Как и при любом серьезном кризисе, КЕП вступил в контакт с АРФ в порядке, так сказать, оценки ее настроений и возобновления своего союза с армянской стороной. Несмотря на негативный общий итог, упомянутый выше, который Дашнакцутюн опубликовал в своем официальном органе вскоре после резни армян в Киликии, федерация не прерывала своего диалога с КЕП, более того, боевики АРФ даже спасли Талаата, Халила и Назыма от ярости повстанцев и откликнулись на призыв иттихадистов «направить добровольцев для спасения Конституции». АРФ была по-прежнему убеждена, что КЕП — единственный партнер, способный реформировать империю. После трех долгих совещаний представители этих двух комитетов, наконец, заключили соглашение с основными целями ведения совместной борьбы против консервативных кругов «для защиты отечества и его территориальной целостности» и реформирования управления «по принципу децентрализации». На включении последней формулировки настаивали дашнакские делегаты, а младотурки, вероятно, пошли на эту уступку, чтобы убедить своих союзников в своей доброй воле. Однако сомнительно, что КЕП действительно взял новый курс по этому вопросу.

Несмотря на угрозу резни, нависшую над провинциями Анатолии после актов насилия в Киликии, наблюдатели сходились во мнении, что после революции 1908 г. социально-экономическая ситуация в некоторой степени улучшилась[613]. Один из трех основателей АРФ отмечал в своем письме, что «эта разоренная страна стоит на пути к восстановлению. В течение года жизненный уровень населения вырос, по крайней мере, на двадцать пять процентов»[614]. Он также достаточно оптимистично подчеркнул, что трайбализм, который столетиями парализовывал регион, сходит на нет, поскольку «среди курдов тоже начал расти уровень сознательности. Во многих местах курдские крестьяне протестуют вместе с армянами против действий ага»[615]. В заключение он подмечал, что даже открыто исламистские разговоры таких племенных вождей, как Мусабег и шейхи, призывавшие к «единству вокруг шариата», «встречали в некоторых регионах сопротивление курдов»[616].

Главный вопрос, занимавший не только местные власти, но и оседлое население и местные комитеты дашнаков и иттихадистов, заключался в отношении курдских племенных вождей к новому правительству и его политике. Так, Комитет «Единение и прогресс» оказался перед сложной задачей: он хотел развиваться в регионе, но мог делать это, только заручившись расположением местных племенных старейшин, даже при культивировании «привилегированных» отношений с армянскими комитетами. Эти затруднения на местах, несомненно, объясняли то, почему КЕП не везде мог следовать универсальной политике сотрудничества с АРФ. Поэтому неудивительно, что дашнакские комитеты восточных провинций не имели тесных отношений с младотурецкими клубами, «членами которых были только ага»[617]. Неудивительно, что в случаях, когда высокопоставленное официальное лицо, например, Таир-паша, вали вилайета Битлис, включавшего в себя Муш, пыталось разрешить такие проблемы, как возвращение имущества, захваченного курдскими беками, местный клуб КЕП оказывал давление на Салоники в пользу отзыва такого лица. Вероятно, разрешению земельных споров, постоянно откладываемому властями, препятствовало политическое влияние едва завуалированных угроз со стороны племенных вождей. Контрольные комиссии, которым Стамбул поручал изучить земельный вопрос, возвращались в столицу, так и не проведя никакой серьезной работы[618].

Ситуация с безопасностью не везде была одинаковой. В целом долины меньше подвергались угрозам, чем горные районы. Так, район Сасуна, в особенности каза Хут, постоянно находился под угрозой нападений курдских племен, которые совершили здесь летом 1911 г. ряд убийств и угнали несколько сотен овец[619]. Эти случаи не были единичными. До июльской революции 1908 г. одна из сторон деятельности армянских фидайи состояла как раз в противостоянии кочевым племенам, нападавшим на сельских жителей. Однако после разоружения бойцов-фидайи эту задачу теоретически должны были решать жандармерия или даже армия — и тем и другим обычно трудно было контролировать кочевников, да и появлялись они слишком поздно. После обсуждения этих проблем Симон Заварян приходит к заключению, что единственный способ положить конец домогательствам — разоружить курдские племена, такие как племя Шеко, «поскольку нет возможности вооружить армян»[620].

Действительно, вопрос самообороны и неравенства между вооруженными курдами и беззащитным оседлым населением вставал снова и снова. Не проходило и года, чтобы армяне, особенно АРФ, не поднимали его перед правительством или КЕП. Например, в ноябре 1912 г. Западное бюро потребовало от Совета министров дать согласие на размещение в селах вооруженной охраны, хотя вряд ли кто-то питал иллюзии по поводу ответа. «Сомневаюсь, что они примут это предложение», — писал Заварян[621]. В АРФ слишком хорошо знали, что их деятельность при гамидовском режиме надолго отпечаталась в памяти младотурок, которые даже слышать не хотели о легализации сельской милиции, неизбежно оказавшейся бы под контролем дашнаков. Со своей стороны дашнаки не имели другого выхода, кроме продолжения легальной работы ради прогресса империи, от которого уже выигрывала немалая часть армянского населения, особенно в урбанизированных районах.

Социальный прогресс, развитие интеллектуальной жизни и системы образования, в пользу чего работали многие бывшие революционеры, не оставались не замеченными ЦК в Салониках. По словам Вагана Папазяна, депутата парламента из Вана, это вызывало у Комитета тревогу, и после конгресса в октябре 1911 г он принял более радикальную политическую линию[622]. Он видел подтверждение этих перемен в том, что после конгресса младотурецкие клубы в провинциях стали откровеннее в своей враждебности к армянским кругам[623]. Он упоминает о конфиденциальном циркуляре, направленном в местные клубы из ЦК Иттихада в конце 1911 г., в котором высказывалась просьба осторожно действовать с целью ограничения армянской активности в образовательной, культурной и экономической областях[624]. Папазян отмечал несомненное установление тесных отношений с курдскими кругами, которые до сих пор находились в твердой оппозиции к Иттихаду; КЕП сблизился даже с отъявленными бандитами, которые при невмешательстве властей начали притеснять оседлое население еще сильнее, чем прежде. Тревожная информация из провинций вынудила армянских депутатов потребовать от великого визиря Ферид-паши направить туда комиссию по расследованию. Однако большинством голосов парламента предложение было отклонено[625].

Другие признаки также указывали на сдвиги в стратегии КЕП в провинциях. Два видных деятеля АРФ — Кармен[626] в Муше и Марзпет[627] в Битлисе — подверглись открытому административному преследованию: им было запрещено заниматься любой политической деятельностью в соответствующих регионах. Восточнее, на южном побережье Ванского озера, был убит с особой жестокостью молодой школьный инспектор Мокса. Партийная пресса АРФ осудила убийство, выражая недовольство в первую очередь по поводу того, что не последовало никакого реального расследования этого преступления[628]. Депутат Вардгес Серингюлян даже провел два дня в тюремном заключении как директор стамбульской ежедневной газеты «Азатамарт», которая подверглась нападкам властей за критический тон. Иттихад никак на это не реагировал, игнорируя попытки вмешательства своих официальных союзников[629].

Совсем иной выглядела ситуация в западных анатолийских провинциях с более разнообразным этническим характером населения и значительным туркоговорящим большинством. Взаимное проникновение различных исторических групп населения наделило эти регионы большими культурными взаимосвязями, чем в племенных зонах на востоке. Благодаря отчету лидера гнчаковцев Сапах-Гуляна[630], который с мая по август 1911 г. объезжал районы Самсуна, Мерсифона/Марзвана, Амасии и Сиваса, мы можем лучше понять, как работали местные комитеты социал-демократической партии Гнчак (СДПГ) и клубы Иттихада, как воспринимало турецкое, греческое и армянское население перемены, произошедшие в стране с 1908 г., и активность «господ», которые приезжали из столицы с проповедями добра.

Едва сойдя на берег 10 мая 1911 г, Сапах-Гулян был приглашен посетить клуб иттихадистов в Самсуне. Его и депутата парламента Мурада (Амбарцума Бояджяна) приветствовали в Самсуне члены местного руководства младотурок, состоящего из мусульманских священнослужителей и военных чинов, а также инспектор КЕП по регионам Самсуна, Сиваса и Джаника Мустафа Неджиб. Последний здесь «все решал» и особенно заботился о замене правительственных чиновников иттихадистами[631]. В тот же самый вечер городской клуб гнчаковцев организовал собрание в помещении начальной школы, где незадолго перед этим член ЦК партии, младотурецкий пропагандист Омер Наджи провел беседу, которая оказала некоторое влияние на армянские круги, особенно торговые. Среди аудитории Сапах-Гулян заметил много турок, зачастую должностных лиц и иттихадистов, в первых рядах, а также греков-армянофилов. По свидетельству самого лектора, он безжалостно осудил национализм, который развивался в империи, толкая ее к разрушению. Иттихадисты слушали молча, делая пометки[632].

В воскресенье, 11 мая, в том же помещении Сапах-Гулян прочел вторую лекцию по «экономическим вопросам». Среди аудитории снова были младотурки в сопровождении переводчиков. Верный своему обыкновению лидер гнчаковцев осудил в своем выступлении политику младотурок, рассчитанную, по его словам, на доведение нетурок до экономического краха и переход экономики в руки доминирующей нации[633]. Очевидно, эти жесткие нападки не оставили младотурок равнодушными, их беспокоило воздействие, которое слова Сапах-Гуляна могли оказать на местное население. Случай для обмена мнениями по этому вопросу представился сам собой, поскольку в традициях таких партийных обществ был ответный визит к «гостям». Делегация иттихадистов во главе с Мустафой Неджибом отправилась в самсунский клуб гнчаковцев и начала разговор на тему армяно-турецких взаимоотношений, «уже не таких теплых, как в первые месяцы после конституционной революции». Как пишет Сапах-Гулян, причина состояла в том, что аданская резня, также как и политика правительства и КЕП, особенно ее «узкий национализм», угнетающе подействовали на пыл самых оптимистично настроенных. У визитеров не было недостатка в аргументах в пользу централизаторской политики Комитета, которая, по словам Мустафы Неджиба, была единственным способом удержать страну от распада. Он даже утверждал, что «малейший шаг в направлении децентрализации будет означать разрушение страны»[634]. Критикуя гнчаковцев за их план децентрализации, инспектор иттихадистов тем не менее заключил, что гнчаковские клубы выполняют достаточно важную задачу просвещения населения всех национальностей и стимулируют людей проявлять инициативу для развития страны[635].

Во вторник, 16 мая, Сапах-Гулян прибыл в Мерсифон, где его встречали представители каймакама и трехтысячная толпа, включающая турок. Позднее вечером местные иттихадисты, турки и армяне, нанесли ему визит вежливости. Утром в среду, 17 мая, он участвовал в собрании гнчаковцев города: в местном отделении партии состояло 450 мужчин и 30 женщин[636]. Здесь прошло обсуждение всех проблем повседневного существования. Так, например, мы узнаём, что при установлении норм налогообложения стоимость армянских домов систематически завышалась, а стоимость турецких — занижалась. Между прочим, Сапах-Гулян отмечает, что после восстановления Конституции в Мерсифоне состоялись выборы мэра. Армянин победил своего конкурента, но его победа была оспорена в жалобе от имени мутесарифа Амасии под тем предлогом, что в выборах участвовали люди, не имеющие права голоса. Комиссия по расследованию нарушений подтвердила победу армянина, однако вали Сиваса объявил ее недействительной. Согласно информации из местных источников, вали действовал по инструкции из ЦК в Салониках, где предположительно говорилось о том, что «с незапамятных времен армяне не занимали подобные должности, следовательно, это может вызвать раздражение мусульманского населения»[637].

Отметим также, что в 1911 г. в Мерсифоне начался бойкот армянских компаний и магазинов, а армянских портных и сапожников принудили взять себе турецких подмастерьев[638]. Это свидетельствует о том, что основа младотурецкого проекта «национализации» экономики была заложена уже тогда.

Темой собрания 17 мая в помещении школы Саакян в Самсуне был «национальный вопрос и социал-демократия» — один из самых излюбленных предметов гнчаковцев. Присутствовало не меньше 1500 человек, включая местных турецких и армянских иттихадистов. Чтобы подкрепить свою атаку на тюркизм КЕП, Сапах-Гулян указал в речи на то, что империя была создана не из одной нации, а из нескольких[639]. Отношения гнчаковцев с лидером младотурок Мерсифона Османом эфенди были не более чем вежливыми. Он наблюдал за всем происходящим в городе, следуя инструкции иттихадистов о том, что решения, «затрагивающие жизненные интересы государства», должны находиться в исключительном ведении членов клуба[640]. Встреча гнчаковцев с каймакамом — греком по имени Константин — была гораздо теплее. Каймакам без колебаний поделился проблемами, которые у него возникли после отказа вступить в ряды Иттихада [641]. Во второй встрече участвовал шеф полиции Махир эфенди, ванский армянин, похищенный в детстве и воспитанный турецкой семьей в Мерсифоне. Языки у присутствующих развязались, и каймакам сообщил Сапах-Гуляну, что иттихадисты тайно возбуждают мусульманское население против нетурок и партийные клубы вооружают своих членов. В конечном итоге он предложил ему соблюдать большую осторожность и не обманываться демонстрациями вежливости и уважения со стороны активистов младотурок[642].

Следующей остановкой революционера-гнчаковца стала деревня Сим-Хаджикёй, где 25 мая его приветствовала большая толпа греков, турок и армян. Вскоре Мустафа Неджиб, который, по-видимому, следил за Сапах-Гуляном, нанес ему неожиданный визит в сельском клубе гнчаковцев, сопровождаемый мэром и муниципальным врачом[643]. На банкете, устроенном греками и армянами деревни в честь армянского гостя, младотурки и гнчаковцы по-настоящему померились силами Местный младотурецкий клуб занимался созданием иттихадистских школ, «где все бы обучались одинаково, поскольку все являются оттоманами», тогда как армянские и греческие социал-демократы руководили собственными школами. В конфронтации по поводу системы школьного образования столкнулись друг с другом две разные концепции османского общества. Только муфтий, который был одновременно богатым землевладельцем, находился в открытой оппозиции к младотуркам, не страшась расправы[644] Во время встречи с Сапах-Гуляном мусульманский священнослужитель безжалостно критиковал младотурок, которых считал узурпаторами, «озабоченными прежде всего своими личными интересами» и всегда пытающимися отнять у людей деньги под разными предлогами: покупка боевых кораблей, открытие школы, поддержка армии[645]. Муфтий также указал, что общественными школами пренебрегают, поскольку их заменили школы Комитета, где детей учат говорить, что они турки. Под конец он сообщил, что Мустафа Неджиб вместе со своими сторонниками посетили его с предложением не сдавать землю в аренду армянам, а только крестьянам-мусульманам[646]. Вся эта случайная информация, подбираемая по ходу, позволяет, мазок за мазком, нарисовать картину повседневного иттихадизма и того, как националистическая идеология Комитета проводилась в жизнь в провинциях.

В конце мая Сапах-Гулян прибыл в Амасию, где его приветствовали депутат парламента от города Исмаил-паша, члены местного младотурецкого клуба и группа гнчаковских активистов (в партийных рядах здесь насчитывалось 350 членов) во главе с Минасом Ипекчяном и д-ром Айказуном Табибяном[647]. Остановка в городе, который имел репутацию процветающего, еще раз позволила составить представление об атмосфере в провинциях после революции. Традиционное собрание в клубе гнчаковцев, снова в присутствии младотурок, имело тему «Социал-демократическая партия Гнчак и парламентская система». Оно привлекло множество народу и предоставило возможность для острых дебатов. Однако визит Сапах-Гуляна 31 мая в клуб иттихадистов стал более поучительным. Здесь он застал людей, играющих в нарды и курящих кальян, — все они были знатными турками города[648]. Д-р Табибян объяснил гостю из Стамбула, что большинство армян присоединились к КЕП во время революции 1908 г., чтобы поскорей забыть ужасы прошлого. Однако это продолжалось не более двух-трех месяцев. Их пыл охладили делегаты из Салоник — армянские активисты не были приглашены на встречи, и их исключили из местных руководящих органов. Говорили о наличии циркуляра из ЦК иттихадистов с требованием обеспечить доступ в местные руководящие партийные органы только мусульманам. В результате армяне вышли из КЕП и с тех пор «менее благоприятно настроены» по отношению к нему.

Другое откровение д-ра Табибяна стоит того, чтобы на нем остановиться. Он подтвердил, что в 1909 г. его друг и президент младотурецкого клуба Амасии Халим эфенди сообщил, что во время аданской резни ЦК в Салониках послал клубу телеграмму, направленную и другим эшрафам («eşraf») с требованием напасть на армян. Так или иначе был установлен тот факт, что мусульманское население наводнило рыночную площадь. Халим и Табибян направились к мутесарифу, черкезу Бекир Сами-бею[649](который утверждал, что имеет армянское происхождение), чтобы просить о вмешательстве. Сами-бей отправился на рынок и заявил: «Если хотите напасть на армян, вам придется переступить через мой труп. Если вы осмелитесь напасть на армян, я обращусь к моим соотечественникам-черкесам в Токате, и они всех вас вырежут». После двух напряженных дней спокойствие удалось восстановить. Халим был освобожден от должности президента местного клуба КЕП. Следует также отметить, что депутат парламента Исмаил и вся его семья выступили против запланированного нападения, многие подозревали, что беспорядки спровоцировал Мустафа Неджиб, который уже взял под свой контроль все клубы КЕП в регионе[650]. Среди других фактов, приведенных С. Сапах-Гуляном, можно отметить, что политика «национализации» экономики действовала и здесь, поддержанная систематическими вмешательствами клуба иттихадистов в дела местной промышленности и коммерции. Одни люди расклеивали в центре города объявления с призывом к приезжим торговцам не продавать товары армянам, другие на рынке предлагали людям не покупать товар у армян. Появлялись сообщения о том, что сады и огороды подвергались постоянным нападениям[651]. Невозможно проверить всю эту информацию, тем не менее она свидетельствует об определенной враждебности по отношению к армянскому населению и серьезном беспокойстве среди армян, которое, несомненно, было оправданным.

Следующая остановка Сапах-Гуляна в Токате показала, что и здесь, как и в городах, где он уже побывал, СДПГ удерживала лидирующие позиции среди армян и пользовалась неоспоримым влиянием, даже если противостояла консерватизму местного общества. На лекции, организованной в помещении для общественных собраний, не было ни одной женщины — «эта традиция все еще доминировала в жизни [в Токате]»[652].

Сивас представлял собой решающий этап путешествия Сапах-Гуляна. О его прибытии было объявлено заранее, поэтому все государственные чиновники и вся знать приветствовали его у ворот города и сопровождали до клуба гнчаковцев, которых в городе насчитывалось в 1911 г. не менее шести сотен[653]. Атмосфера в Сивасе была очень напряженной, в городе было достаточно небезопасно, поэтому армяне планировали организовать наблюдение за окрестностями и за рынком, особенно в ночное время[654]. В регионе, где армянское присутствие было гораздо более заметным, чем в предыдущих, торговля, ремесла и транспорт находились преимущественно в руках армян. На рынке армяне жаловались на бесконечные вымогательства со стороны турецких офицеров и знати. Им часто говорили: «Конституция не освободила вас от нашей власти, мы станем обращаться с вами так, как нам будет нужно»[655]. Такие выражения иллюстрируют особый статус, который имела каждая из групп населения.

После своего прибытия в Сивас 28 июня 1911 г. Сапах-Гулян узнал, что Мустафа Неджиб прибыл сюда незадолго перед ним и пытался посеять рознь между двумя армянскими политическими партиями. В этом городе, граничащем с исторической родиной армян, АРФ, вездесущая в восточных провинциях, и СДПГ, внедрившаяся в основном в западных регионах, сосуществовали без проблем. Как пишет лидер гнчаковцев, два комитета даже решили сформировать общий план самообороны. Хотя их позиции различались — дашнаки оставались приверженцами идеи сотрудничества с Иттихадом, а гнчаковцы открыто и публично занимали враждебную ему позицию, — постоянные провокации и некоторые подозрительные симптомы в конце концов встревожили местный дашнакский комитет, который занял позицию, более близкую к гнчаковцам — преобладавшей в Сивасе партии[656].

В течение нескольких месяцев, которые предшествовали приезду Сапах-Гуляна, армяне обратили внимание на множество собраний, происходивших в домах влиятельных граждан города турецкого происхождения. В конце концов, выяснилось, что их участники принадлежат к антииттихадистским кругам Сиваса, следовательно, собрания не были направлены непосредственно против армян. Оставило свой след и другое событие: по улицам армянского квартала были рассыпаны отравленные конфеты, ничего не подозревавшие дети подбирали их и ели. Двое умерло, нескольких пришлось лечить от отравления. Люди подозревали, что за этим подлым актом стоял Иттихад[657]. Напряжение в Сивасе имело своей причиной не только турецко-армянское противостояние, но диктовалось также скрытым конфликтом между определенными кругами городской знати и младотурецкими властями. Распускались слухи с целью настроить мусульманское общественное мнение против армян. Сапах-Гулян сообщает о встрече в гнчакском клубе с турецкими ходжами. Они поинтересовались с явным беспокойством: правда ли, что армянский патриарх потребовал для себя права посещать заседания Совета министров наряду с шейх-уль-исламом? Многие были убеждены, что такого рода слухи распространяет Мустафа Неджиб, хотя все знали, что Социал-демократическая гнчакистская партия была единственной, выступавшей за запрет любых следов влияния религиозных культов на работу Совета министров[658]. Будучи студентом Школы политических наук в Париже и позднее, во время пребывания в изгнании во французской столице, Сапах-Гулян имел непосредственный опыт участия в дебатах об отделении церкви от государства и прекрасно знал, что означает светское государство. Но он также понимал, что в Сивасе оказался в мире, для которого подобные дебаты в целом чужды.

В совокупности все представленные здесь детали дают гораздо более отчетливую картину политики, проводимой КЕП. Именно его политика в провинциях позволила армянским партиям оценить конкретное содержание программы, выработанной ЦК иттихадистов. Здесь, в провинциях, младотуркам было сложнее скрыть свои этнонационалистические намерения, чем в столице. Однако решение провести внеочередные выборы для обновления парламента весной 1912 г. вынудило партии прийти к компромиссу и затушевать свои разногласия. В Ване власти объявили о переписи мужского населения. Французский вице-консул сообщал: «Из соображений осторожности городские жители предпочитают скрываться от нее, чтобы избежать воинской службы и налогообложения. Ввиду этого приведенные ниже цифры наверняка меньше истинных». Действующие члены парламента — Тевфик-бей, Ваган Папазян, шейх Таир — надеялись переизбраться при поддержке Иттихада и АРФ, заключивших предвыборное соглашение Их оппоненты — гнчаковцы, рамкавары и Либеральный союз — также объединились в поддержку своих кандидатов[659].

В Эрзуруме Вардгес Серингюлян и Армен Гаро также были кандидатами на переизбрание, снова при поддержке АРФ и КЕП[660]. Обоих избрали вновь, также как Мурада в Сисе/Козане, Назарета Тагаваряна в Сивасе, Гегама в Муше. Врач и член АРФ Дашнакцутюн д-р Ваган Бардзибанян, избранный в Смирне по списку КЕП, был среди новых депутатов парламента[661]. В Спирте был избран Назым-бей, «темная лошадка»[662]. Его отличало крайне редкое в то время происхождение — отец-мусульманин и мать-армянка. Он был чем-то вроде символа для Иттихада, мечтавшего о превращении всех оттоманских подданных в турецких граждан. В Ване д-ра В. Папазяна заменил Аршак Врамян[663], который имел гораздо больший престиж в собственной партии, знал турецкий язык и был хорошо известен юнионистским кругам в столице.

Армяне и младотурки в Стамбуле. Союз по расчету (1911–1912 годы)

Когда 4 октября 1911 г. после высадки итальянского десанта разразилась Триполитанская война, напряженность в столице достигла апогея. Этот акт колониальной агрессии привел, как часто случалось в Турции, к росту враждебности против христианского населения империи. Ваган Папазян отмечает, как в парламенте ухудшилось отношение к нетурецким депутатам: «Можно было подумать, что это мы высадились в Триполитании»[664].

Война началась в неподходящий момент, помешав претворению в жизнь планов КЕП, чьи первоначальные результаты в анатолийских провинциях мы обсуждали ранее. Создание «Turk Yurdu Cemiyet» («Общества Турецкой Родины») 3 июля 1911 г. Мехмедом Эмином, Ахмедом Агаоглу и Юсуфом Акчура[665] свидетельствовало о росте влияния националистов на младотурецкое движение через активистов, приверженных исламу и существующим институтам. Антагонистические течения раскалывали Комитет, и естественно было бы предположить, что радикальная ориентация националистов вынудит многих других присоединиться к оппозиции. Выход полковника Садыка и молодых офицеров его движения, которые сразу же присоединились к оппозиции, нанес Иттихаду серьезный удар.

Оппозиция почти полностью обновилась после ее ликвидации в августе 1909 г. Она была реорганизована созданием 21 сентября 1911 г. новой либеральной партии «Hürriet ve Ittilâf Fırkasi» («Партия свободы и согласия»). Возглавляемая Дамадом Ферид-пашой, полковником Садык-беем, д-м Риза Нуром, Шюкрю аль-Асеки и Риза Тевфиком, новая партия объединила практически все существующие оппозиционные течения, как консервативные, так и либеральные, и получила поддержку различных греческих и армянских кругов[666]. С. Сапах-Гулян отмечает, что с того дня как Иттилаф и Социал-демократическая партия Гнчак (СДГП) подписали соглашение о сотрудничестве, «опасения в иттихадистских кругах проявились со всей очевидностью». Он добавляет, что благодаря такому сотрудничеству его партия смогла влиять на политику Иттилафа, делая ее более прогрессивной. СДГП участвовала в организации и обучении отделений партии в провинциях[667]. КЕП объединил против себя всех: результатом стал триумф оппозиции на частичных выборах в Стамбуле в ноябре 1911 г.

Шестой съезд АРФ Дашнакцутюн — первый съезд партии в Стамбуле — проводился в тот же период времени, с 17 августа по 17 сентября 1911 г. Партия встала перед проблемой, решение которой уже нельзя было больше откладывать: поддерживать ли союз с Комитетом «Единение и прогресс»? В АРФ тоже росла оппозиция сотрудничеству с Комитетом, чья националистическая идеология уже стала очевидной для всех. В своих воспоминаниях Папазян пишет, что партия еще тогда решила разорвать отношения с КЕП[668]. Это крайне маловероятно: по сведениям из более нейтральных источников многие молодые люди в столице давали понять, что они далеко не обрадованы решением шестого съезда продолжать диалог с КЕП — стоит отметить разницу[669]. Один из основателей АРФ Ростом после своего прибытия в Стамбул для участия в шестом съезде партии обратил внимание на то, что партийное бюро в районе Пера больше не отвечает на приглашения расположенных по соседству подразделений и потеряло контакт с собственными активистами. Видимо, для борьбы с фрондой, наличие которой угрожало потерей доверия к партии, в клубе АРФ в Пере было созвано совещание. На этом совещании Акнуни, Шахрикян, А. Врамян, Р. Тер-Минасян и другие в итоге согласились обновить союз партии с иттихадистами, если последние согласятся на их условия: 1) бороться против отсутствия безопасности внутри страны; 2) сократить налоги; 3) прекратить политику тюркизации и исламизации; 4) установить реальное равенство перед законом, конституционный режим и гражданские свободы[670]. Можно задаться вопросом: не было ли это всего лишь тактическим приемом, призванным ослабить внутреннюю оппозицию доминирующей линии партии? В действительности руководство Дашнакцутюн в Стамбуле придерживалось двусмысленного отношения к младотуркам. Его отношения с КЕП, безусловно, остыли после резни в Киликии, но разрыв между партиями никогда не был окончательно оформлен.

Изолированный перед лицом оппозиции, набравшей новые силы, КЕП перехватил инициативу, начав с АРФ переговоры по поводу нового соглашения. Обсуждения по этому вопросу остались тайной, о них не упоминается ни в одной из официальных публикаций Дашнакцутюн. Чтобы составить о них некоторое представление, мы должны обратиться к оппозиционной газете[671]. В разоблачениях Сапах-Гуляна утверждается о наличии в действительности двух соглашений. Одно из них, подписанное 11 ноября, было предназначено для внутреннего пользования и касалось предстоящих выборов в парламент. Содержание другого, тайного соглашения, подписанного в январе 1912 г., никогда не предавалось огласке. Однако лидер гнчаковцев описывает его в деталях в серии статей, посвященных отношениям между дашнаками и иттихадистами и опубликованных через 18 месяцев после заключения соглашения. Они позволяют сделать удивительное открытие — большинство пунктов соглашения было посвящено Персии, точнее, деятельности тамошнего дашнакского военного руководителя Ефрем-хана. Мы впервые видим, как международный аспект деятельности Дашнакцутюн, действия партии за пределами Османской империи оказываются, при определенных обстоятельствах, предметом торга в ее переговорах с КЕП. Другими словами, ради того, чтобы добиться уступок от своих младотурецких союзников в османском контексте, Дашнакцутюн время от времени приходилось бросать на весы свое влияние в других регионах. Персия, о которой идет речь, стала не просто полем деятельности направленных туда дашнакских фидайи. Ефрем-хан и его бойцы были подлинными инициаторами конституционной революции в Иране; они представляли собой силу, которая возглавила прогрессивные группы в стране и познакомила их с революционными идеями[672].

Январское тайное соглашение 1912 г. предусматривало сдерживание со стороны АРФ действий Ефрем-хана в Персии, которые поощряли русские амбиции. Партия согласилась не проводить в стране военных операций и не вовлекать османских подданных в другие виды своей деятельности в Персии. Согласно Сапах-Гуляну, Западное бюро немедленно направило соответствующие инструкции в партийный комитет в Персии, а также решило пересмотреть его пророссийскую позицию, призвав к прекращению действий Ефрема, который, как считали, выполняет указания из российской столицы[673]. Предполагалось, что Западное бюро жестко выступило против наступления Ефрема на Хамадан. Сапах-Гулян заходит так далеко, что высказывает предположение о возможном участии АРФ в убийстве лидера персидской революции 6 мая 1912 г., которое произошло при загадочных обстоятельствах у въезда в город[674].

Однако Комитет «Единение и прогресс» не придерживался условий пакта с дашнаками. Скорее всего, именно это побудило АРФ войти в диалог с гнчаковцами, направленный на заключение союза. Способ вступить в переговоры был достаточно интересным. Маневры начались в тот момент, когда лидер гнчаковцев Сапах-Гулян, чья враждебность к планам такого союза была хорошо известна, находился в поездке по провинциям[675]. Официально две армянские партии обсуждали заключение предвыборного соглашения.

Эднако движущей силой этого сближения был марксистский журналист Парвус, российский еврей, проживающий в Германии. Социалист Парвус, который установил контакт с несколькими лидерами гнчаковцев в Стамбуле, был основателем журнала «Millî İktisat» («Национальная экономика»), а также торговцем оружием и информатором германской разведки[676]. Было известно, что по запросу КЕП он перевел нескольких эмигрировавших грузинских социалистов в Стамбул, под свою защиту, а затем направил их в Аджарию, чтобы поднять там восстание против эоссийских властей. Обосновывая свой план сотрудничества двух армянских партий, он указывал на необходимость союза социалистических сил согласно решениям конгресса в Амстердаме. Часть активистов сочли эти обоснования убедительными. Чтобы решить вполне предсказуемые проблемы по установлению общего числа армянских депутатов, Парвус пообещал стать посредником между армянскими партиями и КЕП. Первоначальный вариант, похоже, заключался в том, что армяне получат 20 мест, из которых два или три будут отданы «нейтральным» кандидатам. Итоговое, зафиксированное на бумаге, соглашение предусматривало, что АРФ получит 9 мест, а СДПГ — 8, оставшиеся места достанутся той партии, которой удастся провести своих кандидатов[677].

Когда Сапах-Гулян вернулся в Стамбул, пакт был почти готов. По его оценке, Иттихад оказался в трудном положении, но ловко сохранил поддержку АРФ и теперь пытался привлечь на свою сторону партию Гнчак за счет подписания пакта между АРФ и СДПГ. Тем самым Парвус, как пишет Сапах-Гулян, «оказывал большую услугу КЕП»[678]. Процесс зашел так далеко, что лидеру гнчаковцев было нелегко переломить ситуацию. На очередной встрече в сентябре 1911 г., когда текст соглашения должен был быть окончательно согласован, К. Козикян, который представлял гнчаковцев, по предложению Сапах-Гу-ляна заявил двум дашнакским представителям, Папазяну и Акнуни, что он готов поставить свою подпись при условии, что ему покажут документ из ЦК Комитета «Единение и прогресс» «с официальной печатью» о согласии на «армянскую автономию». Дашнаки сослались на то, что им было дано устное обещание и они гарантируют его, что позволило Козикяну отклонить предложение[679]. На следующий день Парвус, как бывший посредник, бросился в клуб гнчаковцев и стал укорять своих товарищей социалистов за то, что, отвергнув соглашение, они пренебрегли его посредничеством. Он также доказывал, что присутствие двух социалистических партий в османском парламенте произвело бы отличный эффект в Европе, и добавил, что отказ СДПГ от соглашения «по узким националистическим причинам» действует против интересов социализма[680]. Ответ Сапах-Гуляна прозвучал в том же духе: очень жаль, что такой убежденный социалист, как Парвус, может поддерживать националистическую партию, «на совести которой резня в Адане, убийства, похищения, конфискации собственности, совершенные ради достижения целей турецкого национализма»[681].

Из этих примеров мы можем сделать ряд выводов о политической практике Комитета «Единение и прогресс». Он уже взял в свои руки главные механизмы госаппарата и мог использовать их так, как считал нужным, бросая крохи власти тем, кто соглашался служить Комитету или сотрудничать с ним. Теперь он искал способ выиграть время для осуществления своих планов. С этой целью он не колебался перед убийствами или ссылкой тех оппонентов которые представляли собой реальную угрозу, в то же время гарантируя безнаказанность преступникам. Напрашивается вопрос: не было ли следствием этого плана постоянное отсутствие безопасности в восточных провинциях — грабежи, похищения, резня в местных масштабах?[682] В любом случае в 1912 г. ситуация настолько ухудшилась, что в армянских кругах разразились бурные дебаты: с какой из партий следует заключать союз — с Иттихадом или Иттилафом? СДПГ была убеждена в необходимости постоянно беспокоить КЕП, не давая ему свободного времени для воплощения в реальность его планов («отвлечь его внимание от Армении», — как формулировал Сапах-Гулян) [683].

В провинциальных турецких кругах Иттихад тоже вызывал враждебность тех групп, которых раздражало постоянное вмешательство местных младотурок, часто не самых респектабельных личностей, в их внутренние дела. Бывало даже так, что армяне входили в эти турецкие круги в качестве миротворцев, с тем чтобы восстановить спокойствие: например, когда клуб иттихадистов в Эрба отказался утвердить назначение религиозного лидера, не состоявшего в клубе, или же после нападения на клуб иттихадистов в Балыкесире[684]. Более того, некоторые правительственные чиновники не разделяли политических взглядов младотурок — это продемонстрировал случай, произошедший весной 1912 г., когда каймакам Никсар, Ихсан-бей и командующий соответствующим военным регионом Сабих-бей передали руководству СДПГ «ценные» документы, с одной стороны, из ЦК юнионистов, с другой — из правительства[685]. Согласно Сапах-Гуляну все эти документы касались того, как следует поступать с армянами, какими способами «избавить страну от армян и получить контроль над всем их недвижимым и прочим имуществом». Командующий Сабих-бей мог бы даже объяснить, что Иттихад имел намерение истребить армян, «думая, несомненно, что мы, добавляет лидер гнчаковцев, не были об этом информированы»[686]. Статья в официальном органе гнчаковцев еще более ясно характеризовала турецкие намерения, какими они были, по мнению СДПГ: «При малейшем поводе… турецкий национализм, который сегодня взял под свой контроль правительство страны, безжалостно и без колебаний организует резню армян как историческую необходимость. И на этот раз резня будет беспощаднее, чем в 1895–1896 годах, более жестокой, чем во время катастрофы в Адане. Психология, которая содействует резне, устойчива, у нее глубокие корни… Совершенно ясно, что старые и новые представители турецкого национализма не имеют никакого желания признать идею существования, развития и жизнеспособности армянского народа»[687].

Однако такой точки зрения придерживалось меньшинство армян. Большинство ее не разделяло, даже если не стоило «ожидать большой пользы от конституционного режима», по словам Габриэла Норатункяна, который вскоре стал первым и последним немусульманином на посту османского министра иностранных дел, сказанным на обеде, куда он пригласил четырех дашнакских депутатов парламента и Григора Зограба[688].

При таких условиях легко представить себе атмосферу, царившую в Османской империи во время избирательной кампании весны 1912 г. Эти выборы, известные под названием «выборы большой палки», поразили не одного наблюдателя насильственными методами и запугиванием, с помощью которых Иттихад старался обеспечить победу своим кандидатам[689]. Врагом номер один считался Иттилаф, в рядах которого насчитывалось много бывших иттихадистов, особенно нетурок, снятых со всех ответственных постов в Иттихаде. В недели, предшествовавшие вторым парламентским выборам, обе партии обменивались взаимными ударами. Неудивительно, что большинство в новоизбранном парламенте принадлежало иттихадистам, и в некоторых армянских кругах электоральные интересы возобладали над сутью вещей. Саид-паша сформировал новый кабинет, где Мехмед Джавид вернулся на пост министра финансов. При этом режиме смена власти могла быть произведена только с применением силы. В мае-июне 1912 г. вице-президент Иттилафа, полковник Садык-бей, усилил давление на кабинет до того уровня, что можно было говорить о перевороте. Он пользовался поддержкой молодых офицеров, известных как «офицеры-спасители», большинство которых были выходцами из частей, расквартированных в Македонии[690]. 21 июля великий везир подал в отставку в пользу либерального кабинета, сформированного Гази Ахмедом Мухтар-пашой, куда вошел Норатункян в качестве министра иностранных дел. В некоторым смысле к власти впервые пришли люди, разделяющие взгляды принца Сабахеддина (если не учитывать краткое существование кабинета Тевфика в апреле 1909 г.).

Стояла цель — восстановить доверие к властям, особенно среди нетурецких групп населения, через применение выдвинутой принцем программы децентрализации, которая наделала столько шума. Вскоре после этих событий выяснилось, что Мехмед Талаат и Мустафа Рахми вернулись в Салоники, за ними последовали Джавид и д-р Назим[691].

Чтобы с уверенностью положиться на армию, Гази Мухтар назначил военным министром выпускника Сен-Сира генерала Назым-пашу. Назым был черкесом из Стамбула, которого маршал Гольц считал лучшим офицером османской армии[692]. АРФ не замедлила извлечь уроки из этих перемен. В декларации 18 июля 1912 г. Западное бюро объявило о полном разрыве с младотурками[693]. В тот же период было опубликовано несколько книг с очевидной целью выяснить истину о резне в Киликии[694].

Знаменательно, что только в середине сентября АРФ создала специальный комитет, в который входили Рубен Тер-Минасян и Себастаци Мурад. Его первое рабочее заседание состоялось в Стамбуле. На повестке дня стоял «вопрос самообороны» — партия обсуждала этот вопрос впервые после революции июля 1908 г. Участники заседания согласились, что проект организации самообороны потребует для своей реализации «годы и годы», что у партии для этого «недостаточно ответственных кадров и необходимых средств в провинциях»[695]. Было ли внезапное возобновление интереса АРФ к «самообороне» следствием ухудшения ситуации в восточных провинциях? Возможно. Можно также предположить, что мгновенное удаление АРФ со стамбульской политической сцены дало ей ранее отсутствовавший простор для маневра.

Армяне во время Балканского кризиса

Османская империя, стоявшая перед угрозой начала войны с того самого момента, как к власти пришел кабинет Гази Ахмеда Мухтара, согласно мнению экспертов того времени, была не в состоянии ее вести. Финансы находились в упадке, армия была плохо организована и деморализована из-за нескольких лет слабой дисциплины. Однако впервые в войне должны были принять участие немусульмане, их мобилизовали, как и других соотечественников. Патриотические призывы, таким образом, касались всех османских подданных, и армяне были не в последних рядах тех, кто поднялся на «защиту отечества».

Союз балканских стран, похоже, удивил даже европейских дипломатов, которые, несомненно, были озабочены судьбой османской части полуострова, но только с точки зрения реформ, к которым они надеялись принудить Блистательную Порту. Эксперты, которые занимались конфликтом, соглашались в том, что греческий премьер Венизелос мастерски скрыл свою решающую роль в формировании столь маловероятного балканского союза.

В сентябре 1912 г. в Стамбуле царила праздничная атмосфера, украшенная патриотическими чувствами. Самые большие энтузиасты рассчитывали отметить победу в Софии еще до конца года — Болгария была поставлена в разряд врага номер один империи. Либеральное правительство, составленное из опытных людей, прекрасно осведомленных о слабости армии, недостатке современного оружия и снаряжения, было против войны, как и парламентское большинство. Только младотурки, потерявшие большинство мест в новом парламентском собрании, вели активную кампанию в поддержку начала военных действий[696]. В статье, опубликованной 21 сентября 1912 г. в газете «Танин», полуофициальном органе Иттихада, Энис Авни-бей писал под псевдонимом Ака Гюндюз: «Каждое место, на которое я наступлю, должно покрыться кровью. Если я оставлю хоть камень на камне, пусть мой дом будет разрушен»[697]. Эта тоска по доброй битве отражала амбиции младотурок заработать на возможностях, которые открывала война, чтобы вернуть все территории, утерянные за последние несколько десятилетий. Возможно, то насилие, которое сопровождало недавние вторжения османской армии в Македонию и Албанию, объясняло заявление министра иностранных дел Норатункяна, помещенное в иностранной прессе, о том, что османская армия намерена соблюдать принятые цивилизованными странами правила ведения войны и в оккупированных ею регионах резни не будет. Днем 21 сентября партия Иттилаф организовала стотысячный митинг на площади перед мечетью Султан Ахмед. Одним из первых выступавших был Диран Келекян, главный редактор издания «Сабах», который объявил, что выступает за начало войны, и закончил свою патриотическую речь элегантной оборонительной формулировкой: «Либо османцы оставят за собой 30 миллионов могил, либо покажут Европе, из какого материала они сделаны, сокрушив балканские страны»[698].

Вечером того же дня на той же площади свой митинг под руководством Талаата провел Иттихад. Здесь присутствовало больше молодежи. Список выступавших включал самого Талаата, Гасана Фехми, Джемаледдина Арифа, Акопа Бояджяна и представителя АРФ Дашнакцутюн д-ра Карапета Пашаяна[699]. «В целом АРФ выступает против войны, которая несет народу нищету и лишения, — сказал он. — Однако партия может только подтвердить свое одобрение битвы ради защиты отечества против внешней агрессии». Хотя речь Пашаяна, близкая к официальной линии Дашнакцутюн, не отличалась крайностями патриотизма, тем не менее она подтверждала солидарность АРФ с прежними союзниками в трудных обстоятельствах (18 июля партия разорвала союз с КЕП). Последний из выступавших, Омер Наджи, который считался одним из пропагандистов КЕП, воззвал к «расовому духу», который не знал поражений. Наджи убеждал своих слушателей «плюнуть в лицо горстке малых наций, которые оскорбили семь веков существования турецкой расы»[700]. В этой атмосфере патриотического единодушия многие армяне записывались в армию добровольцами, так же как черкесы и курды. Однако следует отметить, что мобилизация не была проведена в Сирии, Месопотамии и восточных провинциях Анатолии. Заявления министра иностранных дел Норатункяна репортеру из «Le Temps» свидетельствовали о том, что он лично против начала войны[701].

Как Иттилаф, так и Иттихад искали армянской поддержки своей позиции. Однако иттихадистская оппозиция гораздо лучше знала, как мобилизовать большие толпы. Более того, несмотря на отстранение от власти, партия могла положиться на сети, созданные ранее во всех классах общества. Постаравшись извлечь выгоду из первых массовых демонстраций, она мобилизовала в первую очередь студентов университета, чтобы оказать давление на либеральное правительство Ахмеда Мухтара и дестабилизировать его. Лучше своих противников она знала, какие темы могут собрать людей вместе — отказ от исполнения 23-й статьи Берлинского договора, которая предусматривала проведение реформ в Румелии, идея равенства всех подданных империи — тема, симптоматичная для оценки состояния османского общества в тот период. Гораздо более впечатляющей стала студенческая демонстрация 24 сентября 1912 г., начатая сотней младотурецких активистов. Она быстро переросла в полувосстание и поставила в трудное положение правительство, чье негативное отношение к войне было непопулярным — демонстранты обвинили его в пресмыкательстве «перед балканскими странами»[702].

Таким образом, правительство оказалось между молотом общественного мнения, которое отличалось горячим желанием идти на войну, и наковальней в виде великих держав, которые выступали за ратификацию известного «закона вилайетов» от 23 августа 1880 г., который был призван реформировать местную администрацию и воплотить в жизнь статью 23 Берлинского трактата в тех регионах, которые балканские государства стремились захватить. Поэтому правительство вынуждено было опубликовать заявление, в котором осторожно подтвердило, что реформы все еще находятся на рассмотрении и что не может быть и речи о ратификации неконституционного закона. В то же время, однако, Норатункян пообещал западным послам, что статья 23 скоро будет применена; и это вызвало новые демонстрации. Чтобы избежать войны, Совет министров не имел другого выбора, кроме как пойти на уступки, требуемые балканскими странами, в частности ввести в действие статью 23 Берлинского трактата[703].

Легко представить, с какой легкостью иттихадистские сети смогли повернуть «турецкое» общественное мнение против реформ, которые были расценены как акт предательства, выгодный немусульманским группам населения империи, — их воспринимали как врагов, пользующихся поддержкой христианских держав. Разрываясь между надеждами, пробужденными обещаниями либерального правительства провести реформы, и тревогой, вызванной враждебностью общества к малейшим уступкам, армянские круги взяли на себя ответственность и призвали своих соотечественников к исполнению долга. Однако их выбило из колеи утверждение «Танин» о том, что в случае введения в действие статьи 23 в вилайетах европейской части Турции «за ней сразу же последует 61-я статья» — т. е. статья Берлинского трактата, касающаяся армянских провинций[704]. Причинно-следственная связь была высказана совершенно ясно, так же как и параллель между событиями на Балканах и в армянских провинциях Восточной Анатолии. Замечание в «Танин» давало яркое представление о том, каким Иттихад видел будущее империи, о его решимости сохранить территориальную целостность государства. Это оставляло армянам очень слабую надежду на то, что на востоке будут проведены малейшие реформы. Через несколько недель после поражения османской армии от Балканской коалиции Иттихад вновь попробовал пойти на сближение с АРФ, никак не комментируя свою публичную позицию в канун войны. Душой этого приглашения к сотрудничеству был Мехмед Талаат, который распространил его также и на Зограба. Ситуация была критической, и Талаат, соответственно, дал ряд обещаний, которые со всей очевидностью противоречили позиции, издавна занятой Иттихадом: он выступил с предложением ввести в действие закон о вилайетах 1880 г., разрешив аграрный вопрос (захваты земель) и наказав мародеров[705].

Западное бюро Дашнакцутюн с определенной тревогой наблюдало за первоначальными успехами балканской коалиции, осознавая, что армяне не могут ожидать никакой поддержки от Европы или России, если турки обратятся против них. Предостережение звучало в утверждении Симона Заваряна: «Важно, что в случае поражения турок они естественным образом захотят отыграться на армянах, которые представляют собой слабейшую группу населения и не могут себя защитить»[706]. Для таких опасений были основания. Во время Балканской войны и в последующие месяцы ситуация в восточных провинциях ухудшалась, частично из-за появления бежавших от войны боснийских мухаджиров; они в больших количествах наводняли армянские вилайеты. Эти беженцы и накал их негативных чувств по отношению ко всем христианам беспокоили Вагана Папазяна. «Мы опасались, — писал он, — что они, как саранча, сожрут все, что имеют армяне, и осуществят новую резню. Таким был дьявольский замысел правительства»[707].

На поле боя армянские солдаты исполняли свой долг, особенно при обороне Янины. Наблюдатели единодушно признавали, что они сражались храбро, отмечали компетентность армянских офицеров, которые особенно выделялись в артиллерии. Как и вся османская армия в целом, они тоже несли большие потери[708]. Однако в потерпевшей поражение, униженной стране это весило не так много.

Лидеры Иттихада особенно остро воспринимали события на фронте — как национальную и личную трагедию, как доказательство полного краха их грандиозных планов. Многие из них, как Талаат[709], спонтанно принимали решение записаться добровольцем, другие, как Джемаль, исполняли свой долг в качестве офицеров. Д-р Назым испытал унижение плена, он был арестован в историческом штабе Комитета «Единение и прогресс», когда греки захватили Салоники в октябре 1912 г., вместе с ним был арестован албанский депутат Дервиш-бей, глава одной из самых активных групп фидайи в комитете. Назым и Серез, доставленные в Грецию под усиленной охраной, по крайней мере, были избавлены от зрелища грабежа мусульманского и еврейского населения города, от убийств и насилий, совершенных греческими солдатами перед глазами потрясенных свидетелей[710].

Вся храбрость, влияние и ум генерала Назым-паши потребовались, чтобы остановить наступление болгарской армии в Чаталдже, в нескольких десятках километров западнее Стамбула, и освободить других лидеров младотурок, задержанных во время боев[711], при попытке бегства в столицу. Военный министр, презираемый лидерами КЕП, спас тех самых людей, от чьих рук он погибнет после покушения несколько месяцев спустя. В это время новые нерегулярные соединения младотурок сделали свои первые шаги на поприще подрывной деятельности, саботажа и политических убийств. Вскоре они примут наименование «Тешкилят-и Махсусе» («Специальная организация») и сыграют важную роль в подготовке отвоевания Эдирне в июле 1913 г.[712]

В декларации, опубликованной 25 декабря 1912 г., ЦК гнчаковцев, объект особой ненависти Иттихада, обобщил дилемму, перед которой оказались армянские политические силы после войны, положившей конец турецкому присутствию в Европе: «В этот критический час, в этот ужасный час, насыщенный событиями и чреватый последствиями, на горизонте маячит также Армянский вопрос, один из самых тяжелых, самых трудноразрешимых, он стиснут в стальном кольце самых неблагоприятных обстоятельств». Далее редакторы официального органа гнчаковцев указывали, что младотурки показали себя неспособными даже в самой малой степени осуществить реформы, что их конституция «была военной “конституцией”, которая доказала свое жалкое бесплодие с точки зрения интересов народа». Намекая на те средства излечения, которые лидеры младотурок предписывали стране, редакторы заключали, что иттихадисты «оказались не врачами, но ветеринарами, скорее даже мясниками, забивающими скот на бойне»[713].