Геноцид армян. Полная история

Унизительное поражение, которое нанесли Османской империи государства, возникшие из ее бывших европейских владений, привело к тому, чего Комитет «Единение и прогресс» боялся больше всего: кончине европейской Турции и переносу центра империи в Азию. Война, кроме того, сопровождалась колоссальными перемещениями населения. Согласно официальным источникам, порядка 500–600 тысяч беженцев были изгнаны из Румелии (историческое название Балкан. — Прим. пер.) и Македонии, и государство искало пути и средства их размещения в Малой Азии. В беседе с французским дипломатом посол Турции в Австро-Венгрии и бывший великий визирь Хильми-паша предложил «проект оживления Малой Азии» путем переселения туда этих беженцев — проект стоимостью 250–300 миллионов франков. В качестве вероятного места для переселения он предложил «район Аданы, [который] так плодороден, что похож на небольшой Египет», и выразил надежду, что французский капитал поддержит этот проект[714]. Этот географический выбор был, скорее всего, не случайным, а частью общей политики младотурок по переселению беженцев с Балкан в те места, которые они считали стратегически важными, даже если это противоречило интересам коренных жителей этих мест. Именно так обстояло дело в вилайетах с армянским населением.

Кабинету Камил-паши, которому пришлось вести войну, которой он не хотел, пришлось столкнуться с оппозицией младотурок, которые отказались от условий перемирия заключенного после разгрома османских войск. Либеральное правительство также находилось под давлением со стороны тех сил, которые требовали, чтобы оно приняло условия балканских государств. Государственный переворот, который сбросил кабинет Камиля 23 января 1913 г., положил, таким образом, конец политическому кризису, вызванному поражением Османской империи. Снова власть перешла из рук в руки силой оружия. Тем не менее важность этого события нельзя недооценивать: оно ознаменовало полное взятие контроля над исполнительной властью со стороны Центрального комитета Иттихада и полностью соответствовало его безошибочной милитаристской ориентации[715]. Военные деятели утвердились как защитники Конституции («Meşrutiyet») и свободы («Hurriyet»). Лучшее доказательство заключается в методах, которые младотурки использовали для захвата власти. Та легкость, с которой Энвер-бей и его сообщники смогли пройти сквозь все защитные барьеры, проникнуть в Блистательную Порту и застрелить военного министра Назим-пашу — не встретив ни малейшего сопротивления, вызывает, по крайней мере, подозрения. Есть все основания полагать, что часть дворцовой стражи была в сговоре с военными членами КЕП. Укрепление позиции милитаристов также подтверждается назначением — состоялось вечером 23 января 1913 г. — генерала Махмуда Шевкета, сильной фигуры на тот момент, на должность великого визиря, а также назначением в начале марта полковника Ахмеда Джемаля на вновь введенную должность «опекуна (или военного губернатора) Стамбула» и подполковника Халил[кут]-бея, молодого дяди Энвер-бея, на должность командира столичного гарнизона[716]. Однако новый великий визирь вскоре рекомендовал военным не вмешиваться в политику. Вполне возможно, что, препятствуя таким образом политизации армии, он реагировал на озабоченность фракции иттихадистского ЦК, которая пыталась освободиться от растущего доминирования «молодых офицеров» и умалить их влияние. Используя свое преимущество и играя на деморализации офицерского корпуса после поражения на Балканах, Махмуд Шевкет также предложил провести основательную реформу армии, если уж не удастся ее деполитизировать[717]. Вполне вероятно, что часть юнионистского ЦК положительно отреагировала на эту инициативу, а также на обращение Шевкета за немецкой помощью, которую она рассматривала как естественное продолжение первых экспериментов, проведенных генералом Гольцем[718]. Великий визирь и его сторонники наверняка предполагали, что приглашение кого-то извне поможет ограничить или даже остановить растущую политизацию офицеров. Но, поступая таким образом, Махмуд Шевкет предпринял лобовую атаку на фракцию партии, в поддержке которой он нуждался тогда, когда ему пришлось обезвреживать взрывоопасную политическую ситуацию, которую он унаследовал от кабинета Камиля. Его главной задачей было окончательное урегулирование конфликта на Балканах, то есть подписание мирного договора, подтверждающего сдачу Эдирне — как раз то, что молодые офицеры во главе с Энвером никак не хотели принимать[719].

Этот вопрос, несомненно, был доминирующим в дебатах на заседании Центрального комитета Иттихада, которое состоялось 31 января 1913 г. Однако главным следствием этого заседания, судя по тому, что мы знаем о нем, было утверждение растущего влияния Талаата на Комитет и решение партии обратиться к религиозным чувствам для активизации мусульманского общественного мнения. Сообщалось также, что именно на этом заседании Ахмед Агаев (Агаоглу) утверждал, что ислам в опасности, и призвал к священному союзу всех групп в империи и объявлению джихада[720]. Учреждение Комитетом в тот же день «Müdafa-i Milliye Cemiyeti» («Комитета общественного благосостояния»), наряду с образованием вскоре после этого (в июне 1913 г.) «Türk Gücü» («Турецкой силы») — военизированной организации, гимн которой написал Зия Гёкальп, — все это свидетельства глубокого беспокойства и радикализации движения. Более жесткий контроль над партийным руководством со стороны Талаата — несомненный результат этой напряженности. Талаат использовал свою растущую власть над партией для того, чтобы утвердить 16 марта 1913 г. майора Али Фетхи [Окьяра][721] и в качестве члена ЦК Иттихада, и в качестве его генерального секретаря, в надежде противодействовать растущему влиянию Энвера — лидера другой крупной фракции партии[722].

Великий визирь Махмуд Шевкет, который первоначально служил гарантом правительства младотурок, к этому моменту был уже просто пешкой без реального политического влияния, которая металась между двумя основными фракциями КЕП. В изоляции он делился своими заботами с доверенным лицом на тот день — Ахмедом Джемалем, который был подлинным хозяином Стамбула, несколько наивно раскрывая ему свои планы по реформе османской армии, которые состояли в том, чтобы отдать один армейский корпус в руки немецкого генерала и назначить немецких офицеров в состав Генерального штаба. По словам Джемаля, великий визирь считал, что это позволит ему контролировать политическую деятельность офицеров, связанных с КЕП[723].

Тем не менее у Махмуда Шевкета явно не хватало средств для того, чтобы подчинить офицерский корпус своей воле; несмотря на решение кайзера от 6 июня поставить одного генерала во главе немецкой военной миссии, он был не в состоянии продолжать достижение своих целей. Утром 11 июня во время следования по улицам Стамбула на пути к Блистательной Порте он был расстрелян четырьмя боевиками[724].

За несколько дней до этого, в пятницу 6 июня 1913 г., главные юнионистские лидеры провели совещание в Фенер Ялу, недалеко от района Хайдар-паша, с повесткой дня, которая гласила: «политическая ситуация в стране опасна». 10 июня, около 10 часов вечера, офицеры армейской части в Чаталдже, сторонники Энвера, провели демонстрацию своей враждебности и потребовали отставки кабинета Махмуда Шевкета. В противном случае офицеры угрожали, что «армия пойдет на Константинополь». По свидетельству одного хорошо информированного дипломата, «великий визирь хотел выйти из игры, но лидер партии Талаат-бей призвал Махмуда Шевкета оставаться на своем посту до конца в соответствии с принесенной присягой». Тем не менее французская разведка отмечала, что «тайный комитет находится в постоянном контакте с армией Чаталджи»[725]. Другими словами, ЦК Иттихада подстрекал «молодых офицеров» под руководством Энвера потребовать отставки кабинета министров, в то время как Мехмед Талаат, в свою очередь, требовал, чтобы великий визирь оставался на своем посту. Напряженность между двумя фракциями КЕП, очевидно, была отложена в сторону; и в рамках Комитета была достигнута договоренность о том, чтобы избавиться от генерала Шевкета. В ЦК, должно быть, решили, что лучше великого визиря убить, чем позволить ему уйти в отставку, — предположение, которое представляется тем более вероятным если вспомнить, что это убийство, приписываемое оппозиции, дало возможность Комитету «Единение и прогресс» объявить чрезвычайное положение в стране и ликвидировать всех своих противников раз и навсегда. Иттихад же тщетно старался, уже в начале марта 1913 г., продвигать идею о том, что секретарь принца Сабахеддина Сафвет Лютфи-бей готовил оппозиционный «заговор»[726]. Затея, однако, не дала желаемых результатов в виде подавления оппозиции. С убийством генерала Шевкета, как и во время «событий 31 марта» 1909 г., КЕП приобрел необходимые средства для нанесения смертельного удара по своим политическим противникам. Ко дню убийства, как отмечал французский дипломат, Талаат и ведущие члены КЕП «уже были полностью, вместе с Энвер-беем, на стороне военного губернатора Стамбула [Джемаль-бея]»[727]. Совершенно ясно, что Шевкет пал жертвой заговора, который был совершенно в традициях иттихадистов, которые воспользовались им для установления военной диктатуры. Последующие события развивались стремительно: КЕП, «который принял на себя власть после смерти Махмуда Шевкет-паши», проследил за тем, чтобы принц Саид Халим получил пост великого визиря, а затем приступил к аресту нескольких сотен человек[728] Через три дня Мехмед Талаат был назначен министром внутренних дел, а Халил [Ментеше] стал президентом Государственного совета[729]. Суды также сделали свое дело гораздо быстрее, чем обычно: уже 24 июня было объявлено, что двенадцать обвиняемых приговорены военным трибуналом к смертной казни — они были казнены в тот же день через повешение на площади Султана Баязеда[730]. «Авторы» убийства и лидеры оппозиции были осуждены и уничтожены в рамках одной спецоперации. Легальная оппозиция была объявлена вне закона: принц Сабахеддин и Шериф-паша были обвинены в подстрекательстве к убийству и приговорены к смертной казни заочно, то есть их вынудили остаться в эмиграции в Париже.

Военные поражения и повторяющиеся внутренние кризисы, вероятно, убедили юнионистов в необходимости реформирования имперских учреждений и администрации или, одним словом, взять на себя полный контроль над государством и его институтами. Комитет «Единение и прогресс», который до того времени не имел особого желания трансформироваться в политическую партию или прямо сейчас взять дела государства в свои руки, казалось, наконец, принял это решение или даже активно искал его.

Официальное взятие власти КЕП шло рука об руку с преобразованиями в самой партии: «молодые офицеры» во главе с Энвер-беем[731], не удовлетворившись уже просто «грязной работой» внутри ЦК, потребовали свою долю пирога. Лидеры Комитета, начиная с Мехмеда Талаата, отныне должны были считаться с фракцией Энвера. На некоторое время и Ахмед Джемаль, который занимал ключевой пост военного губернатора Стамбула, также стал, после убийства великого визиря, хозяином столицы и судьбы ЦК, и, как результат — другой центральной фигурой КЕП[732]. Согласно Н. Турфану, даже состав кабинета Саида Халима должен был быть представлен «молодым офицерам» для утверждения[733].

В этой связи Генеральный конгресс КЕП, который проходил с 18 сентября по 11 октября 1913 г., оказался исключительно важным. Не так много когда-либо было рассказано о тех решениях, которые он принял. Известно, однако, что идеологи, такие как Ахмед Агаев, главный редактор издания «Tercüman Hakikat», а также редакторы издания «Танин» Гусейн Кахид и Исмаил Хакки Бабан-заде, использовали конгресс для усиления своего идеологического влияния[734]. По словам французского дипломата, младотурки «как казалось, склоняются к идее административной децентрализации». Он увидел доказательство этого в законопроекте, который предусматривал наделение управляющих советами провинций правом утверждать местный бюджет[735]. Предполагается даже, что Фетхи-бей, который был избран генеральным секретарем конгресса, рекомендовал правительству «провести переговоры с армянами, чтобы заключить с ними такой же договор, как с арабами»[736].

Конгресс также пришел к выводу, что парламентская система хромает, и, соответственно, предложил ограничить продолжительность парламентских сессий четырьмя месяцами. Кроме того, было предложено дать Совету министров право издавать временные законы между сессиями «всякий раз, когда в них [будет] срочная необходимость»[737], — мы увидим, как это решение было использовано в 1915 г. для депортации и ограбления армянского населения. Однако самым важным решением этого конгресса стала внутренняя трансформация КЕП, который отказался от своего статуса «секретной» организации и официально стал политической партией[738]. Был разработан и принят комплект «подзаконных актов Комитета «Единение и прогресс», который предусматривал создание трех руководящих органов: 1) Генерального совета во главе с президентом и в составе пятидесяти членов, уполномоченного решать вопросы, связанные с общим управлением партией; 2) Центрального бюро в составе девяти членов, представляющих парламентскую фракцию и назначаемых президентом Генерального совета, призванного обеспечивать связь между КЕП и парламентом; и 3) Центрального комитета, избранного конгрессом и возглавляемого Генеральным секретарем; в составе ЦК было девять членов, не являвшихся ни сенаторами, ни депутатами парламента; на них была возложена задача контролировать все организации, связанные с партией в Константинополе и в провинциях[739].

Подзаконные акты также предусматривали реорганизацию деятельности клубов в провинции, роспуск их на уровне казы и сохранение их только в виде секций в крупнейших санджаках и столицах вилайетов[740]. Чтобы гарантировать выполнение намеченных планов, конгресс создал «Программный комитет» в составе Исмаила Хакки [Бабан-заде]; [Эйюба] Сабри-бея; Мехмеда Зии [Гёкалпа]; Эмруллы эфенди, бывшего министра образования; Гусейна Кадри-бея; [Кара] Кемаль-бея, депутата парламента из Константинополя; Ахмеда Несими, члена ЦК; Ахмеда Агаева; Али-бея, представителя КЕП в вилайете Мамурет уль-Азиз; и [Кучук] Талаат-бея, инспектора КЕП в Смирне[741].

Подзаконные акты также предусматривали, что местный комитет в каждом санджаке должен возглавляться «ответственным секретарем»[742], назначаемым Центральным комитетом. Эти ответственные секретари, которым должен был помогать комитет в составе от четырех до шести членов, руководили организациями в своем районе, созывали заседания комитета, составляли их повестку дня, организовывали собрания и назначали членов-корреспондентов. Подзаконными актами было установлено, что местные комитеты «должны были следовать инструкциям Центрального комитета»[743].

Конгресс избрал Бюро Генерального Совета в следующем составе: Ахмед Риза; Джавид-бей; Гусейн Джахид; Исмаил Хаки; [Петрос] Халаджян и Ахмед Агаев (который получил наименьшее число голосов среди всех избранных), а также генеральный секретарь ЦК Мидхат Шюкрю, бывший депутат парламента от города Сереза. Конгресс также избрал д-ра Бехаэддина Шакира, [Эйюба] Сабри-бея, д-ра Рюсухи-бея, д-ра Назима, Мехмеда Зию [Гёкалпа], бывшего депутата парламента от Диарбекира, Эмруллу эфенди, бывшего министра образования; Мехмеда Талаат-бея; [Кара] Кемаль-бея, инспектора Комитета в Константинополе и Риза-бея, инспектора ЦК в Бурсе[744].

Создавая Генеральный совет, иттихадистский ЦК (который сам был избран советом) несомненно надеялся обойти «молодых офицеров». Отказываясь от статуса тайной организации, он, без сомнения, надеялся получить взамен видимость респектабельности. Однако Пятый конгресс КЕП, который постановил, что центр принятия решений перемещается из подпольного ЦК в Генеральный совет — этот «парламент партии «Единение и прогресс», только укрепил централизм системы и ее влияние на провинции, поскольку ответственные секретари назначались самим ЦК, который прямо и полностью их контролировал.

Несмотря на эти изменения, Мехмед Талаат и его фракция по-прежнему зависели от офицеров-юнионистов, в особенности когда болгары напали на сербов и греков в ночь с 29 на 30 июня 1913 г. Чтобы выиграть от этой неожиданной возможности вернуть потерянные территории, КЕП нуждался в поддержке молодых офицеров. Несмотря на экономический кризис, нападение на Эдирне началось по призыву Талаата. 17 июля Энвер заявил, что правительство не поддастся давлению великих держав, которые призвали прекратить наступление, добавив, что он сам приказал войскам наступать. В тот же день Зия Гёкалп опубликовал свое обращение, озаглавленное «Новый Аттила», и призвал армию продвигаться вперед. Эти заявления, несомненно, были направлены на поощрение кабинета, не все члены которого одобрили эту операцию, оказать безоговорочную поддержку этой инициативе КЕП. В конце концов, именно Талаат получил санкцию Совета министров на марш императорской армии на Эдирне Ахмед Иззет[745], начальник штаба и военный министр, сомневался и даже возражал против возобновления военных действий, но был вынужден уступить давлению Энвера, который угрожал снять его с занимаемой должности. Захват древней османской столицы укрепил позиции клана молодых офицеров, которые нашли в Энвере своего символического представителя, даже несмотря на то, что город пал почти без сопротивления[746]. Но прежде всего этот неожиданный успех восстановил престиж Комитета «Единение и прогресс». Он также сделал антиевропейское, или — в более общем виде — антихристианское течение, которое доминировало в османском общественном мнении, еще сильнее, чем ранее. Эта «победа» не сняла того коллективного унижения, которое страна испытывала после разгрома в 1-й балканской войне. Скорее, она разожгла дух мести, который нашел свою цель в виде христианских общин в империи, которые ассоциировались с балканскими государствами и христианской Европой. Массовые убийства, совершенные солдатами в Текирдаге/Родосто с 1 по 3 июля 1913 г., возможно, были связаны с этой реакцией. Как это часто бывает, когда происходит такого рода насилие, пресса Стамбула исказила «события в Родосто», представив их как бунт, который армия вынуждена была «подавить». Корреспондент газеты «Когак», который лично был свидетелем этих событий, осудил неправильное их толкование со стороны турецкой прессы[747]. Он сообщал, что 1 июля причалила лодка с мужчинами-добровольцами, которые вызвались помочь навести порядок в городе, который оставили болгарские войска. Греческий митрополит, предстоятель Армянской церкви и представители органов местного самоуправления вышли приветствовать прибывших. Корреспондент газеты «Когак» сообщал, что солдаты окружили районы города; был застрелен армянин; жителей города охватила паника; и армянские лавочники спешно покинули свои лавки на базаре. По словам этого журналиста, армяне были прямой целью; и солдаты, которыми командовал Шериф-бей, знали, какие дома принадлежат армянам. Солдаты стали грабить дома армян и устроили резню в городе и особенно в окрестностях, где армяне были фермерами. Многим армянам удалось спастись, укрывшись в консульствах или в домах жителей-иностранцев. Скопления беженцев были представлены военным командованием в качестве доказательства взвивающегося восстания. Во всяком случае, именно такой слух военные пустили по городу, одновременно приказав армянам немедленно сложить оружие. Чтобы избегать возможных провокаций, армяне целую неделю скрывались в своих разбросанных по местности убежищах, в то время как их лавки были разграблены, поля выжжены, и мельница была частично разрушена. Благодаря вмешательству иностранных боевых кораблей армянское население Текирдага сумело выйти из этого взрыва насилия без больших потерь. Было подсчитано, что погибло около ста человек, не считая «пропавших без вести».

Нет сомнений в том, что это насилие было спровоцировано теми шагами по проведению реформ в провинциях, которые были предприняты армянскими организациями. Скорее всего, эти события следует рассматривать как четкий сигнал армянам со стороны КЕП — своеобразное фракийское дополнение к ежедневному насилию, творимому на востоке. Локальные массовые убийства происходили в то время и в других местах, в частности в Хаджине в марте 1913 г. и в Битлисе месяцем позже[748].

Ситуация в восточных провинциях во время Балканских войн

Планируемые реформы в армянских провинциях во многом сопоставимы с аналогичными планами реформ, которые власти тщетно пытались осуществить в Македонии. Хотя нельзя отрицать, что в македонском случае, как и в армянском, вмешательство Европы было частично мотивировано политическими и экономическими интересами, факт остается фактом, что в обоих регионах овальные проблемы безопасности и катастрофической экономической и социальной ситуации стали основой того давления, которое власти оказали на Блистательную Порту. Абдул-Гамид реагировал в некотором роде так, как турки часто делали, когда сталкивались с такими внутренними проблемами. На Западе (за исключением Германии) его энергичные методы характеризовались как «кровавые». С точки зрения Османской империи, массовые убийства были всего лишь законным ответом на требования, которые, как считали субъекты султана, были просто немыслимы, тем более что они исходили от подчиненных групп. Младотурки, конечно, унаследовали эти имперские традиции. Более того, как и Абдул-Гамид, они полностью сознавали то, каким образом эти традиции воспринимались на Западе, где стали объектами как презрения, так и восхищения, поскольку эффективные методы колониального и военного управления были там научно обоснованы. За годы своего европейского изгнания младотурки хорошо поняли то, в какой степени национализм способен концентрировать энергию и цементировать нацию. Однако, когда они рассматривали перенос этой европейской модели в Османскую империю, они столкнулись, с одной стороны, с группами, исторически ориентированными на жесткую структуру власти, и, с другой стороны, с «туркистами» — людьми, которые все еще не знали, что стали, по крайней мере по мнению некоторых идеологов, расовой категорией.

Армянские элиты, члены которых также получили образование в соответствии с западными моделями, которые тогда были в моде в Османской столице, вскоре задались вопросом о своем будущем месте в распадающейся империи. Некоторые круги армянского общества нашли собственные пути удовлетворения своих амбиций: они пошли на государственную службу. Другие вступили на путь революционной борьбы с целью секуляризации учреждений империи и внедрения в Турции «прогрессивной» социальной модели. Вопреки ретроспективной турецкой историографии, которая изображает армянских революционеров как сепаратистов и националистов, мы видим, что на протяжении четырех лет после июльской революции 1908 г., институты армянского сообщества занимали лояльные позиции и однозначно заявили о своем желании принимать участие в модернизации общества и государства. Однако резня в Киликии в апреле 1909 г., нарастание авторитарных тенденций в Комитете «Единение и прогресс» и ликвидация либеральной оппозиции, в конечном счете, убедили даже самых оптимистичных политических лидеров, таких как Акнуни, что младотурки никогда всерьез не планировали никакого улучшения положения армянского населения восточных провинций, а напротив — были полны решимости сделать жизнь этих армян настолько невыносимой, чтобы они предпочли изгнание. Бесчисленные отчеты, направляемые из провинций, свидетельствовали о заметном ухудшении ситуации. Начало этого процесса можно датировать 1912 годом — годом 1-й балканской войны. Циркуляр, с которым патриарх Ованес Аршаруни обратился к послам великих держав, проливает свет на позицию официальных армянских организаций:

«Армянский патриарх в Турции имеет честь препроводить при сем Вашему превосходительству перевод послания («takrir»), которое он вручил в субботу вечером Его светлости великому визирю. Нам бы не хотелось, чтобы эта инициатива была истолкована как попытка придать новую остроту вопросу о реформах в восточных провинциях. Уже более двух лет патриархат отказывается вступать в обмен соображениями с османским правительством по этому вопросу. Мы сожалеем, что правительство не в состоянии направить какие-либо свои искренние усилия на реорганизацию этих районов, находящихся в состоянии бедствия. В меморандуме, который патриарх представил Его светлости великому визирю 12 мая, он ограничился упоминанием в очередной раз того, что над армянами нависла угроза массовой резни. Он потребовал, чтобы были приняты эффективные меры для устранения этой опасности, которая растет с каждым днем.

Вашему превосходительству известно, что ситуация с армянами резко ухудшилась в период после Балканской войны. Неудачный исход этой войны усилил жаждой мести многовековую ненависть. По всей Анатолии над головами армян нависла угроза массовой резни. Они стали заложниками в руках мусульман. Если этой массовой резни до сих пор не произошло, то исключительно благодаря тому обстоятельству, что сами жертвы этих ужасающих преступлений отказались даже взывать к справедливости, опасаясь, что их поведение может быть истолковано как провокация. Правда, до сих пор им удавалось избежать массового истребления, но количество убийств не уменьшается, а увеличивается, и с некоторых пор сам характер этих убийств свидетельствует о явном намерении терроризировать армян. Оказавшись под угрозой насилия и массовой резни, армяне не могут рассчитывать на защиту со стороны государства и даже не вправе сами защищать себя. Стоит им приобрести оружие, их сразу же обвиняют в подготовке восстания. Бдительность правительства по отношению к армянам никогда не ослабевает. Действия правительства, которое все время подозревает, что армяне постоянно готовы взять в руки оружие, только подстегивают ненависть фанатичных масс… От Алеппо до берегов озера Ван армянский народ живет в постоянном страхе перед будущим. Вновь длинные колонны армянских семей потянулись к границе. Армяне вынуждены порвать те нити, которыми многовековая история и неустанный труд связали их с этой землей. Ввиду того, что такое положение армян стало невыносимым, а также ввиду бесплодности наших демаршей, патриарх, не теряя надежды на разрешение вопроса о реформах в Армении, вместе с тем просит Ваше превосходительство принять срочные меры, которые Вы сочтете уместными, с тем, чтобы избежать неизбежности массовой резни в Анатолии»[749].

Даже после обращения к дипломатам патриархат продолжал вести учет захватов и поборов, совершаемых в провинциях, а также информировать Блистательную Порту о том, что он этим занимается[750]. Он обращал внимание на «домогательства, которые государственные должностные лица применяли только к армянам», «одиночные убийства, конфискации имущества, похищения людей и акты мародерства», а также на отток населения, которое подверглось этим действиям. Патриархат, однако, не ограничивался составлением сводного перечня таких событий, но также интерпретировал их: «Эта ситуация показывает, что армяне больше не имеют права жить в Османской империи. Такое положение дел может привести только к уничтожению армянского элемента в указанных регионах; многочисленные заверения правительства о принятии мер, направленных на сохранение чести, жизни и имущества наших соотечественников, не имели никакого эффекта, а так как мне нечего добавить к тем мольбам, жалобам и протестам, на которые я уже обращал внимание, мне остается только взывать, следя за дальнейшей судьбой армянского народа — исключенного из общества — к совести и чувству ответственности османского государства и народа империи, а также к сочувствию цивилизованного мира».

Таким образом, стало понятно, что армянские организации, которые официально выразили свое мнение при посредничестве патриархата, оставили дверь открытой для прямых переговоров с Блистательной Портой, даже обратившись к властям с просьбой о вмешательстве.

Жалобы, сформулированные армянами в общих чертах, нашли свое отражение в конкретных реалиях. Среди эксцессов, которые перечислены в необнародованных меморандумах, подготовленных армянским патриархатом, мы находим разграбление сел Камикёль и Бизер 20 апреля 1329 (1913) г. разбойниками из казы Гарган (Битлис); перевод Шюкрю-бея, главы администрации каймакама) уезда Чарсанджак, за то, что он попытался вернуть армянам «имущество, незаконно захваченное агами»; «невыразимые грабежи, совершенные известным бандитом Саид-беем» в селении Дад-Бей, жители которого бежали в Битлис; «преступления беев» в селении Асрат (на равнине Муша), которое было покинуто своими жителями; нападение Хасо Ибрагима, «хорошо известного по своим преступлениям, на которого был выписан ордер на арест», на селение Элиох в казе Бешири (в вилайете Диарбекир), что привело к гибели двух человек; убийства и грабежи в казе Гавас (к югу от озера Ван), совершенные «грозным» племенем, которое также угнало две тысячи овец и убило двух пастухов-армян в казе Шатак; убийство армянского сборщика налогов; похищение четырнадцатилетней девочки в нахие Эдинджик (в казе Эркерк); похищение и убийство пяти человек из селения Горгор (Битлис) 13 мая 1913 г.; убийство четырех армян в казе Хизан, в селении Баниджан, и четыре других в Хароне; кража тысячи овец в том же регионе; многочисленные убийства и акты мародерства в санджаках Муш и Сиирт; блокирование всех коммуникаций, включая закрытие всех дорог между армянскими селениями в регионах Диарбекир, Битлис и Ван, и так далее[751].

Те же документы показывают, что акты насилия часто срывали проведение сельскохозяйственных работ и что группы разбойников «везде действовали безнаказанно», умножая масштаб похищений и вымогательств до такой степени, что армяне Эрзинджана и его окрестностей «в отчаянии и не в состоянии нести поборы, которые они вынуждены были терпеть», стали эмигрировать в Америку. В казах Силван и Бешири курды «лихорадочно вооружаются и продолжают убивать, грабить и терроризировать армян»[752].

Официально Блистательная Порта не оставалась равнодушной к этим жалобам и передавала их в соответствующие ведомства для принятия необходимых мер[753]. Тем не менее в своем ответе на жалобы великий визирь Махмуд Шевкет, основываясь, как он сказал на докладе, подготовленном министром внутренних дел Гаджи Адиль-беем, не колеблясь, поставил под сомнение жалобы армян, так что нам остается только гадать прежде всего о добросовестности местных и государственных властей. Заявления, которые министр сделал в газете «La Turquie» о том, что в Армении никакие реформы не нужны, так как там нет никакой опасности, все спокойно и жандармерия делает свою работу[754], ставят реальные намерения правительства под сомнение. Стамбульская пресса, со своей стороны, отмечала цинизм этого заявления высокопоставленного иттихадиста, вспоминая о его роли в резне армян в Киликии и, в частности, его знаменитую телеграмму, в которой он призывал местные власти следить затем, чтобы иностранные интересы были спасены![755]

Аргументы, представленные в ответе великого визиря на жалобы патриархата, показывают то, как Блистательная Порта трактовала этот вопрос[756]:

«Жалобы Вашего высочества о халатности правительства в преследовании бандитов и преступников не отражают реальной ситуации. Мало того, что военные силы направлены в Ширван и Гарзан для того, чтобы захватить и наказать бандитов, нарушающих общественный порядок в вилайете Битлис, таких селениях как Йашар Чето, Халме, Мехмед Эмин и Джемиль, но и сам вали отправился в Илуш для принятия мер по поддержанию общественного порядка. Генерал-губернатор Вана, в свою очередь, отправился в Шатах для того, чтобы лично руководить преследованием племен, занимающихся разрушениями и грабежами. Для этой цели в распоряжение Джевдет-бея, губернатора Хаккиари, выделены силы в 400 человек и две пушки, а также Сефвет-бей, командир стрелкового полка. После усмирения этих племен настанет очередь гирави. После наказания племени гирави Мир Хехе останется без поддержки… Короче говоря, местные власти делают все, что в их силах, чтобы как можно скорее положить конец тому, что угрожает общественному порядку в вышеуказанных регионах».

По вопросу незаконной конфискации имущества великий визирь отметил, что этот вопрос был «передан в специальную комиссию, которой поручено решение аграрного вопроса в восточных вилайетах Анатолии; комиссия в настоящее время собирается туда выехать». Что же касается зверств и убийств, якобы совершенных в казе Хизан Саидом Али, то великий визирь отметил, что «Али — уважаемый человек, а армяне просто привыкли приписывать ему любое преступление совершенное во всем вилайете, в результате чего армяне испытывают к нему жгучую ненависть. Однако ни судебные, ни гражданские власти не выдвинули против Саида Али эфенди ни одного обвинения (он ведет оседлый образ жизни), которое потребовало бы его преследования. Несмотря на убеждение армян в том, что бандит Хахме, который злодействует в регионах Ван и Битлис, получает приказы от Саида Али, Салахеддин, сын Али, когда на этой неделе встретил банду этого преступника в провинции Ван, убил одного из помощников Хахме и ранил другого. Эти два факта показывают, что подозрения армян не имеют под собой оснований. Тем не менее все указанные действия Али эфенди отслеживаются, и власти не преминут сурово с ним обойтись, если в этом возникнет необходимость».

Обращаясь к делу известного Хасо, Шевкет пишет: «Он не только не имел никакого отношения к указанным событиям, его даже вообще нельзя считать бандитом. Он — вождь племени, которое никак не участвовало в событиях 1311 (1895) г., ничем и никогда не причиняло армянам вреда и пользуется их уважением».

На все сформулированные патриархом жалобы давался стандартный ответ: «Все совершенные преступления относятся к бытовым личным мотивам»; местные власти следят за тем, чтобы преступники были наказаны, направляют войска, когда их об этом просят, чтобы усмирить племена; нет никакой существенной эмиграции из регионов Эрзурума и Эрзинджана, одним словом, армяне осуждают людей, возможно, за их предполагаемые намерения, а не за действия[757]. Ответ великого визиря свидетельствует о безусловном желании придерживаться только фактов, не придавая армянским протестам никакого политического смысла. Армянские организации, однако, были далеки от того, чтобы считать эти «объяснения», предоставленные Кабинетом, удовлетворительными, выразили свое удивление тем фактом, — то правительство поставило под сомнение правдивость информации, поступающей из провинций. Армяне отмечали: «Приведенные выше ответы предполагают, что сообщения, полученные от наших епархий и приходов, — выдумки и клевета и что правительство империи, не проводя никакой дискриминации между субъектами Османской империи, ни по их расе, ни по религии, преследует и арестовывает всех бандитов и преступников без включения, не щадя ни сил, ни средств ради мира и благосостояния населения. В связи с таким положением дел нашему патриархату предлагается не придавать никакого значения и не доверять этим злонамеренным докладам и вымыслам, а также сменить епископов в Спирте и Битлисе»[758].

Наряду с регистрацией этих жалоб о попрании основ, армянские власти также стремились перенаправить дебаты на местные проблемы, в частности на социальные источники нестабильности в армянских провинциях: «Считаем необходимым напомнить Вашей светлости без обиняков о некоторых исторических истинах, имеющих самое непосредственное отношение к сложившейся сегодня ситуации. С незапамятных времен и во всех провинциях Империи знатные и крупные землевладельцы сформировали свой отдельный класс, свое государство в государстве. Этот привилегированный класс постепенно приобрел такую власть, что оказался в состоянии срывать проекты и мероприятия, предложенные руководителями центральной власти, из самых лучших побуждений. К сожалению, органы местного самоуправления — от самых высоких до самых нижних — не смогли избежать их влияния. Те, кто попробовал, были быстро смещены или заменены путем обмана или клеветы, или сами уходили, повинуясь своему чувству порядочности или патриотизма, со своих постов. Все расследования, проводимые местными властями в отношении преступлений или правонарушений, совершенных в провинции, неизбежно проводились под влиянием этого привилегированного класса, то есть в соответствии с его незаконными интересами. Любой, кто осмеливался жаловаться на тиранические действия этого класса либо в местную администрацию, либо в государственные органы, больше потом страдал из-за подачи этой жалобы, чем от самого притеснения, на которое он жаловался».

Армяне далее заключали:

«Учитывая такое положение дел, вполне естественно, что центральные власти не могут получить точное представление о ситуации в провинции… За последние тридцать лет абсолютистское правительство разработало систему угнетения и поборов, которая пущена в ход, в частности в отношении армян, проживающих в Восточной Анатолии; система зашла так далеко, что официально указала властям провинций, что вполне законно покушаться на жизнь, честь и имущество армян или, по крайней мере, поставить их в известность об этом. Убедившись, однако, что эти действия осуществляются в нарушение религии, совести и закона, поэтому их необходимо, насколько возможно, скрыть от глаз внешнего мира, это правительство прибегает к самым низменным, самым чудовищным способам обмана европейского общественного мнения. Поэтому законные жалобы, которые армяне адресуют местным или центральным властям, по приказам этих самых властей и под давлением крупных землевладельцев просто сдаются в архив. Более того, те, кто неоднократно проявляли мужество и подавали такие жалобы, были обвинены в мятеже против государства. Эта политика преследования армян завершилась организацией ужасных массовых убийств. А для того, чтобы обеспечить безнаказанность виновных и зачинщиков этих трагедий, преследуются не преступники, как это должно быть, а те армяне, [которые] выжили в этой резне. Цель заключалась в том, чтобы вынудить этих несчастных просить о всеобщей амнистии, которая была бы на руку и их мучителям. Эти варварские преследования, которым армяне подвергались более четверти века, в конце концов приобрели — особенно в вилайетах Восточной Анатолии — характер естественного обычая и, можно сказать, закона, который выше всех гражданских и религиозных законов. Трагедия Аданы, имевшая место после провозглашения Конституции, стала логическим следствием превращения этой политики в естественное право»[759].

Армянский Совет далее отметил, что это право «убедило угнетателей, что позволено все, если дело идет о наших соотечественниках», добавив, что «центральным властям будет нелегко заставить этих тиранов изменить свое поведение уже сегодня», тем более что ведущиеся расследования спущены местным чиновникам низкого ранга, которые находятся под влиянием курдских беков. Это «сделало невозможным поддержание мира и общественного порядка. Большинство этих чиновников искренне убеждены, что патриотизм и закон вменяют им в обязанность скрывать преступления, совершаемые мусульманами против немусульман… Они используют всевозможные ухищрения в попытке отрицать или скрыть эти неоспоримые реалии. Однако они сами настолько хорошо видят всю нелепость системы, при которой армяне показаны как безосновательные жалобщики, что изо всех сил стараются показать, что наши соотечественники действуют исходя из злой воли или завистливой ненависти Авторы этого доклада подчеркивают, что армяне, которые стали жертвами этих притеснений, вынуждены были «защищать себя без посторонней помощи от всяческой клеветы, придуманной для того, чтобы заставить их отозвать свои жалобы… Дошло до того, что эти несчастные, знающие по печальному опыту, что эта клевета принесет им всевозможные неприятные последствия… даже не осмеливаются предстать перед властями, чтобы опознать своих мучителей… Стоит только провести беспристрастный анализ, в свете описанных выше обстоятельств, тех докладов, которые органы местного самоуправления представляют в адрес центральной власти… чтобы оценить всю абсурдность этих обвинений»[760].

Официальный орган АРФ «Дрошак» выразился еще более прямо: признав свою вину за неверное отношение в прошлом, он и не пытался преуменьшить ответственность Иттихада за ситуацию, в которой оказалось армянское население восточных провинций: «Конституционная Турция… с большим лицемерием и методичностью… сосала, в течение последних четырех лет, кровь армянского народа, как вампир… И мы, наивные и ослепленные иллюзиями, сами приближались, шаг за шагом, к этой смертельной пропасти». Дашнакский автор редакционной статьи также изобразил в полной мере ту ловушку, в которой оказались армяне: «Сегодня перед нами жестокая, пугающая дилемма. На карту поставлено само существование армянского народа: либо он сможет обеспечить реальные гарантии своего выживания как нации, либо должен быть готов исчезнуть под руинами Турции, как священная жертва. Нет ни половинчатого решения, ни промежуточного выхода».

Вывод еще более впечатляющий: «Адский заговор, который куется в темноте против армянского народа, уже не секрет. Турецкому правительству — младотуркам — уже не нужно скрывать замышляемое преступление»[761].

Во внутренних отчетах, составляемых Армянским политическим советом, факты представлены в еще более жестоком свете: «По информации, полученной в последние несколько дней от абсолютно надежных людей… гонения на армян в шести вилайетах продолжаются систематически. Их никто не скрывает, они происходят средь бела дня. Все что угодно теперь служит предлогом, чтобы обвинить армян в подрывной деятельности и предать их суду по закону. Стоит им убить курдского разбойника, который стал ужасом всего региона, если их поймают с оружием, если они собрались вместе, чтобы отметить праздник, если они надели шляпу вместо фески, их немедленно арестовывают и бросают в тюрьму. Что бы они ни сделали, это всегда характеризуется как преступление, ставящее под угрозу «безопасность государства», так что их могут держать в тюрьме до конца судебного следствия, которое, конечно, никогда не заканчивается. Курды, в свою очередь, вооружены до зубов; они колесят по округе компактными группами… Сея террор, они помогают держать армян в покорности. Грабя армян, они помогают правительству вести экономическую войну, которую оно затеяло против этого народа. Таким образом, они везде играют роль “дублеров” турецких властей».

В том же докладе отмечается, что у всех убийств армян есть общая характерная черта: пули убийц всегда находят видных людей. Жертвы подыскиваются среди учителей, священников, старост (мухтаров) селений, Фермеров — словом, среди всех тех, кто в силу своего положения, образования, профессии или социального статуса выполняет функции, полезные обществу. «Именно здесь действует систематическое истребление. Это поразительно напоминает действия османского правительства, недавно применяемые против балканских народов», — отвечает автор этого доклада. Земельный вопрос, пишет он, также становится все более острым. Новые незаконные захваты земли происходили в вилайете Ван, в селениях Чордуз, Агбак и Моке, и в вилайете Битлис, в Сасуне, где «армянские селения… были вырваны из рук их традиционных обитателей и переданы курдам». Похожая ситуация наблюдалась в вилайете Диарбекир, в селениях Бешири и Нарзан, а также в вилайете Эрзурум, в Байбурте и Буланике. Казалось, что Политсовет убежден, что у властей нет никакого намерения возвращать армянам их земли: «Несмотря на обещания правительства провести такую реституцию (возврат) в административном порядке, эта процедура никогда не применялась. Армяне были вынуждены обращаться в суды. Судьба их исков хорошо известна: неважно, представляли ли они документы на право собственности или нет, судья всегда находил предлог, чтобы отклонить их жалобы. Иногда терроризм и здесь вступал в дело: истца-армянина убивали по дороге из суда домой… Мы также слышим, что османское правительство готовится разместить немало эмигрантов из Румелии в армянских районах: целые караваны уже на пути к вилайету Сивас»[762].

Наконец, Политсовет отметил, что, получив сигнал от правительства, турецкая пресса развязала антиармянскую кампанию; и тон турецких газет становился все более бешеным день ото дня: статьи содержали открытые угрозы массовых убийств[763] или общего бойкота[764]. По словам армянских лидеров, турецкие власти преследовали двойную цель: с одной стороны, терроризировать армян, а с другой — убедить лидеров великих держав в том, что османское общественное мнение делает невозможным для этих властей выполнить европейские требования, сколь урезанными и скромными они бы ни были[765].

Во второй половине 1913 г. преследования армянского населения восточных вилайетов, казалось, стали частью общей стратегии, разработанной руководством страны — вероятнее всего, Центральным комитетом Иттихада.

В двух предыдущих главах описана ситуация, сложившаяся в Иттихаде и армянских организациях после сокрушительного поражения на Балканах. Понятно, что радикализация Иттихада встревожила армян. Армянские организации, которые долго надеялись, что режим младотурок возьмется за проведение необходимых реформ, решили, наконец, придать проблеме международный характер. С тех пор армяне оказались в мучительном и беспощадном противостоянии со своими турецкими «соотечественниками». Как отметил автор редакционной статьи в гнчакской газете «Когак», Балканские войны создали «новую ситуацию» и придали армянскому вопросу «новую актуальность»[766]. Со своей стороны, орган АРФ — газета «Дрошак» — подвела баланс последних нескольких лет. Она напомнила своим читателям, что «с момента установления нового режима, несмотря на болезненные явления, такие, как резня в Адане… армяне предоставили красноречивые и конкретные доказательства искренности своих чувств и своей глубокой привязанности к османской конституции»[767]. Но это, добавил автор, не имело никакого эффекта.

Григор Зограб пишет в своем дневнике, что Александр Гучков, председатель российской Думы, в своем интервью, которое он дал в Стамбуле в июле 1912 г., старался несколько умерить резкую враждебность российских лидеров по отношению к армянам[768]. Русские, вероятно, под влиянием османской дипломатии, подозревали армян в раздувании сепаратистских тенденций, не говоря уже о настоящей войне, которую царизм объявил армянским революционным комитетам, особенно АРФ. Ненависть АРФ к царскому режиму, которая не утихала с момента основания партии[769], была серьезным препятствием для официальных армянских организаций. Если русской дипломатии предстояло сыграть активную роль в поддержке армянских реформ, то бремя, воплощенное в АРФ, пришлось бы сбросить, то есть нужно заявить, что партии придется установить нормальные отношения с царским государством.

Нам не удалось найти документы, которые позволяли бы сделать однозначные выводы по этому вопросу, но переговоры, начатые в октябре 1912 г. между католикосом Геворгом V и российским наместником на Кавказе Воронцовым-Дашковым, казалось бы, указывают на то, что АРФ нашла — на тот момент — общий язык с русскими. Возможно, если не в самом деле вероятно, что высокопоставленные официальные лица Армении в Санкт-Петербурге здесь вмешались вдело. Во всяком случае, известно, что два известных лица из Санкт-Петербурга, а именно — профессор Никогайос Адонц (1871–1942) и адвокат Сиракан Тигранян — присутствовали в Стамбуле 21 и 22 декабря 1912 г.[770] и были приняты в Армянской палате в тот самый день, когда она учредила комиссию по безопасности и поручила ей разработку вопроса реформ.

21 декабря «историческое» заседание Армянской палаты состоялось за закрытыми дверями в ее штаб-квартире в Галате. Политический совет в составе Степана Караяна[771], судьи Апелляционного суда; гнчаковцевцев Мурада Бояджяна и Нерсеса Закаряна[772]; дашнаков Карапета Пашаяна[773] и Вагана Папазяна; а также и «центристов» Тирана Эрганяна[774], Левона Демирджибашяна[775], Оскана Мартикяна[776] и Саргиса Суина[777], представили свой план реформ в армянских провинциях[778]. Задача пересмотра причин для выдвижения инициативы Политсовета досталась Зограбу, роль которого в том, чтобы вернуть армянский вопрос в повестку дня, уже обсуждалась. Предлагаемый план был единогласно одобрен всеми течениями, которые были представлены в Армянской палате, члены которой были единодушны в том, что не осталось никакой альтернативы радикальным мерам, чтобы «положить конец, раз и навсегда, опасности нарастания резни, о которой свидетельствуют все достоверные доклады, полученные в последнее время»[779].

Для того чтобы справиться с этим вопросом, Палата приняла решение создать консультативный комитет, который должен был тесно сотрудничать с Политсоветом. Он должен был включать пять членов: Арутюн Шахригян из партии АРФ; Ваган Текеян из партии Рамгавар; Давид Тер-Мовсесян, представляющий Центр; Б. Калфаян из СДПГ (гнчаковцевец); и, наконец, Зограб. Для координации всей деятельности существовал смешанный совет — совместный орган, включавший в себя как политический, так и религиозный советы, — учредил комиссию по безопасности во главе с бывшим патриархом Егише Туряном. В состав комиссии вошли Григор Балакян, Степан Караян, Оскан Мартикян, Левон Демирджибашян, Мурад Бояджян и д-р Ваган Папазян, которого назначили ее исполнительным директором[780].

После предпринятых в 1895 г. усилий, направленных на проведение реформ, принятых под давлением великих держав и в сотрудничестве с патриархом Маттеосом Измирляном, армянские национальные власти никогда больше не стремились искать какой-либо внешней поддержки при достижении своих целей. Они видели слишком ясно, что западные державы просто эксплуатировали моральные аргументы, чтобы получить как можно больше выгод от Османского государства. На этот раз, используя накопленный опыт, Константинопольский Патриархат начал вести дела очень методично, координируя свою деятельность с католикосатом в Эчмиадзине. Избранное в ноябре 1912 г. армянское политическое руководство и его специальная комиссия работали с максимально возможной осмотрительностью. Поэтому, как признавал Караян на заседании 21 апреля 1913 г., о некоторых видах деятельности специальной комиссии не докладывалось Армянской палате по соображениям безопасности[781].

В то время как комиссия продолжала свою работу, Погос Нубар[782] был назначен католикосом Геворгом V главой армянской делегации. В конце 1912 г. Нубар поселился в Париже в целях проведения — в тесной координации с Константинополем и Тифлисом, где также была сформирована комиссия, — подготовительной работы, которая, как можно было надеяться, приведет к реализации реформ в Армении[783]. Таким образом, возникло своеобразное разделение труда: Нубар отвечал за дипломатию и переговоры с правительствами европейских стран, в то время как политсовет, поддержанный комиссиями в Константинополе и Тифлисе, должен был вести переговоры по вопросу реформ с властями Османской и Российской империй.

В то же время Совет делал все возможное, чтобы обуздать массовую эмиграцию истощенного армянского крестьянства. Он обещал крестьянам, что система правосудия, достойная этого названия, будет скоро установлена, увещевая их оставаться в своих селениях; он направлял комиссии в поездки по сельским районам для оценки нужд крестьян; он призвал армянские общины за рубежом протянуть руку своим соотечественникам в Армении и пытался способствовать инвестициям в экономику с тем, чтобы побудить население оставаться на месте; он инициировал буллу патриарха с призывом к армянам оставаться на своей родине, которую читали в церквях; он разработал план создания сельскохозяйственного банка и инициировал перепись армян в феврале 1913 г., и так далее[784].

В то время как первые обращения Политсовета к кабинету Камиля встречались с приветственным энтузиазмом, ситуация радикально изменилась, когда в конце января 1913 г. Махмуд Шевкет взял бразды правления страной в свои руки: переговоры правительства с патриархатом немедленно прекратились[785]. Вплоть до мая 1913 г. Шевкет не встречался с руководством Политсовета. Караян, который был переизбран на свой пост, воспользовался этой возможностью, чтобы представить великому визирю очень показательный меморандум[786]. В нем было заявлено, что армяне не понимают, почему пресса и подогреваемое ею общественное мнение обвиняют их в поражении на Балканах. Еще меньше энтузиазма у них, продолжал меморандум, вызывают намеки на то, что армянский элемент империи необходимо уничтожить, чтобы предотвратить вмешательство Европы.

И действительно, 21 апреля 1913 г. на заседании Палаты Караян, который при Камиле стал членом Государственного совета, воскликнул: «Все легальные каналы исчерпаны. Наше первоначальное впечатление об отношении правительства было положительным. Сегодня, однако, ситуация в Армении стала невыносимой и опасной. В этот самый момент мы видим непосредственную угрозу в регионе, простирающемся от Киликии до Вана»[787]. Ситуация в провинциях теперь казалась настолько напряженной, что X. Хорасанджян, центрист и человек умеренных взглядов, заявил на заседании 7 мая 1913 г., что «если нам суждено погибнуть, давайте сделаем это с честью: возьмем на себя ответственность и умрем в окопах»[788].

В Тифлисе на Кавказе глава Армянской церкви также создал постоянный комитет по образцу константинопольского. Он состоял из девяти членов, включая Александра Хатисяна, мэра Тбилиси, дашнакских лидеров Никола Агбаляна и Аршака Джамаляна, а также Ованеса Туманяна, поэта и общественного деятеля[789]. Примерно так же, как они это делали во время подготовки к Берлинскому конгрессу 1878 г., сейчас армянские власти пытались убедить царя Николая проследить за тем, чтобы вопрос о реформах в Армении был поставлен на повестку дня Конференции в Лондоне, которая была запланирована на апрель 1913 г.[790].

Со своей стороны, Погос Нубар, поселившись в Париже, постарался объяснить турецкому послу, что он собирается делать: постараться привести русских, англичан, немцев и французов к консенсусу по вопросу реформ[791]. Уведомив таким способом о своих намерениях, он распространил меморандум, в котором обобщалась вся проблема, примененная в нем аргументация призвана была показать, что реформы не только не подорвут интересы великих держав в регионе, но, наоборот, будут способствовать укреплению в нем мира и стабильности[792]. Этот меморандум, который содержал конкретные предложения, был составлен специальной комиссией под эгидой политического совет, а затем представлен Андре Мандельштаму, дипломату и юристу, прикрепленному к российскому посольству в Константинополе[793]. После этого официально то, что на самом деле было «Русским планом», всеми сторонами рассматривалось как «план Мандельштама».

Основные положения этого плана можно резюмировать следующим образом:

1) объединение шести вилайетов, за исключением некоторых периферийных областей;

2) назначение христианского губернатора из Османской империи или Европы;

3) избрание административного совета и смешанного, то есть мусульманско-христианского, Собрания провинций;

4) создание смешанной жандармерии под командованием европейских офицеров;

5) роспуск корпуса «гамидие» (кавалерии);

6) легализация использования армянского, курдского и турецкого языков в работе местной администрации;

7) право каждой общины открывать свои собственные школы, администрация которых должна финансироваться из специального налога, который ранее собирался исключительно в интересах турецких школ;

8) создание специального комитета, которому будет поручено рассмотрение конфискаций земель, проведенных в последние десятилетия;

9) выселение из провинций мусульманских беженцев и иммигрантов, которые были размещены на землях, принадлежащих армянам;

10) применение аналогичных мер в Киликии;

11) обязательство со стороны европейских держав следить за тем, чтобы план был реализован.

С самого начала Англия и Франция вступили в дискуссию о конкретной реализации плана. Было понятно, что без согласия и поддержки этих двух держав любые реформы были обречены остаться на бумаге, даже если русские согласились с идеей их одностороннего вмешательства[794]. Немцы, изначально исключенные из переговоров, были, наконец, вовлечены в них в январе 1913 г., после того, как немецкий посол в Константинополе узнал о том, что затевается[795].

Предварительные обсуждения реформ рельефно очертили разные точки зрения и противоречивые интересы великих держав. Так, Франция, основной кредитор Османской империи, в то же время вела переговоры о получении концессии на строительство железной дороги в Армении, что было прямой конкуренцией немцам. Англия, хотя и стала предусмотрительно свертывать свои инвестиции в Турции еще с 1880 г., обращалась с халифатом деликатно, чтобы исключить малейший риск исламистской заразы в своих собственных колониях в Египте и на Индийском субконтиненте, не говоря уже о первых концессиях, которые она старалась получить по месторождениям вблизи Мосула в этот ранний период эпохи «черного золота». Английские и французские дипломаты по-прежнему стремились сохранить территориальное статус-кво в Турции, что и Англия, и Франция считали очень важным для своих кратко- и долгосрочных интересов. Таким образом, они рассматривали инициативы России с некоторой опаской, соглашаясь участвовать в них только для того, чтобы держать их под контролем. Что касается Германии, которая была глубоко втянута в строительство железной дороги Багдад — Берлин, а также реорганизацию османской армии, то она была против самой идеи реформ, которые могли бы поставить под угрозу ее попытку укрепить свой экономический контроль над частью Анатолии. Действительно, Германия, чьи связи с младотурками неуклонно укреплялись, старалась, по их требованию, торпедировать «Русский план».

Таким образом, очевидно, что успех плана был отнюдь не предрешен, так что усилия Погоса Нубара, направленные на то, чтобы развеять опасения западных держав, были отнюдь не лишними. В меморандуме, который армянские лидеры направили в канцелярии европейских держав, они изо всех сил старались подчеркнуть «социальный аспект» реформ, чтобы развеять опасения о российской аннексии, возможность которой так беспокоила Францию и Англию. Их усилия, однако, не помешали этим двум державам объединиться в сдерживании амбиций России на Лондонской конференции в апреле 1913 г., даже отказываясь сплотиться против той позиции, которую отстаивали немцы, утверждавшие, что речь идет о вмешательстве во внутренние дела Османской империи и серьезном нарушении ее суверенитета, что откроет зеленый свет для разделения Анатолии и оставит дверь открытой для последующей российской аннексии. В противовес этой посылке, российские дипломаты утверждали, что если реформы не будут проведены немедленно, возникнет вероятность массовых беспорядков, которые неизбежно повлекут за собой вооруженную интервенцию со стороны России.

В конце концов реформы были поддержаны в принципе всеми державами, в том числе Германией, при условии, что их осуществление будет поручено Блистательной Порте и что они будут проводиться под ее контролем или, при необходимости, под контролем великих держав. Естественно, что это новое предложение, одобренное Англией и Францией, было категорически отвергнуто Россией, которая увидела в нем не более чем закулисные пути, чтобы отказаться от поиска конкретных путей решения проблемы восстановления безопасности в Армении[796]. Не желая более заниматься этим вопросом в рамках Лондонской конференции, державы решили, принимая предложение России, дать указание своим послам в Константинополе продолжить обсуждение. Тем временем, подкрепляя свои слова делами, царь Николай сосредоточил войска на границе с Турцией и приказал своим агентам организовать курдские провокации в Армении, для того чтобы усилить давление[797].

Пока шел этот торг, Нубар попытался, особенно в первые месяцы после Лондонской конференции, смягчить позиции разных сторон. Он искал поддержку своих усилий со стороны проармянских национальных комитетов, таких как Британо-армянский комитет, в котором лорд Брайс был одним из ведущих членов, и Армянский комитет в Берлине. Он также привнес в дело свои многочисленные личные отношения. И в своей переписке, и на всех встречах, на которых он присутствовал, Нубар настаивал прежде всего на том, что крайне важно, чтобы реформы проводились под контролем великих держав, если уж они не могут проводиться под контролем России, возможность чего категорически отвергалась Лондоном и Берлином[798]. Следует добавить, что Нубар не был по-настоящему расстроен этим коллективным решением, так как он сам был противником идеи российской гегемонии над армянскими провинциями. Для ведущих армянских кругов в Турции российский контроль был крайним случаем, если бы дело дошло до нормализации ситуации в самом Стамбуле. Из своей парижской штаб-квартиры Нубар, не колеблясь, неоднократно ездил в Лондон, чтобы встретиться там с сэром Эдвардом Греем, британским министром иностранных дел[799]. Хотя у Нубара была поддержка со стороны тех членов парламента, которые также входили в состав Британо-армянского комитета, ему трудно было убедить англичан в том, что его инициатива должным образом была обоснована. Он был еще более шокирован пассивным отношением Англии к самому великому визирю Махмуду Шевкету, который считал требования реформ разумными, и, как стало известно незадолго до его убийства, был готов их поддержать[800].

Во всяком случае, в июне 1913 г. в Константинополе началась дискуссия, организованная послами великих держав. Их основой послужил текст меморандума 1895 г., дополненный тем, что только что направил им армянский патриарх[801]. Между тем Нубар проводил зондаж итальянских политических кругов в дискуссиях с Галли, итальянским парламентарием, который только что выступил перед римским парламентом со своим заявлением. Нубар заверил его, что армяне ни в коем случае не претендуют на получение автономии, которая была практически невозможна в тогдашней ситуации, а просто стремятся к такой администрации, которая способна защитить их жизнь и имущество[802]. Нубар также апеллировал к своим друзьям среди британцев, стараясь убедить финансовые круги в том, что очень важно продвигать реформы ради более надежных гарантий своих вложений в Турцию[803]. Он получил солидную поддержку от Армянского комитета в Берлине, где председательствовал Г. В. Гринфильд, чьи усилия объяснить ситуацию чиновникам на Вильгельмштрассе заключались прежде всего в поддержке армянского тезиса о том, что самый верный способ обеспечить российское невмешательство — это поддержать реформы[804]. В Константинополе пресса ухватилась за вопрос реформ в июле; некоторые круги выразили яростное противодействие плану реформ, а некоторые пошли настолько далеко, что сожгли дом возле собора Святой Софии, в котором тогда жил Талаат[805]. Погруженная в катастрофический финансовый кризис, империя надеялась получить материальную помощь из Европы, а Нубар посоветовал европейцам предоставлять ее в обмен на турецкие политические решения в пользу реформ. Этот призыв не был принят всерьез; европейские канцелярии не обратили на него практически никакого внимания. Очевидно, что Санкт-Петербург, где Армянский комитет возглавлял историк Никогайос Адонц, оказался единственной столицей, искренне заинтересованной в проведении реформ в Армении. Кроме того, несомненно с целью обострения антагонизма между державами, Блистательная Порта начала распространять слухи о том, что намерена назначить британских офицеров во главе жандармерии в Армении, а с другой стороны, утверждая, что армяне против контроля со стороны европейских держав[806]. Таким образом, мы видим, что лидеры армян отдавали себя полностью — и телом, и душой, чрезвычайно сложной игре, которая велась весь 1913 год; и они были заняты тем, что искали поддержку везде, где только возможно.

В конечном счете Блистательная Порта решила опубликовать встречный план, охватывающий все губернии азиатской Турции, включая армянские вилайеты. Идея состояла в том, чтобы создать сеть генеральных инспекторов, которые должны были решить все экономические и социальные проблемы региона, якобы с целью «децентрализации»[807]. В то же время посол Германии Ганс фон Вайгенхайм продолжал торпедировать переговоры в Константинополе, в частности атакуя российских дипломатов, которых он обвинил в наличии скрытых мотивов. Поэтому в начале августа 1913 г. Нубар решил направиться в Берлин, чтобы встретиться с министром иностранных дел Германии и убедить его изменить свою политику по противодействию реформам[808]. Этот его визит на Вильгельмштрассе оказался решающим, ибо разморозил ситуацию в Константинополе, где европейские послы сели за серьезные переговоры[809]. Через несколько дней доктор Лепсиус направил Нубару телеграмму о том, что «ситуация благоприятна» для успешного завершения переговоров, и предложил Нубару как можно скорее прибыть в Константинополь для того, чтобы непосредственно наблюдать за тем, что там происходит[810]. Ответ Нубара немецкому протестантскому пастору гласил, что он не вправе заменить Политсовет, на который возложены обязанности заниматься этим вопросом[811].

По-видимому, именно Лепсиус сыграл главную роль в активизации переговоров, выступив в качестве посредника между патриархатом и посольством Германии[812] и действовал рука об руку с Григором Зограбом[813]. В конце сентября 1913 г. стало известно, что немецкие и российские дипломаты пришли к компромиссу: «Страна должна быть разделена на два сектора, один, охватывающий Трапезунд, Эрзурум и Сивас/Себастия; и другой, охватывающий все остальное. Блистательная Порта просит великие державы назначить двух инспекторов — по одному на каждый сектор. Эти инспекторы вправе назначать и увольнять своих подчиненных. Участие в местных административных органах и представительство в местных собраниях и советах должно быть наполовину христианским, наполовину мусульманским»[814].

Эта новость, подтвержденная перепиской Армянского комитета из Санкт-Петербурга, показала неоднозначную, но решающую роль, которую российские дипломаты сыграли в достижении соглашения. Нубар сообщил Сергею Сазонову, министру иностранных дел России, что он удовлетворен встречей с ними 17 октября[815]. Некоторые детали плана, однако, оставались еще не определенными, в частности относительно исполнительных полномочий, которые должны быть возложены на генеральных инспекторов. После того, как немецкий посол Вайгенхайм получил инструкции с Вильгельмштрассе о том, чтобы прийти к соглашению с российскими дипломатами, Зограб приступил к разработке этих деталей с доктором Шенбергом[816]. Франция и Великобритания, которые с интересом наблюдали за российско-немецким перетягиванием каната, также склонились к компромиссу. Французский министр Пишон даже пообещал активную поддержку со стороны Франции[817].

В конце октября, после того, как «сделка была заключена», документы были переданы в канцелярии западных держав, которым теперь предстояло убедить Блистательную Порту выполнить соглашение. Чтобы ускорить этот процесс, Нубар организовал в Париже международную конференцию по армянским реформам. 30 ноября и 1 декабря 1913 г. ведущие представители Армянских комитетов Европы, а также проармянски настроенные ассоциации, дипломаты и политики из Германии, России, Англии и Италии собрались во французской столице, чтобы координировать свои усилия[818].

25 декабря русские и немцы официально передали план реформ в Армении османскому правительству. 8 февраля 1914 г., после нескольких недель проволочек, Блистательная Порта наконец утвердила соглашение. Ей не удалось добиться отмены пункта о надзоре со стороны Запада, который, по ее мнению, был решающим[819].

Переговоры о реформах с османским Кабинетом министров и партией Иттихада

В предыдущем разделе мы рассмотрели общественные и дипломатические аспекты переговоров о реформах. Для ясности мы решили посвятить отдельный раздел происходящим в то же время неформальным, но очень важным переговорам между несколькими турецкими и армянскими приверженцами.

Как уже было сказано, когда армянская сторона решила воскресить идею реформ восточных провинций, либеральный кабинет Камиль-паши являлся идеальным собеседником по этому вопросу, и поэтому переговоры при его участии прошли достаточно живо. Не случайно Камиль-паша пригласил ряд армянских деятелей на заседание 21 декабря 1912 г., созванное по инициативе министра иностранных дел Габриэля Норатункяна, чтобы обсудить план реформ. Не только Политический совет, но и АРФ были исключены из переговоров. Их оппонентами стали бывший патриарх Магакиян Орманян, главный редактор газеты «Сабах» Диран Келекян, депутат парламента из города Сивас д-р Назарет Тагаварян, а также два сенатора, Азарян и Ерамян[820]. Этот обход законных властей вызвал такой переполох в армянских кругах, что Зограб и Ваган Папазян, бывший депутат парламента из Вана и исполнительный директор Комиссии по безопасности, потребовали объяснений от Келекяна и Орманяна. Келекян и Орманян подтвердили, что в своих беседах с великим визирем они подчеркнули, что не уполномочены говорить от имени всего народа и что ему следовало бы «говорить с представителями армянской нации»[821].

Иттихадисты, правившие государством после переворота 23 января 1913 г., получили прибыль от своих тесных связей с дашнакскими лидерами, как только представили проект плана реформ, чтобы возобновить свои контакты с властями Армении, с которыми они порвали отношения некоторое время назад[822]. Как это часто бывает при таких обстоятельствах, Петрос Халаджян, депутат парламента и член партии иттихадистов, был подготовлен к роли посредника. Первая встреча была организована в его доме, вероятно, в конце января 1913 г. В ней приняли участие, с одной стороны, Мехмед Талаат, Халил, депутат от Ментеше, и генеральный секретарь партии «Единение и прогресс» Мидхат Шюкрю, и, с другой стороны, Акнуни, Вардгес и Армен Гаро. Все указывает на то, что иттихадисты были убеждены, что смогут в очередной раз разрушить единодушие в отношении плана реформ, которое царило в рядах армян. Иттихадисты рассчитывали на силы убеждения Талаата, который напомнит своим армянским товарищам о давно объединяющей их дружбе. Чувствуя, однако, что дашнаков, которые молча перенесли так много унижений с 1908 г., не получится так легко уговорить, Талаат сообщил им, что он сам пожелал провести реформы по образцу плана Румелии 1880 г. Он также указал, что все они были «детьми одной родины, связанными общим происхождением». Для того чтобы подчеркнуть идеологическую близость между Иттихадом и АРФ и соответствующее расстояние между ними и «консервативными» кругами, он атаковал Логоса Нубара, говоря о нем как об «инструменте в руках русских». В финальной речи, обращенной к присутствующим армянам, намекнув на то, что проект реформы был предложен Чубаром и что АРФ не имеет к этому отношения, Талаат предложил пригласить египетских государственных деятелей в Стамбул, чтобы они смогли представить свои требования непосредственно младотуркам[823]. Еще одна встреча между руководством дашнаков и младотурецкими лидерами Исмаилом Хакки, Гусейном Кахидом и Мехмедом Талаатом состоялась 1-14 февраля в доме Зограба. На этот раз речь зашла о решающем значении вмешательства держав в проведение реформ. Иттихадисты, естественно, предложили урегулировать вопрос без внешнего вмешательства[824]. Дашнаки парировали, что армяне предлагали этот вариант с 1908 г., но сменявшие друг друга правительства младотурок последовательно отвергали их предложения, хотя они и были весьма скромными.

Дашнаки были настроены более скептически, поскольку они видели стремление партии «Единение и прогресс» к радикальным мерам почти сразу после того, как был представлен план реформ. В конце 1912 г. их поддерживали организация из парламентской фракции курдских и турецких депутатов восточных провинций и организация союза по защите прав восточных провинций[825]. Но самым конкретным проявлением отношения партии «Единение и прогресс» явилась новая политика экономического бойкота армян и их продукции, подкрепленная целым арсеналом мер, таких как отказ выдачи банковских кредитов или административное преследование тех, кто занимался экспортом. Религиозные круги «тайно проповедовали», что все дела и торговля с армянами должны быть прекращены. В начале 1913 г. коммерческие группы, состоящие исключительно из турецких купцов, рекомендовали людям покровительствовать им и только им, а не «покупать нечистые товары» у христиан[826]. Следует также отметить увольнение всех армянских государственных служащих в районах Акн, Арабкир, Диврик и других, не говоря уже о более впечатляющих актах, таких как поджог базара в Диарбекире, где почти всеми купцами и ремесленниками были армяне, или поджог армянского квартала в Эдирне[827]. В то время как все это имело место, Совет министров принял канон Ислахат, своего рода реформу avant l’heure («предварительную»), единственной целью которой было посеять замешательство и обеспечить условия для приостановления армянской инициативы. Мехмед Джавид был даже отправлен в восточные провинции в качестве инспектора для того, чтобы контролировать применение этого «закона»[828].

Приглашая Погоса Нубара приехать для решения проблемы плана реформ «в семье»[829], кабинет Шевкета стремился заставить его покинуть Париж и таким образом отказаться от работы, которую он проводил в западных канцеляриях. Другими словами, стратегия Иттихада и Кабинета министров в этот период состояла в уменьшении посреднической роли держав, силы которых должны были быть убраны из игры, если целью был срыв плана реформ.

Армянские круги отмечали, что, несмотря на давление партии «Единение и прогресс», АРФ поддерживала связь с младотурками. Также можно предположить, что у АРФ не было скрытых мотивов в сотрудничестве с Политическим советом и Комиссией по безопасности, в которой она принимала активное участие в лице Вагана Папазяна из дашнаков, который выступал в качестве исполнительного директора Комиссии. Именно поэтому Папазян отправился в Париж в феврале 1913 г., чтобы встретиться с Логосом Нубаром и выработать определенные критические точки меморандума, который затем составят армянские организации[830]. По воспоминаниям этого бывшего парламентского представителя из Вана, их переговоры, проведенные на французском языке (Нубар плохо говорил по-армянски), прошли очень хорошо: они добавили завершающие штрихи в свой совместный проект, который планировали предоставить властям. В нем говорилось, в частности, о назначении европейских инспекторов и консультантов и предоставлении гарантий со стороны европейских государств.

Посольство России в Стамбуле было еще одним чрезвычайно важным собеседником армянских организаций. Два человека из этих организаций играли особенную роль. Иван Завриев[831], лидер дашнаков, который был очень хорошо известен в правящих кругах Санкт-Петербурга (он был в Стамбуле в 1913 г.), сыграл решающую роль в переговорах с русскими, в то время как Григор Зограб был «полуофициальным голосом» армян[832]. В своем дневнике Зограб отмечает, что Завриев «был первым дашнаком, которого я когда-либо знал, признавшим истину, что, по мнению турецкого правительства, единственной судьбой армянского народа было уничтожение»; ему противопоставляется Акнуни, который «последним расстался со своими протурецкими мечтами»[833]. Зограб и Завриев провели много частных бесед с российским послом В. Чариковым и его советником Андре Мандельштамом, связанных с рассмотрением вопросов о реформах. Также были организованы рабочие сессии с участием различных экспертов, как, например, рабочая сессия, проведенная 12 апреля 1913 г., на которой Зограб, русский посол, представитель Патриархии, а также Л. Демиржибашян, Завриев и Заварян[834] обсудили демографические проблемы, которые дипломат считал очень важными, а также перепись населения Армении, которую начала проводить Патриархия во всех вилайетах Малой Азии в феврале[835].

Весной 1913 г. после Лондонской конференции, на которой армянский проект сделал большой шаг вперед, иттихадисты, естественно, возродили практику регулярных встреч с дашнаками; Халаджян служил посредником и «барометром реакции» партии «Единство и Прогресс»[836]. В частности, в июне 1913 г. был организован обед на острове Принкипо, в котором приняли участие Ахмед Джемаль, военный губернатор столицы (в сопровождении Вагана Татевяна[837], одного из его ближайших соратников), и все лидеры дашнаков: Армен Гаро, Акнуни, Вардгес, Грач Тиракян, Ваагн и Ваган Папазяны. Джемаль был более резким, чем Талаат, он не скрывал, что партия «Единение и прогресс» считает армянскую инициативу серьезной ошибкой. Он думал, что все сведется к работе на русских. Следовательно, его партия будет использовать все доступные средства, чтобы противостоять проекту. Он сказал: «На карту поставлена территориальная целостность Турции, которая из-за ваших действий находится под угрозой» Он с уверенностью согласился, что младотуркам не удалось осуществить необходимые реформы. Объяснение, по его словам, заключается в тяжелом экономическом и социальном положении страны. Он добавил: «Армяне должны были понимать это, а не загонять нас в угол». Наконец, он предложил, что «армянам не следует расширять существующую пропасть между турками и армянами… Последствия могут быть необратимыми»[838]. Папазян позже признался, что все присутствующие армяне очень хорошо понимали чуть завуалированные угрозы Джемаля, но они «были убеждены, что у Турции нет выбора»[839].

Во время своего визита в Париж в начале июля 1913 г. Мехмед Джавид, находившийся во Франции для обсуждения вопросов кредита, дал интервью стамбульской ежедневной газете «Азатамарт», в котором он высказался абсолютно другими терминами. Он заявил, что османское правительство решило удовлетворить требования армян, «потому что политический характер армянского вопроса изменился с момента последней [Балканской] войны и стал одним из основных вопросов, стоящих перед Империей»[840]. В том же интервью он подтвердил, что встречался с Погосом Нубаром и что они достигли полного согласия почти на каждом этапе, «за исключением вопроса о гарантиях»[841]. Однако этот позитивный диалог был, вероятно, вдохновлен проблемами, стоявшими перед османским министром финансов: убедить французское правительство выдать кредит Турции, которая была обескровлена и отчаянно нуждалась в наличных деньгах, чтобы возобновить войну с Болгарией. Этот приоритет, несомненно, объясняет тон Джавида и тот факт, что он взял на себя труд посетить Нубара, чей вес в политических кругах Франции был очень велик.

Впечатление, что Джавид хотел любой ценой убедить своих аудиторов в добрых намерениях его правительства и поддержать надежду о позитивных изменениях в вопросах реформ, подтверждается рядом факторов. Это находит свое объяснение прежде всего в контексте: неизбежная агрессия против Эдирне, о которой, вероятно, уже было принято решение; а также «Конференция послов», состоявшаяся в Йеникое в период с 3 по 24 июля, которая проводилась с целью добавления последних штрихов в план реформ в Армении, в соответствии с решением, принятым на Лондонской конференции.

Мы находим подтверждение временного изменения стратегии младотурок, которые, очевидно, пытались выиграть время, за которое можно реализовать свои краткосрочные проекты, в другом интервью, которое на этот раз предоставил министр внутренних дел Мехмед Талаат газете «L’Union» в начале июля 1913 г.[842]. В ответ на щекотливые вопросы (например, о причине того, что права на конфискованное имущество армянских изгнанников до сих пор еще не были восстановлены, о безнаказанности преступников и о насильственном обращении в ислам) Талаат четко заявил, что он назначил более пятисот полицейских в восточных провинциях, что армия собирается помочь подавить бандитизм, что аграрный вопрос должен быть рассмотрен в ближайшее время, и что правительство показало, как оно изменило свое отношение и собирается создать комиссию по расследованию, чтобы изучить эти вопросы в самих восточных провинциях и принять меры для назначения опытных гражданских служащих в регионе. Другими словами, министр признал, что проблемы имели место (он уже не отрицал этот факт), но добавил, что сейчас поставил перед собой задачу их решения.

После неформальной встречи на острове Принкипо, участие в которой принял Ахмед Джемаль, Центральный комитет юнионистов также возобновил переговоры с Западным Бюро АРФ в начале лета 1913 г. сначала косвенно, через Зограба и Халаджяна, а затем в непосредственной встрече с Акнуни, Вардгесом и Арменом Гаро, которые встретились с Халилом [Ментеше], Мидхатом Шюкрю и Талаатом[843]. На этих встречах лидеры партии «Единение и прогресс» потребовали, чтобы армяне не пытались получить прибыль от сложной ситуации в империи и воздерживались от обращения к внешним силам, особенно к России, смертельному врагу Турции. Они заявили, что в обмен на это они готовы прийти к соглашению с АРФ и Патриархией о выходе реформ в жизнь. Но, по их словам, чтобы не всколыхнуть общественное мнение, армяне должны были отказаться от всех форм вмешательства извне во внутренние дела страны. Талаат выступил с замечанием, что, в любом случае, «они нашли бы средства, необходимые им для принятия плана, если бы армяне не согласились с их требованиями»[844]. В частном порядке, даже с бывшими союзниками-дашнаками, дискурс юнионистов был заметно менее доброжелательным, зато также отличался определенной последовательностью: теперь, когда конференция послов была неизбежной, они хотели убедить армян отказаться от идеи посредничества со стороны властей. Армянские лидеры, наоборот, единогласно выступали за сохранение принципа переговоров, ’арантированного европейскими государствами, поскольку они были убеждены, что это был единственный способ обеспечить подлинные реформы.

Параллельно с этими полуофициальными переговорами министр внутренних дел сделал ряд публичных выступлений, имевших целью произвести впечатление. Таким образом, 22 июня 1913 г. он нанес официальный визит патриарху. Он был принят в официальной приемной Патриархии, где торжественно объявил о реформе судебной системы и жандармерии в провинциях. Патриарх ответил, что он хотел бы верить, что будет положен конец насилию и грабежам, которые не прекратились в восточных провинциях и вызвали массовое бегство армянского населения. Он добавил, что если бы пооблемы решались правительством по мере их возникновения, любое вмешательство извне было бы совершенно излишним[845].

Казалось, что лидеры дашнаков официально подтверждали, что они не были склонны пойти на новые уступки иттихадистам. В сентябре 1913 г. они напомнили своим читателям, что «партия “Единение и прогресс”, несмотря на ее невыразимо торжественные обещания, не выполнила самых простых требований армянского народа и Дашнакцутюна например, требований о гарантии личной безопасности, решении проблемы земель, перераспределении налогов для финансирования образования или пропорционального представительства Армении на государственной службе на местном и национальном уровнях»[846].

Настоящие переговоры, однако, начались только после окончания конференции послов, то есть только после достижения 25 октября 1913 г. Германией и Россией договоренности по основным пунктам[847]. Первый вариант плана, одобренный послами в июле, предусматривал, что только люди с фиксированным местом жительства имели право голоса и что полки гамидие будут расформированы[848]. Русско-немецкий вариант однако не предусматривал реституции конфискованной земли, равно как и не запрещал заселение балканскими мухаджирами восточных провинций. Гамидие же были переименованы в «легковооруженные войска»[849].

О последнем этапе переговоров, в которых Зограб был главным армянским участником, у нас теперь есть ценный источник информации в виде недавно опубликованного дневника, который открывает новую информацию о многих аспектах язвительных дискуссий между армянами и младотурками. Не случайно иттихадисты выбрали Халила [Ментеше], председателя Государственного Совета, чтобы выразить Г. Зограбу недовольство партии определенными аспектами плана, которые они категорически отвергли[850]. Эти два человека знали друг друга очень хорошо[851]. 20 декабря 1913 г. лидер младотурок нанес визит Зограбу и изложил позицию Иттихада, сведенную к следующей «formule» [формуле] (Зограб использует французское слово в своем дневнике): «Турки скорее умрут, чем примут любое вмешательство других держав в армянский вопрос, хотя они и знают, что страна умрет вместе с ними. Они рассматривают это как… вопрос жизни и смерти для всей Турции и их партии»[852]. После года переговоров, колебаний, наступлений и отступлений, в зависимости от обстоятельств, обе стороны достигли конца пути. Зограб признал, что новую инициативу Иттихада следует интерпретировать как «финальный спор перед тем, как разлад между турками и армянами превратился в войну»[853]. Именно поэтому Зограб и Халил искали пути снижения «растущего напряжения между армянами и турками» и сотрудничали по поводу претворения реформ в жизнь[854].

Зограб писал: «Я бы предпочел, чтобы кто-то другой был на моем месте, тот, кто осознает свои обязанности и знаком со всеми обескураживающими подробностями нашей ситуации, тот, кто видел бы неизбежное столкновение армян и турок так, как если бы оно происходило прямо перед ним, и, как следствие, окончательный провал армянского вопроса»[855]. Такое мнение, исходящее из уст человека с таким большим опытом, как Зограб, свидетельствует о напряженности, которая ознаменовала последний этап переговоров. Он, несомненно, почувствовал невысказанную враждебность в комитета партии «Единение и прогресс» и отсутствие политической проницательности, характерной для некоторых армянских лидеров, которые ранее отказались вести переговоры с иттихадистами[856].

Этот «тупик» в переговорах стал пунктом, «который составлял саму основу нашего вопроса» и «против которого они всегда выступали»[857]. По словам Зограба, вопрос состоял в «гарантии» властей, по формулировке Халила — в «контроле». В стремлении убедить своего собеседника принять условия, которые предпочли бы армяне, Зограб изложил ряд различных аргументов. Он сказал, что хорошо понимал, что Блистательная Порта могла выслужиться перед Россией и Германией, предоставив им определенные привилегии. Таким образом, армянский вопрос вполне мог быть похоронен. Он спрашивал какой исход будет успешным для турок. Он предположил, что они должны, скорее, попытаться восстановить доверие армян и с этой целью проводить реформы без промедления, поскольку «нельзя было оставлять армян в таком недовольстве, в каком они находились»[858]. Что касается роли властей, Зограб утверждал, что это был вопрос не «иностранного контроля», но «гарантий», поскольку инспекторы будут официально «назначены Блистательной Портой», в то время как послы держав будут обозначать свое согласие в устной форме. Халил, однако, сказал, что эти соглашения были решительно отвергнуты его партией[859]. Зограб писал: «Я считаю, что мне удалось убедить его в том, что является краеугольным камнем нашего дела, точкой, которую [иттихадисты] никогда не принимали… Я подготовил его к приведению своей партии к соглашению… к принципу «recommandation» [рекомендации] [в тексте на французском языке] властей… и вернуться к формуле европейского генерального инспектора, которому будут переданы полномочия»[860].

Зограб пишет, что Халил затем обещал ему сделать все от него зависящее, чтобы убедить свою партию, но добавляет: «Было очевидно, что ему придется преодолеть ряд трудностей, много больше, чем мы думали. Военная фракция турок, во главе с Джемаль-беем, наиболее решительно выступала против, и комитет благосклонно относился к этой фракции. Халил-бей боялся, что фракция Джемаля, даже будучи полностью осведомлена о последствиях своих действий, все равно останется непреклонной»[861]. Зограб, таким образом, осознавал наличие давления, которое эта военная фракция, связанная с Энвером, оказывала на Иттихад и правительство с целью получения полного контроля над армией и принятия еще более радикального политического курса[862]. Действительно, турецкая пресса в этот период яростно нападала на армян[863], в то время как Вардгес, который встретился с Ахмедом Джемалем, примерно 20 декабря слышал, как офицер младотурок выступал даже более откровенно, чем обычно, предлагая угрожать расправой армянам, которые не откажутся от статьи о гарантии властей[864].

Зограб был, однако, также встревожен курсом армянских политических партий на подъем ставок» и их слепоту в отношении результатов, к которым могли привести их решения. Он полагал, что армяне должны были быть в состоянии признать возможность не «получить все» и относиться к реформам как к «стадии», как выразился посол Вайгенхайм[865]. Уже на следующий день, 21 декабря, когда Зограб рассказал о своей встрече с председателем Государственного Совета патриарху, Караяну, Папазяну, Бояджяну и Армену Гаро, он сделал акцент на «тупике» в вопросе «контроля» со стороны властей. Он с тревогой отметил непримиримость своих коллег и вздохнул: «Дай Бог, чтобы мы вышли из всего этого с возможно минимальным ущербом»[866]. Он напомнил им, что статья 61 Берлинского договора, основа плана реформ, предусматривала «международные гарантии», а не «международный контроль»[867]. Он призывал их пойти на уступки: это даст возможность «улучшить [их] отношения [с турками], которые стали чрезвычайно ожесточенными и принимали все более угрожающие формы». Ему ответили, что цель турок — урегулировать этот трудный момент, ускользнув от европейского «контроля», чтобы «оставить армян на время противостояния» в одиночестве[868].

Провал Халила в достижении значительных результатов, без сомнения, побудил министра внутренних дел вмешаться лично. 24 декабря 1913 г. Зограб посетил резиденцию Халила: там он встретил Талаата, который подтвердил, что стремился к назначению генеральных инспекторов Блистательной Портой. Это свелось к окончанию европейского посредничества и ограничению европейского контроля или гарантий[869]. Зограб ответил, что это было необходимо для успешных реформ; недостаточно было лишь объявить реформы, как это было в случае с армией, где не было никаких ощутимых результатов. Он сказал Талаату: «Вы будете предоставлять законность желанию армян быть в безопасности. Согласитесь, как минимум, утвердить десятилетний план по аграрному вопросу, языку, военной службе, налогу на школы и гамидие»[870].

На следующий день Зограб, Вардгес и министр финансов Мехмед Джавид, имевший репутацию политика умеренных взглядов, встретились за ужином, который являлся последним шансом достижения компромисса. Джавид заявил, что он утвердил реформы, но предложил армянам пойти на уступки иттихадистам[871].

В своей записи в дневнике от 28 декабря/10 января 1913–1914 годов Г. Зограб горько отметил, что ему приходилось мириться с антицарскими позициями дашнаков в течение пяти лет и что партия на текущий момент прервала переговоры с иттихадистами вопреки его совету[872]. Его опасения были абсолютно неоправданны, поскольку возник новый фактор, осложнивший переговоры: язвительные дискуссии между русскими и немцами по вопросу о немецкой военной миссии в Турции во главе с Лиманом фон Сандерсом[873]. Армяне, несомненно, считали, что если немцы показали готовность к компромиссу по этому вопросу, русские могут быть склонны идти на уступки по фундаментальным пунктам реформ.

Нет никаких сомнений в том, что провал армяно-турецких переговоров в декабре 1913 г. имел серьезные последствия в то время, когда иттихадисты решили получить полный контроль над армией и государством. По мнению Зограба, армяне сделали серьезную политическую ошибку, и ничто теперь не могло ее исправить. Именно это он сказал Вагану Папазяну и Армену Гаро, когда они пришли к нему 17 января 1914 г. и объявили, что готовы пойти на компромисс, который они отвергли тремя неделями ранее. Урон уже был нанесен, и Зограб пришел в ярость, когда они предложили ему навестить Халила. Он критиковал их за отказ договариваться об условиях и, в частности, за то, что они отклонили предложение доставить в Турцию Погоса Нубара для того, чтобы провести прямые переговоры с правительством[874].

Зограб сообщил Папазяну и Гаро, что младотурки договорились применять принцип «пятьдесят на пятьдесят» в местных политических учреждениях, а также при назначении государственных служащих и полицейских в вилайетах Битлис и Ван: пропорциональная система также должна была быть применена и в других регионах. На заседании комиссии по безопасности, состоявшемся в тот же день, армянская сторона предложила решить проблему курдских полков гамидие, как минимум, включением этих полков в армию. Патриарх настаивал, что принцип «пятьдесят на пятьдесят» следует также применять в Эрзуруме[875]. Но армяне должны были действовать быстро, поскольку посол России должен был позвонить в Блистательную Порту в три часа. Зограб поспешно составил ответ Патриархата на предложения Блистательной Порты, как сообщил посол. Это была по меньшей мере странная ситуация, хотя, возможно, и не самая необычная для последних лет Османской империи: представитель иностранного государства действует в качестве посредника между партией власти и партией, представляющей османскую национальную группу.

Окончательные детали плана реформы были рассмотрены 4 февраля 1914 г. в присутствии Андре Мандельштама и Зограба на обеде, состоявшемся в резиденции российского посла. Телеграммой Санкт-Петербург поручил своим дипломатам настаивать на трех позициях: во-первых, что принцип «пятьдесят на пятьдесят» следует применять к вилайету Эрзурум, во-вторых, что мухаджирам необходимо запретить въезд в Армению и, в-третьих, что христианам гарантируется право присутствовать на общих советах в зонах, в которых они находились в меньшинстве (Харпут, Диарбекир и Сивас)[876]. Блистательная Порта отклонила первое требование, сделала устное обещание в отношении второго и приняла третье[877]. 8 февраля соглашение было официально подписано.

С весны 1913 г. армянское руководство также проводило переговоры в отношении армянского представительства в Османской Палате депутатов, нацеливаясь на предстоящие выборы[878]. Министерство юстиции, однако, дало понять, что избирательная система была непропорциональной: депутаты парламента избирались для представления не этнической группы, но всей османской нации, и министерство, следовательно, не видело причин выделять армянам количество мест пропорционально их удельному весу в составе населения. Кроме того, турецкие и армянские власти не сошлись во мнении о количестве армян, проживавших в империи. После многочисленных дискуссий, из которых Патриархия была официально исключена, хотя ее политическое руководство было официальным собеседником Порты — 18 декабря 1913 г. была проведена встреча при участии армянской стороны, национального руководства и нескольких армянских сановников. На встрече было принято решение требовать по крайней мере восемнадцать-двадцать мест в парламенте; депутаты должны были избираться по всей стране и распределяться между различными вилайетами в соответствии с демографическим весом армянского населения в каждом. Иттихадисты первоначально приняли эти предложения, но затем передумали, несомненно тогда, когда переговоры по плану реформ были прерваны. В феврале 1914 г., Степан Караян и новый патриарх Завен Тер-Егиаян, избранный в августе 1913 г.[879], провели встречу с министром внутренних дел М. Талаатом и генеральным секретарем иттихадистов Мидхатом Шюкрю, на которой они, наконец, согласились установить количество армянских депутатов в числе шестнадцати человек. Однако было также предусмотрено, что кандидаты, рекомендованные Патриархией, сначала должны быть представлены в бюро Иттихада для «утверждения». В качестве жеста доброй воли» министр даже пообедал, «в качестве демонстрации своего доверия армянам», что он будет избирать одного из этих кандидатов вице-президентом Османской Палаты; проводить реформы, которые необходимо было провести в Армении в кратчайшие сроки, и оживить экономику в этих регионах путем строительства там железной дороги[880]. По воспоминаниям Вагана Папазяна, на этой встрече М. Талаат заявил, что нет никаких оснований для того, — чтобы они не могли прийти к соглашению по вопросу армянского представительства в Османском парламенте». Целью всех этих заявлений М. Джавида, М. Талаата и даже Гусейна Джахита (в «Танине») было успокоить Европу, с которой османское правительство в течение нескольких месяцев вело переговоры для получения новых кредитов, тем более что Париж и Лондон дали понять, что одним из условий для получения желаемого кредита было быстрое осуществление армянских реформ. Папазян также сообщал нам, что ходили слухи о назначении Петроса Халаджяна генеральным инспектором. Папазян пишет: «Этим способом им удалось одурачить европейцев и пустить пыль им в глаза»[881].

К концу этого поединка, который длился более года, официальные армянские организации добились своего по основным пунктам. В то же время, однако, власть перешла из рук либералов в руки радикального кабинета младотурок, который, в конечном счете, уступил только под сильным давлением со стороны европейских держав. Все указывает на то, что иттихадисты по-прежнему враждебно относились к реформам, которые они считали первым шагом сепаратистского процесса. Казалось, ничто не может примирить младотурок и армян, которые теперь находились в напряженном противостоянии, как пара, которая уже подала на развод.

С января 1913 г., когда комитет партии «Единение и прогресс» вернул власть в стране, до съезда Иттихада в октябре того же года «молодые офицеры» во главе с Энвером заняли доминирующее положение как в партии, так и в ведении государственных дел. Но это восхождение, сдерживаемое множеством различных оппозиционных тенденций, было еще далеко от своего апогея. Проект по реформированию армии, выдвинутый Махмудом Шевкетом, был направлен прежде всего на отстранение офицеров от политики, также, как и реструктуризация Иттихада проводилась с целью уменьшения риска того, что армия возьмет Центральный комитет под свой контроль. Однако Энвер и его сторонники не сдавались, продолжая свое давление на партию и правительство. В конце 1913 г., когда вопрос армянских реформ вступил в критическую фазу, Центральный комитет иттихадистов оказался перед сложным выбором: он мог либо уступить офицерам в борьбе за влияние, с риском определенной анархии в армии, либо реорганизовать армию с целью деполитизации.

Тот факт, что Иттихад и кабинет Саида Халима действительно находились под давлением, был подтвержден, когда в середине декабря майор Энвер отправился к великому визирю Саиду Халиму, чтобы настоять на своем назначении в должности военного министра. Египетский принц отметил, что Энвер был еще слишком молод для должности такого рода, но предложил сделать его начальником штаба, чтобы показать, что он был в курсе растущего влияния молодого человека. Талаат, в свою очередь, не решался поддержать Энвера[882], вероятно, потому, что он уже опасался амбиций Энвера и боялся оказаться в стороне в своей собственной партии.

Кроме вопросов личных амбиций, на карту была поставлена реорганизация армии, которая уже запускалась Шевкетом. Халил [Ментеше], к настоящему времени председатель Государственного совета, отмечает в своих мемуарах, что «вопрос о модернизации армии был включен в повестку после катастрофического поражения на Балканах. Список командиров, которые будут отправлены в отставку, уже был составлен»[883]. Но не все в армии разделяли мнение о том, что эти должностные лица должны быть отправлены в отставку, начиная с действующего военного министра и начальника штаба Ахмеда Иззет-паши, который отказывался выполнять это решение. Согласно Халилу, Иззет оперировал фактом, что все эти высокопоставленные офицеры были «его друзьями»[884]. Более вероятно, он высказал мнение, что если он разжалует старую гвардию офицеров, то рискует, попросту говоря, обезглавить армию и усугубить дезорганизацию, которая уже царила в ней. Выступив, как и Шевкет, против политизации офицерского корпуса после убийства великого визиря, он, вне всякого сомнения, стал последним препятствием перед получением лидерами младотурок полного контроля над армией. Иззет, получивший образование в Германии, был близко знаком с генералом Лиманом фон Сандерсом, главой германской военной миссии, которому была поручена реорганизация османской армии. Именно Иззет отправился встречать фон Сандерса на вокзале Сиркеси, когда прусский генерал прибыл в Стамбул 14 декабря 1913 года[885]. Можно разумно предположить, что, как многие гражданские и военные руководители в период правления Гамида, он питал серьезные опасения по поводу младотурок и их методов ведения государственных дел. Кроме того, Центральный комитет иттихадистов, по-видимому, пожелал убрать Иззета в сторону. Действительно, Халил сообщает, что «…однажды Талаат сказал: «Халил-бей, этим вечером мы навестим Иззет-пашу. Вам известно о проблеме. Я сделаю этому господину последнее предложение. Если он будет хоть немного колебаться, я предложу ему отставку»[886]. Очевидно, что иттихадисты хотели не просто реорганизации османской армии: они стремились внедрить в нее своих командиров, чтобы больше не бояться удара с этой стороны. Армия стала крупным политическим аргументом, и контроль над ней стал необходимым условием для удержания власти. Комитет, несмотря на свое недоверие к полковнику Энверу, был вынужден использовать его и поддерживающих его офицеров, чтобы вывести из игры генерала Иззет-пашу.

Исмаил Энвер казался уверенным в успехе. 30 декабря 1913 г. он писал своей невесте, Наджие Султан, которая была членом императорской семьи, что его назначение на должность военного министра очевидно и что он был повышен до звания бригадного генерала. Тем не менее ежедневная газета «Танин» сообщила о его назначении военным министром лишь 3 января 1914 г., и официальное коммюнике, объявившее полковника Энвера бригадным генералом и военным министром, появилось только 4 января[887].

В дипломатической депеше, сообщившей об отставке Иззета, с тревогой отмечалось: «Человек, которого Комитет назвал своим преемником, является угрозой: пока Энвер-бей занимает пост военного министра, мы можем с уверенностью предсказать ухудшение ситуации»[888]. Депеша также подтверждает важную роль Комитета в этом деле и известность Энвера, приобретенную им, несмотря на его молодость. Кроме того, есть все основания полагать, что Комитет также решил провести радикальную чистку армии, которая произошла несколько дней спустя: 280 офицеров старшего и 1100 офицеров младшего командного состава, «в которых [Энвер] увидел политических противников», были «поспешно отправлены в отставку» 7 января 1914 г.[889].

«Скоро мы узнали, — пишет Лиман фон Сандерс, — что ряд должностных лиц, чьей реакции опасался Энвер, был заключен в подвале Военного министерства»[890]. Мы склонны полагать, что среди этих офицеров, «которые были не в состоянии больше служить или стали слишком старыми»[891], некоторые играли решающую роль в группе «Халяскяр Забитан» [Свободные Офицеры], которая свергла кабинет Саид-паши в июле 1912 г., и теперь иттихадисты наконец-то нашли возможность ликвидировать их.

Глава германской военной миссии с сожалением добавляет, что «он не получал никакого официального уведомления об этих мерах», несмотря на пункты контракта военной миссии, регламентирующие, что «должны были проводиться консультации по назначению старшего командного состава»; он пишет, что ему никогда не разрешали вмешиваться в эту сферу[892]. На это была веская причина: все без исключения вновь назначенные офицеры состояли в партии «Единение и прогресс». Кроме того, фон Сандерс писал, что «позднее часто сталкивался с подтверждением того, что жаловаться на офицера, состоящего в Комитете, — это пустая трата времени», добавляя, что он «никогда не мог определить, сколько членов было в партии или кем они были, помимо основных лидеров, которых все знали»[893]. Иными словами, на этот раз Комитет иттихадистов принял решительный шаг в своем стремлении подчинить государственные организации партии. Со времен основания Османской империи гражданские лица никогда не находились под тотальным контролем армии, даже несмотря на то, что в январе 1914 г. армия не имела полного инструментария власти в своих руках[894]. С приходом Энвера к руководству вооруженными силами юнионистская идеология распространилась на турецкую армию и стала доминирующей на несколько десятилетий.

Согласно Турфану, для Энвера и его сторонников «реформирование вооруженных сил равнялось реформированию государства»[895]. 7 января 1914 г. Энвер выпустил декрет о роспуске Совета по военным вопросам[896], что также послужило цели комитета партии «Единение и прогресс», которая заключалась в ликвидации всех альтернативных властей и риска вмешательства в его политику. С этого момента, но, без сомнения, в преувеличенной формулировке историка, «судьба Османского государства находилась под контролем Комитета «Единение и прогресс», Комитет «Единение и прогресс» находился под контролем Центрального комитета, Центральный комитет контролировался Триумвиратом [по-турецки «üçler»; то есть Энвер, Талаат и Джемаль], а Триумвират находился под сильным влиянием военного министра Энвера-паши»[897].

Судя по всему, стратегия партии «Единение и прогресс» заключалась в создан; себе образа надежного партнера и первоклассного, надежного союзника для германских милитаристов. В своих военных мемуарах глава германской военной миссии, который также являлся генералом-инспектором армии Османской империи, подчеркивает, что турки систематически стремились скрыть от него плачевное состояние турецких войск путем систематической предварительной подготовки к его инспекционным визитам. Дабы пустить пыль в глаза, персонал Энвера передавал снаряжение одной части в другую, чтобы скрыть дефицит Турки также «прятали больных, немощных и даже недостаточно образованных солдат, чтобы немецкий генерал не увидел ничего шокирующего или неприятного. «Во многих частях, — продолжает фон Сандерс, — люди были заражены паразитами, которые их нещадно кусали. Ни в одной казарме не было ванн… Невозможно представить себе такие примитивные кухни». И даже снаряжение, отправленное немцами, иногда оставалось нераспакованным и не использовалось в течение пяти лет. Кроме того, многие здания, принадлежащие службе корпуса армии, «изнутри представляли собой максимальную степень запустения с грудами мусора в каждом углу»[898]. Неряшливость и распущенность составляли явное препятствие для этой армии, которую ее лидеры-младотурки надеялись превратить в инструмент завоевания и вернуть то, что потеряла империя. В связи с этим фон Сандерс пишет следующее: «Больше, чем деньги, армии было необходимо чувство порядка, чистота и значимость работы. В те дни турки не любили, когда немецкий офицер говорил им, что надо работать, предпочитая находить всевозможные оправдания и предлоги для продолжения созерцательной жизни»[899].

Последней важной мерой, принятой в декабре 1913 г., вскоре после прибытия германской военной миссии, было подчинение Министерству внутренних дел османской жандармерии, «элитной силы численностью более чем 80 000 человек». Официальной целью было предотвращение конфликтов между иностранными офицерами, служившими в жандармерии, среди которых был командующий жандармерией, глава германской военной миссии и французский генерал Бауманн[900]. Однако более вероятно, что эта административная мера была призвана обеспечить министра внутренних дел военными силами, которые были нужны ему для: решения таких внутренних вопросов, как вопросы, касавшиеся армянских гражданских лиц в восточных провинциях.

Последствия принятия реформ не заставили себя долго ждать. Вполне вероятно, что провинциальным властям было приказано преследовать армянское население. «Патриотическая» кампания по сбору средств, запущенная иттихадистским комитетом Трапезунда с официальной целью «приобрести линкоры», является хорошей иллюстрацией этой политики; задача сбора денег была возложена на местных преступников[901], которые получили возможность «вымогать крупные суммы у армян и греков, а иногда и грабить магазины»[902]. Официальное одобрение «плача проведения реформ в Армении» младотурецким кабинетом не исключало острого напряжения, вероятно, спровоцированного агентами Иттихада. Французский дипломат замечал, что «правительство снова поддалось искушению разрешить менее влиятельным из тех, кто находился под его юрисдикцией, вмешиваться в общественные дела, чтобы затем использовать предполагаемое сопротивление мусульман пристальному контролю [за реформами] для объявления себя бессильными к обеспечению их принятия»[903].

В феврале 1914 г., как писал французский поверенный в делах в Константинополе, «антихристианская» агитация была в самом разгаре, и можно было наблюдать «отдельные попытки бойкотов». Поданным того же источника, «шовинистические волнения, которые пропагандисты комитета небезуспешно пытались спровоцировать в массах, грозили привести к взрыву религиозного фанатизма и, в любом случае, к порождению антихристианских настроений. С этой точки зрения, пропаганда, которую агенты [партии] “Единение и прогресс” распространяли в провинциях, таила в себе опасность, которую было невозможно игнорировать»[904].

Не возникает ни малейшего сомнения в намерении иттихадистского кабинета саботировать проведение реформ с помощью разжигания массовых беспорядков и других форм насилия, как Талаат фактически объявил несколькими месяцами ранее в беседе со своими армянскими «друзьями»[905].

Верный своим обычным методам, Комитет партии «Единение и прогресс» объявил об одновременном назначении восьмидесяти гражданских инспекторов на должности в провинциях; их задачей был контроль и поддержание общественного порядка, организация жандармерии и полиции, вербовка в вооруженные силы и транспортировка в армию, поддержание электоральной активности, переписи и приведение к оседлости кочевых племен[906]. В провинциях, однако, широко распространялось недовольство, отраженное в различных жалобах на администрацию младотурок, постоянно держащую страну под жестким контролем. Массовая эмиграция была проблемой, преследующей не только армянские провинции, но и арабские регионы, вне зависимости от религиозных конфессий[907]. Министр внутренних дел надеялся поселить иммигрантов из балканских стран в Сирии, но этот регион, как сообщил ему хорошо информированный собеседник, каждую неделю терял тысячи жителей, которые бежали от страшной нищеты. «Это христиане», вероятно, ответил Талаат-бей тоном, указывающим на то, что он был рад избавиться от них; однако он не знал, что мусульмане также переезжали за границу. Эмиграция проходила так быстро, что, по данным того же источника, «в регионе скоро больше не будут нужны ни фермеры, ни ремесленники». Законы, запрещающие людям определенных социальных категорий выезд из страны, были бессильны остановить эту тенденцию. Собеседник Талаата предположил, что «было бы желательно удержать людей от эмиграции за счет улучшения администрирования, снижения налогов и развития сельского хозяйства»[908].

Более или менее постоянное недовольство курдов эксплуатировалось османским правительством, которое представило его как «направленное против реформ», в то время как это было прежде всего вопросом, как настаивал генерал Шариф-паша, антиправительственной агитации. Лидеру восстания Молле Селиму пришлось объяснять это в письме, адресованном архиепископу Битлисскому Сурену до того, как правительство перестало эксплуатировать эту проблему[909]. Последняя работа Танера Акчама[910], основанная, в частности, на воспоминаниях Кушчубаши-заде Эсрефа [Сенджера][911], главы «Специальной организации» в Эгейском регионе, рассказывает, что «план гомогенизации» Анатолии, очищения ее от немусульманских «опухолей» и устранения «скоплений лиц нетурецкой национальности обсуждался в период с февраля по август 1914 г. в нескольких секретных заседаниях Центрального комитета иттихадистов в присутствии военного министра, хотя ряд других министров не был проинформирован об этом. Уже весной 1914 г. этот «план», центром которого была Смирна, был направлен в первую очередь против греков Анатолии и побережья Эгейского моря. Он включал в себя реализацию: 1) «общих мер», проводимых правительством (вали М. Рахми); 2) «особых мер», выполняемых армией (задача очищения региона было возложена на плечи Джафера Таяар-бея); 3) «мер», принятых Комитетом «Единение и прогресс» (под контролем делегата в Смирне Махмуда Джелала [Баяра]). Халил [Ментеше] отмечал в своих мемуарах, что это не должно было выглядеть так, как будто правительство и администрация были причастны к этим поборам которые потом примут форму резни, депортации, вынужденного изгнания и ограбления сотен тысяч греков[912].

По-видимому, этот план также предусматривал более позднее переселение армянского населения в Сирию и Месопотамию.

От отмененных армянских реформ к аресту лидеров гнчаковцев

Как мы увидели, вопрос реформ на многие месяцы мобилизовал официальные армянские организации. Они были, однако, истощены подлинной битвой, которая противопоставила им иттихадистов. В армянских рядах даже наблюдалась некоторая озабоченность: некоторые армяне, такие как Зограб[913], понимали серьезность ситуации и с тревогой приняли к сведению радикализацию Иттихада.

Тем не менее 7 февраля, за день до подписания официального указа об объявлении реформ, Политсовет сделал публичное заявление перед Палатой депутатов. В нем Караян, председатель палаты, подтвердил, что подписание указа было неизбежным[914], и выступил с публичным описанием всех действий, принятых Советом и Комиссией безопасности в тесном сотрудничестве с армянской национальной делегацией и комитетами Тифлиса и Санкт-Петербурга[915]. Все эти усилия, по мнению Караяна, увенчались провальным положительным успехом, даже если принять во внимание необходимость отделения армянских провинций на два губернаторства», а также включения в эти губернаторства регионов, которые располагались за пределами армянского высокого плато. Патриарх Завен Тер-Егиаян выразил такой же осторожный оптимизм на первом весеннем заседании Армянской палаты 9 мая 1914 г.[916].

Задача нахождения кандидатов, способных осуществлять функции генеральных инспекторов в двух «губернаторствах», предусмотренные договором реформ, была поручена Погосу Нубару, у которого было много связей в Европе[917]. Два человека, которых выбрал Нубар, прибыли в Стамбул в апреле. Их встретил Зограб. Голландец Луи Констан Вестененк, ранее главный администратор голландской Ост-Индии, был назначен в Эрзурум (северный сектор); майор Николе Хофф, норвежский офицер, был назначен в Ван (южный сектор, к которому также были добавлены вилайеты Битлис, Диарбекир и Харпут)[918]. Блистательная Порта довольно быстро подписала указ, подтверждающий назначение двух инспекторов, но только Хофф смог приступить к исполнению своих функций в Ване в начале августа 1914 г., после того, как он собрал вспомогательный персонал.

В 1914 г. Ван, казалось, оправился от бедствий, которые он недавно пережил. Вали Тахсин-паша восстановил законность и порядок в вилайете и показал пример хорошего отношения к армянам. Хофф, в свою очередь, приступил к сбору информации о текущей ситуации и сбору данных, необходимых ему для реализации реформ. Однако 16–29 августа 1914 г. Министерство внутренних дел приказало генеральному инспектору оставить свой пост и без промедления вернуться в Константинополь. Его отъезд совпал с приездом немецкого консула в Эрзурум, которому был посвящен военный смотр, где «двенадцать тысяч солдат маршировали гусиным шагом». Через несколько дней Тахсин-паша обнаружил, что он был полуофициально «заменен» на посту главы вилайета шурином Энвера, Джевдет-беем, который временно получил двойное звание: военного губернатора Вана и главнокомандующего турецкими войсками, массово расположенными на протяжении всей персидской границы[919]. Трудно воспринимать эти события не иначе, как меры, принимаемые в преддверии созревания конфликта, что свидетельствует о намерениях и желании иттихадистов бросить Османскую империю в бой.

В ходе встречи, которую Хофф провел с министром внутренних дел Мехмедом Талаатом после своего возвращения в Стамбул, армянский депутат Вардгес Серингюлян, также приглашенный на встречу, отдал честь возвращению норвежца остроумным высказыванием: «Вы реформировали Армению, «иншалла», а теперь вы вернулись». В своем дневнике Зограб писал, что «Хофф вернулся, по крайней мере, убежденным в том, что Армении необходимы реформы и что турки не имели никакого желания их проводить»[920]. Но армянские лидеры почувствовали угрозу, нависшую над их нацией. Тот факт, что султан никак не упомянул о «назначении двух европейских инспекторов в восточные вилайеты»[921] в своей речи перед турецким парламентом при официальном введении его в новый законодательный период 14 мая 1914 г., сам по себе является очень показательным признаком.

Тем не менее до июля сотрудники Константинопольской Патриархии были очень активны в вопросах, связанных с реформами, о чем свидетельствуют многочисленные письма (о введении в действие плана реформ и мерах, которые необходимо принять, чтобы облегчить его принятие), которыми они обменивались с епархиями в провинции (например, в Трапезунде или Гюрюнс Эти документы ссылались на циркулярное письмо от 17 февраля 1914 г., разосланное Патриархией[922]. Казалось, все силы были мобилизованы с целью установления основ порядка в армянских провинциях. Для успешного выполнения всех этих задач было жизненно необходимо установить тесные отношения с центральной османской администрацией. Однако после разрыва в декабре 1913 г. армянские столичные лидеры и даже Патриархия были попросту игнорированы и лишь изредка получали возможность диалога со своими младотурецкими оппонентами Ситуация осложнялась тем, что османский парламент ушел на каникулы 2 августа, за день до провозглашения всеобщей мобилизации[923], оставив кабинету право принимать «временные» законы. Восточный круг, место, где можно было встретить политиков, высокопоставленных чиновников и иностранных дипломатов и получить представление о ситуации в стране, в этот период часто посещали два его армянских члена, Г. Зограб и Б. Халаджян. Среди дашнаков Армен Гаро и Вардгес Серингюлян поддерживали личные контакты с некоторыми министрами и членами Центрального комитета младотурок[924].

4 июля того же года была проведена сессия армянской палаты, оказавшаяся заключительной. Габриэл Норатункян, председательствовавший на сессии, открыл дискуссию в полукруге в Галате в присутствии Григора Зограба и Вардгеса Серингюляна корифеев армянской политики[925]. В то время, когда в результате ультиматума, выдвинутого австрийцами Сербии в конце июня, тревожные признаки войны уже появились на горизонте, Политический Совет отметил первые меры, принятые в провинции в рамках плана реформ. И только в середине июля в армянских кругах было отмечено резкое изменение характера угроз, нависающих над армянами. Кампании прессы, которые были хоть и очерняющими, но безвредными, теперь выступали гораздо более тревожными темами: они изображали армян как повстанцев, состоящих в сговоре с политическими ссыльными и иностранными державами. Новая кампания, которая, кажется, была организована в высших эшелонах власти, началась с ареста 16 июля 1914 г. двадцати ведущих членов Социал-демократической партии Гнчак, оперативно последовавшим за ним лишением свободы около ста активистов более низкого ранга и поисков редакционных отделов и клубов партии, а также домов арестованных.

История гнчаковцев, которые были на политической сцене в течение полных одиннадцати месяцев, имела некоторые последствия; 15 июня 1915 г. она завершилась казнью через повешение двадцати из них. Хотя это событие мало изучено историками, оно валяется одной из главных составляющих официального дискурса, разработанного, чтобы оправдать меры государства по отношению к армянскому населению в 1915 г. Основанием для рассмотрения этого эпизода послужили, с одной стороны, объяснения, которые были даны самими гнчаковцами[926] и, с другой стороны, серьезные обвинения, которые выдвинул турецкий министр внутренних дел по поводу этих событий[927]. Этот вопрос не может быть проигнорирован, тем более что он позволяет нам проследить за возникновением и эволюцией официального дискурса с целью обесчестить армян.

Мы уже поняли, что Социально-демократическая партия Гнчак была предметом ненависти младотурок в период, в котором антигамидская оппозиция находилась в изгнании, и не меньшим врагом во время «конституционных» лет из-за ее позиции, альянсов с либеральной оппозицией и политической борьбы против Иттихада. После того, как исторические лидеры партии Мецн Мурад (Амбарцум Бояджян) и Степанос Сапах-Гулян вернулись из изгнания, этот революционный комитет оказался перед сложным политическим выбором: стать легальной организацией или продолжать свою подпольную деятельность. На своем шестом Генеральном конгрессе, который состоялся в Стамбуле 12 июля 1909 г., гнчаковцы твердо выбрали законность и приступили к разработке проекта нового устава в соответствии с османскими законами. Официальное сообщение, опубликованное в конце этого съезда, тем не менее, указывает на ограниченность Конституции, консерватизм и невежество османского общества, а также религиозную ненависть, которые продолжали доминировать в нем, увеличивая количество столкновений между его составными группами, вместе с отсутствием «классового сознания»[928]. Другими словами, партия осталась критической, лелея мечту о том, что ситуация будет развиваться.

Дискурс партии мало изменился в течение ближайших нескольких лет. На своей второй Генеральной Ассамблее, созванной в Стамбуле 26 сентября 1912 г., партия осудила «националистическую, пантурецкую» политику, осуществляемую Иттихадом, и подтвердила свой союз со странами Антанты[929]. Пакт, который партия подписала со странами Антанты, тем не менее защищал «целостность османского государства и права, гарантированные Конституцией» и «отвергал все сепаратистские устремления» (статья 2), «защищал гражданские права всех наций, входящих в состав османского государства», в то же время «отвергая господство какой-либо из его частей над другими» (статья 3), а также призвал к разрешению аграрного вопроса и поселению мухаджиров на доступных землях[930].

СДПГ, кажется, сделала поворот на седьмом Генеральном конгрессе, который открылся 5 сентября 1913 г. в Констанце (Румыния)[931]. В выводах, к которым пришел этот конгресс, мы читаем, что партия приняла легалистский курс на предшествующем конгрессе и приняла решение «выступать против политики сепаратизма». Тем не менее, наблюдая за предыдущие четыре года, что «обещания, содержащиеся в Османской Конституции, не имели конкретного эффекта и [не имели] никакого реального значения», а также за тем, что Иттихад, единственная политическая сила, «не имеет других принципов, кроме защиты турецкой бюрократии… и [что] явно установил цель не просто ассимилировать входящие в состав народы, но уничтожить и вырезать их», СДПГ решила, что настала необходимость бороться с младотурками незаконным путем, «пока не будут созданы более благоприятные политические и экономические условия». Следуя своей революционной логике, партия, которая осудила национализм младотурок, когда она еще находилась в изгнании в Париже, решила использовать «насильственную революционную тактику» в активной борьбе против Иттихада; это было, по ее мнению, единственным способом срыва преступных планов юнионистов[932].

По словам автора официальной истории партии Гнчак, «всем подразделениям партии Гнчак в Турции, без исключения, было разрешено [решением] VII съезда, [использование] террора», в то время как были приняты все возможные меры предосторожности, чтобы сохранить последнее решение в тайне. Члены партии, выбранные для проведения террористических операций, были «отправлены в сельскую местность»[933]. Этот официальный источник, однако, оспаривается Амайаком Арамянцем, который утверждает, что большинство местных комитетов в Турции — 44 из 61 — не принимали участия в конгрессе и, соответственно, не поддержали его решения[934]. Чтение этих двух версий свидетельствует о существовании серьезных разногласий в СДПГ; вполне вероятно, что организаторы конгресса пытались исключить боевиков, которые были наиболее вероятными противниками крайних позиций. Исключение самого Арамянца, который явно был на стороне законников, как и большинство партийного руководства Стамбула, казалось бы, подтверждает эту гипотезу. Комитет Гнчака в столице, который, в лице одного из его лидеров Нерсеса Закаряна члена Политического совета Патриархии, активно работал для решения вопроса о реформах, вместе со всеми другими армянскими политическими силами, выступал против решений, принятых в Констанце. Они привели к роспуску официальной партии в Турции, которая отныне находилась под опекой подпольного комитета.

Во всяком случае, партийным чиновникам Гнчака не было известно, что министру внутренних дел Талаату удалось внедрить в партию офицера из службы разведки. Этот офицер, Артур Есаян, известный также как Аршавир Саакян[935], добился того, чтобы его отправили делегатом на конгресс в Констанце от каирского комитета партии. Через Агадха, османского консула в Деде, он предоставил Талаату подробное описание решений, принятых конгрессом, и список участников, поскольку большинство армянских организаций находилось под наблюдением агентов министра, можно предположить, что СДПГ, бескомпромиссно противостоящая Иттихаду и состоящая из бесстрашных активистов, находилась под большим контролем, чем все остальные. Есть все основания полагать, что после обезглавливания либеральной османской оппозиции младотурки решили избавить себя от гнчаковцев, которые неустанно осуждали их политические решения. Открытое письмо к европейским правительствам, опубликованное СДПГ в Париже в 1913 г., после конгресса в Констанце[936], должно быть, только усилило решимость младотурок, учитывая значительный эффект, который оно произвело в Европе. В этом письме партия критиковала Европу из-за колебаний ее дипломатии с момента принятия статьи 61 Берлинского трактата и указывала на разрушительное воздействие на османское армянское населения невыполнения обещаний, содержащихся в договоре. Ряд европейских газет даже опубликовал передовые статьи по вопросу о «реформах в Армении»[937], напоминающие своим читателям о «моральном» обязательстве держав положить конец поборам, которым сменявшие друг друга правительства подвергали армян или попросту закрывали на них глаза. Обращение гнчаковцев, написанное лицами с четкими: социальными ценностями, осудило архаичность и консерватизм режима младотурок, сходство его методов с методами Абдул-Гамида и использование мусульман в качестве инструмента. Несмотря на то, что обращение было размещено в довольно сложных условиях, оно вряд ли послужило основой для обвинительного заключения в демократическом обществе, во всяком случае, обвинительного заключения в преступном сговоре.

Более того, источником этого призыва был «внешний» Центральный комитет, от которого, в соответствии с уставом партии, турецкий комитет был независим, и утверждение, что турецкий комитет попустительствовал обращению, ничем не оправдано.

На данный момент в нашей дискуссии, очевидно, возникает вопрос: если документы, собранные Аршавиром Саакяном, были настолько опасны, как несколько позже заявляло османское правительство, почему оно ждало до ареста лидеров Гнчака 16 июля 1914 г. в Стамбуле[938]? Была ли причиной задержки неизбежность войны, которую младотурецкое руководство уже решило начать? Было ли это подготовкой к покушению на министра внутренних дел, на которое не было никакого намека до начала переговоров? В любом случае совершенно очевидно, что это было наиболее подходящим моментом, поскольку внимание всей Европы было приковано к австро-сербскому кризису. Из подробного отчета о допросах, которым подвергались лидеры Гнчака, и о характере преступлений, за которые им были впоследствии предъявлены обвинения, — Бедри-бей, начальник полиции в столице, лично сообщил им о выдвинутых против них обвинениях, — возникает общее обвинение в сговоре с целью поставить под угрозу государственную безопасность; вовлеченность в преступление генерала Шериф-паши, во главе оппозиции в эмиграции в Париже; и покушение на убийство человека, чья личность не раскрывается[939].

Обвинения, вероятно, были не особенно убедительны, поскольку ряд обвиняемых лиц был освобожден через несколько дней или недель допроса, хотя их освобождение можно также интерпретировать как тактическое решение Талаата накануне всеобщей мобилизации, которой подлежали все армяне призывного возраста[940]. Во всяком случае, этот первый предупредительный выстрел правительства встревожил организацию СДПГ в Стамбуле, которая непрестанно отдалялась от решений конгресса в Констанце.

Возможно, с целью разъяснения своих позиций в результате этих обвинений, 24 июля 1914 г. турецкий филиал СДПГ провел третью сессию Генеральной Ассамблеи в Стамбуле. В ней принял участие тридцать один делегат из местных комитетов[941], и они избрали новый комитет в составе Мурада (Амбарцума Бояджяна), Нерсеса Закаряна[942], Вагана Зейтунцяна[943] и Арутюна Джангуляна[944]. Скорее всего, эта инициатива была принята после того, как д-р Бене[945], делегированный Центральным комитетом СДПГ с целью взять под контроль турецкий комитет, приказал партии самораспуститься и уйти в подполье, в соответствии с решениями, достигнутыми в Констанце[946]. Отделение партии в Стамбуле сочло необходимым помешать этому процессу и развеять серьезные подозрения, висящие над партией. В любом случае, к июлю 1914 г. османские сети гнчаковцев были практически нейтрализованы; они были заняты защитой своих арестованных товарищей, против которых были выдвинуты вполне реальные обвинения.

Армянские круги не остались равнодушными к этим событиям. Политический Совет и лично патриарх вмешались, чтобы попытаться добиться освобождения заключенных гнчаковцев или, по крайней мере, улучшить условия их содержания. Некоторые известные магистраты даже просили ходатайствовать от их имени. На Востоке бывало, что те, кому были предъявлены очень серьезные обвинения, обоснованно или нет, могли быть «помилованы» при наличии у них или их друзей необходимых средств и связей. Вполне вероятно, что некоторые гнчаковцы смогли получить свободу таким образом.

Вторым событием, эксплуатируемым иттихадистами для того, чтобы представить османских армян изменниками своей страны, стал VII съезд АРФ, который открылся в Эрзуруме в конце июля 1914 г. Дашнаки, которые до сих пор считали себя привилегированными союзниками Иттихада, были встревожены репрессиями гнчаковцев и способом их представления в стамбульской прессе Они уже поняли, что, как и СДПГ, все армяне изображались предателями и мятежниками. Поэтому они добились исчезновения из поля зрения общественности конгресса своей партии, который был давно запланирован: делегаты рассредоточились после только лишь двух недель обсуждений. К тому времени они узнали, что началась война в Европе, что реформы были «приостановлены» и что 3 августа была провозглашена всеобщая мобилизация. Подтверждая, что в случае войны армяне должны исполнять свой гражданский долг в странах, гражданами которых они являлись, конгресс решил распустить Западное бюро АРФ в Стамбуле[947] и добавил, что, если должно быть подтверждено, что правительство препятствует реформам «партия должна противостоять методам используемым правительством, чтобы помешать реализации плана и защитить права армянского народа»[948]. Специальная комиссия, состоящая из девяти членов, в том числе А. Врамяна, Ростома и Акнуни, была выбрана для разработки политики партии в свете самых последних событий. Именно в эту комиссию вошли д-р Бехаэддин Шакир[949]и два известных фидайи комитета партии «Единение и прогресс», Омер Начи и Ахмед Хильми, прибывшие в Эрзурум 8 августа[950]. Они прибыли не как эмиссары комитета партии «Единение и прогресс», но были обвинены в подготовке деятельности «Тешкилят-и Махсуса» («Специальной организации»)[951]. Шакир предложил своим армянским собеседникам принять участие в подрывной кампании, запланированной в то время на Кавказе, предлагая создать автономную Армению в обмен на армянскую помощь в дестабилизации области за линией российской армии[952]. АРФ тогда разрывалась между двумя сторонами — российской и османской; ей предложили сделать невозможный выбор — предать одно из двух государств с армянским населением. Дашнакские лидеры вновь выступили с публичным призывом к армянам остаться верными подданными Османской империи, но этого было недостаточно для удовлетворения младотурок. Шакир сообщил Центральному комитету партии «Единение и прогресс» об отклонении армянскими делегатами их предложения[953]. 3 своем закодированном ответе, датированном 17 августа 1914 г. и озаглавленном «Намерения», Мидхат Шюкрю, генеральный секретарь Центрального комитета, писал: «Вне сомнения, армяне не склонны сотрудничать с нами. [Смотрите], чтобы наши намерения держались в секрете от них»[954]. Иттихадисты, чьи «намерения», кажется, уже были известны, вероятно, не ожидали, что АРФ отреагирует по-другому, и не имели никакой другой ели, кроме заложения основы для будущей пропагандистской кампании правительства на тему предательства армян.

Как только лидеры АРФ вернулись с конгресса в Эрзуруме, они организовали ряд встреч, на которых присутствовали Зограб и чиновники стамбульского филиала партии. Тот же вопрос был рассмотрен со всех возможных углов: какую позицию должны занять армяне в ожидаемом конфликте, в котором армянским солдатам, призванным и в Турции, и в России, придется сражаться в османской и российской армиях? Дискуссии всегда приводили к одному и тому же выводу: армяне в Османской империи должны выполнять свой долг, подлежать призыву в вооруженные силы и платить особые налоги для финансирования военных действий[955]. Вечером 13 августа на борту парохода, направлявшегося на остров Кинали, Зограб сказал своему коллеге-депутату Вагану Папазяну, который должен был следующим утром уехать в свой избирательный округ Ван: «Вы можете быть уверены, что они собираются что-то нам сделать»[956]. Армянская элита уже поняла, что она была взята в заложники, и она была уже не в состоянии влиять на ход событий. Вардгес и Армен Гаро, которых Зограб пригласил к себе в летний дом на острове Принкипо 16 августа, отметили, что «турки хотят получить прибыль от этой войны. Цели некоторых из них являются скромными, у других они грандиозны»[957]. Эта незначительная фраза указала на вопрос, имевший решающее значение для армян: какие цели на самом деле преследовали иттихадисты, готовясь вступить в войну?

Дашнаки, в свою очередь, интересовались, как надвигающийся конфликт скажется на них. К ним приставали с разных сторон: и русские, и французы предлагали начать переговоры. Партийный чиновник Барсег Шахбаз вернулся из Парижа в начале августа 1914 г. Он сообщил своим товарищам, что Виктор Берар, проармянский боевик, встретился с французским премьер-министром Гастоном Думергом по просьбе последнего; Думерг спросил его, «будет ли АРФ готова помочь Антанте». Берар после этого установил контакт с редакцией «Дрошак» в Женеве; ее директор, Микаэл Варандян, отправил Шахбаза в османскую столицу[958]. Малхас (Арташес Овсепян), который присутствовал на заседании 22 августа и которого позвали обсудить этот вопрос в редакции «Азатамарт», пишет, что члены комитета единогласно выступали за то, что армяне должны были остаться «лояльными гражданами, где бы они ни находились, особенно в Турции», добавив, что руководство выступает против создания групп добровольцев на Кавказе[959]. Учитывая враждебность окружающего мира и обвинения в том, что они были настроены дружески по отношению к Антанте, дашнаки знали, что, умножая свои усилия, они должны были постоянно «доказывать» свою лояльность.

Статья, вероятно, за авторством Симона Врацяна, главного редактора «Дрошак», предоставляет нам возможность хорошо ощутить чувство дилеммы, стоящей перед АРФ, а также настроения лидеров иттихадистов в это время:

«Турция тоже бросилась в драку. Она, конечно, чувствовала, или, может быть, ее немецкие наставники пояснили ей, что для Османской империи тоже настал момент истины. Если французско-английско-русская Антанта победит Турцию, то она будет разделена между этими тремя победившими государствами. Если германо-австрийский альянс выиграет войну, Турция сможет получить обратно часть территории, которую она потеряла на Балканах, и, возможно, в Египте и на Кавказе». Таким образом, простой расчет убедил правительство иттихадистов не теряя времени прыгнуть на подножку локомотива немецко-австрийского альянса оправдывая свое решение доводами фракции, возглавляемой Энвер-пашой, который был очарован немцами. Турецкие войска соответственно продвигались к Кавказу, с одной стороны, и к Египту — с другой. Русская армия вступила в Турцию, выиграла несколько сражений, столкнулась с суровыми климатическими условиями, замедлила свое продвижение и даже останавливалась то тут, то там, но упорно продолжала свой марш на Эрзурум, цитадель Армении, где Турция сосредоточила значительные силы, и создала мощную оборонительную систему под руководством немецких офицеров.

Когда русские возьмут Эрзурум? Как далеко Россия продвинется в Армению? Каковы планы Санкт-Петербурга в этом регионе? Эти вопросы сегодня являются важнейшими загадками для армян. В либеральной российской прессе слышатся голоса в поддержку армянской автономии, но нет никаких сомнений, что там есть круги, которые имеют абсолютно другое мнение. Царский Манифест был зачитан вслух наместником в Тифлисе перед аудиторией, состоящей из армянских сановников, но не стоит переоценивать значение этой формы декларации, полной обещаний. Манифесты такого рода были широко распространены среди других народов России. Они писались, чтобы быть забытыми. Мы не должны радостно и с энтузиазмом аплодировать таким заявлениям или обещаниям: существуют болезненные исторические прецеденты, например, русско-персидская война 1826 г., в ходе которой, следуя за своим духовным лидером, армянский народ поднялся как один человек и внес весомый вклад в русское завоевание двух ханств. Это оправдывает надежды Армении на получение, по крайней мере, ограниченной автономии. Однако эти надежды оказались тщетными… Два года спустя русская армия взяла Эрзурум, но затем быстро отказалась от него и ушла, оставив армянское население, которое оказало безоговорочную поддержку христианской армии, на милость мстительного местного населения».

Вспоминая войну 1878 г., которая также привела к «актам насилия, изгнанию целых народов на Кавказ, голоду и бесконечным страданиям», автор призывает к сдержанности:

«Таким образом, у нас нет никаких оснований для встречи вчерашних захватчиков детскими проявлениями радости и благодарности… Основная цель легиона армянских добровольцев, которых с энтузиазмом рекрутировали отовсюду и ставили под командование первоклассных лидеров, заключалась в том, чтобы защитить армянское население в случае турецкой резни, особенно в регионах, где армяне слабы, безоружны находятся в меньшинстве… Было бы преступно наивно полагаться на российскую армию, чтобы избежать расправы. Русские намеревались завоевать земли армян, и их сердца не будут горевать, если армянская кровь вновь потечет обильно тут и там»[960].

Смешанные чувства дашнаков в отношении России прекрасно проиллюстрированы здесь, так же как и их понимание намерений иттихадистов. Однако АРФ больше не была просто инструментом, который каждая из держав могла бы попытаться использовать в своих интересах. Хотя некоторые партийные чиновники, ответственные за военные вопросы, начали, в частности в 1912 г., предусматривать организацию системы самообороны в армянских провинциях, лидеры последовательно отвергли эту идею, продолжая преследовать легалистскую политическую линию, которая завершилась принятием «реформ в Армении».

Секретный договор между Турцией и Германией и всеобщая мобилизация

Переговоры между германским послом Гансом Вайгенхаймом и кабинетом иттихадистов, в частности с военным министром Исмайлом Энвером[961], проходили в течение десяти дней, начиная с 24 июля[962], то есть еще до начала войны в Европе. По воспоминаниям главы германской военной миссии Лимана фон Сандерса, до этого, как сам Зандере, так и посол Вайгенхайм выступали против союза с Турцией, поскольку они нисколько не верили в возможность военной мощи армии, которая была бы оснащена и дисциплинирована так плохо, как турецкая армия[963]. Кроме того, уже в апреле 1914 г. правительство Саида Халима дало понять, что кабинет склоняется к Антанте. В середине мая Талаат даже плавал к Черному морю на императорской яхте, чтобы встретиться с царем и Сазоновым[964]. Его предложения были отклонены, но присутствие турецкой делегации не осталось не замеченным среди немцев Стамбула. Как же тогда мы должны объяснить подписание секретного договора который был решающим шагом на пути вступления Турции в войну? Несмотря на то, что традиция отдавать реорганизацию османской армии в руки немецких офицеров к этому времени процветала в течение десятилетий ввиду того, что некоторые лидеры иттихадистов искренне восхищались Германской империей и ее милитаристскими традициями, а также ввиду того, что Германия более или менее прикрывала Турцию по вопросу армянских реформ, этих факторов было недостаточно, чтобы объяснить заключение германо-турецкого договора, который многие наблюдатели, как внутренние, так и зарубежные, рассматривали как безответственный шаг, учитывая общее состояние страны. Однако залог, выданный Германией, чтобы обеспечить Турцию «массивной» экономической помощью, открыл перспективы, к рассмотрению которых мы сейчас перейдем.

В соответствии с показаниями бывших министров военных кабинетов на заседаниях, проведенных в ноябре — декабре 1918 г. перед Пятой комиссией Османского парламента, переговоры, которые состоялись в летнем доме Вайгенхайма в Тарабии и в резиденции великого визиря Саида Халима в Еникое, были проведены по настоянию Энвера-паши, который, скорее всего, взял на себя инициативу, приведшую к односторонности этих переговоров[965]. Однако то, что мы знаем о методах иттихадистских кругов, делает это объяснение весьма неправдоподобным. Хотя Энверу действительно удалось получить резкое увеличение военного финансирования и денежные преимущества для армейских офицеров от министра финансов Мехмеда Джавида[966], немыслимо, чтобы он действовал без одобрения Центрального комитета иттихадистов и великого визиря. Более того, сам Джавид отмечает, что 2 августа 1914 г., когда он отправился в резиденцию Саида Халима по приглашению Халима, он обнаружил там Талаата, Энвера и Халила [Ментеше], вместе с драгоманом посольства Германии Вебером. По мнению Джавида, переговоры были в самом разгаре[967]. Таким образом, существует вероятность того, что в этот короткий период когда было принято много различных начинаний, была активирована вся сеть Иттихада. Как же иначе объяснить одновременное подписание в резиденции Саида Халима (вечером 2 августа) секретного германо-турецкого соглашения, а также указа об объявлении всеобщей мобилизации, а на следующий день подписание императорского письменного указа о парламентских каникулах[968]? Кроме того, в этот период прошло много встреч между младотурецкими лидерами; и это показывает, что дебаты были интенсивными, но решения принимались коллегиально. Таким образом, вечером 3 августа Талаат и Джавид пошли на встречу с Энвером в конаке Ферид-паши, где тогда жил Энвер (здесь они узнали, что Вебер пришел тем утром, чтобы забрать договор, подписанный Халимом накануне вечером). 4 августа те же самые люди снова встретились в резиденции Халима[969].

По словам министра общественных работ Чюрюксулу Махмуда-паши, «подписание договора так и не выносилось на обсуждение Совета министров»[970] для того, чтобы сохранить договор в тайне и предотвратить сопротивление министров, выступающих против войны. Саид Халим, Джавид, Чюрюксулу Махмуд, Сулейман аль-Бустани и Оскан-бей [Мартикян][971] не скрывали своего желания видеть Турцию нейтральной. Нота, в которой три державы Антанты обязались уважать территориальную целостность Османской империи, если она будет поддерживать «абсолютный нейтралитет», была обнародована 16 августа 1914 г., в отношении нее велись переговоры между послами Антанты и министром финансов Джавидом[972]. Переговоры и публикация ноты, вероятно, предназначались в качестве средства оценки преимуществ, которые Турция может получить от держав в этом контексте, но еще одной целью, возможно, было оказать давление на немцев. Важно отметить, что комитет партии «Единение и прогресс» «также провел в августе переговоры с Болгарией с целью вовлечь ее в войну на стороне Германии». Он также стремился обеспечить нейтралитет Румынии и Греции. 1 сентября Талаат вернулся из поездки в Румынию, а Халил вернулся из Болгарии[973].

Совершенно ясно, что Турция рассчитывала на защиту Германии, чтобы вести свою собственную войну и тем самым приобрести статус и потенциал великой державы, которой она уже не являлась. Но что именно рассчитывали получить иттихадисты от этой авантюры? Ваган Папазян, депутат парламента из Вана, который в начале августа все еще находился в османской столице, цитирует упорные слухи о возможном вступлении Турции в войну и обретении утраченных территорий в Боснии и Герцеговине, потерянных во время Балканских войн, и даже о завоевании Кавказа[974]. Некоторые авторы также считают, что вступление Турции в войну мотивировалось кроме территориальных амбиций, которые являются классическими в военное время, внутренними целями, в частности уничтожением османских армян. Многочисленные свидетельства ненецких и австрийских офицеров и дипломатов, процитированные Ваагном Дадряном, обеспечивают прочную поддержку этому утверждению[975]. В своих мемуарах маршал Помянковский, который был в течение длительного времени прикреплен к османскому генштабу, писал, что «мнения, спонтанно высказанные многими умными турками», заключались в том, что рассматриваемые народы должны были быть насильственно обращены в ислам или же «истреблены». «В этом контексте, — заключает он, — нет никаких сомнений в том, что правительство младотурок решило, задолго до начала войны, воспользоваться преимуществом первого подвернувшегося случая, чтобы исправить эту ошибку, по крайней мере, частично…». Также очень вероятно, — добавляет он, — что это обсуждение, то есть его проект, решительно повлияло на решение османского правительства заключить союз с Центральными державами»[976]. В дальнейшем, когда мы рассмотрим источники идеологии Иттихада, в частности условия, обуславливающие реализацию этого проекта для «национальной экономики», или военные операции, которые были проведены весной 1918 г., мы увидим, что юнионистский режим всегда отдавал абсолютный приоритет целям «внутренней безопасности», ставя их выше всех других военных и экономических соображений.

Приказ о всеобщей мобилизации, изданный 3 августа 1914 г., на следующий день после подписания секретного немецко-турецкого соглашения, не был результатом поспешного решения. По заявлению Мехмеда Джавида перед Пятой комиссией османского парламента, решение о приказе не было принято на заседании Совета министров. Скорее всего, Энвер взял на себя инициативу, которая «заставила каждого из министров отдельно подписать проект письменного указа султана». Приказ был опубликован в «Официальном вестнике» только после публичного представления[977]. Эта быстрота может, несомненно, объясняться желанием военного министра воспользоваться эмоциями, порожденными объявлением войны в Европе, в целях получения всплеска национального чувства. Зограб, внимательный наблюдатель османского мира, заметил, с хорошей дозой фатализма и немалой дозой предвидения, что мобилизация прошла в чрезвычайно хаотических условиях, «больше похожих на сближение готовых к резне и грабежу сил, чем на обычную военную организацию»[978]. Хаос возник, вероятно, от успешного прививания османской армии других культурных ценностей.

Мужчины в возрасте от двадцати до сорока пяти лет были первыми, кого затронул приказ о мобилизации. Это также относилось и к восточным провинциям. Согласно сообщениям, полученным от епархий в провинциях, по-видимому, мобилизация проводилась спокойно, но призыв на военную службу мужчин в возрасте от двадцати до сорока пяти лет привел к почти полному прекращению сельскохозяйственной и коммерческой деятельности[979]. Эти отчеты также показывают, что армянским призывникам, которые не привыкли обращаться с оружием или к службе в армии, пришлось с трудом приспосабливаться к новым условиям[980]. Основной проблемой в восточных провинциях было отсутствие базовых структур и организации. Папазян, в середине ноября находившийся в Муше, видел группы молодых призывников, прибывавших ежедневно. Их размещали в мечетях, ханах или ветхих складах, где часто оставляли на произвол судьбы, в холоде и без еды. Дезертиры образовали легион среди всех групп населения Османской империи[981].

Далее Папазян отмечает, что к началу декабря 1914 г. поборы достигли крупных масштабов, а Муш к тому времени став крупным центром призыва и обучения, куда массово привозили бесправных призывников из Диарбекира, Харпута, Генца и Хазо. Склады были заполнены зерном и другими продуктами, которые были изъяты в армянских селах равнинного Муша или из магазинов на рынке, из которых были сметены товары[982]. В такой стране, как Османская империя, где чиновники славились нечестной репутацией, поборы, заказанные правительством, дали прекрасную возможность для злоупотребления полномочиями. В Эрзуруме, через несколько дней после всеобщей мобилизации, было установлено, чтоб: военные власти реквизировали тележки, крупный рогатый скот, лошадей и продовольствие у жителей этого района, а также рис, пшеницу и сахар у армянских и турецких торговцев, не предлагая им какой-либо компенсации[983]. Армянский предстоятель отметил, что приближающаяся зима угрожает быть особенно тяжелой на равнинах Пасина. Кхнуса и Терджане, так как поборы оставили крестьян без ресурсов[984].

Подготовка к войне: создание «Специальной организации»

Мы увидели, что после прихода к власти в 1908 г. Комитет «Единение и прогресс» часто использовал фидайи для грязной работы, борьбы с оппозицией, ликвидации критически настроенных журналистов, направления своих филиалов в провинциях и захвата контроля над ключевыми постами в армии. Однако все указывает на то, что эта военизированная структура оставалась «любительской» организацией до времен Балканских войн. Различные источники, находящиеся в нашем распоряжении, подтверждают, что травма, вызванная Балканскими войнами, внесла решающий вклад в радикализацию Иттихада и побудила его участников создать «спецназ», который действовал бы в случае войны: то есть способный дестабилизировать тылы армии, подстрекать к восстанию или совершать саботажи, организовать сеть шпионов в тылу врага и бороться против «сепаратистских движений» внутри самой страны[985].

Первая, тогда еще находящаяся в зачаточном состоянии «Специальная организация» была особенно активна во время второй Балканской войны, во время кампании по возвращению Эдирне в июле 1913 г.[986]. Эта первая группа, что неудивительно, состояла из молодых офицеров, фидайи Комитета «Единение и прогресс» и партизан Энвера. Она пополнялась в этом случае из эядов Комитета национальной обороны, возглавляли который известные офицеры Иттихада, такие как Халил [Кут], дядя Энвера. Филибели Ахмед Хильми, Йенибахджели Наил и Якуп Джемиль[987]. Мы также знаем, что в течение года Халил-бей терроризировал греческие деревни Фракии, стоя во главе пяти тысяч чете; это означает, что организация уже была силой, с которой нельзя было не считаться. По словам другого источника, как только Энвер был назначен главой Военного министерства, то 24 января 1914 г. Он приказал Кушчубашизади Эшрефу [Сенджеру], одному из своих фидайи, основать филиал «Специальной организации» в Смирне военный министр подтвердил, что греки и армяне превратили храмы этого города в арсеналы, которые должны быть «очищены» («темизлеме»)[988]. Французские консульские источники, в свою очередь, указывают, что фидайи Комитета «Единение и прогресс» начали проникать в провинции Малой Азии уже весной 1913 г. Якуп Джемиль, «который прибыл» в город Адана в Киликии «в 1909 г., незадолго до резни», вернулся 11 апреля 1913 г. в сопровождении трех «офицеров в штатском» на встречу с иттихадистом Шакиром эфенди и вали[989]. Это говорит о том, что лидеры «Специальной организации» нацелились на укрепление своих локальных сетей; мы, однако, не знаем, чего они пытались достичь. Хотя эта тайная организация, созданная по инициативе Энвера[990], еще не приняла окончательный вид, эти примеры подтверждают, что она уже интересовалась не только проведением диверсионных и дестабилизационных операций за рубежом, но также вопросами «внутренней безопасности Османской империи»[991].

Если судить по документальным доказательствам, представленным на судебном процессе против иттихадистов (на шестом заседании, проведенном 17 мая 1919 г.), то окажется, что эта первая «Специальная организация» контролировалась Энвером и армией и с конца июля 1914 г. стала дополнительным, вторичным подразделением армии[992]. Примерно в это же время, согласно обвинительному заключению лидеров Комитета «Единение и прогресс», основные лидеры Иттихада провели секретное собрание в штаб-квартире партии на улице Нури Османийе; решения, принятые на этом собрании, представляли собой решающий шаг к созданию новой организации «Тешкилят-и Махсуса» и определению ее задач[993]. По сведениям Арифа Джемиля, чиновника новой организации, тайная встреча состоялась «вечером того дня, когда был опубликован приказ о мобилизации», то есть 3 августа[994]. Далее Джемиль отмечает существование свирепого противостояния, бушевавшего в то время в Комитете «Единение и прогресс» за контролем над военизированными группировками, связанными с партией: Ахмед Джемаль контролировал «Турецкие очаги», в то время как Энвер стремился усилить свою личную власть с помощью «Специальной организации», которой он надеялся передать часть привилегий Комитета «Единение и прогресс»[995]. Таким образом, мы не должны исключать возможность того, что вторая организация «Тешкилят-и Махсуса» родилась из желания Талаата и прежде всего Назима и Шакира сдержать манию величия Энвера. Джемиль также указывает, что с момента появления на свет «Специальной организации» ее «главной целью было [создание] исламского союза и объединение всех турок, проживающих за пределами границ Турции»[996].

Судебный процесс против лидеров Иттихада также проливает свет на внутреннюю структуру второй «Специальной организации». Оказалось, что она походила на Центральный комитет Иттихада и контролировалась политбюро во главе с Бехаэддином Шакиром. Судебный процесс показывает также, что в состав политбюро входили пять членов, то есть половина Центрального комитета, отвечавшая за осуществление политического руководства Специальной организацией: д-р Назим, д-р Шакир, д-р Рюшухи[997], Юсуф Риза-бей[998] и Атиф-бей [Камчил][999]. Им помогали Азиз-бей (начальник управления госбезопасности Министерства внутренних дел) и полковник Джевад, который заменил Халил-пашу, дядю Энвера (после отъезда последнего в Ван и Иранский Азербайджан), на посту военного губернатора Стамбула и члена политбюро «Тешкилят-и Махсуса»[1000]. Наконец, следует отметить, что главный офис «Специальной организации» находился в штаб-квартире Комитета «Единение и прогресс» на улице Нури Османийе[1001]. Там Азиз-бей, Атиф-бей, Назим и Халил [Кут] исполняли свои обязанности вместе с полковником Джевадом и Халимоглу Юсуфом Зия-беем, который упоминается только один раз в ходе судебного разбирательства против юнионистов в качестве члена Центрального комитета иттихадистов и главы «Специальной организации» в Трапезунде[1002]. Кроме тоге все телеграммы и документы на имя сетей в провинциях, которые были представлены в качестве доказательств в ходе судебного разбирательства юнионистов, были подписаны этими должностными лицами, находящимися в штаб-квартире организации. Они показывают, что лица, которые работали на улице Нури Османийе, планировали и координировали операции, проводимые в этой области, в то время как председатель политического бюро «Специальной организации» Шакир проводил эти операции напрямую, вместе с Рюшухи и Юсуфом Риза-беем.

После зачитывания обвинительного заключения лидерам Иттихада председатель заемного суда подвел итоги предварительного следствия:

«Было установлено, что тайная сеть была создана лидерами комитета “Единение и прогресс” под названием «Тешкилят-и Махсуса», под предлогом, что она должна была чествовать в войне, как видно из обвинительного заключения. Ее возглавил д-р Назим, д-р Бехаэддин, Атиф-бей и Риза-бей, члены Центрального комитета, а также Азиз-бей, глава Департамента по уголовным расследованиям. Бехаэддин отправился в Эрзурум, чтобы оттуда управлять своими силами в восточных вилайетах. Риза-бей возглавлял зилы в области Трапезунда. Азиз, Атиф и Назим-бей работали в Константинополе, где их решения должны были быть утверждены и исполнены местным военным командиром Джевадом. Это подтверждается тайным решением, документом № 150; он адресован Бехаэддину Шакиру и содержит слова “Комитет должен наказать Галатали Халила”… и подписан Азизом, Атифом и Назимом, а также одобрен печатью Джевада»[1003].

Таким образом, структура «Специальной организации» и ее органичная связь с Центральным комитетом Иттихада проявляются достаточно четко. Позже мы рассмотрим эти вопросы более подробно.

Можем ли мы, в свете вышесказанного, говорить о двух специальных организациях, которых были различные или даже конкурирующие между собой миссии? Судебный процесс против юнионистов и «ответственных секретарей», всемогущих представителей партии в вилайетах, позволяет нам дать лишь частичный ответ на этот вопрос, поскольку некоторые обвиняемые бежали из Турции до начала суда, в то время как оставшиеся явно не желали разглашать секретные мотивы своих действий.

Два видных члена комитета партии «Единение и прогресс» признали, хотя и весьма неохотно, существование действующих независимо друг от друга двух организаций: майор Юсуф Риза-бей, глава «Специальной организации» в регионе Трапезунда (17 мая 1919 г., на шестом заседании судебного процесса против юнионистов)[1004], и полковник Джевад, военный губернатор Стамбула и член политбюро «Специальной организации» (8 мая, на четвертом заседании этого судебного процесса). Джевад добавил, что первая из Специальных организаций попала под юрисдикцию Военного министерства, а второй управлял Комитет «Единение и прогресс»[1005]. Со своей стороны, генеральный секретарь Иттихада Мидхат Шюкрю признался (на седьмом заседании судебного процесса, состоявшемся во второй половине дня 17 мая), что некоторые члены Центрального комитета приняли непосредственное участие в создании «Тешкилят-и Махсуса». Остальные не отреагировали[1006]: они либо отказались давать показания на эту тему под предлогом, что Военное министерство Энвера было органом, ответственным в таких вопросах, либо категорически отрицали наличие двух специальных организаций.

Мемуары Арифа Джемиля, хотя и написаны с большой осторожностью и кишат вопиющими ошибками, содержат информацию, которая проливает свет на вопрос о «Специальной организации». Поданным этого иттихадистского офицера, Талаат очень быстро взял верх над Энвером в борьбе за контроль над второй «Тешкилят-и Махсуса». Первоначально, однако, когда Центральный комитет Иттихада решил, в то время как реализовывалась всеобщая мобилизация, что члены комитета партии «Единение и прогресс» принимали участие в военных действиях «Специальной организации», две конкурирующие группы более или менее одновременно покинули Стамбул и направились в Эрзурум и Трапезунд. Первая, созданная по инициативе Талаата, возглавлялась Шакиром. По словам Джемиля, именно Талаат попросил Шакира направиться в Эрзурум, чтобы привести Специальную организацию в боевое положение (после напоминания ему, что он присутствовал при осаде Эдирне и таким образом имел необходимый опыт) вместе с Омером Наджи, генеральным инспектором Комитета «Единение и прогресс»; Филибели Ахмедом Химли, военным чиновником партии; Эмиром Халметом и черкесом Решидом, главарями групп чете, с их подчиненными; и, наконец, офицером Рюшди-беем[1007]. Вторая группа, включавшая фидайи Иттихада, была направлена на восток по инициативе Энвера и военного министра[1008]. Далее, следуя за изложением Джемиля, мы узнаем, что Центральный комитет назначил Омера Наджи и Рюшухи-бея управлять операциями на персидской границе. Сулейман Шефик-паша, Гусейн Рауф [Орбай] и Убейдуллах были отправлены в Афганистан; Ибрахим и Юсуф Риза были назначены на Кавказ; а Джелал-бей стал ответственным за Македонию[1009]. Наконец, комитет направил ответственных секретарей, базирующихся в штаб-квартире партии, с миссиями в восточные провинции. Всем было поручено ехать инкогнито и раскрывать свою личность местным губернаторам только в случае крайней необходимости[1010].

Эти данные нельзя проигнорировать. Они показывают, что две структуры сосуществовали в начале августа 1914 г. Одна была основана по решению Центрального комитета Иттихада, с одобрения Талаата и Энвера, и отдана под ответственность Бехаэддина Шакира. Другая, которая существовала уже некоторое время, находилась в подчинении Военного министерства и, в частности, Энвера; ее возглавлял полковник генерального штаба Сулейман Аскери[1011], которого заменил Кушчубаши-заде Эшреф [Сенджер]. Можем ли мы в этом случае, говорить о различных, конкурирующих организациях? Обе организации действительно конкурировали до того момента, пока цели второй «Специальной организации» принципиально не отличались от первой. Они были различны, кроме восточных областей, в которых они сошлись весной 1915 г. На самом деле, первая «Специальная организация» преследовала одновременно две совершенно разные цели: она в первую очередь занималась военной контрразведкой и во вторую очередь «преследовала внутренних врагов», например в Македонии, Фракии и на побережье Эгейского моря. Вторая «Специальная организация» также проводила операции в тылу врага, за пределами границ Османской империи; она стремилась, в частности, разжечь восстание среди мусульманского и туркоязычного населения Кавказа, но затем быстро переключилась на ликвидацию или депортацию «внутренних врагов». Эта организация очень редко выполняла требования военных; прежде всего, она осуществляла «внутренние» миссии, но иногда, в турецких условиях, и «внешние» миссии. Кушчубаши-заде Эшреф, глава «Специальной организации» в Военном министерстве, признается в своих мемуарах, что «Специальная организация была таинственным явлением, которое стало фундаментальной структурой обеспечения безопасности османского государства в стране и за рубежом… Для этой цели у нее были свои собственные офицеры, униформа, казначейство и секретный код; она была государством в государстве. Выполняя задания, выходящие за нормальные рамки, она приобрела определенный моральный облик. Преследуя три свои основные цели, а именно: унификацию Турции, Исламский союз и пантюркизм, организация осуществляла внутреннюю и внешнюю политику государства»[1012].

По идеологической логике Иттихада, эти «внутренние» и «внешние» операции были двумя сторонами одной медали. Они являлись дополнительным вкладом в конечную цель господство тюркизма: навязать везде национальный идеал Иттихада. Другими словами, не было никакого противоречия в действиях Комитета «Единение и прогресс», поскольку он следовал своему курсу. Воспользовавшись условиями военного времени, он использовал свое секретное оружие, чтобы выполнить высшую миссию во имя нации.

Различие между Иттихадом и Военным министерством было поверхностным, хотя когда это затрудняло понимание структуры работы этого аппарата. Иттихад и его порождение, политбюро «Тешкилят-и Махсуса», сохранили, так сказать, эксклюзивный политический и оперативный контроль над деятельностью организации с помощью Министерства внутренних дел и органов местного самоуправления, находящихся под его эгидой. Военные власти, со своей стороны, были ответственны за вербовку, снаряжение, подготовку офицеров и, конечно, финансирование отрядов убийц из секретных фондов, находящихся в распоряжении Военного министерства[1013]. Сотрудничество в этой области иногда было трудным, но примеры, приведенные в четвертой части этого исследования, показывают, что политические цели всегда брали верх над военными или этическими соображениями. Пересечение между двумя источниками власти, политическим и военным, и большое мастерство, с которым Иттихад маскировал операции «Специальной организации» как контрразведывательные мероприятия, без сомнения объясняют, почему некоторые ученые не смогли осознать существование второй «Специальной организации»[1014].

Существовало, однако, основное различие между первой «Специальной организацией» и второй, которая преследовала более узкие цели Центрального комитета партии «Единение и прогресс» с августа 1914 г. Это различие вытекает из введения критически важной инновации: масштабный наем осужденных, выпущенных из турецких тюрем, в состав второй версии «Специальной организации». Рассматривая то, как это нововведение работало на практике, а также характер миссий, возложенных на новую организацию, можно оценить геноцидальные намерения Иттихада. Это также позволяет нам точно определить период, в котором младотурецкий режим принял решение перевести свои планы в действие.

Телеграмма, отправленная комитетом Бурсы в Центральный комитет Иттихада, в ответ на приказы, переданные 15 сентября 1914 г., является первоисточником, упоминающим о наборе преступников. Этот документ показывает, что все местные комитеты были ознакомлены с просьбой нанять осужденных в Специальную организацию, но оказалось трудно «найти достаточное количество людей, которые были часто замешаны в убийствах и кражах». Местные иттихадисты тем не менее считали, что они могли бы представить от вилайета Бурса от пятисот до тысячи новобранцев с желаемыми навыками[1015]. Заметно, что обычные сети Комитета «Единение и прогресс» все еще использовались в первые недели кампании по набору рекрутов, вероятно потому, что политическое бюро «Специальной организации» еще не существовало или только организовывалось.

Более того, нет практически никакой документации о деятельности «Специальной организации» до начала осени 1914 г. После даты официального объявления о начале войны источники вдруг начинают размножаться. Шифрованная депеша от 13 ноября 1914 г., отправленная Халилом [Кут], который был назначен командиром пятого персидского экспедиционного корпуса лишь в декабре Мидхату Шюкрю, генеральному секретарю партии, приказывала ответственным секретарям в провинциях ускорить создание отрядов «Специальной организации». Этот документ был скреплен подписями д-ра Назима, Атиф-бея и Азиз-бея, начальника управления государственной безопасности[1016]; это оправдывает подозрения, что к началу ноября политическое бюро «Специальной организации» уже действовало, в то время как все больше и больше осужденных были освобождены из-под стражи. Другие телеграммы, датированные серединой ноября, были зачитаны на заседании судебного процесса против юнионистов (во время допроса полковника Джевада); отправленные Бехаэддином Шакиром в Эрзурум или на имя Мидхата Шюкрю, они пришли в филиалы комитета партии «Единение и прогресс» в Бурсе, Исмите, Бандырме и Балыкесире[1017], и они указывают, что председатель политического бюро «Специальной организации» вел переписку с генеральным секретарем Иттихада о вопросах, связанных с формированием отрядов, а также то, что члены политбюро из Стамбула работали непосредственно с ответственными секретарями, отправляемыми Комитетом «Единение и прогресс» во все регионы империи. 20 ноября 1914 г. шифрованная телеграмма от Мусы-бея, инспектора Комитета «Единение и прогресс» в Балыкесире, сообщила политбюро, что мутесариф 16 ноября 1914 г. получил зашифрованную телеграмму от министра внутренних дел, содержащую приказ о создании групп в недельный срок с привлечением осужденных, освобожденных из тюрем, и отправлении их на места, где они должны были служить[1018]. Другими словами, министр внутренних дел и местные правительственные чиновники также помогали создавать отряды чете в тот же период.

Таким образом, ноябрь знаменует собой поворотный момент в реализации решений Центрального комитета Иттихада: именно в ноябре процесс освобождения преступников из тюрьмы был ускорен. Сто двадцать четыре человека были освобождены из тюрьмы Биньян (в вилайете Сивас) только в ноябре благодаря вали Муаммару, который договорился непосредственно с председательствующим судьей местного суда[1019]. Исследование, проведенное Кригером, показывает, что не менее десяти тысяч заключенных по общему праву преступников, большинство из которых были убийцами, были отпущены на свободу и поступили в отряды «Специальной организации», начиная с осени 1914 г.[1020]. Стоит отметить, что медицинские службы, армия, жандармерия и судьи участвовали в освобождении каждого из этих осужденных, как видно в случае с центральной тюрьмой Ангоры, двести сорок девять освобожденных преступников которой предстали перед комиссией, в состав которой входили Махмуд Джалаледдин-бей, глава департамента здравоохранения Ангоры; капитан Фехми-бей; полковник Мехмед Засиф-бей, командующий жандармерией Ангоры, и Али Хайдар-бей, судья императорского апелляционного суда[1021]. Во всех регионах страны были созданы специальные комитеты для контроля процедуры выбора преступников, выпущенных из-под стражи и включенных в отряды. Генеральный секретарь Комитета «Единение и прогресс» Мидхат Шюкрю, отвечая на вопросы на шестом заседании судебного процесса против юнионистов, заявил, что после того, как чете были отпущены на свободу и интегрированы в отряды «Специальной организации», они считались «намуслу» (уважаемыми людьми), ибо они служили отечеству, вырезая армянских женщин и детей»[1022].

Таким образом, «Специальная организация» получила выгоду от активного сотрудничества с государственными организациями, особенно с Министерством юстиции, без одобрения которого было бы невозможно выпускать преступников из тюрьмы. Тем не менее, отвечая на вопрос Пятой комиссии парламента в ноябре 1918 г., министр Ибрагим Пири-заде заявил: «Я ничего не знал об этой организации. Совет министров также ничего не знал об этом. Мы находились в полном неведении об их целях и деятельности. Я абсолютно ничего не знал об этом и не обязан был знать»[1023]. Далее депутат отметил, что «Омер Наджи-бей приступил к осуществлению мероприятий, связанных со Специальной организацией, и достаточно странно, что Ибрахим-бей, который был членом Совета министров, когда все эти события имели место, узнал о них только по факту». Загнанный в угол, Ибрахим-бей наконец сдался: Я остался в кабинете, чтобы противостоять, в определенной степени, актам такого рода, которых мне сообщали. Будьте уверены, — то, когда я говорю, что мы не знали о «Специальной организации», я имею в виду, что одно решение не было принято Советом министров». Когда арабский депутат Фуад-бей спросил Ибрахим-бея, санкционировал «и он освобождение заключенных по общему праву, Ибрахим признался, в своем стиле, что санкционировал: «Да. Я уже не помню, чтобы вилайет вмешивался. Но когда я узнал о намерении освободить осужденных в этом вилайете, чтобы отправить их на фронт, я категорически протестовал… Затем мы подготовили законопроект по этому вопросу, который был ратифицирован вашим почетным собранием»[1024].

Откровения полковника Джевада, военного губернатора (мухафиза) Стамбула и члена политического бюро «Специальной организации», показывают, что определенные провинциальные вали не желали выполнять приказы, которые они получили от руководства страны, а именно приказы о проведении депортации и резни. Как мы увидим, такие люди были быстро уволены, а иногда заменены ответственными секретарями, делегированными иттихадистами. Ответ младотурецкого правительства принял форму специального закона, принятого в декабре 1914 г., который легализовал вербовку осужденных преступников в ополчение[1025]; закон был предназначен для преодоления угрызений совести некоторых официальных лиц. Другими словами, все знали, какие задания должны были выполнить чете. Телеграмма офицера генштаба, полковника Бехича Эркина к политическому бюро «Специальной организации» от 7 декабря 1914 г. является показательной в этом плане. Информируя политическое бюро о принятии закона о вербовке преступников, отправитель указывает, что губернаторы провинций будут отныне иметь возможность «действовать на законных основаниях»[1026].

Наконец, когда определена роль военного министра в операциях «Специальной организации», судебный процесс против иттихадистов показывает, что полковник Джевад выступал в качестве координатора между его собственным министерством и политическим бюро организации, в которой он состоял. Кроме надзора за деятельностью «Специальной организации», которая имела свои отделения в военном министерстве (первоначально задача наблюдения была возложена на Сулеймана Аскери, а затем и на Кушчубаши-заде Эшрефа [Сенчера]), Второе бюро, более известное как Департамент разведки, которое было подчинено высшему командованию Османской армии во главе с полковником генерального штаба Сейфи, играло видную роль в проведении пропагандистской работы, обеспечении материально-технической поддержки для «Специальной организации» и планировании депортаций. Это же агентство, как сообщил работающий в нем капитан, контролировало тайные средства, предназначенные для “Специальной организации”»[1027].

В своем выступлении перед пятой парламентской комиссией Саид Халим заявил в связи с созданием «Специальной организации»: «Она была претворена в жизнь военными властями… Правительство не имело с ней ничего общего. Этот вопрос не обсуждался на заседании Совета министров». Когда судья, председательствующий в военном суде, спросил Халима, был ли он проинформирован о «создании такой организации», он признал, что был, но только «после того, как все закончилось». И когда его спросили о том, что «никого никогда не критиковали в связи с этим делом», он ответил, продолжая говорить абстрактными терминами, что он сам высказывал такую критику. Затем он сделал ужасный вывод: «Но какой в этом смысл после всех уже совершенных бедствий!» Отвечая на последний вопрос о финансировании «Специальной организации», Халим подтвердил, что «военный министр имел в своем распоряжении большие суммы»[1028].

Только что открывшиеся элементы позволяют сделать вывод, что «Специальная организация», основанная в 1914 г., должна была продолжить, в условиях полной независимости, выполнение задач, связанных с «внутренней» безопасностью государства и «внешними» интересами, используя классическую формулу. Другими словами, она должна была взаимодействовать как с «внутренними врагами», так и с турецким населением за пределами Турции. Это была своего рода специализированная отрасль или военное расширение Центрального комитета иттихадистов. Это объясняет, почему «Специальная организация» зависела от поддержки локальных сетей Иттихада, особенно делегатов или ответственных секретарей, которых партия назначила в каждом регионе[1029]: они были уполномочены использовать гражданские и военные власти для выполнения приказов, полученных от политбюро «Специальной организации».

Чтобы освободить преступников, которые затем поступали в отряды, политбюро полагалось на услуги министерств внутренних дел и юстиции; выбрать, обучить и оснастить убийц оно приказало Военному министерству. Каждое из этих учреждений имело своих представителей в специальных комиссиях, сформированных в каждом районе. В их состав, как правило, входили вали, военные власти, старшие судьи, полицейские начальники и руководители управлений здравоохранения, а также местные делегаты Комитета «Единение и прогресс».

Допрос важного члена политбюро, Атиф-бея [Камчила], предоставляет ценную информацию о властных отношениях или иерархии внутри этой сложной сети. Когда председательствующий судья спросил его, почему Центральный комитет иттихадистов и министр внутренних дел поддерживали прямой контакт с отрядами, которым они отдавали приказы через местные органы власти или делегатов Комитета «Единение и прогресс», хотя «Тешкилят-и Махсуса» официально находилась под юрисдикцией Военного министерства, Атиф уклонился от вопроса заметив, что «это было не насчет приказов, но рекомендаций в некоторых вопросах». Когда ему потом указали, что интервенции уполномоченных делегатов партии в местные органы власти явно имели форму приказов, а не выражения мнений, и, далее, что инструкции Министерства внутренних дел иногда отменялись Центральным комитетом партии, Атиф не дал никаких объяснений. Кроме того, телеграммы, зачитанные в ходе той же сессии, свидетельствуют, что некоторые делегаты прямо спрашивали, должны ли они подчиняться директивам Министерства внутренних дел или Центрального комитета[1030]. Другими словами, политбюро «Специальной организации» иногда объединялось с Центральным комитетом иттихадистов. Можно пойти еще дальше и сказать, что в лучшем случае существовало простое разделение труда между высшими членами партии.

Ничего не было сказано о природе «внутренних операций» «Тешкилят-и Махсуса» до пятого и седьмого судебных заседаний процесса против юнионистов. Именно на этих сессиях член Центрального комитета младотурок Юсуф Риза-бей, которого партия направила в Трапезунд, признал, что существовали две организации с одним и тем же названием, одна из которых действовала на передовой, а другая во внутренних провинциях. Он рассказал, что вторая была вовлечена в депортацию армян, «для выполнения этого задания не хватало жандармов («зинайров»)»[1031].

Судебный процесс по делу лидеров «Специальной организации» также показывает, что были приняты меры, чтобы уничтожить распоряжения, относящиеся к чете. В ходе второго заседания полковник Джевад, член политбюро, ответственный за логистику, предъявил доказательство, благодаря которому выяснилось, что 21 января 1915 г. он получил циркуляр с требованием «организовать нерегулярные войска в первой, второй, третьей, четвертой и пятой армиях». Копия этого циркуляра, заверенная печатью генерального штаба армией в Военном министерстве, была направлена главнокомандующему каждой армии. «После получения информации мы должны были отослать его по указанным адресам… После того, как приказ был разослан и исполнен, мы должны были уничтожить его». Такой же документ под номером 1117 также включал в себя следующие инструкции: «Послать отряды чете, профессиональная подготовка которых была завершена, в уже известные районы»[1032].

В письменных показаниях, представленных 5 декабря 1918 г. по делу Гасана Мазхара, экс-вали Ангоры, генерал Вехиб-паша, председатель комиссии по расследованию преступных деяний, созданной 23 ноября 1918 г., который 20 февраля 1916 г. принял на себя командование 3-й армией, представил подробный перечень запросов, которые он исполнил после своего прибытия в Эрзинджан. Он подтвердил, что Бехаэддин Шакир, пользуясь своей властью председателя «Специальной организации», освободил ряд заключенных и отправил их в отряды чете или, как выразился генерал, «мясников»[1033].

В заключительном заявлении прокурора в военном суде от 13 января 1920 г., в котором он потребовал, чтобы Шакира приговорили к смертной казни, он сослался на заявление генерала Вехиба о том, что «истребление армян и конфискация их имущества и земли произошли из-за решений, принятых Центральным комитетом партии «Единение и прогресс». Бехаэддин Шакир организовал батальоны «мясников» в районе, находящемся под контролем 3-й армии [включающем вилайеты Эрзурум, Битлис, Ван, Диарбекир, Харпут, Трапезунд, Сивас и мутесарифат Джаник], и координировал все преступления, совершенные в этом регионе. Государство было соучастником этих преступлений. Ни один правительственный чиновник, ни один судья, ни один жандарм ни разу не вмешались, чтобы защитить население, которое пострадало от этих зверств»[1034].

Генерал добавил в «признании вины», содержащемся в полной, еще не опубликованной версии его показаний, что все расстройства и проблемы в [юрисдикции] 3-й армии были вызваны обманными действиями Бехаэддина Шакира. Путешествуя в специальном автомобиле, он перемещался от одного местного центра к другому, чтобы устно передавать решения, принимаемые партией «Единение и прогресс», и директивы, рассылаемые в филиалы партии и главам правительств [вали] в этих населенных пунктах… Зверства были совершены по умышленному плану и с абсолютно очевидными намерениями, и были вначале организованы и сформированы в виде приказов делегатами партии «Единение и прогресс» и его высших органов, а затем осуществлялись руководителями губернаторств, которые стали податливыми инструментами, служащими умыслам и желаниям этой организации, которые не знали закона и не чувствовали угрызений совести[1035].

В предыдущих главах мы выделили определенные существенные характеристики идеологии, которая преобладала среди младотурок, учитывая, в частности, что потребность в централизованном государстве была для них фундаментальным, неоспоримым принципом, иными словами, они были внутренне настроены против любых схем децентрализации, такой, как та, что была выдвинута принцем Сабахеддином и османскими либералами. Принимая во внимание то, что для либералов децентрализация была ценой сохранения целостности Османской империи, иттихадисты всех родов никогда не думали даже о малейших уступках группам населения нетурецкой национальности в стране: политика, которую они преследовали в Албании, Македонии и Йемене, напротив, свидетельствует о радикализации, которую коллективные неудачи только усиливали. Таким образом, вне целостности Османской империи, которая была преобразована в в догму, прослеживается основательный проект зарождения турецкого народа. Этот проект должен был заменить имперскую модель, характеризующуюся космополитическим обществом и разделением труда, которое дало начало зарождающему процессу индустриализации, благоприятствующему христианам страны. Первоначально будучи просто теоретическим, особенно в период позиции и изгнания, проект младотурецкого движения, естественно, столкнулся с суровой реальностью Османской империи, что сделало цели элиты иттихадистов практически недостижимыми. Соответственно, иттихадистам пришлось заключить «тактические» союзы с группами, которые были категоричны относительно своих стремлений на принципиальных основаниях, и иногда маскировать приемлемые, правдоподобные рассуждения в отношении этих стремлений: идеология османизма, разработанная предшественниками младотурок, была в некотором роде популяризирована и адаптирована к потребностям младотурок. Надо признать, что османизм первоначально привлек внимание или даже принес пользу группам населения нетурецкой национальности Османской империи, во многом благодаря их воспоминаниям о тираническом режиме Гамида. В обычных кругах эгалитарный дискурс, который сопровождался османизмом, неизбежно привел общество, не поддающееся эгалитарным перспективам, к агрессивным массовым протестам; однако, как это ни парадоксально, мы видим, что сами иттихадисты глубоко презирали эту концепцию, которую они считали пустой абстракцией. Мобилизуя националистические, исламские и эгалитарные темы по очереди, КЕП часто защищал явно противоречивые положения, разоблачаемые оппозиционными группами и, в иных случаях, отстраняемых от власти. Для комитета было не просто постепенно уничтожить всю оппозицию и взять под свой контроль государственный аппарат и армию. Хотя невозможно однозначно утверждать, что в период 1908–1918 гг. шаг за шагом достигалась высшая цель КЕП, состоявшая в создании «турецкой» нации с еще нечеткими границами, ход событий, а также решения, принятые элитой младотурок в этот период, создают впечатление, по крайней мере, что именно это и произошло.

В данном исследовании не ставится цель подробного рассмотрения истоков тюркизма или, более обширно, идеологии младотурок, тем, относительно которых ученые разошлись в своих взглядах[1036]. Мы ограничимся рассмотрением вопроса, прямо или косвенно относящегося к нашему исследованию, а именно вопроса концепции государства и армии, а также общества и государства, разработанного КЕП.

В Османской империи, которая основывалась на постоянных военных завоеваниях и на прошлых успехах ради достижения новых, — империи, в которой только кадровые военные могли надеяться на престижные социальные позиции, постепенно стало очевидным военное превосходство Запада. Это породило бесконечные потери территории и длительный внутренний кризис, кульминация которого может быть приблизительно датирована 1923 годом, когда империя прекратила свое существование. Такова была любопытная судьба государства, величие которого исходило из способности султанов мобилизовать все свои внутренние силы. В конце концов, оно неумолимо отклонило существенный сегмент этих сил. Легко себе представить, насколько ужасными были столкновения цивилизаций середины девятнадцатого века для османской элиты, когда Запад, в который Османская империя глубоко проникла и из которого взяла большую часть сущности, приобретенной за многие столетия, теперь оказался не объектом добычи, а хищником, прочно поддерживающим форму национального единства, неизвестного на Востоке. Элита, должно быть, задалась вопросом, в чем главный секрет силы власти и энергии Запада? Почему мы потерпели поражение и были порабощены этими странами, над которыми мы доминировали только вчера?

Все эти вопросы, разочарования и травмы образуют османское наследие, которое младотурки скорее отвергали, чем принимали. Как это ни парадоксально, колониальная империя и ее колониальный характер, смягченный исламской социальной базой, оказались противостоящей другому виду империализма — современному.

Хотя центральные элементы этого наследия можно проследить до царствования Абдул-Гамида, некоторые из его особенностей также можно отнести к самим младотуркам, особенно к их элитарной концепции общества и социальному консерватизму. Для юнионистов никогда не возникало вопроса об организации народной революции или воспитания неграмотных масс и предоставления им возможности непосредственно участвовать в процессе принятия решений. Также не было и речи о создании массовой организации; их целью была элитарная, централизованная партия. По их мнению, общество имело смысл только в той степени, в которой оно служит интересам государства[1037]. Социальный дарвинизм был естественным законом, управляющим биологическими процессами, а также узаконенным социальным неравенством или, если угодно, презрением младотурок обществом. Поскольку лишь представители элиты, которых младотурки считали «социальными врачами» нации, были единственными, кто был способен просветить «массы»[1038], при условии, конечно, что массы согласны подчиняться ей беспрекословно.

Многие, это верно для АРФ, обвиняли обстоятельства в авторитаризме КЕП, который давно воспринимался как конституционное движение. Тем не менее «изучение секретной переписки младотурок и публикаций, а также личных документов ведущих членов их организаций ясно показывает, что они считали себя прежде всего спасителями империи». По этой причине младотурки не связывали себя с положениями конституционного договора. В лучшем случае они использовали его, чтобы приобрести презентабельный имидж. Как отмечает М. Ш. Ханиоглу, «склонность младотурок к авторитарным теориям ни в коем случае не была случайностью»[1039]. Все направления мысли, которые привлекли их внимание: биологический материализм, позитивизм, социальный дарвинизм, элитизм, — заинтересовали их до такой степени, что они хотели узаконить свою концепцию государства и общества в антиподах идее равенства всех граждан, которые они защищали публично. Их социальный дарвинизм был основан на идее «человеческого неравенства», в то время как социологические теории интересовали их лишь постольку, поскольку они позволяли понять массовую психологию и оправдать деятельность элиты, то есть их собственную деятельность. С этой точки зрения их понимание европейских авторов, особенно социологов, можно было бы назвать утилитарным. Они занимались своего рода поисками магических формул, которые они могли бы узаконить как свою собственную практику.

Г. Бозарслан уже выделил важнейший элемент в умственной «вселенной» этой младотурецкой элиты, ее принятие позитивистской концепции законов исторического развития. Это позволило им «принять участие в данной деятельности, но и также продолжать отрицать свою роль в качестве исторических субъектов»[1040]. Другими словами, их позитивизм позволил им действовать, — а считая себя ответственными за свои действия, поскольку они выступали агентами высшей миссии.

Для узкого круга тридцати человек, которые контролировали Иттихад, идея о правах человека была абстракцией, как и лозунг республики. «Свобода, равенство, братство» — эти слова были архаичной «метафизической Фантазией», не имевшей никакой другой цели, кроме как «привести различные османские этнические группы к идее османизма»[1041]. Еще большее значение, чем что-либо, включая общество, имело создание сильного авторитарного государства[1042], всецело контролируемого Комитетом и способного реализовать его цели. Ничто не должно было помешать этим историческим миссиям, особенно оппозиция, как мы могли заметить в обсуждении нападения на Блистательную Порту в январе 1913 г. и убийства военного министра. Если бы это не было непредвиденными обстоятельствами внутренней и зарубежной политики, то диктатура, провозглашенная в январе 1914 г., возникла бы намного раньше.

Таким образом, легко понять, что революция в июле 1908 г. представляла собой не что иное, как раскрепощение османского общества, хотя она и открыла пространно свободы, которого не было в условиях режима Абдул-Гамида. Кроме того, весьма характерно, что эта «революция» удалась только благодаря молодым офицерам. Как М. Ш. Ханиоглу уже авторитетно отмечал, когда д-ра Бехаэддин Шакир и Назим реструктурировали КПЕ в КЕП в период 1905–1907 годов, они оба очень хорошо понимали, — то без армии их проекты никогда не смогли бы осуществиться и что сами они могли навсегда остаться в изгнании. После попытки воздействовать на нескольких высокопоставленных чиновников администрации Гамида им пришлось открыть двери Центрального комитета для кадров вооруженных сил.

Объединение, придуманное этими младотурками в изгнании, формировалось под влиянием теоретических дебатов между Ахмедом Ризой и принцем Сабахеддином, а также под влиянием их частых контактов с армянскими изгнанниками, и таким образом представляло собой неоднородную среду. Более того, «порядок и прогресс», к которому младотурки призывали, потребовали бы для их реализации социальную среду, которая не существовала во времена Османской империи. Таким образом, родилась социологическая странность, состоявшая из «замены офицеров рабочими промышленного класса», с ролью «одного актера», возложенной на армию[1043]. Этот отпечаток Турция несет даже сегодня. Теории Кольмара фон дер Гольца, отца перестройки османской армии, который отводил военным особую роль в доиндустриальном обществе, пользовались большой популярностью у молодых офицеров, окончивших Военную академию Стамбула; они также польстили предубеждениям КЕП, который считал себя полувоенной структурой[1044] и ставил себя выше закона. М. Ш. Ханиоглу отмечает в этой связи, что действительно «в Османской империи военные традиционно играли более значительную роль в формировании политики, чем военные во многих европейских государствах, и возрождение военных как доминирующей силы было относительно легким переходом». Даже «гражданские» члены Центрального комитета иттихадистов были сконцентрированы на милитаристских традициях. А что было бы, если бы не д-ра Бехаэддин Шакир и Назим, эти два выдающихся основателя «реформированного» КЕП, окончившие Военно-медицинскую школу, и если бы они оба не были офицерами? Во всяком случае, в 1914–1916 годах они возглавляли Специальную организацию, которая выполняла «внутренние миссии» и имела довольно простую военизированную структуру, придуманную «спасителями нации»[1045]. Однако военной элиты было недостаточно для сохранения нации. Для этого нужны были люди исключительных способностей, «супермены», о которых Бехаэддин Шакир писал, с разочарованием и гневом, что «единственный турок, имеющий сильное желание стать “сверхчеловеком” [был] сам султан Абдул-Гамид»[1046]. Судя по всему, даже Энвер-паша не нашел признания в его глазах.

Отказ от османской модели и ее языкового и культурного плюрализма, который иттихадисты стремились заменить на «османизм», был еще одним ключевым моментом проекта младотурок. Однако то, что они предложили, в сущности, возможность без альтернатив вернуться к тюркизму, столкнулось с прочно закрепленными группами: арабами, греками или армянами, и представляло недостаток предложения хрупких культурных оснований этим группам. Более того, вместо того, чтобы фактически стремиться включать группы нетурецкой национальности в свою среду, иттихадисты отвергали все формы партикуляризма. Назим не ходил вокруг да около: «Националистические протесты и стремления нас раздражают. На нашей земле должны существовать только одна нация и один язык»[1047]. «Османизм», конечно, был просто декоративным украшением, как это было в дискурсе о равенстве.

Возможно, это привело бы к риску медленного разрушения османского мира, который уступил место национальным государствам, наряду с частыми контактами иттихадистов с албанскими, македонскими и армянскими революционерами, наделенными основательным национальным самосознанием, которые помогли ускорить проект младотурок о создании турецкой нации. Как Г. Бозарслан был вынужден отметить, иттихадисты, поддерживающие этот проект, обнаружили, что, собственно говоря, не существовало турецкой «нации»[1048], живущей на ее исконных землях, а существовала доминирующая мусульманская османская группа, которая никогда не задавалась вопросом о своей идентичности и давно перестала следить за происхождением своих предков из Центральной Азии. Таким образом, построение турецкой нации могло идти только путем оппозиции по отношению к другим группам, у которых, в свою очередь, были особенности, основанные на культуре и родине. Отказ от правил, определяющих жизнь в целом, соединительный элемент, который обеспечил бы сплоченность империи, не могли не привести к столкновению. Превращение мультикультурной империи в национальное государство было невыполнимой задачей и неизбежно источником антагонизма. Существуют все основания полагать, что антагонизм был вызван или, возможно, вскрыт националистической идеологией Иттихада.

Поскольку иттихадисты задумывали современность, к которой, как они утверждали, стремились с точки зрения создана турецкой нации, они проводили политику основанную на отказе от групп, которые не вписывались в их идеологическую схему. Теперь речь шла не о доминировании над другими группами, как во времена Османской империи, а об их поглощении. Если считать это отправной точкой, можно ли было представить себе политическую арену, зону диалога? И одна, и вторая стороны руководствовались лишь существованием документов. Как многие уже подчеркивали это тот редкий случай, когда власть перешла в другие руки в период младотурок; изменения произошли за счет использования силы в результате государственного переворота Важно отметить, что термин, принятый для обозначения «политики» («сияса»), обозначал искусство управления или контроля над лошадью[1049].

В этих условиях не могло быть и речи о предоставлении равного статуса лицам, не являющимся турками, не говоря уже о немусульманах. Обсуждая младотурок, Текин Альп, идеолог тюркизма, указывает на одну из проблем, стоящую перед ними: «Османизм был действительно невыгодной сделкой для них, они могли только проиграть от этого. Они не могли оставаться на том же уровне, что и их сограждане из других групп… Риск в том, что они могут оказаться младшими и не особенно блестящими партнерами в объединении, которое они предложили в условиях надежды и энтузиазма первого объятия»[1050].

Хотя нельзя наверняка говорить, что иттихадисты когда-либо действительно предлагали вид объединения, о котором упоминает этот пророк турецкой нации, и очевидно, его идея уравнять всех османских граждан открыла перед ними перспективы, которые не могли не встревожить менее радикально настроенных младотурок. Гусейн Джахит [Ялчин], иттихадист из узкого круга, чья газета «Танин» представляла собой хороший «барометр» настроений в столице, предложил следующую интерпретацию эгалитаризма: «Заявление о том, что немусульмане будут иметь те же права, что и мусульмане, подразумевает собой, что эта страна станет греческой, армянской или болгарской? Нет! Эта страна останется страной турок. Мы собрались вместе под именем «османы», норма государства никогда не будет изменяться в ущерб особых интересов турецкой нации. Никогда не будет принято ни единой меры, подвергающей опасности жизненные интересы мусульман… Независимо оттого, что бы ни говорили люди, турки являются доминирующей нацией в этой стране, и так будет всегда»[1051]!

Все знали основные правила игры. Никогда не возникало вопроса о создании политического пространства для других групп, входящих в состав империи.

С другой стороны, проект младотурецкого движения включал принятие элементов европейской цивилизации и, как мы уже упоминали, социальные модели, описываемые европейскими социологами как европейское техническое ноу-хау. Полная смысла поэтическая формула Энвера-паши, произнесенная в разговоре с немцем, подытожила концепцию большинства младотурок: «»Ваша цивилизация является ядом, но это яд, который оживляет человеческий дух… Поскольку мы признали свое превосходство над вашей цивилизацией, мы также терпим ее пороки»[1052]. Иттихадисты знали, что их обществу не хватало вдохновения, словно их мощь была на исходе, и что оно нуждалось в большей стимуляции. Они также знали, что их наиболее динамичные группы, те, что были самыми успешными в освоении западных достижений, оказались греками и армянами империи, в то время как зарождающаяся турецкая нация более всех сопротивлялась такого рода влиянию. Как особенности европейской цивилизации могли сочетаться с мусульманской османской цивилизацией? Как мусульманское османское общество могло стать современным, оставаясь при этом верным себе[1053]? Таковы были вопросы, стоявшие перед младотурками.

Среди моделей, предложенных Западом, понятие «раса» явно привлекло младотурок, так как позволяло строить турецкую модель, превосходящую национальные границы. Использовать эту модель, однако, было проблематично, поскольку система классификации, принятая европейскими «учеными», поставила турок в нижнюю часть шкалы, обозначенную как «желтая раса». Кроме того, как подчеркивает Ханиоглу, понятие «турецкая раса» стало реже употребляться с 1907 г., поскольку оно слишком явно противоречило «османистской» пропаганде младотурок[1054]. Идеологи Комитета не могли применять в империи европейские расовые теории, поскольку они привели бы к последствиям, противоречащим искомым, угрожая поставить нетурецких подданных выше турецких.

На самом деле, в своих поисках отчетливой турецкой нации иттихадисты неоднократно шли против очевидно неразрешимой проблемы многонационального османского наследия. После их прихода к власти иттихадистам не потребовалось много времени, чтобы понять, что отуречить греков и армян было, в сущности, невозможно. Действительно, по крайней мере для некоторых младотурок, «турецкость», вероятно, заменила идею братства между различными группами подданных Османской империи[1055] еще до революции 1908 г. Для того, чтобы повысить цену турецкой модели, надо было преуменьшить и отклонить альтернативы.

Младотурецкий поэт Мехмед Эмин подхватил эту идею в четырех строках, написанных им в 1910 г.:

Турецкость, таким образом, явно была связана с увлекательной западной моделью под названием национализм.

Национализм проявлялся, как отмечает Бозарслан, в «менее требовательных правах меньшинств, которые были немедленно идентифицированы как сепаратизм, и в неуверенном объединении, защищающем старую систему»[1057]. Однако поскольку младотурки хотели приобщить народ к турецкому патриотизму, подразумевающему переход к использованию турецкого языка, они также понимали, что должны были вести борьбу против османского космополитизма, в то время как модернизированный турецкий язык, язык, о котором писал Омер Сейфеддин, «был катастрофическим, несчастным, губительным, нелогичным»[1058]. Еще одна цель этих стремлений к современности и самобытности состояла в повышении статуса турок и повышении цены их славного прошлого. С этой целью необходимо было уничтожить османскую историографическую традицию, в которой Восток характеризуется как варварская родина кровожадных монголов. Другими словами, необходимо было порвать с унаследованной византийской имперской моделью и обратиться за вдохновением к знаменитым двоюродным братьям — монголам, а также татарам России. Заявление писателя Ахмеда Мидхата иллюстрирует это стремление. Мидхат заявил, что именно турецкость, а не ислам, придала «четыремстам палаткам племени Огуз, пришедшим из азиатских степей», стремление, необходимое для создания одной из величайших в мире империй[1059]. В течение нескольких лет напряженная работа, проделанная младотурками, бесспорно, способствовала появлению в османском обществе более приукрашенного образа турок.

Следующий этап в формировании турецкого национализма, построенного как реакция, несомненно, многим обязан Юсуфу Акчура (1876–1935), чистому продукту французской школы политологии. Он проповедовал единство всех турок, где бы они ни проживали, и решительно выступал против идет «османской нации», которую он считал практически невозможной[1060]. Ахмед Агаев/Агаоглу (1869–1939), который, как и Акчура, был татарин, вырос в армянской среде Шуши, «маленького Парижа» Карабахского района. Он также получил высшее образование в Париже и проповедовал турецкий национализм, и требовал его освобождения от давления ислама, или, по крайней мере, преобразования ислама в «национальную религию», то есть подчиненную турецкой нации[1061]. Для Агаоглу универсальное распространение ислама было неприемлемым, поскольку противоречило проекту установления отчетливой турецкой культуры[1062]. Как мы уже отмечали, тем не менее Агаоглу не колебался в отношении предупреждений, что ислам в опасности, призывая к джихаду в январе 1913 г., после катастрофы на Балканах[1063]. Существовали очевидные противоречия в дискурсе все: этих пророков турецкого национализма, которые разрывались между патриотическими чувствами и исламским наследием, как это было в рамках движения младотурок. Среди татар России, которые, как мы уже отмечали, очень рано установили связи с младотурецким движением, Гусейн-заде Али [Туран] и Юсуф Акчура представляли собой яркие тому примеры. Ахмед Агаоглу особенно выделялся, ибо он довольно быстро обеспечил себе место в Центральном комитете иттихадистов. Он был единственным из членов комитета, кто не только имел достаточный опыт, но и принял непосредственное участие в столкновении с армянами на Кавказе в 1905 г. Агаоглу, по-видимому, можно смело отнести к типу турецких националистов, образованному в результате связи с русским империализмом, а также российскими и армянскими революционерами в Баку и Париже. Он вырос в Шуши, в одном из ведущих армянских культурных центров девятнадцатого столетия на Кавказе, в городе, который знаменит замечательной интеллектуальной элитой. Вероятно, именно там он открыл силу, заключавшуюся в культурной сплоченности нации, и, посредством контраста, путь, который его татарским соотечественникам придется пройти, прежде чем стать единой нацией. Цель, по его мнению, состояла в том, чтобы использовать в своих интересах территориальные приобретения османов в целях объединения турок. Тот факт, что он происходил из семьи «дёнме»[1064], туркоязычных евреев Кавказа, которые приняли ислам, возможно, только усилил его решимость работать в этом направлении. Роль, которую он играл в июле 1911 г. в создании «Тюрк Юрду Джемете» («Ассоциация турецкой территории»), наряду с Мехмедом Эмином [Юрдалом] и Акчурой[1065], также показывает, что он был не просто теоретиком и не колебался испачкать руки, в частности в массовых убийствах бакинских армян.

Как отмечал Э. Цюрхер, наиболее националистически настроенные младотурки были родом из тех областей, которые характеризовались смешанным населением или которые располагались на границах империи; их прямое столкновение с многонациональным характером этих областей указало им на основные проблемы османского общества и ознакомило их с «вопросом национальностей»[1066].

Текин Альп, который родился в среде Серез, предложил «лучшее разоблачение»[1067]программы пантюркизма. Он воплощает собой особенно яркий пример позиции некоторых лиц «меньшинства», которые отождествляются с национальным идеалом. Хотя он не являлся турком и потому был исключен из руководства Иттихада, он вышел на передний план как пророк великого турецкого национального проекта.

Зия Гёкальп — идеолог тюркизма и Бехаэддин Шакир — активист тюркизма

Все младотурки поддерживали принцип сильного, централизованного государства, в котором армии будет отводиться особая золь; однако бесчисленные противоречия, возникающие в результате идеологии пантюркизма, оставались предметами споров и источником беспокойства до тех пор, пока Мехмед Зия Гёкальп не придумал свое знаменитое обобщение, которое объявляло главенство общества над личностью. Однако дело еще более осложнилось тем факсом, что для Гёкальпа «общество» означало нацию», а «нация» — «пантюркизм», или, другими словами, сочетание национализма и изгнания. Катастрофически тяжелое положение турецкого мира Гёкальп объяснял тем, что турки обладали высокоразвитой культурой, но эта культура была уничтожена исламскими арабами и византийской цивилизацией Средневековья. В качестве средства повторного открытия и регенерации он призывал к сочетанию современной европейской культуры и оригинальной турецкой культуры, и по этой причине он не исключил злам из своего проекта.

Обобщение Гёкальпа было предназначено для младотурецкого движения, в котором состояло очень много военных и, следовательно, относилось к теоретическому рассуждению[1068], диктовавшему практически всеобщее согласие, ибо он поручил националистически настроенной элите миссию стремления к идеалу, общему для всех турок. Тот факт, что этот скромный парламентский представитель из Диарбекира, активно принимавший участие в осеннем конгрессе КЕП 1909 г. в Салониках, был избран членом Центрального комитета на следующий год[1069], показывает, насколько хорошо то, что он хотел высказать, отвечало ожиданиям юнионистской элиты, оправдывавшей однопартийный режим КЕП. Как отмечает Бозарслан, «обобщение» Гёкальпа «определенно исключает ислам как основу для узаконивания социального порядка, однако отводит большое место религии, поскольку с ее помощью комитет [может] надеяться переманить большую часть исламистской оппозиции на свою сторону, а также рассматривает турецкость и цивилизацию как буквально не отделимые от ислама. Исключение религии из политической области происходит ценой присвоения ей первостепенной роли в разработке турецкого сознания или даже определения политической области»[1070].

Будучи далекой от чистой теоретики, модель Гёкальпа определяет практические области, такие, как контроль над экономикой, и ставит перед собой грандиозные цели завоевания российских туркоязычных провинций. По мнению Гёкальпа, единственный путь, которым турки могли восстановить наследственные достоинства турецкой нации, это ассимилировать западную культуру, позаботившись о том, чтобы не потерять в этом процессе свои души[1071].

Как пишет Бозарслан, действительно, «до установления конституционного строя уже было много турок [в Турции]. Однако, поскольку отсутствовала идея “мы турецкая нация”, то, соответственно, и не было никакой турецкой нации»[1072]. С этого времени иттихадисты стремились строить эту нацию, борясь против «национального самосознания» других групп в империи. Цель состояла в установлении «Мешрутийета», «уникальной османской национальной индивидуальности»[1073], то есть в пакте сцепления с пантюркизмом. По мнению Гёкальпа, уже больше не было места для официальных представительств миллетов, немусульманских общин, чье существование было лишь историческим анахронизмом, не унаследованным от Османской империи. Миллет был «секретной государственной организацией, предназначенной для меньшинств», и, хотелось бы добавить, очень подозрительной[1074]. Тем не менее было не так-то просто прекратить отношения с армянской и греческой патриархиями и создавать гомогенную нацию в пределах Османской империи, поскольку непременным условием была ассимиляция групп нетурецкой национальности, включая арабов и курдов. «Отуречивание ислама»[1075]действительно являлось частью программы Гёкальпа, и КЕП также предпринял попытку достижения этой цели. Результаты, однако, были катастрофическими. В условиях проживания не в своей стране, но со своими собственными кодексами поведения, партия смогла, в лучшем случае, принять на работу маргинальные группы или правонарушителей, чуждых их собственному видению культурной среды[1076].

Существовало еще одно направление в идеологическом проекте Гёкальпа особой важности, узаконивающее деятельность младотурецкой элиты. Понятие нации подменялось понятием общества или, другими словами, отказом от личности как политического лица в пользу коллектива нации, с которой, как мы уже отмечали, КЕП безоговорочно себя идентифицировал. Надо отметить, что в этой покоренной массе Гёкальп различал понятия «героя» или «супермена» Герой, в отличие от массы, имел полную свободу действий, в том числе свободу «идти наперекор обществу и правовым институтам и ставить себя выше общества и особенно закона. Законность действий героя не исходит из соблюдения законов и тем более из их соответствия традиции; она исходит из исторического импорта своего проекта. Реализация этого проекта может призвать к использованию средств, одновременно исключительных и нетрадиционных и, таким образом, естественно способных подорвать любое социальное согласие; и в то же время они могут быть незаконными, если именно этого требуется»[1077].

Эта идеологическая проверка методов уже прочно вошедшая в политику Иттихада, напоминает самооправдание некоторых армянских революционеров, которые выдавали себя за «героев», сражающихся за свой народ. Узаконивание деятельности героя, его убежденность в том, что он вынужден действовать вне закона на благо своего народа и на благо защиты будущего своей страны, сформировали ядро того, что Талаат должен был сказать западным дипломатам, а затем и его обвинителям. Заявление, которое сделал д-р Решид, вали Диарбекира, незадолго до своего самоубийства в 1919 г., подпадает под эту категорию: «Армяне либо сметут турок прочь, либо будут сметены самими турками… Меня не очень волнует то, что другие народы пишут обо мне»[1078].

Последний момент, популяризированный Гёкальпом, грандиозный план по объединению турок, который был принят иттихадистами как высший идеал в годы, непосредственно предшествовавшие Первой мировой войне, конечно, не был абсолютно новым. М. Ш. Ханиоглу хорошо показал роль журнала «Турк» в популяризации этой темы на заре XX века. Тем не менее с помощью Гёкальпа (который, следует напомнить, являлся членом Центрального комитета иттихадистов, где он некоторое время общался с Ахмедом Агаевым, еще одним идеологом тюркизма) эта теоретическая концепция, которая до того представляла собой форму боевого клича тюркизма, приобрела практический характер. Она больше была лозунгом не оппозиционной группы, но комитета, который стоял во главе политической программы и держал власть в своих руках, Гёкальп даже настаивал, что государство, которое «называется Туркия и турецкая нация», не будет жизнеспособным, если они не объединят всех турок и если все эти турне будут говорить на одном языке, исламском и турецком, который должен быть создан; единое целое будет основываться на турецкой национальной экономике и разделении труда[1079]. Его проект представлял тобой несколько этапов на пути к достижению идеала объединения турок: «Тюркияджылык» (объединение турками Турции), «Огузджулук» (объединение турками племени Огуз), и, наконец, «Туранджылык» (объединение всех турок)»[1080]. Это была обширная программа, которая, как можно увидеть, включала стремление реализовать первые османские военные операции на Кавказе, проект пантюркизма, разработанный Гёкальпом, несомненно, объясняет, почему не одобрял по крайней мере искоренение армян, оправданное их «государственной изменой»[1081]. Наряду с д-ром Шакиром и Назимом Гёкальп, вероятно, принимал участие в военном «мероприятии», как и его дядя Фейзи Пиринчиадзе, депутат парламента Диарбекира[1082], главный приспешник вали д-ра Решида в ликвидации 120 000 армян в этом вилайете.

Национализм Гёкальпа, очевидно, выразил своего рода радикальное мнение о невозможности для турок сосуществовать с другими группами, составляющими империю. Эти нетурецкие группы составляли, по его мнению, основное препятствие для развития тюркизма и создания государства, в котором все было бы турецким:

В основе тюркизма отчетливо лежала еще одна важная функция программы юнионистов и Гёкальпа, их главного идеолога, а именно исключение нетурецких групп из государства, которое строилось для турок. Иными словами, тюркизм подразумевал уничтожение или устранение всего, что стояло на пути построения турецкого государства.

Первая мировая война предоставила Центральному комитету юнионистов возможность реализовать свой план объединения. По мнению Арифа Джемиля, офицера «Специальной организации», «комитет решил осуществить свой план по объединению турок России с турками Турции при первом удобном случае. [Члены Центрального комитета] настолько склонялись к этой идее, что зашли так далеко, что составили планы и сделали ее реальностью»[1085]. Тем не менее после провала кампании зимой 1914/15 г. «запланированные операции “Специальной организации”… на Кавказе стали неуместными, поскольку экспансионистские стремления первых недель уступили озабоченности в отношении защиты государства»[1086]. После того как Комитет столкнулся с суровыми реалиями войны, второй элемент проекта, изгнание, по-видимому, был заменен на стремление к объединению. Будучи не в состоянии связаться с турками России, иттихадистское государство посвятило себя проекту, который был намного более ясен в пределах своей достижимости, поскольку был национальным.

Прежде чем председатель политбюро «Специальной организации» вернулся в Стамбул после своей миссии рекрутирования банды чете во всех восточных провинциях, он принял решение — в выражениях, которые хотя и носили общий характер, но являлись двусмысленными, «придать штабу Специальной Организации статус активного эффективного [центра]». Кроме того, он постановил, что «подготовку планов следует оставить местным властям. Необходимо, чтобы они, в частности, определили средства, которые необходимы для Организации. Очень важно, чтобы чете, отдельные лица и корпус, которые следует направить в восточную зону, непосредственно подчинялись восточному центру[1087] “Специальной организации”»[1088].

Ариф Джемиль ясно отмечает поворот иттихадистов к достижению государственных целей. «Что же касается д-ра Бехаэддина Шакира-бея, — пишет Джемиль, — то в Стамбуле тот решил, что больше не будет интересоваться операциями, направленными на иностранных врагов «Тешкилят-и Махсуса», но, скорее, обратит внимание на внутренних врагов страны». «Теперь Бехаэддин-бей убедился, — настаивает офицер Иттихада, — что нас должен волновать вопрос о внутреннем противнике также, как о внешнем враге»[1089]. Вряд ли можно утверждать откровенно, что пришло время «беспокоиться» по поводу османских армян. Джемиля меньше всего беспокоит, что произойдет потом. Он осторожно замечает, что «когда д-р Бехаэддин Шакир-бей вернулся на Кавказский фронт через несколько месяцев, ситуация была разрешена. Но мы не будем вдаваться в подробности об этом[1090]. Вместе с тем, Джемиль отмечает, что «великое национальное пробуждение может позволить устранить иностранные вирусы осевшие в исламо-турецкой группе»[1091].

По мнению Бозарслана, успех, достигнутый «обобщением» Гёкальпа, во многом обязан мастерству, с которым тот сочетал «элементы, поддержанные тремя различными течениями мысли», туркистами, исламистами и вестернистами, при этом умело преодолевая противоречия между ними. Один конкретный элемент имел для Гёкальпа решающее значение для успешной реализации его программы подавления «османского космополитизма». Задуманное как «хирургическая операция», искоренение иттихадистского «космополитизма» позволило его ведущему идеологу «навязать свою формул “отуречивания, исламизации, вестернизации”, словно магическое заклинание»[1092].

В мае 1919 г., на судебном процессе против Центрального комитета иттихадистов председательствующий судья неоднократно допрашивал Гёкальпа, спрашивая, в частности, о его деятельности во главе проверки «Ени Меджмуа», основанной его коллеге. Бехаэддином Шакиром. Его спросили, он ли на самом деле «написал эссе, в котором он утверждал, что тюркизм должен стать программой Турции». Гёкальп подтвердил, что в некоторых из своих эссе он развил свои идеи о тюркизме, который он «считал полезным для османизма». В ответ на вопрос, «не возмутило ли это немусульманские группы» он заявил: «Эти группы постоянно стремились к автономии. Тюркизм оставил другим национальностям свободу при одновременном укреплении турецкого элемента… Я не отрицаю существование и права других национальностей». Перед судьями идеолог отчал, что он выступал за «изгнание» армян, которое он, тем не менее, защищал как крайне необходимую обязанность всех тех, кто стремился к идеалу «объединения турок». На вопрос о внутренней организации Центрального комитета Гёкальп предоставил подробную малоинтересную информацию: «До войны члены Центрального комитета зарабатывали тридцать фунтов в месяц. Во время войны они зарабатывали от пятидесяти до семидесяти фунтов». Раздраженный председательствующий судья приказал кому-то зачитать вслух несколько донесений, полученных Центральным комитетом, о связях Центрального комитета со Специальной организацией. Гёкальп наконец выпалил: «Когда было необходимо, Комитет оказывал поддержку». В ответ на предоставление подтверждения, «что решения о высылке были приняты в Центральном комитете» и, затем, действительно ли Центральный комитет приказал совершить «массовые убийства и акты грабежа», Гёкальп ответил, что они «узнали о них потом и подали жалобу на имя министра внутренних дел. Но были только одни запросы, и все продолжалось, как было»[1093].

В то время как Гёкальп много сделал для разработки и узаконивания проектов Центрального комитета иттихадистов, особенно его программы по искоренению армянского населения, нельзя не обратить внимания на определяющую роль, которую играл д-р Бехаэддин Шакир, другой член Центрального комитета, который претворил эту программу в реальность. До тех пор пока М. Ш. Ханиоглу не высказался о главной роли Шакира в эволюции движения иттихадистов в 1905–1908 гг., было известно очень мало фактов об этом «попечителе храма младотурок», сличающемся тем, что он никогда не выполнял министерские функции и не занимал высокопоставленные административные должности. Действительно, в турецкой историографии практически нет упоминаний о нем. Короткая биографическая заметка, недавно дополненная «исследованиями» одного из ученых, представляет его как «турецкого ученого», который родился в 1880 г. (на самом деле он родился в 1870 г. в Болгарии). Он окончил Военно-медицинскую школу в 1896 г. в звании капитана, а затем его назначили доцентом кафедры судебной медицины в этом же учебном заведении (1900 г.). Как сообщается, он продолжил работать личным врачом принца Юсуфа Иззеддина. Далее, биографические заметки сообщают нам, что, «поскольку он поддерживал республиканские идеи, его призвали в 3-ю армию, расположенную в Эрзинджане. Оттуда ему удалось бежать в Париж. Возвращаясь тайно в Стамбул в [1907 г.], он вступил в контакт с лидерами КЕП [у которого больше не было филиала в столице]. После провозглашения Конституции 1908 г. он вернулся на родину и снова приступил к исполнению своих обязанностей в Военно-медицинской школе. Через год он был назначен профессором судебной медицины на его же медицинском факультете. С 1910 г. по 1921 год он был генеральным секретарем этого факультета [на самом деле, он бежал в Берлин 30 октября 1918 г.]. В этот период он издавал газету «Шура-уи Уммет» и основал периодическое издание «Ени Меджмуа» («Новое обозрение») [ультранационалистическое обозрение, поддерживающее пантюркизм, которое Шакир основал вместе со своим коллегой Зией Гёкальпом].

Наконец, биографическая заметка сообщает нам о том, что Шакир был «осужден силами коалиции», то есть англо-французским союзом, что следует понимать следующим образом: «приговорен к смерти военным судом, основанным в Константинополе вопреки советам британцев». «Спасаясь бегством из Стамбула, — сообщается в заметке, — он нашел убежище в Берлине. Там он был застрелен армянином. Он оставил после себя книгу под названием “Уроки судебной медицины”». Ближе к концу этой заметки сообщается, что «во время Первой мировой войны он отвечал за организацию миграции армян в пределах Турции»[1094].

В докладе о д-ре Бехаэддине Шакире, подготовленном Информационным бюро Армянской патриархии в 1919 г., сделаны другие акценты. Информационное бюро упоминает о его работе как личного врача принца Иззеддина и его деятельности в Центральном комитете иттихадистов до начала войны, сначала в Париже, а затем и в Салониках. Информационное бюро также сообщает о том, что «Специальный совет [«инджуман»], включавший Талаата Бехаэддина Шакира, Назима, Атифа, Ризу. Азиза и Джевдета», курировал все провинциальные «инджуманы», имеющие в своем составе подразделения чете «Специальной организации», и добавляет, что Шакир был членом Центрального комитета, ответственным за проведение ликвидации армян[1095]. В том же докладе указывается, что уже в августе 1914 г. Шакир отправился в Эрзурум в сопровождении черкеса Гусейна Хусни с целью учредить такие «инджуманы» в армянских провинциях и контролировать подготовку подразделений «Специальной организации». Ответственные секретари или специальные делегаты, которых КЕП направлял из каждой области, действовали как его посредники [1096].

В шифрованной телеграмме, которую д-р Бехаэддин Шакир отправил 4 июля 1915 г. из Эрзурума Сабит-бею, вали Мамурет уль-Азиза, с просьбой переслать ее Бошнаку Назим-бею (из Ресне), делегату Комитета в вилайете[1097], очень точно описывается, какую работу выполнял председатель политбюро «Тешкилят-и Махсуса»: «Номер 5, для Назим-бея. Вы уже начали ликвидацию армян, которые были высланы оттуда? Вы уничтожили врагов, о которых вы говорите, что их выслали или изгнали, или же вы просто переселили их в другое место? Дайте мне потную информацию, брат мой». Этот документ переживший чистку файлов «Специально» организации», показывает, что ее лидер не мог организовать все свои операции, путешествуя из одного места в другое на свое знаменитом «служебном автомобиле»[1098], но иногда использовал шифрованные телеграммы для общения.

Далее, в докладе Патриархии обстоятельно проясняется, что Шакир не только нес основную ответственность за убийств; 500 000 армян в шести вилайетах, но и непосредственно руководил ликвидацией сетей тысяч других депортированных, которых направили в лагеря Сирии и Месопотамии В докладе также указывается, что «он также следил за тем, чтобы значительная часть конфискованного имущества армян осела в сундуках Центрального комитета иттихадистов», и, наконец, о том, что во время война он провел агитационные туры в Персии и Афганистане в надежде на закладывание основы для обширного движения пантюркизме против британцев[1099].

Подробности биографии Шакира, опубликованные после его убийства в Берлине дают нам лучшее представление об этом человеке. Таким образом, мы узнаем, что во время его изгнания и нахождения во французской столице в период 1905–1908 гг. он работал в парижских больницах в качестве ассистента в области судебной медицины до назначения его на преподавательскую должность в 1909 г.; он работал главным врачом в больнице Красного Полумесяца в Эдирне, когда осенью 1912 г. город был осажден болгарами, которые в конечном итоге взяли его в плен; занял пост директора морга в Стамбуле в следующем году и в 1913 г. занял пост председателя судебной медицинской комиссии министерства[1100]. В 1914 г. ему присвоили звание полковника[1101]. Таким образом, этот военный врач знал трудные времена: можно легко себе представить, как, должно быть, было унизительно для него быть захваченным в плен болгарами. Благодаря его профессии он был хорошо знаком с анатомией: освидетельствование трупов входило в его ежедневные обязанности; один из его студентов рассказывал, что он практиковал вскрытия с большим мастерством. Удовольствие, с которым он освидетельствовал трупы во время убийства сотен тысяч армян, совершенные по большей части при помощи ножей, топоров или штыков, свидетельствует об отсутствии у него запретов, когда речь шла о совершении массового насилия, а также о полном отсутствии у него угрызений совести. Этот специалист в области судебной медицины был, несомненно, лучшим воплощением фракции Иттихада, управляемой расистскими, ксенофобскими, националистическими и криминальными импульсами.

«Милли иктисат» (национальная экономика), или Захват «брошенной» армянской собственности

Непросто понять или даже предположить, что экономический аспект разрушения османских армян, задуманный КЕП, был одной из основных материальных и геологических целей, преследуемых Центральным комитетом иттихадистов и, соответственно, одним из факторов, которые привел в действие геноцид. Сами армяне явно почувствовали, что захват имущества, которому они подверглись, не был грабежом обычного типа, осуществляемым, например, под управлением Абдул-Гамида. Экономический бойкот армян 1913 г. уже смог наиболее проницательным из них осознать, что они столкнулись со скоординированным движением, разработанным для разрушения их финансового положения. Однако отнюдь не очевидно, что они в полной мере предвидели последствия односторонней отмены капитуляций 1 октября 1914 г.[1102]. Традиционно описываемый в турецкой историографии как признак намерения страны освободиться от кандалов, надетых государствами-колонизаторами, и отмена этих двусторонних соглашений лишили иностранные инвестиции и иностранную собственность в Османской империи всех правовых гарантий и прежде всего освободили путь для их «национализации». С отменой капитуляций Центральный комитет иттихадистов запустил первый этап своего плана по «национализации» экономики. Цель второго этапа состояла в наложении ареста на имущество греков и армян.

Придя к власти после нескольких десятилетий экономического либерализма, основанного на модернизированном законодательстве, поощряющем торговлю и иностранные инвестиции, КЕП сразу выбрал «экономическую независимость»[1103]. В соответствии с их националистической идеологией и тюркистским дискурсом младотурки решили строить национальную экономику. Э. Цюрхер отмечает, однако, что «наивность младотурецкой экономической политики»[1104] была вдохновлена, в частности, такой яркой фигурой, как Александр Гельфанд, который был сторонником создания отечественной торговой и промышленной буржуазии, И все-таки именно Зия Гёкальп, человек, находившийся под сильным влиянием немецкой традиции социальной солидарности, убедил иттихадистов «национализировать» экономическую сферу, поскольку, как он писал, «любое современное общество, в котором преобладает органическое [то есть неэтническое] единение, подвергается риску распада»[1105]. Он прекрасно понимал, что без буржуазии было бы невозможно реализовать его турецкий национальный проект. Тем не менее, с точки зрения иттихадистов, османской буржуазии явно не хватало необходимых качеств: в основном османскую буржуазию составляли греки и армяне. Таким образом, это положение дел необходимо было исправить «национализацией» греческих и армянских предприятий, — то есть отдать их в руки турецких предпринимателей.

На самом деле, программа, которую защищал Зия Гёкальп, была гораздо амбициознее и основательнее. Он много думал о способе, с помощью которого турки могли бы получить доступ к цивилизации или, если угодно, приобрести «статус современной нации», и уловил «неразрывную связь между возникновением капитализма и доступом к цивилизации и формированием нации»[1106]. Он знал, что турки были настолько «сосредоточены на создании государства» «естественным путем», что даже их «революция» была делом «государства», которому было предопределено играть главную роль в экономике, формировании коммерческих организаций и создании общественного порядка Это были все действия, которые «естественно вытекали из турецкого закона»[1107]. Государственный интервенционизм, сторонником которого был Гёкальп, был явно направлен против классической политической экономии, и, казалось бы, это препятствовало развитию экономики страны. Программа Гёкальпа стремилась заложить основание зарождающейся нации, которой будут четко управлять представители ее элиты.

Текин Альп, еще один идеолог КЕП, прекрасно понимал, что вера в зарождающуюся индустриализацию Турции не подходила турецкой буржуазии, и он находил это обстоятельство весьма неблагоприятным. Он также сожалеет о том, что турки предпочитали карьеру в военной или гражданской службе[1108] и он считал это признаком того, что они рассматривали государство как источник всей инициативы. Юсуф Акчура сформулировал стремление младотурецких кругов более разумно: «Мы тоже считаем турецко-османскую торговлю и промышленный класс рабочих способными конкурировать с нетурецкими османами, что необходимо для установления равновесия между различными группами, составляющими империю»[1109].

Бесспорно, в канун Первой мировой войны западные и нетурецкие компании в целом доминировали в османской экономической деятельности. Проблема, однако, была еще серьезнее. Даже в кустарных производствах в значительной степени были заняты греки и армяне. Для того чтобы оценить преобладающий перекос экономики, стоит пролистать большое количество каталогов османских предприятий, таких, как ежегодный каталог «Annuaire oriental de 1915». Они показывают, что европеизация общества, к которой настойчиво стремился КЕП, началась в первую очередь среди греков и армян, естественных партнеров или конкурентов западных предпринимателей. Даже Имперский Османский банк, который продолжал существовать как эмиссионный банк в годы войны, отличался тем, что большая часть его капитала оставалась в распоряжении двух таких вражеских стран, как Франция и Великобритания. Империя настолько зависела от иностранного капитала, что Совет министров, который 11 июля 1915 г. решит национализировать Имперский Османский банк, в итоге изменил свое мнение в связи с жесткой оппозицией немцев, а также в связи с риском обрушения курса национальной валюты в результате такого решения[1110].

Когда разразилась война, иттихадисты, несомненно, пришли к выводу, что настало время положить конец зависимости от Запада и в то же время организовать передачу коммерческих предприятий страны турецкому среднему классу. Местные клубы иттихадистов также пытались открыть современные школы и заставить основных христианских ремесленников взять «турецких» подмастерьев, с единственной целью подготовки общества, которое было бы в состоянии обходиться без населения нетурецкой национальности. Результаты этих инициатив, однако, были неудовлетворительными. Повышение общеобразовательного уровня было необходимым условием развития турецкого общества. Тем не менее образование, предоставляемое престижными школами, такими как колледж Роберта или лицей в Галатасарае, приведем лишь эти два ярких примера, получали большей частью лица нетурецкой национальности, поскольку турецкие родители неохотно отозвали своих детей в зарубежные школы. В отношении экономического вопроса, который младотурки взяли на себя, чтобы спасти нацию они столкнулись с фундаментальным культурным выбором.

Некоторые успехи были достигнуты в здании турецких акционерных обществ. В 1908 г. существовало только две таких компании; в 1909 г. их число возросло до тринадцати и до тридцати девяти в период с 1915 по 1917 год, сократившись до двадцати девяти в 1918 г.[1111]. Но эти цифры вряд ли представляли новую тенденцию, даже хотя Гусейн Джахид отмечал в своей статье, опубликованной 7 мая 1917 г. в газете «Танин», то, что война, наряду с ее пагубными последствиями, оказала «очень положительное влияние на [Османскую империю], именно в экономической сфере»[1112]. Как нам хорошо известно, османское население пережило острый дефицит в ходе конфликта, несложно понять, что эта фраза прозрачно намекает на «источник» доходов, к которому младотурки имели легкий доступ в этот период, — армянские активы.

В повседневной жизни планы по созданию «национальной экономики» приняли конкретные формы. Не вызывает сомнений, что преобладающие политические условия, а также Балканские войны подготовили почву для бойкота греческих и армянских товаров и предприятий. В отношении армян доклады иностранных консулов в Турции изобилуют примерами таких бойкотов, особенно в период, когда переговоры о реформах были в стадии реализации. Так, портовая гильдия грузчиков Стамбула отказалась разгружать корабль, принадлежавший армянскому торговцу, когда он пришвартовался в гавани города. Причиной стала, как выразился дипломат, который сообщил об этом инциденте, «экономическая гражданская война, о которой повсеместно говорили в городе; и, согласно информации, предоставляемой нашим вице-консулом в Сивасе, она, по-видимому, была результатом приказов, полученных от Центрального комитета»[1113]. Бомпар, посол Франции в Турции, провел встречу с Талаатом, на которой он обратил внимание министра на «бойкот христиан, а также на насилие и запугивание», которым они подвергались. Сообщая об этом в интервью, он отметил, что Талаат сказал ему, что правительство «искало способы, чтобы предотвратить распространение бойкота». Талаат, однако, добавил, что он «столкнулся сдвижением, которое имело основательные причины, начиная с негодования мусульман по поводу проживания греков на побережье, которых они подозревали в желании избавиться от османских правил, с тех пор как греки одержали победу. Более того, у турецкого населения было законное желание воспользоваться в своих интересах ситуацией, чтобы ослабить экономическую власть, которую приобрели греческие и армянские торговцы»[1114].

Принимая во внимание характер системы, есть серьезное основание подозревать, что приказы были отданы для того, чтобы обеспечить успех бойкота, который служил поводом для общего призыва «покупать турецкие товары». Закон, принятый в июне 1914 г.[1115], был одним из первых проявлений государственного интервенционизма и прямо предназначался для формирования национальной буржуазии из предпринимателей из рядов провинциальных мусульманских торговцев, экономических гильдий и даже государственных служащих. Закон от июня 1914 г. стремился продвигать местную промышленность поощрением людей покупать османские продукты даже в случаях, когда они стоили на целых десять процентов больше, чем конкурирующие иностранные товары. Э. Цюрхер подчеркивает, что основными жертвами этой экономической политики стали городские потребители, а также греческие и армянские бизнесмены. Они были вынуждены принимать турок на работу в свои компании на руководящие должности, прежде чем они были сметены террористической кампанией, проводимой Специальной организацией во время войны. Когда некоторых из них депортировали, их предприятия были переданы предпринимателям, которые часто оказывались неспособными к управлению ими[1116].

Программа по развитию «национальной экономики», запущенная осенью 1915 г., курировалась Кара Кемальем, членом Центрального комитета иттихадистов, который одновременно был и министром по снабжению, и инициатором национальных компаний под эгидой «Хейети Махсуса-и Тиджарийе» (Специального комитета по торговле)[1117]. Кемалья в некотором смысле обвинили в конкретизации работы комиссий «эмвали метруке», ответственных за «оставленное имущество», чью деятельность мы рассмотрим позже. В период 1916 и 1918 годов восемьдесят компаний были основаны при активной «поддержке» КЕП[1118]; и их стартовым капиталом стали конфискованные армянские активы.

Благодаря всеобщей мобилизации и отмене капитуляций младотурки получили полный контроль над железнодорожными перевозками. По крайней мере, можно сказать, что он своеобразно воспользовались этим обстоятельством. Младотурки извлекли выгоду из своей монополии на получение полного контроля над торговлей, пользуясь случаем, чтобы собрать «десятину», что значительно превысило традиционные десять процентов. Как отмечает Э. Цюрхер, только провинциальные купцы, находившиеся в хороших отношениях с КЕП, получили возможность отправки своих товаров в столицу или армию. С помощью Национального комитета по обороне и Общества корпораций КЕП доминировал практически во всей торговле и распределении в городах, Следствием стало не «развитие турецкого капитализма», а масштабная коррупция «Стали печально известны нувориши 1916 г., другими словами, военные спекулянты. Эту цену, конечно, оплачивали наемные работники в городах, которые были вынуждены покупать товары по баснословно взвинченным ценам (во время войны цены выросли более чем на 400 процентов)»[1119]. Показания различных министров военных кабинетов на слушаниях в ноябре 1919 г. перед Пятой комиссией османского парламента раскрывают обширную экономическую коррупцию, которая стала возможной благодаря, в частности, монополии, которая принесла огромные деньги не только государству, но и КЕП[1120]. Лиман фон Сандерс, тесно сотрудничавший с Исмаилом Хакки-пашой, членом Центрального комитета партии и старшим административным должностным лицом генерального штаба в Военном министерстве, сообщает, что Хакки, «его подчиненные, и агенты, которые работали на него повсюду в империи, реквизировали все что попадалось на их пути. Поскольку он также являлся (насколько известно) казначеем Комитета и, стало быть, отвечал за оплату покупок, которые совершал Энвер, он также приложил руку к различным финансовым сделкам»[1121].

Захват имущества армянских и греческих предприятий был совершен еще в самом начале войны под знаком военных реквизиций и, по-видимому, являлся первым этапом комплексного плана КЕП. Это проложило путь к официальной конфискации армянского имущества, проведенной несколько месяцев назад, когда начались депортации. Работая на ту же власть, что и «Специальная организация», КЕП контролировал, действуя через различные министерства, создание «комиссий по оставленному имуществу» во всех провинциях. Согласно Информационному бюро Армянской Патриархии в Константинополе, проводившему расследование по этому делу в конце 1918 г., Абдурахман-бей и его помощник Мумтаз-бей были специальными делегатами, направленными Центральным комитетом иттихадистов для создания «эмвали метруке», комиссий по оставленному имуществу, в каждой провинции и соблюдения» закона, известного как закон «об оставленном имуществе» [1122].

Из другого документа мы узнаем, что предшествующие процедуры были детально проработаны Мустафой Резадом, «киами оиаси», главой департамента национальной полиции по политическим вопросам с начала 1915 г. до июня 1917 г.). Резад, в частности, отвечал за составление списков предпринимателей, подлежащих аресту, и создание «эмвали метруке», комиссий по оставленному имуществу[1123].

Документ, который наиболее убедительно иллюстрирует связь между политикой КЕП по созданию «национальной экономики», с одной стороны, и конфискацией оставленного» армянского имущества, с другой стороны, представляет собой директиву, датированную февралем 1916 г. и подписанную самим министром внутренних дел: «Цель директивы о создании мусульманских предприятий и помощи и средствах, которые будут им предоставлены, состоит в том, чтобы вовлечь мусульман в коммерческую деятельность и увеличить количество исламских коммерческих компаний. Однако мое внимание привлек тот факт, что этот приказ был неправильно истолкован; что в некоторых регионах была совершена попытка передать все оставленное имущество только этим компаниям; что все торговые фирмы и магазины были переданы этим компаниям, в то время как остальная часть населения не была допущена к участию в аукционах; что многие из этих компаний распускались сразу после продажи приобретенных таким образом активов по цене в несколько раз выше [покупной]. Следовало предоставить помощь и средства мусульманам для поощрения их создавать коммерческие фирмы; меры для защиты отдельных предприятий и специальные меры для обеспечения гарантии помощи, распространенной на компании, не должны были привести к возникновению коммерческих привилегий или спекуляции. Оставленные товары должны выставляться на аукционе и продаваться отдельно. В частности, остальной части населения должна предоставляться возможность участвовать в аукционах так же, как и лицам, занимающимся торговлей. Министр Талаат»[1124].

Ожесточение министра, несомненно, отразило жалобы, которые поступили в Стамбул от лиц, которым не была предоставлена возможность принять участие в «аукционах» по армянскому имуществу.

Вскоре после того было опубликовано временное постановление о депортации, директивой от 15 июня 1915 г. было узаконено создание местных комиссий, отвечающих за «защиту» «оставленного имущества»[1125]. Эта простая административная мера послужила основой для конфискаций, проведенных до осени 1915 г. Таким образом, можно сказать, что закон, который на административном уровне придал официальный статус разграблению армянского имущества, был принят постфактум. Стоит отметить, что этот «Временный закон об имуществе, обязательствах и долгах депортированных лиц» от 13/26 сентября 1331/1915 гг. (17 зилкаде 1333)[1126] был разработан управлением по расселению племен и беженцев, учреждением, подчиняющимся Министерству внутренних дел и отвечающим за планирование депортаций, Он был дополнен «Положением о выполнении временного закона от 13 сентября 1331/1915 гг. о комиссиях, ответственных за ликвидацию имущества, оставленного депортированными, и об их ответственности» от 26 октября/8 июля 1331/1915 гг. (30 зилхидийе 1333)[1127]. Это положение стало основой для создания «эмвали метруке», комиссий по оставленному имуществу; это сопоставимо с указами, которые разрешают применение закона во французской правовой системе.

Первая статья закона указывает непосредственно на физические лица, депортированные в соответствии с временным законом 14/27 мая 1331/1915 гг.[1128], но не ссылается на директиву от 10 июня 1915 г., условия которой, безусловно, оказались недостаточными. Первый этап депортаций был фактически почти завершен к тому времени, когда закон «об оставленном имуществе» и соответствующий указ о его применении, датированные 26 сентября 1915 г. и 8 ноября 1915 г., соответственно, были опубликованы. Таким образом, можно предположить, что эта «батарея законов» была нацелена на «легализацию» захвата имущества, который уже имел место, и обеспечила порядок раз решения споров, которые могли возникни в связи с этим.

Ни в одном из этих документов не упоминается армянское население. В статье 1 закона, однако, говорится, что «активы и обязательства, оставленные физическими или юридическими лицами, должны быть ликвидированы судами на основании мазбата рассматриваемого отдельно в каждом случае комиссиями, созданными для этой цели[1129]. «Денационализация» собственности, таки образом, касается как физических, так и юридических лиц; то есть она распространяется на «неотчуждаемое» национальное имущество, собственность религиозных организаций, или вакифов. Это явно доказывает, что закон был разработан, чтобы грабить армян в индивидуальном порядке, а также «реквизировать» их историческую вотчину, в том числе сотни с многовековой историей храмов и монастырей. Статья 2 закона предусматривает, что «должностные лица из отдела земельной регистрации должны взять на себя роль противной стороны в случае подачи жалоб или иных судебных разбирательств, начатых в связи с вышеупомянутыми активами»[1130]. Другими словами, предусматривалось положение на тот случай, если «депортированные» лица могли подать иск в суд!

Другой пункт документа касался мошенничества, а именно, возможности того, что собственники «в течение двух недель, предшествующих их изгнанию», могли «отчуждать свое недвижимое имущество посредством фиктивной продажи или по мошеннически низким ценам». Это означает, что у собственника не было права продавать свою недвижимость до депортации. Косвенно документ подтверждает, что в условиях, в которых оказались продавцы, они могли распродавать вое имущество только по очень низким ценам; такое действие наносило ущерб интересам государства, которое желало стать бенефициаром продаж такого имущества.

Статья 3 закона, касающаяся «денежных средств и имущества, оставленных депортированными, а также их депозитов и долгов», предусматривает, что председатель комиссии, отвечающей за «оставленное имущество», обязан собирать эти активы. Это было равносильно замораживанию всех банковских счетов (контролировать наличные было труднее). Закон также гласит, что «все оставленное имущество не может быть предметом судебного разбирательства и должно продаваться на открытом аукционе, а вырученные деньги от его продажи отдаются на хранение в казну от имени законных владельцев»[1131]. Сватья 9 предусматривает, что собственность вакиф «может, согласно Положению об иммигрантах, быть продано и распределено иммигрантам [мухаджирам] бесплатно»[1132]. Другими словами, изгнание депортированных лиц, хотя и было «временным», должно было освободить место для мухаджиров. Можно только сделать вывод о том, что, те, кто издавал этот закон, понимали положение дел, что такой уход был «окончательным»[1133].

Указ о применении, провозглашенный 8 ноября 1915 г., также заслуживает тщательного изучения. Он предусматривает, что в состав комиссий, созданных в каждом районе для управления активами депортированных лиц, должны были входить должностные лица из налогового управления, отдела по земельной регистрации, регистратуры и Эвакаф. Статья 1 предусматривает, что факт депортации лица должен быть подтвержден письменным заявлением, поданным самому «высокопоставленному правительственному чиновнику в области»[1134]. Статья 2 предусматривает «срочное» создание реестров всего имущества, принадлежащих как физическим так и юридическим лицам, «в форме зданий или в любой другой форме». Статья 2 также предписывает создание «списков сел, которые были полностью эвакуированы в результате депортации их жителей»[1135], после чего документы должны быть переданы «комиссии по ликвидации» «имущества в случае отказа наследников». Статья 5 разъясняет, что в состав этих комиссий должны входить председатель, назначенный Министерством внутренних дел, и два члена, назначенных министерством юстиции и финансов[1136]. Статья 7 предусматривает, что запись «документов [мазбата], связанных с ликвидацией имущества, должна быть зарегистрирована в гражданских судах с юрисдикцией законного места жительства депортированного лица»[1137]. Последующие статьи устанавливают процедуры, при которых кредиторы депортированного лица, в случае, если у того есть невыплаченные долги, могут подавать председателям местных комиссий иски в отношении «движимого или недвижимого имущества, оставленного депортированным лицом» (статья 12)[1138].

Статья 13 носит решающий характер, поскольку она разрешает комиссии «принимать поставку наличных денег от депортированных лиц и товаров, вверенных на хранение правительству, и других видов имущества, принадлежащего вышеупомянутым депортированным лицам», а также «требовать от частных лиц, банков и других финансовых учреждений проведение инвентаризации денежных средств и имущества, оставленного депортированным лицом»[1139]. Далее, статья 16 предусматривает, что «должна быть проведена инвентаризация объектов, изображений и священных книг, найденных в церквях, и вышеупомянутые объекты подлежат охране». Право распоряжаться школами, монастырями и всеми материалами этих учреждений должно переходить к Министерству народного просвещения»[1140].

Статья 18 рекомендует продажу имущества на аукционе «по цене, наиболее близкой к ее реальной стоимости». И, наконец, статья 22 предусматривает что «деятельность комиссий» должна осуществляться под руководством «центральной администрации»[1141]. «Нет необходимости изучать положения закона более подробно, чтобы понять, что именно они означали в стране, администрация которой, как единодушно согласны современные историки, «заразилась» вирусом жажды наживы.

Свидетельства большинства дипломатов показывают, что формальная сторона этих законов подразумевает совсем другую реальность. В Бурсе, где работало много преуспевающих армян, владельцев шелкопрядильных фабрик, австрийский консульский чиновник Л. Трано сообщил о депортации армян и ликвидации их землевладений «эвали метруке», комиссиями по оставленному имуществу, 16 августа 1915 г.[1142]. Три дня спустя он отметил, что армяне были депортированы в двухъярусных вагонах для перевозки скота и что комиссия конфисковала их фабрики и другие активы[1143]. В конце августа австрийские дипломаты отметили, что имущество армян было скуплено членами местного клуба юнионистов и другими турецкими видными деятелями Бурсы[1144]. В конце сентября тот же источник проинформировал Вену о том, что власти передают армянские дома мухаджирам[1145].

Текст закона «об оставленном имуществе» и соответствующий ему указ о применении не оправдал экономические цели иттихадистов. Истребляя армян, они очевидно создавали экономическую цепь, которая оказалась «национализированной», переданной турецким предпринимателям. Колоссальные суммы также влились в государственную казну и казну КЕП, и эти средства помогли финансировать истребление армян.

Источник из Имперского Османского банка отмечает, без комментариев, резкое увеличение цен на продукты питания и товары первой необходимости с августа 1915 г. к февралю 1918 г., расходы на питание выросли более чем в двадцать раз по сравнению с довоенным периодом[1146]. Здесь следует сделать два замечания. Доступ к европейской выпускаемой продукции сократился, и внутренний османский рынок вернулся к товарам собственного производства, который обвалился в августе 1915 г. после депортации армян. Что касается повышения цен на продукты питания, это повышение возникло из-за монополии на торговлю зерновыми культурами, удерживаемой компаниями, связанными с КЕП. Тот же историк Имперского Османского банка отмечает, что, начиная с сентября 1915 г., Османское государство, которое в то время финансировало войну за счет крупных заимствований у Германии, не нуждалось в кредитах Имперского Османского банка и даже смогло расплатиться с долгами[1147]. Указанный экономический эксперт, по-видимому, не подозревал об источнике этих средств, которые также помогли финансировать в дальнейшем турецкое участие в войне.

Далее в 4-й части данного исследования мы подробно рассмотрим методы работы «эвали метруке», комиссий по оставленному имуществу, в регионах, и также назовем по возможности отдельных членов этих комиссий. Здесь также следует отметить, что в данном исследовании появляются определенные социальные профили: местная знать, тенденциозные члены комитета иттихадистов и высокопоставленные гражданские чиновники, которые сыграли ключевую роль в этих комиссиях и были первыми, кто сколотил личные состояния.

Статус Германии

Тайный договор, который Османская империя заключила с Германией, обычно рассматривается в качестве отправной точки процесса, который привел к вступлению империи в Первую мировую войну. Далеко не все представители османской элиты одобрили это решение. Некоторые даже посчитали данное мероприятие самоубийством. 3 ноября, во время своего визита в Кавид, депутат Григор Зограб, который только что в отставку с поста министра финансов, отметил, что вступление империи в войну может иметь ужасные последствия для Турции и что турки могут даже потерять свою столицу. Ему сказали, что «Талаат и его помощники, как предполагается, сказали, что в нынешней войне будет “только один победитель, и он получит все”»[1148]. Этот комментарий подытоживает душевное состояние большинства членов Центрального комитета иттихадистов: они рассматривали войну как возможность восстановления потерянного величия империи, на этот раз под знаменем турецкого национализма.

В ходе той же беседы Джавид рассказал армянскому адвокату, что Талаат был самым ярым сторонником вступления в войну он был убежден, «что эта война [позволила бы] Турции стать панисламской мировой империей»[1149]. Вместе с тем есть указания на то, что военный министр Энвер был на стороне Талаата; он тоже рвался в бой. Также известно, что на военном совете, созванном. 13 сентября 1914 г., в котором принял участие адмирал Сушон, прибывший с линкорами «Гёбен» и «Бреслау» месяц назад, Энвер пообещал немецкому коллеге направить восемьсот тысяч мужчин в распоряжение новой коалиции[1150]. Скрупулезное изучение источников убедило Фрэнка Вебера в том, что в октябре 1914 г. турки хотели идти на войну «любой ценой»[1151]. Хотя обещание Германии оказать финансовую поддержку турецкому военному удару, вероятно, имело некоторое отношение к решению Турции; также следует помнить, что младотурки были прежде всего мотивированы своими «национальными» целями, их тюркистской идеологией. Союз с Германией был лишь возможностью для их реализации.

Еще один момент, которому уделялось меньше внимания, чем следовало бы: секретное немецко-турецкое соглашение 2 августа 1914 г. было направлено только против России. 11 января 1915 г. это соглашение было расширено и включило Великобританию, Францию и возможную балканскую коалицию[1152]. Другими словами, цель турок состояла прежде всего в войне против России в надежде применить свой план пантюркизма на практике путем создания физического соединения с мусульманско-турецким населением царской империи. В этом можно не сомневаться, зная, что сливки КЕП, включая выдающихся членов Центрального комитета, были направлены в Трапезунд, Эрзурум и Ван уже в августе 1914 г., или рассмотрев военные приготовления турок в этой области, на которых мы остановимся немного позднее. Упрямое отрицание министрами иттихадистов и партийными лидерами того факта, что война с Россией была развязана при нападении линкоров «Гёбен» и «Бреслау» на Одессу и другие российские населенные пункты 29 ноября 1914 г., можно объяснить их желанием скрыть свои реальные намерения. Реакция Ахмеда Шюкрю, министра народного просвещения, члена Центрального комитета, перед Пятой комиссией Османского парламента в ноябре 1918 г., показывает, насколько тщательно младотурки стремились замаскировать свою главную военную цель: Шюкрю отрицал, что кабинет младотурок не нес никакой ответственности за вступление Турции в войну, утверждая, что «черноморский флот был атакован русскими» перед лицом всех доказательств («все знают, что все было наоборот», парировал председатель комиссии)[1153]. Младотурки стремились сделать вид, что их военные действия были не более чем простым военным маневром.

Также был поднят вопрос о точной роли комитета во вступлении Турции в войну. По мнению Турфана, это была «война Энвера-паши», поскольку именно Энвер выбрал лагерь империи и 25 октября 1914 г. отдал приказ атаковать Россию[1154]. Установлен факт, что военный министр сделал решительный шаг в инициировании нападения и переговоров с немцами в июле — августе. Однако, учитывая тот путь, который прошли иттихадисты, практически невозможно представить, чтобы Энвер действовал в одиночку. Более того, на четвертом судебном заседании иттихадистов генеральный секретарь партии Мидхат Шюкрю неохотно подтвердил, что министры правительства отправились в Центральный комитет, чтобы обсудить вступление Турции в войну[1155]. Другими словами, было принято коллективное решение, которое комитет впоследствии одобрил. Казалось, это больше соответствовало его обычным методам работы и нежеланию играть слишком заметную для себя руководящую роль.

Много чернил было пролито над другим вопросом: какую роль играла Германия и какой статус она имела в войне на Востоке. Мы уже приняли к сведению скептицизм посла Вайгенхайма о военных силах в Турции, а также оговорки Отто Лимана фон Сандерса, лидера немецкой военной миссии, с которым Энверу пришлось немало побороться, чтобы одолеть. Последовало ли за этим «предоставление неравных сил», которое оставило Турцию обязанной Германии, то есть сделало ее партнером второго ранга который должен был соответствовать германским требованиям? Это вполне правдоподобно. Тем не менее подробные исследования немецко-турецких отношений проведенные Вебером и Трумпенером, показывают не только то, что турки никогда не намеревались уступать даже толику власти иностранцам[1156], но и что им часто удавалось выбивать огромные суммы у немцев, не всегда оправдываемые военными усилиями; что они преследовали немецких бизнесменов работавших в восточных провинциях, и что они никогда не позволяли немецким дипломатам или военным вмешиваться в их «внутренние» дела. Другими словами, в то время как выводы Ваагна Дадряна не являются необоснованными, он отмечает большое влияние немцев, что делает их соучастниками преступлений младотурок, по крайней мере в той степени, в которой они «закрывали глаза» на происходящее или отказывались вмешиваться[1157]. Они не должны исключать тот факт, что именно Центральный комитет младотурок применил план геноцида на практике. Вебер, в свою очередь, отмечает, что Вайгенхайм не был столь неблагосклонно настроен в отношении османских армян, как об этом часто говорили, хотя люди из его ближайшего окружения, включая очень влиятельного Ганса Хьюмана, военно-морского атташе при посольстве Константинополя, или некоторые немецкие туркофилы, такие как Эрнст Яек или даже кайзер Вильгельм собственной персоной, питали настоящую ненависть в отношении армян.

Это влияние, которое нельзя сбрасывать со счетов, было уравновешено немецкими миссионерскими сетями, подчинявшимися д-ру Йоханнесу Лепсиусу и лидеру немецкого центра Маттиасу Эрцбергеру. Миссионеры пользовались поддержкой немецкого общественного мнения, которое было настроено неблагоприятно в отношении союза с турками[1158]. История немецко-турецких отношений в годы Первой мировой войны была длинным путем успешных попыток шантажа, искусно сплетенных Центральным комитетом младотурок, которые цепко держали добычу в своих руках и постоянно меняли свои взгляды в зависимости от того, как этого требовали обстоятельства, нагнетая тревогу при каждом удобном случае. Ввиду непримиримой ирредентистской природы турецкого национализма в начале XX века, закаленной в переговорах, даже в самых чрезвычайных ситуациях (невзирая очевидное ослабление ее позиций), мы склонны полагать, что КЕП всегда был в состоянии отклонить или преуменьшить обвинения или критику, выдвигаемую против них немецкими дипломатами, используя угрозы или бойкоты, когда это было необходимо. Дело в том, что каждый из двух этапов геноцида совпал с крайне напряженной военной ситуацией, которая оставила Германии не слишком много места для маневра. Первым этапом был бой за Дарданеллы, который начался в конце апреля 1915 г. и продолжался до осени. Вторым этапом был захват русскими войсками Эрзурума в середине февраля 1916 г. Это повлекло создание кампании по искоренению армян, которых «переселили» в сирийские пустыни Месопотамии, и призыв к резкому замедлению усилий парламентской делегации, тщательно подготовленной лидером центристской партии Эрцбергом, который встретился с Энвером и Талаатом 10 февраля 1916 г. с требованием, чтобы турки немедленно отказались от политики «преследования» армян[1159]. Очевидно, стратегические соображения взяли верх. Первые военные операции на Кавказе, запланированные главой генерального штаба Османской империи Фрицем Бронзартом фон Шеллендорфом[1160], предусматривающие нападение на российское Закавказье, — цель, которая не удовлетворяла ни Энвера, ни его коллег по комитету. Кроме военного преимущества, которое Германия предполагала получить, захватив русские дивизии в Закавказье, «великий замысел» тюркистов, наконец, должен был быть применен на практике, более того, при поддержке со стороны великой державы. Объединяясь с Германией, младотурецкая Турция сама в какой-то степени достигала статуса великой державы и получала прибыль от материальных преимуществ, которые приносил этот статус. Соответственно, мы склонны полагать, что КЕП вступил в войну на стороне альянса, который был в лучшем положении для продвижения пантюркистских проектов комитета

Армяне в столице: август 1914 г. — апрель 1915 г.

Всеобщая мобилизация и аресты лидеров Гнчака в османской столице спровоцировали значительное волнение в армянских кругах. Оно было подкреплено известием, что пожар уничтожил базар Диарбекира в ночь на 19 августа 1914 г.[1161]. Другие известия, в результате подстрекательства столичной прессой, привели к росту этих волнений. Например, Вестененк был вызван в Министерство внутренних дел и уведомлен о своем увольнении министром Талаатом[1162]; публикация имперского письменного ираде[1163] 23 сентября об амнистии курдов, которых признали виновными в убийстве [армян] в селах Азым (Битлис) и нахиэ Гаргар (Ван)[1164]; закрытие 1 октября иностранной почтовой связи в Стамбуле, мера, которая действительно привела к большей изоляции армян, которые чаще, чем другие группы населения, использовали этот более эффективный, не подвергаемый цензуре сервис[1165].

Несмотря на все это, настроение армян наполнялось более мрачным предчувствием, которое люди оправданно испытывали скорее оттого, что страна находилась на грани войны, чем от идентифицированных угроз. Даже публикация 9 октября обращения царя Николая к армянам (подписанного 28 августа) в газете «Танин», официальном органе КЕП, не смогла запустить антиармянскую пропагандистскую кампанию. Младотурецкая газета зашла так далеко, что выразила надежду на то, что этот призыв не будет иметь никакого влияния на османских армян, более того, в документе отмечено, что армянская пресса в столице отреагировала на это скептически[1166]. В этой подготовительной фазе войны, в ходе которой мобилизация все еще продолжалась, предписания поступали быстрыми темпами, и расстановка сил младотурок во главе с Бехаэддином Шакиром распространилась на все восточные провинции, и КЕП, очевидно, счел необходимым не нагнетать напряженность в столице без нужды.

Новости о продолжающемся насилии в провинции или соседних странах, тем не менее, продолжали проникать, создавая совершенно иную картину намерений правительства. Покушение на жизнь Ноэля Бакстона и его брата Гарольда 16 октября в Бухаресте, где они пошли на похороны короля Кароля, было красноречивым свидетельством грядущих событий. Ответственным за этот поступок был албанский журналист по имени Гасан Тахсин, репортер иттихадистской газеты «Тасфири Эфкяр». Тахсин лишь недавно приехал в Бухарест из Стамбула и Салоников, что позволяет предположить — покушение было совершено по приказу иттихадистов. Кроме того, константинопольская пресса не упустила возможность отметить, что два брата только что опубликовали книгу «Путешествия и политика в Армении» (Лондон, 1914), которые «Иктам» описал как «враждебную по отношению к планам реформ правительства в восточных провинциях». Книга сравнивает положение армян Турции с армянами России не в пользу первых[1167]. Почтенный приходский священник Ерванд Пердахджян отмечает в своих мемуарах: «Несмотря на то, что молодые армяне покорно идут на службу в армию по призыву, армянских торговцев буквально грабят в рамках закона о военных реквизициях. И, несмотря на линии поведения, принятые Патриархией, [армянскими] депутатам парламента и политическими партиями и на их образцовую лояльность, нам сообщили из достоверных источников, чьи сообщения позже подтвердились, что правительстве занимается вербовкой чете (банд преступников) из числа осужденных убийц (которые были, в принципе, освобождены от военной службы) и направляют их со специальными приказами в провинции, заселенные армянами»[1168].

Таким образом, начали поступать первые, еще смутные сообщения о преступных действиях правительства, хотя никто еще не подозревал о существовании «Специальной организации». Приходский священник также отмечал, что чете направляли во все «провинции, которым обещали реформы, особенно в деревни». Там совершались убийства, похищения молодых женщин и девушек, а также грабежи. Наконец, Пердахджян отметил, что даже до объявления войны «Патриархия ежедневно получала сообщения из провинций о новых злодеяниях и убийствах»[1169].

Эти обстоятельства в конечном итоге привели Политический совет к созыву заседания для обсуждения плана действий и следования ему в дальнейшем. На заседание был приглашен ряд лиц со стороны, в том числе Григор Зограб, Аристакес Гаспарян, Амбарцум Бояджян, Мигрдат Айказ-Давит Тер-Мовсесян, Нерсес Оганян, Рубен Зардарян, Акоп Аветисян, Геворг Симкешиян, Арам Антонян. Саргис Минасян, Микаэл Натанян и епископ Амаяк Тимаксян[1170]. Таким образом, были хорошо представлены все столичные армянские группы. 30 октября 1914 г. патриарх Завен по пути во дворец по традиции выразил свои наилучшие пожелания султану по поводу праздника Байрам и знал, что накануне вечером произошло военно-морское столкновение между русскими и турками[1171].

В своем дневнике Зограб пишет: он был срочно проинформирован, что в срочном порядке весь кабинет встретил этот день в резиденции Саида Халима в Йеникой. Два спустя, после официального объявления войны, Зограб встретился с Мехмедом Джавидом, который только что ушел в отставку. Джавид сказал ему: «Иностранные авантюристы работают на нашу страну; пресса находится в руках татар и дёнме: у нас есть Ака Гюндуз в газете «Танин», Агаев в газете «Терджумару Хакикат», Зеки в Национальной обороне и дёнме Юнус Нади в газете «Тасфири Эфкяр»[1172]. Несмотря на то, что это неожиданное заявление сделано человеком, который сам происходил из семьи дёнме, то, что Джавид признался Зограбу, характерно для слухов, которые, должно быть, циркулировали по столице в то время. Их можно сравнить со слухами о немцах, которые распространились чуть позже: их обвинили в поражениях на поле боя и даже в уничтожении армян.

В Патриархии все четко воспринимали опасность. Состоялось еще одно заседание политического совета, снова при участии внешних представителей, которое прошло 2 ноября в церкви в Галате, где обычно собирался Совет. Среди приглашенных были Зограб, Петрос Халаджян, д-р Сегпосян, Мануг Азарян, Бюзанд Кечян, Амбарцум Бояджян, Давит Тер-Мовсесян, Гайк Ходжасарян, Баодгес Серингюлян, Диран Келекян, Акоп Акопов, Мкртич Манукян, Арутюн Шахригян, Мигран Мурадян и епископ Тимаксян[1173]. Ометам, что Халаджян, который сам был младотурком и министром до дня, предшествовавшего проведению заседания, Диран Келекян, уважаемый редактор газеты «Сабах» и близкий друг Бехаэддина Шакира, а также сенатор М. Азарян также приняли приглашение участвовать в заседании, хотя они садко посещали армянские национальные собрания. Таким образом, их официально известили о серьезности ситуации. После долгого обсуждения собрание постановило, что крайне важно продемонстрировать правительству лояльность армян. Было принято решение опубликовать циркулярное письмо для направления во все области, призывая всех подтвердить свою верность османскому отечеству и исполнить свой долг. На собрании также было принято решение поддерживать хорошие отношения с правительством и КЕП и учредить полевой госпиталь за счет армянского народа[1174]. Задача о возрождении отношений с КЕП, естественно, была доверена Халаджяну. В приватной беседе патриарх попросил его заверить лидеров иттихадистов в том, что армяне будут выполнять свои гражданские обязанности. 8 ноября 1914 г. Халаджян нанес визит патриарху и подтвердил, что он передал послание о том, что младотурки пообещали по-прежнему проявлять безоговорочно добрую волю по отношению к армянам[1175].

Стоит обратить внимание на циркулярное письмо патриарха, датированное 10 ноября, поскольку оно показывает, как армяне воспринимали ситуацию: «Наша страна, к сожалению, не осталась не затронутой всеобщей войной, которая разразилась среди европейских держав три месяца назад. Объявив призыв к всеобщей мобилизации, царское правительство поставило армию под ружье. Все телеграммы и письма, дошедшие до нас в течение последних трех месяцев из всех провинций, показывают, что наш народ выполнил приказ о мобилизации, ответив на призыв… о службе в вооруженных силах, с соблюдением военных реквизиций и других правительственных директив. Армяне также с готовностью ответили на призыв о выделении средств для нужд армии и разнообразных потребностей государства. Ход событий до сих пор показывает, что армянский народ, как неотъемлемая часть османского отечества, готов, как диктуют обстоятельства, идти на любые жертвы, чтобы продемонстрировать свою лояльность и патриотизм»[1176].

Патриарх соответственно призывал свой «народ» «выполнить свои обязательства в османском отечестве», как это делалось «на протяжении многих веков»; «ответить искренне на призывы со стороны правительства во имя отечества […], пожертвовать своей жизнью, даже не привыкнув к военной жизни»; «организовать благотворительные общества… проявить внимание к потребностям семей мобилизованных солдат без других средств к существованию… и потребностям больных и раненых солдат, в частности даже давать им приют и заботиться о них в своих собственных домах». «Разумеется, нет необходимости, — продолжал патриарх, — говорить о том, что акты сострадания должны быть выполнены без учета религиозной или национальной принадлежности человека, ибо мы все дети одного и того же отечества».

Патриарх также призвал «верующих поддерживать дружеские отношения со своими соседями и соотечественниками; самоотверженно помогать им и выказывать дух самопожертвования, уважать их чувства, выказывать больше дальновидности и осмотрительности, чем когда-либо; не оставлять дверь открытой для недоразумений; и, в более общем смысле, проявлять осторожность в словах и делах, ибо хорошо известно, что в обстановке такого рода люди становятся более нервными и раздражительными»[1177].

Само собой разумеется, что этот призыв к османскому патриотизму, сопровождаемый четкими рекомендациями быть более осторожными и избегать провокаций, был очень хорошо принят младотурецкой прессой в Стамбуле, которая опубликовала его с хвалебными комментариями, в особенности в ежедневнике «Младотурки»[1178]. В своих мемуарах патриарх подчеркивает, что этими инициативами власти Патриархии стремились убедить правительство в доброй воле армян. Школа ускоренных учебных курсов для будущих медсестер, основанная д-ром Ваграмом Торгомяном и Рубеном Севаком (Чилингиряном), была открыта 29 ноября 1914 г. в городе Пера. В провинциях армяне взяли на себя обязательство производить теплую одежду для солдат, в том числе носки и даже нижнее белье, «которого у них раньше не было»[1179]. Патриарх отмечает, что все эти усилия были хорошо восприняты, «хотя все указывало на то, что признательность турок была простым притворством». Мобилизация проходила во все более сложных условиях[1180].

Объявление джихада, священной войны против «неверных», официально провозглашенной 13 ноября 1914 г. шейх-уль-исламом Хайри эфенди, иттихадистом, который не являлся священнослужителем, свидетельствует о дискурсивной радикализации. Надо отметить, что генерал Лиман фон Сандерс отметил в своем описании «демонстраций» в ответ на это объявление на следующий день, в субботу, 14 ноября, что «турецкая полиция организовала, как обычно, марши на улицах; обычные демонстранты и несколько отдельных лиц, которые, как оказалось, получили доступ к нескольким пиастрам вознаграждения»[1181]. В прессе сообщалось, что эти демонстранты направились к мавзолею султана Фатиха, ко дворцу султана и даже к посольству Германии, которое по этому случаю было освобождено от религиозной анафемы. Более того, д-р Назим[1182] горячо высказывался о своем уважении к немецким союзникам Турции. Зограб, как человек, имеющий опыт в османской политике, писал в своем дневнике, что в субботу [14 ноября] «была поставлена великая комедия. Турки торжественно провозгласили джихад против четырех воюющих государств: России, Франции, Великобритании и Сербии. Первые, кто посмеялись над этим фарсом, были сами турки… На мой взгляд, жители города не принимали участия в этой демонстрации… [которая допускала] нападения на коммерческие фирмы, принадлежащие ряду вражеских держав, и достигла своего пика в сносе отелей Токатлянов».

Зограб также отмечает, что полиция играла «свою традиционную роль» и на этот раз облегчила путь для вандалов. «Бедный Токатлян, — добавляет он, — который в течение пяти лет беззаветно служил всем членам Иттихада, крупным и мелким… все, которые были его почетными гостями», был наказан, — несмотря на его усилия[1183].

Глава германской военной миссии, свидетель этих событий, отмечал, что «эти демонстрации не были восприняты серьезно ми иностранцами, ни самой Германией, в силу тенденциозного сообщения о них»[1184], что, вероятно, следует отнести к кому-то из сотрудников посольства Стамбула.

Мы не должны, однако, недооценивать влияние призыва шейх-уль-ислама, который преследовал панисламистские цели и, вероятно, далеко идущие последствия в мусульманском мире. После долгого внедрения серого религиозного вдохновения этот документ заявляет в более конкретном, откровенно антиимпериалистическом тоне, что в течение прошлого века группа из угнетателей, известных как Тройственный союз — Антанта, не только отняла у мусульманских народов Индии, Центральной Азии и большинства регионов Африки их политическую независимость, их государства и даже их свободу, но уже более полувека, благодаря поддержке, которую каждое из трех государств оказывало остальным, отняла у нас самые ценные части Османской империи».

В тексте также упоминается о ранах «недавнего прошлого — можно сказать, о вчерашних. Во время Балканской войны, которую [Антанта] спровоцировала, поощряя и защищая наших соседей, это стало моральной и материальной причиной уничтожения сотен тысяч невинных мусульман, изнасилования тысяч мусульманских девственниц и фанатичного осквернения предметов, священных для ислама»[1185].

Подлинная боль дает о себе знать, несмотря на определенные риторические противоречия. Начнем с боли, вызванной потерей большей части европейской Турции, а также полуколониальной ситуации, которую воспринимали турки.

Интересно отметить реакцию армянской элиты Константинополя на эти демонстрации. Акнуни, лидер дашнаков, признался во время своего визита к Зограбу 16 ноября, что он взял на себя последствия своего неуместного доверия к иттихадистам, «этим непростительным авантюристам», и его отрицания либеральных кругов, которые стремились сохранить Турцию[1186]. Два дня спустя он сообщил Зограбу, на этот раз в присутствии депутата парламента Вардгеса Серингюляна, что он надеялся покинуть страну и что он намерен «обратиться [так в оригинале!]» к Талаату за разрешением на отъезд. Эта обезоруживающая наивность принесла ему лишь саркастические комментарии двух его друзей, которые напомнили большие надежды, с которыми он возвращался обратно в Стамбул. «Что можно ожидать от этой страны, — отмечает Зограб, — когда ее лидеры Талаат, д-р Назим, Бехаэддин Шакир, Мидхат Шюкрю и Халил, а ее амбициозные сотрудники Энвер, Джемаль, Фэтхи и Хакик Хёскен которые только вчера были новичками… И второй скрипкой [являются] нахлебники, такие как Ахмед Агаев, теперь известный как Агаоглу, Ака Гюндюз или Юнус Нади, этот пьяный редактор газеты»[1187].

Тем не менее, отмечает Зограб, очень мало турок выступало против объявления войны. В личном сообщении редкой откровенности, дух которого, вероятно, разделяла часть армянской элиты, он объясняет это как следствие того факта, что «турки, которые были воспитаны, вскормлены и взращены на войне, ожидают от войны, в самый разгар нынешнего спада, реабилитации. Они не поняли, что лень привела их к грани вымирания и что только тяжелая работа может их спасти. Но работа не для них, они скорее умрут, чем будут работать. Именно поэтому они идут на войну так легко, считая, что на войне важно только мужество и немного удачи. Это психология неисправимого игрока»[1188].

Весь культурный разрыв и разница в менталитете между турками и армянами заключены в этой неистовой вспышке, написанной под непосредственным влиянием событий дня.

По общему настроению армянской элиты в то время она являлась свидетелем «начала последнего этапа провала Турции» Зограб даже ожидал, что ему вновь придется предоставить убежище некоторым из этих лидеров в своем доме, как он это сделал для Халила в апреле 1909 г., «когда они были в бегах»[1189]. Его слова свидетельствуют о тесных отношениях некоторых армянских лидеров с младотурками и о толерантности, которую он проявлял по отношению к ним.

История, связанная с Зограбом, подытоживает ситуацию, в которой османское армянское население оказалось в начале войны. Армянин среднего класса навестил Вардгеса Серингюляна, чтобы рассказать ему о своих опасениях и попросить совета. Вардгес сказал ему, что ничего не может быть проще; у него есть очень хорошее решение, которое будет стоить не более пяти «курушей»: «Держите белый батист в своем кармане. Как только турки начнут резню, достаньте его и оберните его вокруг “фески”, чтобы сделать тюрбан. Тогда объявите, что вы мусульманин. Никто не тронет ни волоса на вашей голове». Армянин ответил: «Я никогда не сделаю ничего подобного, Вардгес. Когда армяне Сасуна подверглись массовой резне, разве они отреклись от своей веры»[1190]?

«Есть и другое решение, — ответил Вардгес. — Купите оружие и защищайте себя в случае необходимости». После минутного раздумья мужчина ответил: «Я не буду делать ничего подобного, Вардгес, потому что тогда они уничтожат моих родных и соседей в придачу».

Вардгес спросил его: «Что вы тогда собираетесь делать?» — «Бог милостив», — ответил мужчина. Вардгес закончил их разговор следующими словами: «Все так говорят. Мир купается в крови, и Бог милостив. Что делать, если Бог безжалостен?» У армян было несколько вариантов: принять ислам или притвориться принявшим ислам, защищать себя или довериться Божьей милости. Другая история, которую рассказывали в столице, иллюстрирует царящее настроение: двенадцатилетняя турецкая школьница в немецкой школе в Стамбуле сказала одному из ее армянских одноклассников: «После того как мы выиграем войну, сначала мы вырежем всех греков». Сбитый с толку молодой армянин спросил ее: «И что вы собираетесь делать с нами?» Звонок, объявляющий перерыв на обед, прервал их разговор[1191].

В течение нескольких месяцев после вступления Турции в войну Зограб часто встречался с людьми из младотурецких кругов, которые выступали против войны, в частности с бывшим министром финансов Мехмедом Джавидом. Теперь, когда безжалостная система цензуры была введена в действие, Джавид был для него неоценимым источником информации[1192]. Так, Джавид сообщил о встрече 4 декабря 1914 г., состоявшейся в его доме; ее участники являлись «важной турецкой средой». Обсуждения проходили вокруг политики немцев и критики Иттихада АРФ, которую они обвинили в организации групп армянских добровольцев на Кавказе; также обсуждались слухи о грабежах и резне в регионе Эрзурум[1193]. 17 декабря Зограб встретился с Нами-беем, зятем Саида Халима, а также Джавидом, который сообщил, что сразу после начала военных действий в Европе турецкий кабинет министров обязался принять участие в войне на немецкой стороне. Христианские министры и даже некоторые мусульмане, которые выступали против турецко-немецкого альянса, не были приглашены на эти заседания кабинета. По информации Джавида, Саид Халим, Талаат, Энвер и Халил урегулировали последние штрихи в соглашении с немцами. Что касается вступления Турции в войну, то такое решение было принято в ходе заседания Совета министров, на котором также присутствовали Халил и некоторые члены Центрального комитета иттихадистов. Для бывшего министра финансов Талаат был «необходим для надлежащего функционирования Комитета». Без него члены Комитета разорвали бы друг друга в клочья. Талаат следил за всем. Выказывая кроткий нрав, он, тем не менее, был самым влиятельным из всех[1194].

Армянский адвокат имел дело с иттихадистами в течение семи лет и знал их уже очень хорошо. Он отмечает, что они ввели методы, характерные для чете (преступников), которыми они управляли. Таким образом, «в каждой области тактика “сильной руки” была единственным способом, который они когда-либо использовали»[1195], и это изъясняется их «психологическим родством с немцами, которые применяли подобные методы правления. Между иттихадистами и немцами существует “солидарность”[1196], своего рода “соучастие”[1197], которое всегда сильнее всех других связей». Зограб также отмечал, что главы государств Антанты были не в состоянии понять это и сделать из этого соответствующие выводы[1198].

В период, когда ему не хватало внутренней информации, Зограб вспомнил, получив письмо от д-ра Вагана Папазяна, который был тогда в Муше и писал ему, чтобы сообщить о ситуации там, что потребовалось три года усилий, чтобы убедить АРФ участвовать в плане реформ[1199]. Эта деталь имеет свое значение. Она говорит о том, что АРФ уже давно отвергла план, как она обещала сделать это в пакте, заключенном с КЕП, и знала, насколько враждебно были настроены младотурки в отношении плана реформ.

Среди мер, предпринятых иттихадистами в первые месяцы войны, одной следует уделить особое внимание. Хотя ежегодная сессия османского парламента под председательством Халила [Ментеше] была открыта 14 декабря 1914 г., она завершилась 1 марта следующего года после того, как 11 февраля 1915 г. на собрании была принята поправка, предложенная генеральным секретарем иттихадистов Мидхатом Шюкрю, резко сократить сессию на полтора месяца[1200]. В своих мемуарах Мехмед Талаат не отрицает, что приостановление деятельности парламента было непосредственно связано с мерами, направленными против армян[1201]. Следует также отметить, что военные операции в период с декабря по февраль, которые не дали ожидаемых результатов, привели к уничтожению гражданского населения в Ардагане, Артвине, Алашкерте, Диядине, Баязеде, Калакилисе и восточных предместьях Ван. Убийство священника Эрзинджана Саака Одабашяна также привлекло внимание в Константинополе. Одабашян был убит вместе со своим кучером утром 1 января 1915 г. на дороге Сивас — Эрзинджан, в месте под названием Канлыдере в районе Сушехир. Он находился на пути в Эрзинджан, чтобы занять пост, на который его только что назначили, и вскоре было установлено, что он стал жертвой чете, которые покинули Сивас 23 декабря[1202]. Патриархия, однако, воздержалась от каких-либо выводов из этого убийства, тем более что власти, очевидно, решили не предпринимать никаких действий, которые могли бы встревожить армян в самой столице. Главным образом, «Agence d’informations ottomane» указывала на скрытые угрозы с середины декабря 1914 г. Что касается девятнадцати армянских купцов, которых пытались обвинить в укрытии групп фидайи, то их оправдали в уголовном суде Константинополя после блестящей защиты Г. Зограба[1203].

Назначение 18 марта 1915 г. Б. Халаяна османским делегатом Международного суда ООН в Гааге было более тревожным[1204]. Попытка вывести из игры этого верного иттихадистам человека, который часто служил в качестве посредника между КЕП и армянами во времена кризиса, может быть истолкована как часть мер, предпринимаемых младотурками, контактирующими с армянами. Во всяком случае, этот шаг устранил один из армянских постоянных каналов связи в диалоге с правительством. Приостановление выхода ежедневной газеты дашнаков «Азатамарт», с другой стороны, не казалось отступлением от обычной практики, поскольку газета возобновила публикации 4 апреля[1205].

Если необходимо назвать точную дату начала кампании против «внутренних врагов», это, несомненно, было бы 21 апреля 1915 г., когда газета «Танин» опубликовала статью под названием «Сообщники». В статье описывались ужасающие подробности преступлений, которые, как утверждалось, были совершены против мусульманского населения русской армией на Кавказском фронте. «Самое удивительное, — пишет автор статьи, — в том, что… армяне Кавказа, невзирая на долгие годы преследований со стороны россиян, также играют не менее главную роль в этом маскараде. На самом деле удивительно, что эти кавказские армяне должны сотрудничать с кровавыми руками, которые в Сибири душат и заставляют замолчать их братьев, которые сражаются за свободу и цивилизацию. Как быстро он забыли тех, чьи глаза были вывешены на виселице с витыми заостренными железными прутьями»[1206].

Газета «Танин» установила связь между операциями на Кавказе и убийством Махмуда-аги и четырнадцати других лиц в деревне Перкри (вилайет Битлис, каза Гаргар) и обвинила в преступлении «сообщников» русских, то есть армян.

Битва за Дарданеллы, которая началась в этот период, естественно, также оказала влияние на столицу, и когда возник вопрос о перенесении правительства и султана в Конью, патриарх проинформировал нас, что армянский Политический совет и Армянская палата решили следовать за ними в случае необходимости. Министр юстиции был проинформирован об их решении и представили вопрос на рассмотрение Совета министров Совет, как предполагается, принял предложение армян и запросил список людей, которых было бы целесообразно направить в Конью[1207].

Еще 2/15 марта 1915 г. католикос Саак сообщил Патриархии о депортациях, которые были проведены в Зейтуне, подтвердив тем самым слухи, которые уже дошли до Стамбула. Однако, как патриарх писал позднее, все коммуникации с провинциями были объявлены вне закона и все его просьбы об общении с ними на турецком языке были отвергнуты[1208].

Военные действия и массовые убийства в иранском Азербайджане: сентябрь 1914 г. — апрель!915 г.

Мы уже знаем, что Иттихад поручил д-ру Рушухи и Омеру Наджи, бывшему члену Центрального комитета и известному фидайи, сформировать отряды чете «Специальной организации» Ванского региона и иранского Азербайджана[1271]; что Наджи было поручено ведение диалога с лидерами дашнаков в регионе[1272]; и, наконец, что 19 сентября 1914 г. министр внутренних дел приказал Наджи ускорить вербовку лидеров курдских племен в иранском Азербайджане[1273] с целью преследования русских войск, размещенных в районе. В депеше от 26 сентября 1914 г. Барта де Зандфора, французского вице-консула в Ване, сообщалось о распространении в Персии печатного обращения к мусульманскому населению с призывом проявить «исламскую солидарность, чтобы прогнать врага с наших земель»[1274]. Французский дипломат утверждал, что «три турецкие банды», каждая из которых включала 150 человек, «до настоящего времени отправленные» в Персию, были «очень хорошо вооружены и снабжены бомбами» и что «обращение», переданное членам этих банд для распространения в Персии [было подписано] персидским революционером и имело цель — поднять восстания в Азербайджане»[1275]. Далее в его сообщении говорится, что «три тысячи четыреста курдских кавалеристов должны были собраться здесь под командованием бывшего инспектора вилайета Абдулкабера-бея», которого произвели в бригадные генералы. Таким образом, мы видим, что лидеры «Специальной организации» были особо активны в провинции Ван, что они зависели от поддержки местной знати, которую они просили о помощи во имя религиозной солидарности, а также то, что Вану была отведена главная роль в этих маневрах.

Боевые действия начались всерьез в ноябре — декабре 1914 г., когда русские войска, расположившиеся в Хое, атаковали османскую территорию, непосредственно угрожая Вану, хотя их собственному тылу угрожали курдские племена, привлеченные Специальной организацией на свою сторону. Турецкая контратака была направлена в Котур, крепость возле границы. В середине декабря пришли новости о том, что двести армянских беженцев из региона Башкале прибыли в Салмаст, так же как и двести военнопленных, в большинстве армян или сирийских католиков, взятых в плен русскими[1276]. Здесь нас интересует военная кампания, проводимая в конце декабря турецкими силами на озере Урмия, очевидно, скоординированная с энверской кампанией на севере, которая вынудила русских оставить Урмию 2 декабря, Салмаст — 3 декабря и Тавриз — 5 декабря[1277]. Первый личный состав Турции был вскоре подкреплен шурином Энвера Джевдетом, который 20 декабря был официально назначен начальником военной администрации Вана и командиром турецких войск на персидской границе[1278]. Официальное заявление, сделанное в Тавризе 25 января 1915 г.[1279] Ибрагимом Фузи, «командующим османскими войсками и мусульманскими муджахидами, присланными из Мосула», показывает, как эти «солдаты ислама» вербовались иттихадистами, планирующими иметь дело с армянами:

«Армяне, подданные иностранной державы, которые в данное время оказывали сопротивление и сражались с исламскими армиями, атаковали имущество мусульман, их жизнь, репутацию и честь: с религиозной и правовой точки зрения их имущество — законная цель исламских солдат. Их активы представляют собой законные трофеи: реализованные в них ценности должны быть потрачены на приобретение товаров, необходимых армии. Согласно полученному нами отчету, некоторые жители города, некоторые торговцы сохраняют имущество армян, иностранных подданных, на предприятиях и в домах. Таким образом, мы информируем всех жителей города, что любое лицо, заполучившее товары из коммерческих запасов или иностранных армян… рискует подвергнуться суровому наказанию и конфискации своего имущества».

Другое обращение, недатированное, но выпущенное приблизительно в это время и подписанное Хаджой Мирзой Абулом Гасаном, гласит: «Во имя Бога, будь он прославлен. Вышеупомянутые личности должны быть убиты, а их имущество должно стать добычей мусульман. Бог лучше знает»[1280]. Эти откровенные панисламистские призывы были типичны для интервенций турецкой армии и «Специальной организации» в иранском Азербайджане. Они не оставляли сомнении относительно намерений Иттихада в этом регионе в январе 1915 г.; они также показывают, что цели Иттихада не были исключительно военными. Наконец, нужно сказать, что человек, подписавший первый из эти» двух документов, был одним из пропагандистов, завербованных Иттихадом для продвижения панисламистской кампании.

Продвижение турок, естественно, посеяло панику среди азербайджанских христиан которые недавно, при султане Абдул-Гамиде, пережили захват турок. 25 декабря началось массовое бегство этих христиан по мосту Джулфа в направлении долины реки Араке на Кавказе. По информации совпадающих источников, собранной Магдалено Голназарян-Ничанян, в общей сложности по состоянию на 30 января 1915 г., на Кавказ направилось 53 437 армянских и 9658 сирийских беженцев[1281]. Только в конце апреля 1915 г. и в начале наступления русских эти беженцы начали возвращаться домой. Несколько сотен армян умерло в пути; другие сохранили свои жизни благодаря бегству Экономические последствия нашествия турок были катастрофическими: все деревни были разграблены и сожжены дотла. Ситуация усложнялась тем, что в тот же короткий период несколько сотен беженцев из сельских местностей Ванского вилайета заполнили Салмаст-Дилман, спасаясь бегством от массовых убийств, сопровождавших вывод войск Джевдета из Азербайджана в начале апреля[1282].

Однако панисламистских призывов и разрешений атаковать христиан, изданных для правоверных, было недостаточно для того, чтобы спровоцировать восстание среди местного населения, которое не привыкло к так называемым обрядовым бойням, частым в Османской империи. Грязная работа выполнялась турецкими силами, чете и их местными союзниками. С прибытием 8 января 1915 г. турецких оккупационных войск в Тавриз, наблюдатели, дипломаты и миссионеры обнаружили выдававшую себя за регулярную армию «банду курдов всех возрастов и положений, некоторые из них были на лошадях, другие на мулах и остальные на козлах. Почти все эти животные были нагружены ящиками, узлами с одеждой, коробками и коврами»[1283]. Это указывало на то, что эти нерегулярные войска захватывали все, что им попадалось на их пути в христианских деревнях. Во время трехнедельной оккупации Тавриза, однако, господствовал порядок; не свершалось злодеяний, и лишь незначительное преследование армян имело место, такая ситуация, по-видимому, сложилась благодаря присутствию в городе иностранных наблюдателей, чего нельзя сказать об Урмии, месте оседания крестьян из деревень на равнинах, которые не смогли вовремя сбежать на Кавказ. Более 17 000 христиан, включая 2000 армян, нашли прибежище в пресвитерианской миссии в Урмии; еще 3000 человек, большей частью сирийцы, заполнили Лазаристскую миссию в начале января 1915 г. Пресвитерианцы, как граждане нейтрального государства, избежали ярости войск. Лазаристам не так повезло; их резиденция была атакована 11 февраля «под предлогом», что «они прятали там оружие и амуницию»[1284]. Произошло только несколько убийств, большинство жертв — старики, отдавшиеся покидать свои дома, но в намерениях совершения массовых убийств явно не было недостатка.

В Салмасте, маленьком городке, расположенном недалеко от Дилмана на равнине, к северу от той, где расположена Урмия, армян не трогали до 14 февраля, поскольку в этом обществе без иностранной миссии их приютили соседи-мусульмане. Именно здесь во второй половине февраля были совершены самые массовые бойни. Военная хитрость командира Ростома Бега позволила арестовать около 800 армян и отослать их в соседние деревни Хафтеван и Хосрова; после пыток и нанесения увечий их убили и бросили в колодцы и водоемы[1285]. Согласно немецкому источнику, 21 000 христиан стали жертвами турецких боевых действий в Азербайджане в период с ноября 1914 г. по декабрь 1915 г., большей частью на равнинах Салмаста и Урмии, не говоря о похищенных и увезенных курдскими племенами женщинах и детях[1286].

Последняя крупнейшая османская атака была проведена Хали-беем [Кутом], дядей Энвера, в апреле 1915 г. Он уступил свой пост начальника военной администрации Стамбула и члена исполнительного комитета «Специальной организации» полковнику Джеваду, чтобы принять командование пятым экспедиционным османским корпусом, созданным для атаки иранского Азербайджана[1287]. Исход турецкой атаки был подведен в Дилмане, где боевые действия начались 18 апреля/1 мая, когда сопротивление армянского города Вана уже началось. Халил и 12 000 его людей при поддержке 4000 курдских нерегулярных войск противостояли 6-й российской дивизии генерала Назарбекова, подкрепленной первым батальоном добровольцев под командованием Андраника[1288]. Турецким войскам было нанесено поражение; они отступили к Ванскому вилайету, где ситуация была накалена до предела.

Носила ли жестокость азербайджанской кампании тот же характер, что и совершенная в то же время дальше к северу, на русско-турецкой границе? Здесь также злодеяния совершали чете «Специальной организации», возглавляемые Омером Наджи, но состоявшие из курдских гамидие, черкесов и национальных войск из Азербайджана. Следует также отметить, что, по словам иностранных свидетелей, такие действия были узаконены панисламистской идеологией.

Ситуация в Ване: от приказа о мобилизации до осады в апреле 1915 г.

В конце 1914 г. Тахсин-бей, имевший репутацию человека, придерживающегося умеренных взглядов, все еще оставался губернатором Вана. Во всей северной части вилайета, где армяне составляли большинство и где АРФ имела значительное политическое влияние, власти продолжали относиться к лидерам дашнаков с уважением; отношения дашнаков с местной группировкой младотурок, возглавляемой полковником Джафаром Тайаром и Кючюком Кязимом, оставались лояльными[1289]. Арам Манукян, Ишхан (Никол Микаэлян) и депутат парламента Аршак Врамян, избранный весной 1914 г., позаботились о смягчении проблем, возникших ввиду декларации приказа об общей мобилизации и первых реквизиций. Армянские лидеры были даже приглашены на церемонии по случаю отбытия войск на Кавказ в октябре[1290]. Однако произошло несколько происшествий, которые нарушили спокойствие в Ване: отзыв в Стамбул 29 августа Н. Хоффа, положивший полуофициальный конец армянским реформам; убийство в Баязеде местного лидера дашнаков в сентябре 1914 г.; арест трех лидеров гнчаковцев в городе Ван. В личной беседе с В. Папазяном Вахи Тахсин оправдал этот арест на том основании, что эти три гнчаковца провели тайные встречи в Румынии и готовили заговор против режима[1291]. Однако в то же время он старательно отмечает, насколько власти оценили верноподданническую политическую линию АРФ.

Одно событие служит барометром ситуации в Ване — это общая мобилизация. В Ване она прошла очень рано, начавшись при особых обстоятельствах в воскресенье 9 августа. Войска заняли свои позиции на широкой площади напротив собора Арарош незадолго до окончания церковной службы и все покидающие церковь мужчины, так же как все торговцы, имевшие магазины на площади, были задержаны и выведены прямо к городским казармам. Поскольку не соблюдалось возрастного деления, отбор мужчин призывного возраста занял несколько дней. Некоторые призывники вскоре дезертировали и подверглись активному преследованию властей. Тем временем армия начала реквизировать телеги и тягловый скот в деревнях[1292].

Такая ситуация наблюдалась везде, мобилизация крестьян приостановила полевые работы в тот самый момент, когда урожай начал поспевать. Непосредственным результатом стал существенный рост цен на хлеб. Для решения этих проблем прелатство и местные власти пришли к соглашению о предоставлении увольнения крестьянам для того, чтобы те могли собрать урожай, а также учителям хотя бы для временного проведения занятий. Армянские депутаты и предстоятель наставляли население безропотно подчиняться приказу о мобилизации[1293]. Приказ командующего 3-й армией Ахмеда Иззет-паши, бывшего военного министра, был издан в конце августа; в дополнение к десятине 2,5 процента урожая надлежало отправлять прямо ему в Эрзурум. Для исполнения приказа были мобилизованы фактически все еще доступные транспортные средства[1294]. Как почти во всех восточных вилайетах, уход всех мужчин на военную службу привел к серьезным проблемам безопасности в не обороняемых на тот момент деревнях. Соответственно прелат попросил вали разместить охрану в этих деревнях. Другая проблема, ставшая особо актуальной в ноябре, связана с реквизициями для армии. Не приходится говорить, что эта операция местных властей проходила при далеко не идиллических условиях. Война предоставила исключительную возможность для разграбления армянского имущества и получения реальных доходов при малых затратах, и совсем не обязательно, что именно армия получала выгоду от этих конфискаций. 2 декабря 1914 г. ванские торговцы направили в патриархию петицию с просьбой обратиться к министру юстиции от своего имени. Петиция была передана в министерство 14 декабря. В ней торговцы жаловались на то, что местные власти реквизировали товар стоимостью 20 000 турецких фунтов, без предложения малейшей компенсации взамен (в нарушение установленных правил), в результате чего они были не в состоянии оплатить военные налоги, налагаемые на них[1295].

Ситуация стала еще более напряженной после прибытия в конце сентября Джевдета, шурина Энвера. Джевдет был более радикально настроен, чем вали Тахсин-бей. Являясь албанцем по происхождению, он был сыном Тахира-паши, бывшего вали Вана, и часть своей юности он провел в городе. Он также был близким другом Аршака Врамяна с которым учился в одном классе в стамбульском «Мюлкийе». Таким образом, он детально ознакомился с ситуацией в Ване и осознал, что необходимо поддерживать дружеские отношения с местными руководителями АРФ, которые на протяжении долгого времени занимались решением повседневных проблем в области.

Вступление турок в войну привело, наряду другими значительными событиями, к изгнанию 21 ноября 1914 г. из города всех французских миссионеров; американские миссионеры, однако, остались[1296]. В тот же самый период первые военные действия привели к прибытию в город беженцев, спасавшихся бегством от боевых действий или пострадавших от жестокости чете «Специальной организации», которые нанесли удар по армянским деревням восточных районов Башкале и Махмудие[1297]. Приютившие выживших с ужасом слушали подробные описания злодеяний, совершенных чете «Специальной организации». Те, кому удалось спастись, говорили, что чете убивали с «рафинированной беспрецедентной суровостью». Приготовления, проводимые Омером Наджи с намерением сформировать отряды чете, не остались не замеченными руководителями дашнаков. Их приоритетом, однако, было избежать всех провокаций и поддержать диалог с вали и народными властями.

Еще несколько серьезных случаев произошло в Ванском вилайете в период с декабря 1914 г. по март 1915 г. Каждый раз армянские лидеры были вынуждены вмешиваться для умиротворения ситуации. В Пелу/Пили, деревне, находящейся на границе районов Гарзан и Геваш, в начале декабря был обрублен телеграфный кабель. Каймакам, прибывший в сопровождении жандармов, обвинил жителей деревни и приказал сжечь деревню дотла, хотя большинству жителей удалось спастись бегством[1298]. Другой случай произошел в середине февраля в Гаргаре, на границе вилайетов Вана и Битлис. Здесь при атаке жандармов молодые мужчины нанесли ответный удар. Деревня была в конечном счете разграблена курдскими чете, в то время как ее жители бежали в районы Моке или Геваш[1299]. Деревня Ардзге, расположенная в районе Адисеваз, к северо-востоку от озера Ван, где армянский каймакам Петрос Мозян был уволен в августе 1914 г., стала местом действия третьего эпизода[1300]. Члены курдского племени чато, которые уже опустошили Мелазкирт, Эрджиш, Перкри и Арджаке, 25 февраля 1915 г. атаковали деревню Коджер, разграбляя ее, насилуя женщин и похищая молодых девушек и скот. Для защиты других деревень области была немедленно сформирована группа самообороны из пятидесяти молодых мужчин. 26 февраля, когда те же курды атаковали две соседних деревни в районе Адилджеваз, они были встречены обстрелом и понесли потери в несколько погибших. Заключительный случай произошел 24 марта в районе Тимар, к северо-востоку от озера Ван, где солдаты и жандармы окружили группу самообороны, пришедшую из Адилджеваза. Арам поспешил на место бойни, чтобы восстановить порядок и предупредить столкновение[1301].

Эти события поддерживали напряжение. Очевидно, они были истолкованы местными властями и представителями армян с диаметрально противоположных сторон. В марте Врамян послал министру внутренних дел меморандум о массовых убийствах, совершенных в районах Башкале и Махмудие, и, вообще о небезопасной обстановке, царившей в регионе. Этот документ представляет особый интерес, поскольку в нем выражено мнение армянских представителей о событиях зимы 1914-15 г. и рассмотрен вопрос об обоснованности обвинений, выдвинутых военными и гражданскими властями. Врамян начал с замечания о том, что 150 гамидие из курдского племени мазрик, возглавляемые Сарифом-беем, принимали участие в атаке на армянские деревни Башкале. Турецкие военные источники, продолжал он, указывали на сопротивление армян успешной попытке турок отвоевать небольшой город, чтобы оправдать это вмешательство, в то же время критикуя армян за очевидное следование за отступающими русскими войсками. Врамян указывает на это противоречие, спрашивая, как это возможно, чтобы армяне оставили свои семьи и пошли за русскими. Он добавляет, что «местные власти в Башкале сообщили только о том, что они приказали арестовать одиннадцать человек имена которых упоминаются в их докладе. Этим людям было приказано поехать в Ван и они были убиты в пути. По этой причине я отправил несколько жалоб в адрес Махмеда Шефика-бея, временного вали, прося его дать разрешение навести справки для составления списка убитых и пропавших без вести и предоставления помощи их нуждающимся семьям».

Врамян отмечает, что его жалобы не нашли какого-либо отклика, как и его предложение перевезти в Ван нескольких «этих несчастных, которые могли бы дать нам информацию о ситуации». Он отмечает, что постепенно получал подтверждение того факта, что сотни женщин и детей остались «в руинах и пепле деревень», одетыми в лохмотья и умирающими от голода[1302].

Переходя к обсуждению бойни в деревнях казы Сарай: Ахориге, Гасан Тармане, Харабсореке и Дашоглу, совершенной 1 конце декабря, армянский делегат напомнил предлог, под которым жандармы Сарая, возглавляемые Абдулом Гадиром и Явером Расимом, появились в Ахориге. По приказу каймакама всех мужчин Ахорига жандармы повели в небольшой город Сарай для восстановления там разрушенных бараков. За день до этого им было приказано не покидать Ахориг до получения дальнейших указаний. Врамян пишет, что «это было доказательством заранее продуманного умысла». Эти люди не попали в Сарай, продолжал он: они были убиты двумя группами курдов в Авзариге. В тот же день сотни армян убили в Гасан Тамране. Затем каймакам приказал изгнать триста уцелевших в Персию. Не имея возможности перейти занесенные снегом горы, они повернули обратно и искали прибежища в Ингизе и Тархане. Жандармы однако, не допустили их к этим двум деревням. Около 70 или 80 человек смогли достигнуть Салмаста. Врамян описывает все эти детали для того, чтобы известить министра внутренних дел о жестокости, совершенной в отношении армян. Наконец, он описывает смерть священника по имени Вардан, которому отрезали нос и уши и выкололи глаза перед тем, как его застрелили, а его жену заставили выйти замуж за привратника[1303].

Далее армянский делегат описывает бойни и грабежи, прошедшие в Хазарене 15 декабря: «5610 голов скота (овец, быков, коров, телят, буйволов и лошадей), зерно и все сельскохозяйственное орудие было вывезено из деревни», в которой затем была разрушена церковь. То же самое произошло в Сетибеге, где, как отмечает Врамян, «был поставлен вопрос о наличии жандармов среди курдов». «Те же сцены, — пишет он, — повторялись везде; хорошо организованные бойни и грабежи, разрушенные деревни». После перечисления злодеяний, совершенных в ноябре и декабре, повторившихся 9 января 1915 г. в Кангаре и еще позже в Нордузе, Эрсише, Ардзге и на северных берегах озера Ван, Врамян спрашивает, почему «местные власти» поддержали такого рода действия. Он отмечает, что его требования объяснений получили следующие ответы: 1) армяне Башкале шпионили в пользу врага; 2) некоторые армяне, предположительно, ограбили склад турецкого войска, когда русские вторглись в страну; 3) некоторые мужчины присоединились к русской армии; 4) другие оказали вооруженное сопротивление после отступления русских; 5) если сотни женщин уехали, то они поступили так добровольно, из страстного желания поехать в Салмаст к своим мужьям; и 6) курды были настроены против армян[1304]. Уверив Талаата в том, что все эти обвинения были необоснованными, Врамян писал: «Антихристианская стратегия не поможет спасти страну… Правительство должно прекратить воспринимать армян в империи как врагов… Если правительство сейчас не способно гарантировать армянскому народу соблюдение их неприкосновенных прав на жизнь, уважение, религию и собственность, то оно должно разрешить ему самому защищать эти права. Предполагается, что нижестоящие чиновники неверно поняли приказы центрального правительства и ничего не поняли из его стратегии. Затем, должно быть, эти чиновники были наказаны и принудительно направлены на верный путь».

Подчеркнув, что прекращение насилия в интересах страны, депутат парламента предложил: 1) направить в район следственную комиссию и собрать «женщин и детей, покинутых без источника поддержки в разрушенных деревнях; женщин, насильно обращенных в ислам…»; 2) возместить крестьянам в разрушенных деревнях их стада и их имущество; 3) собрать «винтовки, выданные оседлым курдам по инициативе государства»; 4) вооружить отряды милиции только после их вступления в вооруженные силы; и 5) вернуть армянам «оружие, изъятое у них силой»[1305].

Вышеприведенное краткое изложение полного меморандума Аршака Врамяна пролило свет на проведенную местными властями кампанию террора; оно также дает нам некоторое представление о его странном диалоге с национальным правительством. У армянских лидеров, по-видимому, не было другого выбора, кроме как поверить в то, что они были свидетелями отклонения местных властей от договора. Здесь может наблюдаться другое интересное явление: рассуждения коллективно обвиняли армян приграничных областей и одновременно оправдывали жестокость по отношению к ним, описывая ее как возмездие. Мы должны, однако, отметить, что эти местные рассуждения еще не были опубликованы в столичной прессе. Таким образом, складывается впечатление, что иттихадистское правительство провоцировало армян с целью заставить их отказаться от публичного заявления преданности и восстать. Симптоматическим является тот факт, что Врамян сам составил список различных требований местных властей, которые в совокупности стремились показать, что армяне были предателями своей страны, чтобы затем переопределить проблему как вопрос защиты гражданского населения. В письме, адресованном министру внутренних дел, Тахсин-бей писал: «Вместо того чтобы депортировать армян в середине войны, со своей стороны, я предлагаю удержать их в их теперешнем положении впредь до дальнейшего уведомления и не подталкивать к восстанию незаконным применением силы. Положение наших войск хорошо известно»[1306]. Высказывание человека, которому отлично знакома местная ситуация, не оставляет никакого сомнения в желании правительства «незаконным применением силы подтолкнуть к восстанию». Поведение властей Вана отражает эту логику, которая может быть внушена указаниями национального правительства. Замена Тахсина-бея радикальным приверженцем режима Джевдетом-беем, шурином военного министра, была, вероятно, рассчитана на то, чтобы облегчить стратегию провокации. Есть достаточные основания верить тому, что перевод Тахсина в Эрзурум в феврале 1915 г. был подстрекательством Омера Наджи, инспектора партии «Единение и прогресс» в Ване и главы «Специальной организации» в регионе.

Ссылаясь на вспыхнувшее 19 апреля 1915 г. «восстание» в Ване, Тахсин-бей пишет: «В Ване не случилось бы восстания, если бы мы сами не создали его своими руками, применяя силу, эту невыносимую обстановку, из которой мы неспособны выпутаться, и также трудное положение, в которое мы поставили наши войска на восточном фронте. Пройдя это тяжелое испытание и его беспощадные последствия, мы, боюсь, совершили ошибку, поставив наши войска в непригодное для обороны положение, как та женщина, что повредила глаз, пытаясь накрасить веки тушью»[1307].

Другими словами, стратегия, применяемая партией «Единение и прогресс», была ошибкой, которая только привела турецкие войска в еще большее замешательство. Тем более, Тахсин-бей утверждал, что армяне «обеспечивали продовольственное снабжение войск их хлебом и транспортировочными средствами». «Этот пункт, — настаивал он, — должен быть достаточно обоснованным, поскольку сегодня мы едва ли способны сохранять продовольственное снабжение войск ценой множества препятствий», не говоря уже о том, что «армяне составляли девяносто процентов ремесленников, крайне необходимых населению и армии. Кроме одного или двух бакалейщиков и мясника, среди турок не было ремесленников. Это также имело значение»[1308]. В своей телеграмме — 26 марта 1915 г., адресованной его другу Джевдету, все еще находившемуся на персидской границе, Врамян напомнил, что он и его товарищи сделали все возможное, чтобы избежать насилия; раскритиковал его за непринятие мер, необходимых для предотвращения выходок отрядов милиции и жандармов, совершивших преступления против «имущества и людей» под предлогом поиска дезертиров; отметил, что поэтому у него не было выбора, кроме как поставить в известность Талаата; и пожаловался, что власти не среагировали на убийство пятнадцати человек в деревне Агчаверан, совершенное Эдхем-беем и его отрядами милиции. В конце концов, Врамян потребовал, чтобы несколько сожженных деревень Эрер, Дилмахен, Аднагац, Пайраг и другие получили компенсацию для восстановления и, наконец, попросил Джевдета засвидетельствовать его почтение Наджи-бею[1309].

В ответном письме, написанном 26 маета в монастыре Святого Варфоломея, где он расположился в то время, Джевдет сообщает Врамяну о том, что они оба вскоре смогут обсудить этот вопрос лично, поскольку на следующий день он уезжает в Ван во главе войска. «Оставайтесь уверенным, — писал он, — в честной и справедливой установке правительства и информируйте об этом население»[1310].

30 марта 1915 г. Джевдет был принят в делегацию правительственных чиновников и местных сановников, собравшихся встретиться с ним. Арам Манукян и Врамян были среди них. Врамян подмечает, что он был одет в военную форму «чете» цвета хаки и его сопровождали шестьсот «элитных» черкесов, снаряженных по его повелению тремя пушками. Как только Джевдет и Врамян достигли конака, они исчезли в управлении вали. Армянский депутат покинул собрание с чувством того, что он должен осмыслить предмет обсуждения и развеять «опасения» Джевдета. В пасхальное воскресенье, 4 апреля, Джевдет, в свою очередь, нанес Врамяну дружеский визит; они провели вместе два часа. В тот же день, однако, 800 чете, вернувшихся из Персии, прибыли в город[1311].

Как только вали вернулся из Азербайджана, где Джевдет и Омер Наджи устроили бойню на равнинах Салмаста и Урмии, он потребовал мобилизации еще трехсот армян. Он казался непреклонным касательно этого вопроса. Армянские светские и религиозные лидеры неохотно согласились с этим новым требованием. Все знали, что армянские призывники больше не будут посылаться на сражения, а будут в лучшем случае распределены в трудовые военные батальоны, с ними будут плохо обращаться, а могут и убить. «Однажды принятые [положения] отвергались на следующий день». Эти переговоры затянулись до середины апреля 1915 г. без видимых результатов[1312].

Тем временем Джевдет уверился в том, что может рассчитывать на сотрудничество с начальником жандармерии Ахмедом и капитаном Ускударли Арабом Яшаром. Он также вооружил племена черкесов в регионе Вана, особенно племя Топала Расула[1313], и попросил поддержки у нескольких проверенных убийц Иттихада: черкеса Ахмеда, Чолака Хафеза, Селаникли Шевки, черкеса Исмаила, черкеса Рашида и Бандермали Хаджи Ибрагима, который когда-то служил шофером Талаата[1314].

11 апреля в Шатахе, в районе к югу от озера Ван, произошел изобличающий случай: Овсеп Чолоян, школьный учитель и лидер дашнаков, живший в административном центре района, был неожиданно арестован вместе с пятью молодыми людьми. На следующий день магазины городка остались закрытыми. Люди были удивлены новостями. До того дашнаков никогда не трогали, и они часто выступали в роли миротворцев. Все знали, что мужчин не могли бы арестовать, если бы Джевдет не был проинформирован об этом заранее. Врамян приехал встретиться с ним, и они приняли совместное решение послать в Шатах миротворца. Объединенный Армянский совет, занимавшийся такими ситуациями, также был согласен охладить пыл и «попытаться оттянуть время»[1315]. Ишхану была назначена роль примирителя. Днем 16 апреля он отправился в деревню в сопровождении трех опытных активных членов партии[1316], Вафика-бея и трех жандармов; несколько миль их сопровождал почетный караул, предоставленный вали. Восемь человек остановились заночевать в деревне Гирдж (в Айоц Дзор). Ишхан и его люди остановились в доме их друга курда Каримоглу Рашида. Той ночью группировка черкесов вломилась в дом и убила четырех армян[1317] Есть все основания полагать, что не кто иной, как Джевдет, руководивший этими черкесами, приказал совершить эти убийства. Возможно, он пришел к выводу, что в городе, в котором преобладают армяне, он не сможет ничего сделать, пока не избавится от трех лидеров дашнаков. Его поведение на следующий день подтвердило это подозрение Рано утром он вызвал двоих ведущих армянских горожан Вана в конак вместе с Арамом и Врамяном. Он сделал два телефонных звонка, хотя мужчины жили в одном квартале. Врамян сразу же принял приглашение, но оставил Араму сообщение, в котором рекомендовал ему в случае получения приглашения от вали отклонить его[1318]. Врамяна больше не видели, кроме случая тем вечером, когда кто-то увидел его мимолетом, охраняемого пятьюдесятью жандармами в порту Арганц, где депутата парламента погрузили на борт судна, отбывающего в неизвестном направлении[1319]. Вскоре после этого он был убит в Арапу Дзоре, недалеко от Битлиса[1320].

Арам не поехал в конак. Вместе с оставшимися горожанами он вскоре узнал, что Ишхана убили. Эта новость шокировала и встревожила население[1321]. Д-р Кларенс Ашер и госпожа Грэйс Кнапп, американские миссионеры в Ване, которые стали свидетелями этих событий, рассказали подробности, не оставившие сомнений в намерениях вали. 18 апреля сам Ашер поехал к Джевдету, чтобы «выяснить, как успокоить мрачные опасения людей», напуганных «слухами о массовых убийствах». Пока американский доктор был у вали, вошел полковник из «полка вали»; сам Джевдет окрестил этот полк «Касаб Табури», «батальоном мясников». Полковник получил приказ «выступить в Шатах и уничтожить его жителей»[1322].

17 апреля вали разместил 150 черкесов[1323]в бараках Хамута Аги, расположенных в армянской части Вана и остававшихся до тех пор незаселенными. Армяне восприняли это как еще одну угрозу. На следующий день предстоятель Эзниг вардапет и два видных армянских деятеля, Геворг Джидечян и Аветик Терзибашян, пошли к Джевдету, который впервые заговорил угрожающим тоном[1324]. В тот же день, 18 апреля, в армянских деревнях вилайета, начиная с Гирджа, где 17-го числа был убит Ишхан, были совершены массовые убийства. На следующий день, в понедельник, массовые убийства систематически чередовались по району на юге Вана, известному как Айоц Дзор, «долина армян». Систематические акты насилия произошли в тот понедельник также к северу от озера Ван, в районах Эрцис/Ариеш и Адилджеваз/Ардзге[1325], к востоку, в регионе Беркри; а также к югу, в районах Карджикан, Геваш/Востан, Шатак/Шатах и Моке[1326].

Рафаэль де Ногалес, должностное лицо Венесуэлы, прикомандированный к 3-й армии, прибыл в Адилджеваз вечером 20 апреля. Он увидел сцену из дантова ада: повсюг вокруг озера Ван бушевал огонь. На следующее утро ему сообщили, что «армяне атаковали город». Вскочив на свою лошадь, Ногалес понесся по городу, где его взору предстало совершенно иное зрелище: магазины были разграблены, а турки и курды преследовали армянское население. «Убийцы приникали в дома, — писал он, — и закалывали беззащитных жертв». Когда Ногалес приказал майору, возглавлявшему «орду преступников», немедленно прекратить, майор ответил, что получил от генерал-губернаторе провинции однозначный приказ «уничтожить всех армян мужского пола старше двенадцати лет». «В конце полуторачасовой бойни в живых осталось только семь армян Адо Джавуса [Адилджеваза]». Возвращаясь в конак, Ногалес пришел в замешательсо от «наглости» каймакама, который «бурно поблагодарил меня за спасение города от ужасной атаки армян»[1327].

В субботу 17 апреля в Ване начальник жандармерии уже попросил Ашера дать ему разрешение разместить около 50 солдат и пушку «на десять дней» в «расположении [американской] миссии, находившейся на холме на доминирующей армянской территории Гарден Сити [Айгестан]». Официальная цель состояла в «защите [американцев], поскольку между курдами и армянами вспыхнула ссора», и курды, как было сказано Ашеру, «могут причинить вам вред»[1328].

В тот момент Ашер и итальянский вице-консул Сбордони поехали к Джевдету. Он рассказали ему, что вести об убийстве Махана и бойнях в деревнях, дошедшие до города, «взволновали» армян, которые никогда не согласятся на расположение солдат и пушки на высоте, откуда просматривается их квартал[1329]. На следующий день Сбордони объяснил вали, что «выбранный им ход событий был рассчитан на то, чтобы поднять оппозицию, а не ослабить ее сопротивление». По словам Ашера, Джевдет, очевидно 19 апреля изменил свое решение и даже заставил армян открыть свои магазины, но также приказал окружить окрестности Айгестана, как только наступит вечер. Именно девятнадцатого числа город узнал о том, что тысячи «беззащитных человек» в провинции стали жертвами массовых убийств[1330].

На рассвете 20 апреля 1915 г. был атакован армянский квартал Айгестан. Арам Манукян, однако, уже подготовился к тому, чтобы отразить атаку и предотвратить вступление турецких войск в армянский квартал. В последующие несколько дней около 15 000 крестьян нашли убежище в Айгестане. 21 апреля новость об «армянском восстании» в Ване была опубликована на первых страницах стамбульских газет. Спустя несколько месяцев в официальной публикации министра внутренних дел события были представлены следующим образом: «В марте снова вспыхнуло восстание армян в районе Тимар, административно прикрепленном к Вану. Затем движение распространилось на казы Гваш и Шатак. В самом городе Ван повстанческое движение было еще более жестоким: большая территория города была сожжена и сотни людей, горожан и военных, были убиты… После краткосрочного сопротивления русские и армяне оккупировали Ван. Оставшееся в городе мусульманское население было безжалостно убито»[1331].

Это фактически единственная известная нам официальная версия «восстания» в Ване. «Восстание» описывается в этой публикации как одна из причин, по которой «командующий имперской армией, подметивший, что армяне, действующие сообща с вражескими войсками, был вынужден для защиты своего тыла приказать переместить группы армян, осевшие в районах, считавшихся военными зонами, к югу»[1332].

Ситуация в Муше: сентябрь 1914 г. — май 1915 г.

Как и регион Вана, санджак Муш был районом, где преобладало армянское население и в котором в 1915 г. АРФ являлась значительным политическим фактором. Как таковой, Муш представляет собой еще один исключительный пункт для наблюдения и оценки развития политической ситуации в восточных регионах империи с начала войны в мае 1915 г. Как и везде, призыв на военную службу проходил в невообразимом замешательстве, но при отсутствии существенных конфликтов. Тем не менее примерно в середине октября 1914 г. местные власти начали распространять слухи о том, что дашнаки организовали в регионе банду чете и что эти нерегулярные силы готовятся присоединиться к армянским добровольцам с Кавказа в атаках на мусульманские деревни[1333]. Безусловно, эти слухи официально настойчиво отрицались предстоятелем Битлиса[1334], однако они вызвали сильное беспокойство.

Когда депутат парламента Ваган Папазян прибыл в Битлис «в день объявления войны» (2 ноября 1914 г.), он узнал, что восстание шейха Саида Али Хизана было подавлено, и увидел, что шейх Селим, один из главных вдохновителей восстания, был повешен на центральной городской площади. Он также заметил, что центр города был заполнен отрядами курдских гамидие, призванных в Битлис властями[1335]. Их присутствие вызвало подозрение у армянских лидеров. Военные реквизиции также проложили путь тому, что нельзя назвать иначе как разграблением бизнеса и имущества, в то время как отношение к призывникам, отправленным на ремонт дорог, послужило поводом для громкого протеста[1336].

Папазян был ответственным за донесение жалоб армянского населения местным властям. По прибытии он был принят вали Битлиса, Мустафой Абдулхаликом, зятем Талаата, «образованным, воспитанным человеком». Папазян, в частности, описывает судьбы семей, у которых из-за попытки их членов избежать воинского призыва конфисковывали имущество, сжигали дома и брали в заложники их родителей[1337].

К середине декабря 1914 г. Папазян приехал в Муш. Он был принят комитетом дашнаков, которые собрались в лазарете, созданном д-ром Завриевым в 1912 г. Главой комитета был Рубен Тер-Минасян[1338]. В маленьком городке Муш армяне и курды жили бок о бок. Котаны, род курдов, господствовали в местном Комитете «Единение и прогресс». Мать главы объединения Ходжи Хаджи Илиаса Сями, депутата из Муша, была армянкой (она была похищена и обращена в ислам), и он хорошо говорил по-армянски. Он был в городе лидером; Сервет-бей, младотурецкий мутесариф, «воспитанный молодой человек», «получивший образование у Филибели [Ахмеда] Хильми»[1339], был вынужден принимать во внимание его взгляды. Другой выдающейся персоной был армянский командир Васиф-бей, также имевший определенное влияние в Муше. Он отличался тем, что не был связан с младотурецкой партией[1340].

Равнина Муша и ее горные окрестности, Сасун, имели своих революционных предшественников, которые оставались у всех в памяти. Сопротивление 1894 г. и подвиги армянских фидайи, совершенные в дни правления султана Абдул-Гамида, помогли армянам Муша приобрести достойную репутацию за храбрость. Даже несмотря на то, что активисты АРФ стали учителями и уважаемым» политиками после 1908 г., они все еще вызывали подозрение среди высокопоставленных турецких чиновников в Муше. Имеется прекрасная иллюстрация этого явления с учетом того, что архиерей Муша Нерсес Хараханян передал патриарху Завену его беседу с немецким консулом в Мосуле Голштейном, который совершил путешествие по региону в 1914 г. Консул сказал ему, что государств: совсем не верит армянам, и добавил, что курдские бандиты, находящиеся в районе Сасуна в Хойте и в других местах, были вызвано в Муш и продемонстрировали искреннюю гостеприимность по отношению к людям архиерея. «Ясно видно, — писал архиерей, — что государство пыталось найти повод обрушить несчастья на армян региона»[1341].

Как и в Ване, эти мрачные предчувствие вне всяких сомнений, мешали властям повседневно поддерживать отношения с армянскими лидерами. 25 ноября состоялась встреча, в которой участвовали Папазян, два лидера местного объединения Иттихада: Дидо Решид, ответственный секретарь, делегированный Комитетом «Единение и прогресс» Парамаз, родственник Илиаса Сями. Вое трое подтверждали необходимость совместной работы, чтобы организовать тыл армии и собрать и транспортировать провизию снабжение. Вместе с тем также обсуждался вопрос в отношении армянских добровольцев с Кавказа, чье сотрудничество с русскими привело в ярость Комитет «Единение и прогресс»[1342]. Будучи депутатом парламента руководящим членом АРФ, Папазян фактически играл роль посредника. Он, как только мог, занимался такими неоднозначными вопросами, как призыв и реквизиции, которые набирали темп в начале декабря[1343]. К началу войны Муш стал центром обучения и призыва, в который потоком поступали призывники из Диарбекира, Харпута, Генсе и Хазо. Тем не менее в городе не хватало основных видов обслуживания и зданий для размещения этих солдат, поэтому их селили в мечетях, школах и ханах. Вести о маршруте кавказской армии в январе породили беспорядочную ситуацию в городе, а также массовое дезертирство батальонов гамидие, которые вынуждены были считать свои потери. По словам Папазяна, эти дезертирства были спровоцированы Хаджи Мусой, братом депутата Хаджи Илиаса Сями[1344].

Недоверие турок по отношению к армянам в Муше, однако, не привело АРФ к изменению стратегии сотрудничества с властями. Армянский депутат даже принял предложение мутесарифа стать председателем комиссии из восьми человек, включавшей двух чиновников и ответственной за организацию снабжения фронта. В своих воспоминаниях Папазян отмечает, что это поставило его в такое положение, когда он должен был устанавливать правила, контролирующие то, как призывники используются для транспортировки, — главным средством транспортировки в то время являлась человеческая спина. В этих правилах были указаны максимальный уровень нагрузки и необходимое время отдыха[1345]. Однако, поскольку зима все вше продолжалась, чрезвычайно жесткий климат региона затруднял такую транспортировку, в то время как армянские солдаты в трудовых батальонах подвергались чрезвычайному риску: часто их убивали в деревнях через которые они проходили. Папазян отмечал, что недовольство постоянно возрастало, но армянские представители продолжали советовать выполнять требования государственных властей как можно полнее, армяне не приняли во внимание тот факт, что мутесариф Муша организовал прекрасный прием для руководителей курдского племени дибран, хотя эти чете грабили деревни расположенные на равнине[1346]. Армянский представитель пожаловался на это мутесарифу, обращая внимание на то, что власти только подстрекали бандитов поддерживать преобладающую анархию, оказывая такое отношение и усиливая риск дестабилизации османского тыла, что влекло за собой такую анархию[1347].

После этой бурной встречи в архиепископской епархии было проведено тайное совещание армянских руководителей. На совещании было принято решение «не поддаваться провокациям, но мириться с ними и не высказывать [армянского] недовольства в излишне демонстративной манере»[1348]. Празднования нового, 1915 г. послужило поводом для восстановления дружеских отношений: мутесариф, армейские начальники, судьи и видные деятели Муша явились к своим несколько скептически настроенным армянским коллегам, чтобы поздравить их с Новым годом[1349]. Цинизм властей стал еще более явным в январе, когда мутесариф предложил Корюну, хорошо известному представителю АРФ из района Тарой, согласиться возглавить армяно-курдский отряд милиции, который мутесариф хотел создать для «нужд охраны равнины Муш» Ответ Корюна был таким же абсурдным, как и само предложение: он предложил создать полностью армянский отряд милиции, снаряжаемый вооруженными силами. Мутесариф благоразумно пообещал «передать предложение вали Битлиса»[1350].

Армянские лидеры, конечно, оценили ситуацию и обсудили организацию их собственной обороны. К февралю 1915 г. этому вопросу были посвящены довольно серьезные обсуждения. Они в точности описаны Папазяном, сообщившим нам о том, что первыми поставили вопрос бывшие фидайи, жившие в деревнях на равнине, которые жаловались на постоянный надзор. Депутат и другие, чьи мнения совпадали с его мнением, отмечали нехватку людей для защиты, а также нехватку оружия: у них было в лучшем случае 700–800 охотничьих винтовок и 150–200 винтовок, «более-менее подходящих, но для которых, однако, было мало патронов». Другими словами, их оружия и патронов было достаточно только для недолгой самозащиты Однако различные обмены письмами с комитетом Эрзурума и Вана, как и с комитетом в Стамбуле, убедили их в том, что они поступают разумно, принимая меры самозащиты в случае необходимости[1351]. Очевидно, армянские лидеры не были склонны доверять добрым намерениям властей.

Февральская поездка Рубена и Корюна по деревням региона была совершена с целью исполнения распоряжений их партии. Однако их отъезд не прошел незамеченным. Согласно информации, дошедшей до объединения дашнаков Муша, семь или восемь курдских жандармов были направлены в Гоме, родную деревню Корюна. Папазяну, вызванному в конак следующим утром вместе с архиереем Хараханяном, мутесариф сообщил о том, что накануне вечером Корюн и Рубен сожгли заживо капрала Мустафу Факхи и нескольких жандармов. Сервет-бей угрожал сжечь деревню, где это произошло, если два армянских лидера не придут сами. Он объявил о том, что планирует взять армянского депутата в заложники и держать до тех пор, пока они не появятся[1352].

Тем не менее эти угрозы должны учитываться в будущем. Так, Папазян отмечает, что мутесариф пригласил его на ужин к себе домой, где он «был взят под надзор начальника полиции», а также согласился разрешить депутату поехать в деревню, где произошел инцидент, чтобы провести следствие с Васифом-беем, военачальником Муша. Казалось, в этом странном противостоянии обе стороны пытались избежать окончательного раскола. Папазян и Васиф-бей без промедления пустились в путь в сопровождении каймакама Буланика Эсада-бея, мюдира Хазо Сулеймана и конвоя из семи или восьми полицейских. По прибытии в Гоме они застали сотни курдов из близлежащего района, разграбляющих деревенские дома и похищающих зерно. Эти отряды гамидие взяли в заложники около пятидесяти мужчин и женщин, позволив остальным убежать. Беженцев допрашивали перед Папазяном, который пытался заставить их почувствовать себя и говорить свободно. Затем деревенские жители сказали, что жандармы приехали накануне вечером «собрать налоги». Согласно традиции, Корюн позаботился о жилье и еде для них. Вскоре после этого один из курдских жандармов, старый знакомый Корюна, приехал к нему домой и предупредив его о «дьявольских планах» капрала Факхи, планировавшего убить его и Рубена «по приказу комитета иттихадистов в Муше». Вслед за этим Корюн поджег хлев, в котором ночевали жандармы, и блокировал выходы из него; жандармы, которые смогли выбраться через крышу, были расстреляны. По словам Папазяна, расследование завершилось выводом, что была поставлена «ловушка», и спустя день заложники были освобождены[1353]. После возвращения Папазяна и Васифа в Муш мутесариф прослушал отчет о решении вопроса «не моргнув глазом». Папазян даже говорит, что был удивлен объективным отношением Сервет-бея, признавшись, что не понимал до более позднего времени, что поведение мутесарифа объяснялось тем фактом, что он надеялся заставить Корюна и Рубена, двух главных военных лидеров вернуться в Муш, где он смог бы заключить их в тюрьму[1354]. Несколько дней спустя полиция провела обыск в комитете АРФ. Однако прежде чем их комитет был закрыт и двери опечатаны, боевики партии смогли похитить спрятанное там оружие и архив партии[1355].

Среди других признаков возрастания напряженности был случай в феврале, когда призванные в трудовые батальоны солдаты, получившие задание перевезти запасе с равнины Муш на фронт, начали исчезать вначале один за другим, а затем целыми группами. Когда их семьи и друзья пытались получить о них какую-либо информацию мутесариф неизменно отвечал, что дороги занесло снегом или что мужчины «были вынуждены преодолеть более протяженные чем ранее, дистанции, чтобы не отставать от продвижения османской армии» (очевидно никто не знал об отступлении армии). Кроме того, видные деятели деревень равнины были арестованы под разными предлогами — например, они отказались отдать войскам требуемый ими урожай — и помещены в тюрьму Муша. Мутесариф оставался вежливым, тем не менее, объявляя в ответ на жалобы Папазяна, что у него не хватает отрядов, необходимых для восстановления порядка в стране, которая погрязла в анархии, что необходимо проявить терпение и помочь ему выполнить задание и что побег Рубена вызвал гнев мусульманского населения[1356]. В тоже время он продолжал набирать больше и больше людей для службы грузчиками. Папазян не отказал ни одной его просьбе. Для удовлетворения требований мутесарифа ему нужно было обратиться либо к крестьянам, которым было пятьдесят или даже шестьдесят лет, или к юношам пятнадцати-шестнадцати лет. Один из этих новых призывников, 60-летний мужчина, затем клятвенно утверждал, что его батальон, состоящий из 250 грузчиков-армян, покинул Муш в январе 1915 г. в сопровождении двадцати жандармов, ехавших верхом. Несмотря на сильный снегопад, он добрался до Гасанкале, перенеся множество трудностей. К этому времени в батальоне насчитывалась только сотня мужчин, чья выносливость поразила жандармов. Остальные погибли в пути от переохлаждения или истощения[1357].

Как и в Ване, ситуация существенно не ухудшалась до марта. В регионе Муша преследования, направленные против армянских деревень санджака, начались с призывной кампании известного курдского руководителя Хаджи Мусы Бега, получившего дурную славу в 1890-х гг. за злодеяния, совершенные на равнине и в Сасуне. Хаджи Муса был, в частности, ответственным за нападение на Мушагшен, где он убил несколько деревенских жителей и сжег дома[1358], а также за убийство членов семьи мэра Авзуда, председателя Малхаса, заживо сгоревшего в их амбаре[1359]. В ответ на эти вторжения старые фидайи потребовали от их руководителей позволить им уйти в горы. Около тридцати из них, не ожидая указаний отряда, ретировались в Монастырь Апостолов, откуда открывался вид на город. Когда об этом сообщили мутесарифу, он немедленно отправил лейтенанта черкеса Ахмеда и несколько сотен всадников, чтобы взять в плен или убить этих людей, бросающих вызов его власти. На очень крутой дороге, ведущей к монастырю, первый выстрел посеял панику среди лошадей. Лейтенант свалился в пропасть на обочине дороги[1360].

Несмотря на вызванное этим инцидентом напряжение, д-р Папазян продолжал регулярно встречаться с Сервет-беем, иногда разговаривая с ним на французском языке. Все еще существующие вежливые отношения не помешали армянскому доктору потребовать от мутесарифа навести порядок на равнине и прекратить разграбление деревень, если он хочет предотвратить уход людей в горы[1361].

Рассказанный Папазяном факт позволяет нам заострить внимание на случае, когда Сервет-бей получил приказ от его начальников перейти к более репрессивному этапу в отношении армян его санджака. В конце марта Сервет был вызван в Битлис вали Мустафой Абдулхаликом[1362]. Хотя нам не известна сущность их бесед, период их проведения более-менее совпадает с неделей, когда Центральный комитет иттихадистов пришел крешению «депортировать» армян. В начале апреля Папазян узнал практически случайно, что русские войска дошли до Буланика, расположенного на северо-востоке вилайета Битлис, в шестидесяти милях от Муша[1363], и что кампания по вербовке отрядов курдских гамидие теперь распространялась на санджак Хаккари и находилась под контролем немецких чиновников, отвечавших за обучение этих новобранцев[1364].

Патриарх Завен Тер-Егиян ссылался на «подготовленный высокопоставленными чиновниками доклад» по результатам встречи, начавшейся 25 апреля 1915 г. и продолжавшейся два или три дня. На встрече, проходившей на дороге между Битлисом и Сииртом, присутствовали д-р Назим, член «Специальной организации», вали Мустафа Абдулхалик и командир батальона жандармерии в Спирте. Первые сообщения о том, что армяне подняли восстание в изолированном горном регионе Хизан, были распространены во время этой встречи; в результате несколько сотен конных жандармов, а также призывников нерегулярной армии из курдских племен, живущих в области были направлены в Хизан. Проведенное позднее расследование показало, что эти «повстанцы» на самом деле были двадцатью курдскими бандитами, устраивавшими разрушительные действия в регионе. Министр внутренних дел, однако, распространил вести об армянском восстании в районе Хизана[1365]. Стамбульская пресса опубликовала официальную версию этих событий, превращенную в свою очередь в брошюру, изданную несколько месяцев спустя Министерством внутренних дел, о нападении на жандармов, совершенном «вооруженными людьми в Муше и Хизане»[1366]. Очевидно, местные власти не преуспели в подстрекании армян вилайета к «восстанию». Даже личное вмешательство д-ра Назима не смогло произвести правдоподобную отговорку для последующих «актов возмездия».

Беседа Папазяна и мутесарифа, происходившая поздним вечером 10 апреля, стала решающим моментом в развитии отношений между государством и армянами. Согласно отчету врача, Сервет-бей, носящий пистолет в заднем кармане брюк, намеревался лично его арестовать. Однако в этом напряженном столкновении Папазян ясно ссылался на то, что он также был вооружен, и дал турецким чиновникам понять, что его друзья ждали его снаружи[1367]. Переломный момент неумолимо приближался, но Сервет, вероятно не чувствовал себя в состоянии уничтожить последнего армянского представителя региона, притом депутата парламента.

Таким образом, когда в середине апреля Папазян подхватил тиф, мутесариф наблюдал за ним, в то же время отмечая, что активисты дашнаков тщательно следили за состоянием своего прикованного к постели лидера. Сервет даже взял на себя труд дважды навестить его, пока он болел, чтобы лично узнать о состоянии его здоровье Во время их второй встречи, прошедшей в мае, мутесариф поведал ему, что во время краткой остановки в Битлисе он столкнулся с Аршаком Врамяном, только что вернувшимся в Битлис из Стамбула — несмотря на то, что на самом деле Врамян был убит месяцем ранее[1368]. Эта ложь, предназначенная для того, чтобы успокоить Папазяна, показывает, насколько регион был изолирован. В своих воспоминаниях лидер дашнаков отмечает, что до него доходили неясные сообщения о бойнях в окрестностях вилайета Вана; помимо этого ему было известно, что его арестуют, как только его физическое состояние будет считаться удовлетворительным. В середине июня, выздоравливая, он получил краткое послание от начальника телеграфной станции Муша с рекомендацией сменить место пребывания. В тот же вечер он был приглашен на встречу местных руководителей АРФ в доме Гайка Мириджаняна, на которой обсуждались меры по защите 100 000 армян равнины Муша. Все присутствующие согласились в необходимости организации самозащиты армянам, но осознавали, что было уже слишком поздно и что район Сасуна, защитить который было легче, чем равнину, не сможет помочь и обеспечить приют для многих людей[1369]. В то время в Муше размещалось лишь незначительное число регулярных войск, мутесариф, очевидно, предпочитал подождать прибытия других войск для ареста Папазяна и его товарищей. Среди дашнаков мнения относительно дальнейшего курса разошлись: должны ли армяне попробовать взять контроль над городом до прибытия войск или отступить в горы Сасуна с людьми, способными к бою. Нехватка оружия и боеприпасов убедила их выбрать второй вариант. 20 июня около 15 полицейских захватили дом, где официально Папазян восстанавливался после болезни[1370]. Это положило начало операциям, направленным против армян, проживавших на равнине Муша и в горах Сасуна. Папазян и его товарищи ушли к партизанам[1371], оставив равнину и город заботиться о себе самим.

В Битлисе 20 апреля, в день, когда армяне вступили в сопротивление, «сливки молодежи Битлиса» Арменак Хохигян, Гегам Еаомаджян и Ованес Мурадян были арестованы по приказу вали Мустафы Абдулхалика. Они прошли по городу цепью и подверглись «оскорблениям турецкого населения», затем их вывели за город, где были установлены виселицы. Их тела провисели две недели и были частично истерзаны собаками[1372].

Осуждая совершенные в вилайете Витаса преступления, генерал Вехиб-паша позднее напишет, что «Мустафа Абдухалик-бей, бывший вали Битлиса, человек без недостатков, наделенный гражданскими добродетелями, не был готов положить конец этим событиям, которые я никогда не смогу одобрить»[1373].

На наш взгляд, немало уроков может быть занесено из этих событий, произошедших в вилайетах Вана и Битлиса вплоть до весны 1915 г. Начнем с того, что, оказывается, армянские лидеры и местные власти ежедневно поддерживали контакт, пока правительство не решило разделаться с армянами. Очевидно, что армяне терпеливо пытались разрядить обстановку и избежать провокаций; что информация, сообщаемая Стамбулу местными властями в попытке представить армян предателями, сговорившимися с русскими войсками, была поспешно использована османским правительством, которое никогда не пыталось проверить полученные данные; что столь раздутые армянские «восстания» были всего лишь в тех редких случаях, когда армяне в них участвовали, действиями самозащиты, осуществленными в крайних случаях, как в городе Ван; что местные насильственные действия вплоть до апреля не носили систематичного характера, обретенного позднее, за исключением, возможно, иранского Азербайджана; что совершенные в этот период бойни были сконцентрированы в приграничных районах и были связаны с военными наступлениями, а также, хотя и в меньшей степени, с оборонительными действиями; что большинство этих преступлений было совершено чете «Специальной организации» и прежде всего завербованными лазами, черкесами и курдами, некоторые из них вели себя как «жандармы» или, по меньшей мере, носили униформу жандармов.

Сохранение своего рода санитарного кордона, препятствующего связи между регионами, вкупе со стратегией сокрытия настоящих целей партии «Единение и прогресс» являлись двумя необходимыми условиями для успешного выполнения плана истребления армян без провоцирования сопротивления.

Мобилизация армянских солдат: между фронтом и трудовыми военными батальонами

В предыдущих главах мы увидели, что мобилизация мужчин в возрасте от 20 до 45 лет быстро стала в восточных провинциях камнем преткновения между местными властями и армянскими лидерами. Мы также отметили, что воинская повинность породила жестокость в сельскохозяйственных регионах и что с марта 1915 г. тема армянского дезертирства и предательства стала одним из аргументов, регулярно выдвигаемых властями для оправдания карательных мер. Официальный памфлет Министерства внутренних дел, выпущенный зимой 1916 г., обобщает позицию властей следующим образом: «Большинство молодых армян, принятых в армию для выполнения их военных обязанностей, не только дезертировали, но и, после получения от русских оружия, присоединились к вражеским силам в атаках на их родину. Эти молодые армяне убивали мусульманское население приграничных регионов, в которых враг успешно продвигался вперед»[1374].

Эти серьезные обвинения, выдвигаемые авторами пропагандистского памфлета во время войны, отражали официальную позицию, остающуюся до настоящего времени основным дискурсом, с которым турецкие власти узаконили жестокость, применяемую против армян. По этой причине структура этого дискурса заслуживает отдельного исследования.

Очевидно, набор на военную службу не везде проводился прямолинейно. Призывники из столицы Западной Анатолии (под контролем 4-й армии) были мобилизованы при относительно хороших условиях, тогда как призыв на военную службу в восточных провинциях (под контролем 3-й армии) страдал от недостаточной подготовки и недостатка зданий, необходимых для размещения и обучения призывников. Социально-экономический уровень населения, из которого была набрана первая группа призывников, был определенно выше: много молодых людей в западной части империи уплатили выкуп и таким образом законно избежали призыва либо благодаря своему уровню образования были произведены в офицеры. Из-за худших условий жизни группы из восточной части, здешние молодые армяне не так часто могли избежать призыва; и такие вилайеты, как Ван и Битлис, в которых проживали необразованные армяне, предоставили большое количество солдат. Таким образом, в одном только Битлисе в первом потоке мобилизации было набрано 36 тыс. человек. Из числа мужчин в возрасте от 20 до 45 лет, попавши под призыв, 24 тысячи были армяне. Все эти 24 000 армян были отправлены в Эрзурум и оттуда на русский фронт. Во время сражение в Сарыкамыше, по меньшей мере, не все из них служили в трудовых батальонах. Многие служили в боевых подразделениях, и чаще на линии фронта, чем вне ее[1375]. Кроме тоге мы уже видели, что несколько сотен османских армянских солдат были взяты в плен русскими. Их продержали в Сибири восемнадцать месяцев вместе с их боевыми товарищами-мусульманами[1376].

Призывники из вилайета Ван, со свое, стороны, составляли не меньше 20 батальонов, в которых армяне «составляли две трети». Размещенные в Беркри (4-й батальон), Адилджевазе (15-й и 16-й батальоны Хошабе (17-й и 18-й батальоны) и Башкале они едва не были отправлены на сражение против русских войск возле Кёпрюкёя, когда поступил приказ разоружить армянских солдат и перевести их в трудовые батальоны, поручив им содержание дорог, рытье окопов и транспортировку снабженческих грузов[1377].

Таким образом, армянские призывники определялись в трудовые батальоны отнюдь не систематично, даже хотя некоторые из ню были разоружены в самом начале. Мы даже можем утверждать, что в регионах Западной Анатолии под контролем 5-й армии довольно много призывников были распределен» в боевые подразделения. В то же время, как подчеркивает Цюрхер, от 70 до 100 соединений трудовых батальонов, обычно занятых этой вспомогательной службой армии, ответственные за транспорт и строение дорог в основном состояли из крестьян — в одной из документов даже говорится, что 75 процентов из них были армяне[1378] — это не стало общим правилом Первой мировой войны до окончания первой кавказской кампании. Это говорит о том, что не может быть сомнения, что солдаты-христиане — армяне, греки и сирийцы с самого начала подозревались в предательстве.

Таким образом, когда 25 февраля 1915 г.[1379] Энвер постановил разоружить армянских солдат, этот приказ мог затронуть только несколько тысяч из них, в большинстве своем призывников 3-й армии. В конечном счете, был вовлечен ограниченный контингент, поскольку понятно, что армяне из Стамбула, Адабазара, Исмита и других мест воевали в рядах османской армии во время сражения при Дарданеллах, начавшегося в середине апреля 1915 г., и на палестинском фронте до 1918 г.[1380], значительно позже издания указа, поэтому приказ о разоружении армян имел, на наш взгляд, скорее символическую, чем тактическую ценность. Он был рассчитан в некотором смысле на подкрепление обвинений в том, что армяне были предателями, что едва ли было возможно в случае трудовых батальонов, поскольку они служили за линией фронта. Это также представило, по-видимому, долгожданную возможность считать «предателей» ответственными за неудачи армии, в которых, как считают наблюдатели, нужно было винить лично Энвера.

Согласно сообщениям Гайка Агабабяна армянского солдата из Муша, служившего в регулярной армии, пять-десять или даже двадцать армянских солдат из его подразделения, базировавшегося в Эрзуруме, были ночью похищены из их лагеря и больше их никогда не видели. Смбат Савдетян, предстоятель Эрзурума, попросил вали Тахсин-бея исправить ситуацию. Вали признал, что такие действия на самом деле имели место, но добавил, что отдал распоряжения прекратить их. «Тем не менее это продолжалось, пока не пропали все армянские солдаты»[1381]. Фактически у нас есть лишь скудная информация о судьбе солдат, служивших в боевых подразделениях. Это одно сообщение не позволяет нам сделать общие выводы; однако оно, по крайней мере, указывает на то, что бойцы, разоруженные после 25 февраля на Кавказском фронте, не зачислялись в трудовые батальоны, а достаточно быстро уничтожались небольшими группами. Похожий случай произошел в начале декабря. В Кёпрюкёе, после столкновения между русскими и турками и отступления османских войск в деревню Эган, пятьдесят армянских солдат были казнены за то, что они оставили свой пост. Это, несомненно, было скорее дисциплинарной мерой, чем свидетельством общей стратегии. Тем не менее остается фактом, что лишь армянские солдаты были наказаны за расформирование целой бригады[1382].

Другое явление также едва ли подвергалось исследованию: волны успешной мобилизации и постепенное изменение характера боевых задач в каждой волне[1383]. Призвав мужчин в возрасте от 20 до 45 лет, — они все были призваны до начала ноября — власти постепенно призывали мужчин другого возраста, особенно с января 1915 г. Вторая волна мобилизации охватила мужчин старше 45 лет; их брали на службу как «прикрепленных к жандармерии солдат». Однако существовало два вида батальонов, стационарный и мобильный; большинство армян было прикреплено к последнему, с более жесткими условиями, поскольку призывникам в этих батальонах приходилось служить далеко от дома, тогда как крестьяне оставались в частях, расположенных близко от тех мест, где они жили[1384].

Несколько разных сообщений указывают на то, что недавно призванные части трудовых батальонов, которые, как говорилось в предыдущей главе, использовались для транспортировки снабженческих грузов и вооружения (например, из Муша в Гасанкале), насчитывали, в среднем, 250 человек каждая. Это были, как правило, крестьяне в годах или 16-летние юноши. Вес поднимаемых ими грузов не так строго регулировался, как хотелось бы думать Папазяну. Каждую неделю такие колонны покидали Муш и двигались в Хнус. По-видимому, именно из этих частей дезертировало наибольшее количество тех, кому было поручено заниматься дорожными работами[1385], хотя, очевидно, не намного больше, чем в среднем по Османской империи.

Можем ли мы в свете только что сказанного толковать приказ Энвера 25 февраля как одно из первых проявлений намерения иттихадистского руководства уничтожить армян? Это мнение Ваагна Дадряна[1386], которое мы также уже некоторым образом подтвердили[1387]. В свою очередь, Цюрхер отмечает, что хотя документ, на который ссылается Дадрян, предполагает такую точку зрения — более известную как «Десять заповедей» — сам имеет «довольно сомнительное происхождение», тем не менее «неоспорим» тот факт, что состояние дел, вызванное приказом Энвера, подтверждает выполнение стратегии гонения, выбранной государством в отношении армян[1388].

Касательно обвинений, выдвинутых младотурецким кабинетом против армянских добровольцев, сражавшихся бок о бок с русскими войсками против турецких сил во время зимней кампании 1914-15 г., надо сказать, что вклад четырех армянских батальонов — в общей сложности, от 2000 до 2500 человек — в успехи русских на этой линии фронта был значительно преувеличен. Добавим, что фактически в кавказской русской армии не было армянских солдат, поскольку 120 000 армян, сражавшихся за царя, служили на фронте в Галиции против Австро-Венгрии. Что касается 75 000 «азиатских» (османских) армян, чей переход к русским и участие в войне на их стороне были объявлены австро-венгерскими источниками в феврале 1915 г., то это оказалось сознательной дезинформацией[1389]. Если даже посчитать женщин и детей, 75 000 армян не могли уехать из Турции в Россию в этот период, поскольку русские войска еще недостаточно далеко продвинулись на османскую территорию, чтобы это стало возможным. А-До, имевший в распоряжении официальные русские источники, отмечает, что после отступления русских из региона Басина в начале декабря армянское население региона ушло с русскими войсками в Карс и Сарыкамыш, за ним последовали армяне Алашкерта, Тутака, Дядина и Баязеда. В русских статистических данных по османским армянам, нашедшим убежище на Кавказе к концу января 1915 г., места их происхождения установлены следующий образом: район Басин 12 914 беженцев (1551 семья); Нарман 655 беженцев (84 семьи); Баязед 1735 беженцев (224 семьи Дядин 1111 беженцев (130 семей); Каракилиса 6034 беженца (781 семья); Алашкерт 7732 беженца (956 семей); Башкале 2897 беженцев (385 семей). Всего — 33 078 беженца (4111 семей)[1390]. Среди этих армян редко находились люди, годные к призыву в армию по состоянию здоровья или по возрасту, поскольку большинство из них составляли женщины, дети и старики; мужчин, подходящих для призыва, но избежавших его путем уплаты выкупа, было мало.

В общем, принятые турецкими властями меры были направлены против активны, сил армянского населения, оказавшегося в этой связи изолированным и чрезвычайно уязвимым: мужчины ушли и оставили семьи полностью во власти вражеских племен и властей, которые редко были благосклонно настроены по отношению к армянам. Это без сомнений, объясняет тот факт, что было очень мало «восстаний»; иначе говоря способность армян организовать попытки самозащиты была жестко ограничена, если не отсутствовала вовсе. Меры предосторожности, предпринимаемые местными властями для ограничения деятельности группы армянских лидеров, такой как умиротворение ситуации депутатами парламента или политическими лидерами — то есть нейтрализация провокаций, — в итоге оказались действенными. Одним возможным исключением был Ван, отличающийся тем, что примыкал к приграничным регионам.

Историк, которому приходится иметь место с таким деликатным вопросом, как массовые убийства, стремится найти неопровержимый документ(ы), который позволил бы ему точно определить время, когда было принято решение о массовых убийствах, а также те соображения, которыми исполнители оправдывали претворение в жизнь этого решения. Такой историк, однако, также в курсе того, что рассматриваемые преступники тщательно прикрывали свое преступление под маской законного акта, продиктованного высшими интересами государства. Иными словами, у такого историка едва ли имеются какие-либо иллюзии относительно шансов найти «тот самый» документ, который ему нужен. Но в случае с армянами такой документ переходит из в руки вот уже около двадцати лет. В январе 1919 г. глава службы разведки Отдела уголовных расследований Министерства внутренних дел Османской империи Ахмед Есад продал этот документ британскому офицеру Артуру Калторпу, работавшему на верховный Комиссариат Великобритании в Константинополе[1391]. Названный британцами «Десятью заповедями», этот документ представлял собой краткое изложение девяти мер, которые необходимо принять для искоренения армянского населения Османской империи. Этот документ на самом деле был опубликован в стамбульской прессе[1392] в начале марта 1919 г., и уже тогда в конкурирующем издании был поставлен вопрос, не является ли этот документ фальсификацией[1393]. Проданные за десять тысяч фунтов стерлингов «Десять заповедей» также позволили Ахмеду Есаду избежать судебного преследования за его участие в массовых убийствах, организованных правительством иттихадистов[1394]. Если этот документ является фальсификацией, что весьма вероятно, то все же неизменным остается тот факт, что он был составлен неким младотурком, полномочия которого предоставляли ему доступ к секретным документам и который точно знал, что нужно было британцам. Иначе говоря, фальсификатор, вероятно, изготовил «аутентичную подделку», в которой были подытожены направленные на ликвидацию армянского населения меры, в отношении которых на самом деле было принято решение в высших эшелонах КЕП.

Имеются небольшие сомнения относительно того, что центральный комитет иттихадистов улучшил схему осуществления геноцида в ходе ряда координационных совещаний. Как мы видели ранее, КЕП наметил реализацию начиная с января 1914 г. «плана гомогенизации» Анатолии и предусмотрел способы «зачистки» ее «немусульманской опухоли». Однако согласно данному плану эта операция должна была начаться с греков Западной Анатолии, а затем армянское население должно было быть переселено в Сирию и Месопотамию. В действительности этот «секретный» план был доведен до сведения общественности в конце января 1914 г. в статье, опубликованной в русской газете «Голос Москвы», которая не осталась без внимания в Турции. Наоборот, эта статья привлекла столько внимания, что турецкое ежедневное издание «Иктам» сочло себя обязанным дать опровержение в своем номере 17/30 за январь 1914 г. Это младотурецкое издание опровергло информацию о существовании какого-либо плана, «направленного на выселение армян из провинций, в которых они проживают, и их депортацию в Месопотамию [для того, чтобы] армянский народ и мусульмане, по всей видимости, могли объединиться с мусульманами Кавказа и оказать серьезное сопротивление наступлению славянских народов». Также, скорее в наивной манере, издание «Иктам» добавило, что «правительству Османской империи не требуется предпринимать каких-либо действий такого рода, так как в населенных армянами районах преобладает мусульманское население». Наиболее примечательным в данной статье является следующий вывод: «В самом деле, представляется ли возможным сослать в Месопотамию несколько сотен тысяч армян? Даже если бы армяне согласились уйти, то [такой план] было бы невозможно реализовать на практике. Какой толк от публикации такой непоследовательной информации, как эта?»[1395]

После вступления Османской империи в войну имела место радикализация КЕП: теперь армян следовало уничтожить, нежели просто куда-либо выслать. Т. Акчам установил, что примерно в середине марта 1915 г. состоялся ряд заседаний центрального комитета иттихадистов с целью «оценки» развития «угрозы» армян[1396]. Согласно заявлениям д-ра Джемиля, именно в ходе этих заседаний, состоявшихся после серьезного поражения турок в битве под Сарыкамышем, лидеры иттихадистов ознакомились с содержанием отчета, подготовленного Бахаеддином Шакиром, который вернулся в Стамбул после шести месяцев в Эрзуруме и на Кавказском фронте. Отчет Шакира акцентировал внимание на «внутренних врагах», которые «готовятся атаковать армию [Османской империи] с тыла». Джемиль также указывает на то, что глава «Специальной организации» после возвращения в столицу (он покинул Эрзурум 13 марта) сотрудничал с центральным комитетом с тем, чтобы определить «меры, которые необходимо принять для того, чтобы устранить большую угрозу для турецкой армии. Результатом такого сотрудничества явился закон о депортации»[1397]. На этих небезызвестных заседаниях, которые, по всей видимости, проводились начиная с 20–22 марта 1915 г., д-р Шакир, вероятно, потребовал, чтобы были приняты «меры» для устранения «армянской угрозы». Иными словами, КЕП решил осуществить не просто «переселение» в пустыни Сирии и Месопотамии согласно плану, подготовленному в начале 1914 г., а провести кампанию, которую следовало реализовать в несколько этапов.

Джей Винтер пытается объяснить радикализацию КЕП, указывая на ситуацию «тотальной войны», сложившуюся во время Первой мировой войны. Если самой этой ситуации не было достаточно для осуществления «геноцида, — отмечает он, — то, такая ситуация породила военный, политический и культурный плацдарм для того, чтобы эта радикализация могла произойти»[1398]. Так, он проводит связь между битвой при Дарданеллах[1399], наметившейся к концу марта, и решением, принятым центральным комитетом младотурок. Далее он отмечает, что первое использование немцами смертельно ядовитого газа, имевшее место в апреле 1915 г., во время битвы у реки Ипр в Бельгии, возможно, помогло развеять последние сомнения в стане высокопоставленных младотурок[1400]. И наоборот, нет сомнений в том, что «тотальная война» содействует предрасположенности к совершению чудовищных преступлений, в том числе геноцида, и выливается в «культурную подготовку к ненависти» в обществе, которая может быть связана с «инфекционной болезнью» с одновременным снижением терпимости и узакониванием насилия[1401].

Эти достаточно инновационные подходы к рассматриваемому вопросу ни в коей мере нельзя отбрасывать, но и они, на наш взгляд, не являются достаточными для объяснения причин радикализации иттихадистов, начавшейся в конце марта 1915 г. Они не учитывают идеологическую составляющую акта геноцида и, в частности, его турецкий аспект, о котором мы уже говорили. В нашем случае имела место идея младотурок о контроле над турецкой национальной территорией, что непосредственно и являлось проблемой, наряду с желанием иттихадистов осуществить тюркизацию восточных районов за счет устранения «иностранных элементов». Разумеется, эта этнодемографическая обеспокоенность младотурок уже проявлялась в решениях об основных принципах, принимавшихся в начале 1914 г.; однако во время заседаний в конце марта 1915 г., возможно, под влиянием «тотальной войны», она приняла более радикальный уклон. Более того, в обвинительном акте, зачитанном главным прокурором Гайдаром-беем в июне 1919 г. в ходе первого слушания дела в отношении членов кабинетов военного времени, отмечается, что «кровавая расправа и уничтожение всей общины, а также конфискация имущества могли происходить лишь в результате кровожадных мер, предпринятых секретной организацией… Все это произошло во исполнение обнаруженных зашифрованных депеш»[1402].

Тот факт, что «закон о временной депортации» не был принят до конца мая[1403], указывает либо на то, что требовалось время для реализации мер, принятых центральным комитетом, или на то, что КЕП почувствовал необходимость создания правового оправдания своих планов. Существенным моментом также является и то, что официальное опубликование этого постановления, принятого на основе государственного закона, произошло через месяц после его принятия и что оно было опубликовано в самой неприметной форме[1404]. Пять из восьми параграфов данного закона (те, в которых речь шла о конфискации имущества армян и о заселении мухаджиров в дома армян), похоже, подверглись цензуре[1405]. До принятия этого закона 26 сентября 1915 г.[1406] правительство Османской империи не облекало в надлежащую правовую форму конфискации имущества армян, вплоть до времени, когда процесс депортации был уже практически завершен. Хотя об армянах никогда не упоминалось, смысл подвергшихся цензуре параграфов «временного закона», безо всяких сомнений, был предельно ясен: вероятно, закон зашел далеко вперед, отражая истинные цели иттихадистов. Опубликование правил о немедленном заселении мухаджиров в дома армян означало принятие того, что «перемещение армян за границу государства» не имело ничего общего с «временным» характером закона и что это «перемещение» следовало понимать как постоянное.

Огромная масса документов, всплывших наружу в ходе судебных процессов в Константинополе в 1919 г., подтвержденных местными очевидцами событий, указывает на то, что приказы о депортации были изданы задолго до опубликования временного закона, утвержденного постановлением[1407]. Следовательно, эти два закона о депортации и о конфискации имущества армян следует считать механизмами, призванными не устанавливать правила для регулирования данной ситуации, а узаконить зачастую идущие полным ходом действия или же, наоборот, уже свершившиеся действия. Непреодолимое стремление узаконить или обосновать эти действия отчетливо продемонстрировано в брошюре, распространенной Министерством внутренних дел в 1916 г.: «Армяне, оставшиеся в разных частях страны, — говорится там, — довели свою дерзость до того состояния, при котором они начинают устраивать бунты и вносить хаос. Командир имперской армии, наблюдавший за тем, как армяне объединялись с вражескими силами, с целью защиты тылов своей армии, был вынужден отдать приказ о переводе на юг групп армян, селившихся в областях, считающихся военной зоной»[1408].

Что касается способа реализации закона о временной депортации, то в приказе, представленном перед всеобщим военным трибуналом в июне 1919 г., подчеркивается ведущая роль, которую КЕП «играл во время исполнения закона о депортации». Эти «единообразно проводимые» операции контролировались делегатами и ответственными секретарями партии «Единение и прогресс» под руководством Бехаэддина Шакира, который был назначен «Специальной организацией», состоящей из лидеров партии «Единение и прогресс», в качестве руководителя операций в данных регионах, в восточных вилайетах. Таким образом, все эти чудовищные преступления, имевшие место на территории этих районов, были задуманы и подготовлены партией «Единение и прогресс»[1409]. Можно с уверенностью говорить о том, что КЕП не только принял решение о применении мер геноцида, но также и о том, что его члены были непосредственно вовлечены в ход реализации этих решений на местном уровне. Что касается аргумента о безопасности тылов армии Османской империи, который правительство иттихадистов привело для обоснования депортации то при более внимательном рассмотрен этот аргумент не отражает реального положения дел армянского населения. Длинная телеграмма, отправленная вали Эрзурума Ташсином министру внутренних дел 13 мая 1915 г., иллюстрирует сдержанность некоторых высокопоставленных правительственных чиновников, которые были в курсе тех недостатков, которые могли быть вызваны этими мерами, и которые знали, что это не пошло бы на пользу военным целям. Ташсин предложил, чтобы правительство отказалось от идеи депортации тех армян, которые не представляют угрозы, поскольку «они заняты в основном в торговле и многие из них имеют представление о тех последствиях которые могут наступить в случае, если они предпримут какие-либо действия»[1410]. Ташсин также отметил, что «Эрзурум представляет собой укрепленный город с сильным гарнизоном. Горстка армян не может создать проблем. Что касается [других] районов [данного вилайета], то они заселены небольшим числом армян, проживающих в плачевных условиях»[1411].

Еще одну важную частичку информации мы получили от Ташсина-бея, который напомнил Талаату о том, что бывший командир 3-й армии Хафиз Исмаил Хакки лично огласил свои «опасения» по поводу того, что могло бы случиться, если бы армян депортировали из вилайета Эрзурум. Это демонстрирует то, что идея депортации армян из данного региона уже обсуждалась в феврале 1915 г., на момент переезда Ташсина из Вана в Эрзурум[1412]. Вали очень ясно говорит в своей телеграмме: «На данный момент я убедил Его Превосходительство в том, что если бы мы решили депортировать армян за пределы страны, то мы бы получили тот риск для армии, которого армия хотела бы избежать… Эти соображения сегодня актуальны как никогда ранее»[1413]. Можем ли утверждать что правительство и военное руководство заранее рассматривали возможность истребления армянского населения, в контексте проведения «депортации для обеспечения безопасности»? Такое заявление определенно можно сделать. Тем не менее в высшей степени возможно и то, что иттихадисты тогда еще не приняли решения о проведении этих мер в других районах кроме восточных вилайетов.

После получения приказа о депортации армян своего вилайета Ташсин-бей проинформировал министра внутренних дел о том, что главнокомандующий 3-й армией настойчиво продолжает поднимать вопрос «о депортациях» и что он, Ташсин, «объяснял ему, что этот вопрос не такой простой, как тому кажется… и указывал на опасности, которыми это чревато… Нельзя просто взять и депортировать шестьдесят тысяч человек с границ Кавказа в Багдад или Мосул при помощи пустого звука»[1414]. Так, Ташсин занял позицию тех вали, мутесарифов и каймакамов, которые проявляли некоторую нерасторопность в исполнении приказов о депортации, поскольку они прекрасно осознавали, что это означает для людей, которых касались эти приказы. Ташсин также задавался вопросом относительно того, «кто бы защитил [армян] и кто бы отвечал за их имущество и земли?» Он даже предположил, что «если военное руководство в состоянии успешно осуществить эту операцию, то и ответственность должно нести оно»[1415]. И тут мы сталкиваемся с еще одной проблемой, с которой иттихадистам пришлось столкнуться во время начала депортаций: конфликт компетенции военного и гражданского руководства. Этот вопрос был решен путем направления в провинции центральным комитетом ответственных секретарей, поскольку они обладали полномочиями в отношении всех вопросов, касавшихся «отношений с армянами».

Создание «Специальной организации» и обращение с армянскими новобранцами — важные аспекты, в свете которых мы можем изучить эволюцию процесса принятия центральным комитетом иттихадистов решений, — оказалось гораздо более сложным вопросом, чем казалось на первый взгляд.

Собранные здесь фрагменты не позволяют нам сделать утверждение о том, что решение об утверждении плана ликвидации армянского населения было принято уже к концу марта 1915 г. С другой стороны, можно говорить о том, что несмотря на все усилия, предпринятые частью армянского руководства для того, чтобы избежать всех провокаций и продемонстрировать свою верность правительству Османской империи, «Специальная организация» начала проводить операции по зачистке приграничных зон от армян очень рано, без какого бы то ни было обоснования действительной военной необходимостью. Что же касается участи, которая ждала призывников-армян зимой 1914—15 г., то в разных районах она была разная. В любом случае невозможно говорить о наличии в этом отношении единой политики искоренения. Даже декрет от 25 февраля 1915 г., постановляющий разоружить армянских солдат, который, как мы видели, имел более символичное значение, чем что-либо иное, не может, на наш взгляд, быть сочтен признаком окончательно согласованного решения, поскольку на сей счет не имеется достаточно ясных указаний. В лучшем случае он отражает глубокое недоверие генерального штаба армии Османской империи к своим солдатам-армянам.

В действительности тут имеется гораздо больше указывающих признаков. Одним из таких признаков является увольнение или перевод многих высокопоставленных чиновников в провинции, которые охватывались планами КЕП в отношении геноцида, и начало их замещения «стойкими» младотурками в конце марта 1915 г. Наиболее значимый и яркий пример был продемонстрирован в вилайете Диарбекир, куда 25 марта 1915 г. был назначен один из исторических основателей КЕП д-р Мехмед Решид вместо Гамида-Бея [Капанджи], который, по мнению его преемника, был слишком склонен к дружелюбию[1416]. Других вали, таких как Гасан Мазар в Ангоре, постигла та же участь в течение следующих нескольких недель, когда он был замещен человеком, скинувшим его с поста, Атифом-беем, делегатом Комитета «Единение и прогресс» в вилайете Ангора: Атиф заметил, что Мазар отказывается исполнять приказ о депортации[1417]. Также были освобождены от должностей ряд мутесарифов, как например, Джемаль-бей, мутесариф Йозгата, которого ответственный секретарь вилайета Ангора Неджати-бей снял с должности, просто отправив указание в Стамбул. Иногда для устранения зарождавшегося неповиновения было достаточно властного приказа: так, в Кастамуни местный ответственный секретарь успешно принудил вали Решид-бея выслать небольшое количество армян, проживавших в его вилайете[1418]. Были, однако, и гораздо более суровые случаи. Такие, как, например, убийство вали Диарбекира — д-ра Мехмеда Решида, каймакама Бехсири — Наджи-бея, уроженца Багдада, и каймакама Лице — Неджими-бея. Оба отказывались от массовых убийств (вместо всего лишь депортации) курдоговорящего армянского населения своих каз[1419].

Назначение 18 марта 1915 г. Петроса Халаджяна в качестве делегата Османской империи в международный суд справедливости в Гааге[1420] может служить еще одной хронологической отправной точкой и доказательством смены руководством иттихадистской партии курса. Убрав его с политической сцены, КЕП избавился от единственного армянина члена Генерального совета КЕП, в который Халаджян был избран в ноябре 1913 г.[1421]. Этим самым Комитет «Единение и прогресс» эффективным образом покончил с одним из самых влиятельных посредников, способным поддерживать отношения между Патриархатом и комитетом младотурок.

Еще один момент, указывающий на радикализацию КЕП, можно отметить как меру явно отвлекающего характера: «снятие» в апреле 1915 г. инспекторов-армян, работавших в почтово-телеграфной конторе[1422]. Это решение можно также расценить как меру, направленную на обеспечение «безопасной» коммуникации между столицей и провинциями в то время, когда правительстве готовилось передавать конфиденциальные указания.

Чтобы подвести итог нашей дискуссии о процессе принятия решений, нам также следует упомянуть про информацию, опубликованную двумя журналистами того времени Оба ссылаются на одно или несколько секретных заседаний центрального комитета младотурок или, по меньшей мере, на тех членов, которые присутствовали в Стамбуле в феврале или марте 1915 г. Позвольте назначать с прояснения того факта, что никто из этих двух авторов не уточняет источник, из которого получена эта информация В 1920 г. Себух Агуни, бывший редактор стамбульской газеты «Жаманак», опубликовал по просьбе Армянского патриархата свою «Задокументированную историю массового убийства одного миллиона армян», первую такую работу в своем роде. Автор один из членов армянской элиты, депортированный 24 апреля 1915 г., заявляет, что его работа основана «на большом количестве документов, доступных патриархату»[1423]. Иными словами, Агуни был в состоянии использовать материалы, собранные справочным бюро Армянского патриархата в Константинополе[1424], персонал которого до марта 1919 г. имел доступ к материалам в отношении лиц, фигурировавших в качестве обвиняемых в судебных разбирательствах в Стамбуле. Другой журналист, Мевлан-заде Рифат, являлся либералом, который свободно заигрывал с иттихадистами, прежде чем стать одним из их основных противников[1425]. Он утверждает, что имел доступ к известным документам, всплывшим на свет в ходе обыска, проведенного начальником полиции Константинополя в доме Ахмеда Рамзиса-бея, зятя Бехаэддина Шакира, в Пере. Эти документы поступили из штаб-квартиры Нури Османийе, принадлежащей КЕП, и включали в себя файл, содержавший протокол секретного заседания центрального комитета данной партии[1426]. Оценка Рифата содержит элементы, кажущиеся правдоподобными, а также предположения[1427], в силу которых его заявление в меньшей степени заслуживает доверия, но, как бы то ни было, его заявление указывает на один источник среди прочих. Опубликованное в 1929 г. в Сирии при мандате Франции, когда армянский вопрос был похоронен и торжествовал кемализм, это журналистское исследование не имеет своей целью сведение счетов, но оно непоследовательное и потому непригодно для использования. Разоблачительная статья Агуни является заметно более обстоятельной, но автор подчеркивает то, что он публикует протокол одного тайного заседания иттихадистов «на основе точной информации, специально полученной для этих целей», и единственная дата, которую он приводит, это первый триместр 1915 г.[1428]. Тем не менее с оговоркой о том, что здесь мы приводим перевод протокола данного заседания, можно предположить, что оно проходило в штаб-квартире Нури Османийе под совместным председательством Мехмеда Талаата и Зии Гёкальпа. Присутствовали Мидхат Шюкрю, Еехаэддин Шакир и Мехмед Назим — Шакир и Назим выступали за систематическое уничтожение армян, тогда как «Хусейин Джахид, Кара Кемаль и Халил [Ментеше] предлагали ограничить [операции] границами трех провинций — Эрзурума, Вана и Битлиса, армянское население которых следовало депортировать на запад».

Талаат: «Я бы хотел напомнить своему брату Джахиду, что мы вступили в войну в полной уверенности в том, что мы выйдем из нее победителями. Сегодня немцы просят нас о помощи, но какие у нас есть гарантии о том, что после победы в войне они не оставят нас и не протянут руку помощи армянам грекам? Ибо мы не должны закрывать глаза на то, что они сосредоточили жизненные силы в этой стране, в силу их интеллекта и, в равной мере, их изобретательности и деловой хватки, фактически, во всем. Мы, с другой стороны, являемся служащими или должностными лицами».

Зия Гёкальп: «Мы должны учитывать, что Греция никогда не внушала нам доверия и рано или поздно она соберется пойти войной против нас. Если мы покончим с армянами, этим самым мы заставим замолчать всех наших врагов, и политика, которую мы проведем в отношении армян, станет ночным кошмаром для Греции, которая, безусловно, не захочет, чтобы свыше двух миллионов греков, проживающих в Турции, постигла судьба армян».

Кара Кемаль: «Я согласен с тем, что и Талаат, и вы можете быть правы, но также мы должны учитывать и противоположные мнения. Если мы, боже упаси, будем вынуждены проиграть войну, мы просто-напросто погубим себя своими собственными руками. Я знаю армян намного лучше вас: если мы пойдем им на небольшие уступки, выполняя одно из каждых пяти их требований, которые они могут предъявить, все еще остается возможность склонить их на свою сторону. Да, для подстраховки давайте организуем их депортацию, но давайте не будет уничтожать народ, который в один прекрасный день станет нам полезным после его обращения в ислам. Не забывайте, что согласно одному из положений устава нашей партии мы не можем заставить наших ответственных представителей в провинциях привести в исполнение решение, принятое здесь, если они откажутся. Давайте сначала узнаем их мнение, а потом примем важные решения».

Д-р Бехаэддин Шакир: «Я уже убедил своего брата Кемаля, что наши представители в провинциях одобрят наше решение, так как мы поддерживаем систему децентрализации».

Д-р Низим: «Удивительно слышать, что некоторые из наших товарищей все еще заступаются за армян, когда именно армяне делают жизнь нашей армии невыносимой в приграничных районах и мешают нам продвинуться на российскую территорию. В России, помимо регулярных, в армию вступают тысячи добровольцев, чтобы воевать против нас, в то время как тысячи армянских дезертиров просто встали и испарились. Мы обязаны решить армянский вопрос раз и навсегда, а именно стереть эту нацию с лица земли. Я считаю, что я также могу высказаться за Беха-бея: двое из нас могут выполнить это задание. Вы должны только принять это решение».

Халил: «Не забывайте, что эта война — игра в покер, в которой вам также нужно принимать во внимание такой вариант, что вы можете проиграть. Болгария все еще не прояснила свою позицию. Завтра она может восстать против нас, и Антанта, благодаря путям сообщения, которыми владеет Болгария, и средствами, которые она может предоставить Антанте в распоряжение, сможет не только оказать на нас давление, но и с помощью пути на Константинополь открыть дорогу Берлину и выиграть войну. Что мы выиграем, уничтожив армян? Радикальное решение армянского вопроса? Не правда ли, что, если Антанта одержит победу, Анатолия попадет в руки России? Я считаю, что истреблением армян мы только ухудшим послевоенное положение нашей страны, и в результате наша страна окажется в еще более жестких условиях».

Зия Гёкальп: «Германия заверила нас, что Болгария будет сражаться бок о бок с нами. Я даже не беспокоюсь на этот счет. Но что, если армянами манипулируют русские, разжигая внутренние беспорядки и усложняя нам задачу?»

Талаат: «Как министр внутренних дел я несу личную ответственность за те средства которые я решу необходимым использовать для решения армянского вопроса. Это правда, что сегодня они кажутся преданными нам, но завтра Дашнакцутюн может изменить свою тактику. Когда эта партия собиралась отложить проведение своего конгресса в Эрзуруме, мы спросили, собирается ли она выступить вместе с нами против России, если мы начнем с ней войну. Ответ, который мы получили, не обнадежил нас. Дашнакцутюн категорично ответила, что она не в состоянии поднять восстание против России на Кавказе. Что касается ее роли в Турции, она только советует армянам вступать в армию и помогать нашему правительству всеми возможными способами. Однако та же самая Дашнакцутюн тайно отправила добровольцев на Кавказский фронт в распоряжение ее основных лидеров»[1429].

Турецкие источники подтверждают, что изменение мнения некоторых членов Центрального комитета, таких как Зия Гёкальп, Мидхат Шюкрю и Кара Кемаль, которые выступали против «депортации армян», а также Халила (Ментеше) и Саида Халима[1430], по всей видимости, отразилось на перебранке, которая, предположительно, произошла на этом собрании. Если то, что было сказано, является выдумкой, то ее автор был как минимум очень хорошо знаком с участниками этой дискуссии.

Ужесточение мер против армян и реакция Патриархата в марте — апреле 1915 г.

Тщательное изучение степени насилия, совершаемого за пределами зон военных действий в марте — апреле 1915 г., является другим важным способом оценки постепенного изменения политики, применяемой властями Османской империи к армянам. Самым важным в этом отношении является особый режим, применявшийся в Зейтуне, городе, который никогда не отходил от своих принципов защищаться до последнего. В первый раз армия вторглась в Зейтун 13 марта. Официальная причина заключалась в том, чтобы заставить дезертиров из города сдаться. Эти дезертиры защищали не только себя, но также убили несколько солдат. 12 марта армия заняла другой знаменитый киликийский город — Дёртёл, — который оказал довольно упорное сопротивление во время «событий» 1909 г. Несколько взрослых мужчин были арестованы и отправлены в трудовые батальоны в Алеппо. Больше их никто никогда не видел. Таким образом, кажется, что где-то в середине марта власти, в рамках своей стратегии постепенного наращивания усилий, решили прежде всего нейтрализовать два армянских поселения, которые имели репутацию мятежных. Изучение фактов выявило усиление репрессии, сопровождавшейся довольно технически грамотными, дозированными угрозами. Следовательно, Саак Хабаян, католикос Киликии, не имел другого выбора, как заставить лидеров Зейтуна подчиниться требованиям властей. Другими словами, Зейтун попросили не сопротивляться, чтобы не подвергнуть опасности все армянское население Киликии в целом. Новый этап начался 31 марта, когда турецкие войска вошли в Зейтун и арестовали несколько местных видных деятелей и учителей[1431].

Другой важный звоночек, указывающий на намерения властей иттихадистов, прозвучал, когда Омер Наджи, один из основных лидеров КЕП, выехал из провинции Ван в Киликию. Там он провел несколько общественных собраний, а именно в Адане и Алеппо, на которых он убеждал мусульманское население мобилизоваться против «внутреннего врага». Следующий этап начался 29 марта в Алеппо, где Ахмед Кемаль осудил «восстание» армян Зейтуна и объявил, что он требует от военных властей предпринять меры, чтобы «наказать» их. В армянский город, в котором уже базировались турецкие войска с января — февраля 1915 г., было отправлено несколько отрядов. Жители Зейтуна, помнящие о своем обещании, которое они дали католикосу Сааку (который позже ругал себя за то, что попросил их разоружиться), сдались без битвы. Начиная с 8 апреля, 22 456 женщин и детей из города и окрестностей[1432] были депортированы в центральную Анатолию, в район Коньи/Султании[1433], или, в случае тех, кто был депортирован позже, в Алеппо и Дер-Зор, в сердце сирийской пустыни. Были ли эти первые меры насильственного переселения результатом решений, принятых КЕП в конце марта? Мы полагаем, что да. Дер-эз-Зор, выбранный в качестве конечного пункта назначения для мужчин, оставляет мало сомнений относительно судьбы горцев из Зейтуна. Хотя КЕП продолжал маскировать свои намерения путем представления этих операций в качестве особых вмешательств, очевидно, что в первую очередь он пытался уничтожить районы, которые, вероятнее всего, оказали бы сопротивление после того, как цели партии стали бы известны.

Что касается главарей младотурок, первая половина апреля 1915 г. была своего рода интерлюдией, во время которой они предприняли предварительные меры, необходимые для их плана по уничтожению армян. Однако они постарались сделать так, чтобы они были не такими очевидными. К таким мерам, несомненно, относится обыск армянских домов в Мараше и Хаджине, проведенный 3 апреля в поисках оружия, за которым последовал арест многих местных сановников, прибытие 8 апреля эмигрантов из Боснии в деревни, расположенные вокруг Зейтуна, и пожар, разбушевавшийся в тот же день в знаменитом монастыре, высоко расположенном над городом[1434].

На протяжении всего апреля количество жестоких насильственных деяний, происходивших в вилайете Сивас, неуклонно росло, включая незаконные аресты политических лидеров и методические грабежи деревень бандами уголовников[1435]. Впечатление, что эта постепенно нарастающая жестокость была неотъемлемой частью политики провокаций, контролируемой властями страны, усилилось и окончательно сложилось, когда события, происходящие одновременно в вилайетах Эрзурум, Ван и Битлин, были соединены воедино.

По крайней мере, таковым было чувство, которое преобладало в Армянском патриаршестве, которое получало все в большей степени тревожные донесения из своих епископств в провинциях. Патриаршество потребовало у властей объяснений или возлагало надежды на немцев в том, что они помогут им. Среди редких зарубежных контактных лиц армянского руководства был доктор Мордтманн, переводчик из немецкого посольства, который занимался делами армян. Он часто встречался с патриархом Завеном, чтобы проверить настроение армян. Во время одной из их бесед Мордтманн спросил патриарха, почему армяне симпатизируют Тройственной Антанте[1436]. В другой раз он предложил патриарху опубликовать бюллетень, призывающий армянских добровольцев на Кавказе отказаться сражаться в российских войсках[1437]. Однако наиболее разоблачающим действием, предпринятым Мордтманном, было то, когда 24 апреля он пришел к Завену в апартаменты в Галате, чтобы предложить ему отправить представителей турецко-армянско-немецкого пропагандистского комитета в провинции для проведения там работы по восстановлению дружественных отношений между турками и армянами[1438]. Это могло быть показателем того, что Мордтманн все еще не знал о намерениях министра внутренних дел Талаата-паши, который этим вечером готовился к арестам столичной армянской элиты. Однако немецкий дипломатический документ указывает на то, что 24 апреля в посольстве Германии в Константинополе между Мордтманном и генералом Пассельтом, командующим гарнизоном в Эрзуруме, состоялся разговор. Генерал подтвердил, что армяне могут оставаться в своих домах, «если турки не окажут на них давления», так как их поведение является «безупречным»[1439]. То есть переводчик уже знал о правительственном плане депортации. Несомненно, он пытался решить, является ли эта мера оправданной, когда он делал свое предложение патриарху и Зограбу. Должно ли его вмешательство считаться последней попыткой спасти армян? Сомнительно. Наиболее вероятно, что он хотел проверить настроение армянских лидеров или пытался выяснить, как много они знают.

«События», происходящие в Киликии и в других местах, вынудили патриарха вызвать Петроса Халаджяна 1 апреля 1915 г. и попросить его поговорить с партийным руководством младотурок, чтобы «они пощадили гражданское население»[1440]. Из этого мы можем сделать вывод, что патриарх уже знал, хотя это и не точно, что планировали в кабинетах на улице Нури Османийе. 9 апреля 1915 г. П. Халаджян снова пришел на встречу с патриархом, чтобы сообщить ему об ответе Талаата. Министр внутренних дел сказав что он с глазу на глаз поговорит с Энвером насчет политики, которой нужно придерживаться в отношении армян. 13 апреля Халеджян встретился с патриархом еще раз. У него была новая информация: он снова виделся с Талаатом. Министр, который, как он сказал обсудил этот вопрос с Энвером в промежутке между сессиями, сообщил ему с определенной долей цинизма: «В провинциях не могут происходить убийства, потому что правительство не потворствует им»[1441]. Однако, как позже писал патриарх, информация, которую получало патриаршество через различные каналы (в некоторой степени запоздалая), несмотря на строгую цензуру, указывала на обратное. Армянское население все еще продолжало обеспечивать армию одеждой и различного рода поставками также оказывая солдатам медицинскую помощь и помогая им заботиться о раненых. В то же самое время жесткие реквизиции сравнимые с грабежами, только набирали свой ход[1442]. Разговор с министром внутренние дел, который запросил патриарх, состоялся через несколько дней, 21 апреля 1915 г. Талаат заверил Завена, что иттихадистская организация не намеревается проводить такую политику в отношении армян, что армянские солдаты были разоружены в результате необдуманного решения и что у него нет никаких сведений об убийствах, совершенны» в провинции Эрзурум[1443]. Эти заверения не убедили прелата, который 23 апреля 1915 г созвал собрание Смешанного совета, на котором также присутствовали депутаты парламента и сенаторы Зарех Дильбер, Григор Зограб, Вардгес Серингюлян, Арутюн Бошгезенян и Овсеп Мадатян. Патриарх рассказал обо всех расправах, которые недавно произошли в Кайсери, Муше, Битлисе, Ване, Дёртёле и Зейтуне. Он подчеркнул, что это является очевидным доказательством неприязни и злого умысла и что это обусловлено тем, что правительство не доверяет армянам. Все присутствующие повторно подтвердили, что необходимо продолжать убеждать правительство, как это делает патриарх, в том, что армяне преданы Османской империи. Зограб призвал всех присутствующих делать все возможное, чтобы уменьшить степень враждебности правительства к армянам. Он предложил им составить меморандум, чтобы его подписали все депутаты и сенаторы, в котором будут перечислены все недавние события с подтверждающей документацией. В конце этого дня Зограб и Дильбер были назначены для написания этого текста[1444]. Составленный ими документ, представленный на собрании, проводившемся 26 апреля 1915 г. в Галате, начинался с перечисления арестов, которые только что произошли в Стамбуле. «Армянский народ, — гласил этот документ, — не понимает, почему правительство относится к нему с подозрением», добавляя, что «это ошибка — приписывать политическую подоплеку случаям дезертирства армянских солдат» и что армяне «боятся, что насилие, причиняемое им, ведет к всеобщему уничтожению»[1445]. Следует отметить, что кампания в прессе против армян еще не началась, даже если описание правительством иттихадистов проблем, возникающих в провинциях, характеризовалось незамаскированной необъективностью.

Аресты армянской элиты 24 апреля 1915 г.

Облава на армянскую элиту столицы, имевшая место 24–25 апреля, коснулась нескольких сотен человек; не только активистов партий Дашнак, Гнчак и Рамгавар, но также и наиболее выдающихся армянских журналистов, а также писателей, юристов, врачей, директоров средних школ, священников и торговцев[1446]. Нескольким лицам, включая Себуха Агуни и Ерванта Отияна, удалось избежать этой облавы: их арестовали позднее. На свободе оставили двух знаменитых армянских лидеров, депутатов парламента — Зограба и Серингюляна. Ранним воскресным утром 25 апреля оба эти депутата, которых проинформировали о произведенных этой ночью арестах, в частности об арестах лидеров дашнаков Акнуни, Р. Зардаряна и К. Пашаяна, вместе пришли в дом Талаата с просьбой об аудиенции с зелью получения объяснений. Талаат тянул зремя. Зограб с некоторой горечью написал в своем дневнике, что «АРФ, после работы бок о бок с иттихадистами и в их интересах, теперь получает от них удары»[1447]. Он бился об заклад, что знает, по какой причине он все еще на свободе, но не указал эту причину. Мы склонны полагать, что его вместе с его коллегой Вардгесом держали в запасе, так как правительство опасалось того, что события могли принять неблагоприятный для империи оборот: 25 апреля французские и британские войска начали высаживаться в проливе Дарданеллы, в Галлиполи и были ускорены приготовления к переводу правительства в Эскишехир. После увиливаний и маскировки своих истинных целей в течение нескольких недель с целью прояснения вероятности реакции армян, иттихадисты в конце концов решили перейти к действиям. Первым шагом была нейтрализация армянской элиты.

Вполне очевидно, что эта операция, в которой были задействованы несколько сотен государственных представителей, была тщательно подготовлена. Согласно отчетам, которые справочное бюро Патриархата добыло после Мудросского перемирия, министр внутренних дел создал (в неустановленную дату; мы можем предполагать, что это было в феврале — марте) специальный комитет, ответственный за контроль в столице и провинциях всех этих аспектов плана младотурок, которые касались административных и полицейских методов. Данный комитет непосредственно подчинялся КЕП[1448], а в его состав входили наиболее известные члены КЕП: генеральный директор бюро государственной безопасности, а позднее — глава столицы — Исмаил Джанболад[1449], глава отдела государственной безопасности при Министерстве внутренних дел Азиз-бей, заместитель министра этого же министерства Алиф Мюниф, начальник полиции столицы Бедри-бей, помощник Бедри — Мустафа Решад[1450], с начала 1915 г. по июнь 1917 г. занимавший пост главы департамента по политическим вопросам при национальной полиции, еще один соратник Бедри — помощник начальника полиции в Константинополе Мурад-бей[1451]. Именно эти государственные служащие ответственны за составление списков членов армянской элиты, которых надлежало арестовать 24 апреля. По правде говоря, за этими армянами следили неделями. Согласно мемуарам журналиста Ерванда Отяна, арестованного несколькими неделями позднее, слухи по поводу того, что полиция составляет «список армян, подлежащих высылке», уже передавались из уст в уста в армянской общине Стамбула[1452]. Отян также сообщает, что когда он узнал об арестах в городе дашнаков, включая членов редакционной коллегии «Азатамарта», он предположил, что это были просто «частные случаи». Но в ходе следующего воскресного дня, 25 апреля, его иллюзии постепенно развеялись, когда он узнал, что среди арестованных прошлой ночью лиц есть такие известные личности, как Теодик, Барсег Шахбаз, Даниэл Варужан, депутат парламента Саргис Минасян, Назарет Тагаварян, д-р Торкомян, Бюзанд Кечян, Тигран Калекян, Арам Антонян. Себух Агуни, Акнуни, Хажак, Микаэль Шамданджян, д-р Джелал, директор психиатрической клиники при госпитале Сурб Пркич — д-р Погосян, Гайк Ходжасарян, отец Григорис Балакян, отец Комитас и другие[1453].

26 апреля 1915 г. объединенный совет рассмотрел меморандум, подготовленный Зограбом. Он обращался к правительству с просьбой менее жестокого обращения с армянами «из уважения к памяти о тысячах армянских солдат, погибших, защищая османскую родину». Затем совет избрал четырех делегатов для встречи с великим визирем Саидом Халимом — патриарха, президента политического совета д-ра Григора Давидяна, Григора Зограба и президента религиозного совета — архиепископа Егише Туряна[1454]. Отвечая на протесты армянских лидеров, Халим заявил, что в разных населенных пунктах, в частности в Ване, были обнаружены оружие и боеприпасы и что правительство с учетом этой угрозы приняло решение о нейтрализации политических активистов. Зограб возражал, указывая на то, что несправедливо было так обращаться с армянами в то время, как армянская община с момента всеобщей мобилизации демонстрировала глубочайшее осознание своих обязательств, и что армяне исполняли свои обязанности как граждане и как солдаты, что, несмотря на претерпеваемые ими обиды, они зачастую решали не протестовать, что несправедливо было заставлять гражданское население страдать за небольшие нарушения и что этих людей не следовало так излишне оскорблять[1455].

Сразу же после этого спора с великим визирем делегация встретилась с министром внутренних дел Талаатом, который встретил армян в компании председателя Сената — Рифат-бея. Талаат избрал уверенный тон. «Все те армяне, — заявил он, — которые своими речами, письмами или действиями шли или однажды могут прийти к созданию Армении, должны рассматриваться в качестве врагов государства и, с учетом сложившихся обстоятельств, должны быть изолированы», когда же делегаты указали на то, что среди депортированных 24 апреля были люди, которые не имели ничего общего с национальным вопросом, министр ответил, что ему не было известно о том, «были ли допущены ошибки», как в случае с незадачливым поваром Абрахамом-пашой, и что этот вопрос будет изучен, а невиновные освобождены. Он удосужился добавить, что он продолжает верить в армян и что «принятые меры касаются лишь членов политических партий». «Очевидно, — заявил он, — у нас нет признаков наличия действительных действий против государства, но в интересах государственной безопасности было принято решение об изолировании партийных активистов и о роспуске партий». Армянские делегаты указали на то, что «бессмысленно было изучать дело каждого отдельного депортированного в условиях отсутствия доказательств того, что политические партии строили заговор против государства», и что, соответственно, они ратуют за «возвращение их всех». «По этому поводу, — пишет патриарх, — Талаат вызвал начальника полиции в присутствии армян, и было заявлено, что впредь больше не должно быть никаких арестов»[1456].

Было установлено, что аресты были не так хорошо подготовлены, как они могли бы, и что среди задержанных были люди, чьи имена случайно совпали с именами тех, кто был истинной целью этих репрессий, равно как и другие люди, не имевшие никакого отношения к кругам армянских активистов, которые были арестованы и депортированы беспричинно. Более того, список арестованных включал ряд очень известных лиц, в отношении которых можно было говорить о том, что они вне всяких подозрений: например, главный редактор выходящей на турецком языке газеты «Сабах» Диран Келекян, который, как мы знаем, сотрудничая с Бехаэддином Шакиром, оказывал Комитету партии/КЕП немалые услуги, когда эта партия была в оппозиции[1457]. Что же касается заявлений о том, что министр внутренних дел сделал с армянскими делегатами, то они демонстрируют классическую стратегию КЕП, направленную на осуществление его плана «не раскрывая свои карты» с тем, чтобы переубедить своих жертв или заставить их строить.

Как только армян Константинополя арестовали и запретили им находиться в империи, их направили в два места для заключения. Одно из них, Айяш, представляло собой вилайет Ангоры, в двенадцати милях к западу от города, другое место находилось в Чанкири, в шестидесяти милях на северо-восток от Ангоры, в вилайете Кастамону. Эти операции проходили в несколько этапов: арест, дома или на работе, агентами бюро национальной безопасности и департаментом полиции; подтверждение личности в штаб-квартире бюро национальной безопасности; задержание на сутки и более в центральной тюрьме Стамбула; перевод под эскортом полиции на железнодорожную станцию Хайдар Паша в азиатской части столицы; перевозка железной дорогой в Ангору за счет депортированного.

В Ангоре армян, которым запретили оставаться в стране, делили на две группы: «политические пленные» или те, кого таковыми считали — около ста пятидесяти человек — направлялись в Айяш; «интеллигенция» — которых также было около ста пятидесяти человек — находилась под наблюдением в Чанкири, но им было позволено свободно передвигаться по городу при условии ежедневного отмечания в местном отделении полиции. Таких важных людей, как Акнуни, Рубен Зардарян, Арутюн Шагригян, Гайк Тирякян, д-р Левон Пашаян, Хажак, Мурад (Бояджян), Арутюн Джангюлян и Нерсес Закарян — лидеров дашнаков и гнчаковцев — а также депутата парламента Назарета Тагаваряна интернировали в Айяш. Этих интернированных лиц селили в многочисленные бараки, которые несколькими разделительными стенками делились на две «спальни». Согласно заявлениям Бюзанда Бозаджяна, одного из выживших из группы из Айяша, выходит, что в Айяш был направлен некий делегат иттихадистов для бесед с лидерами дашнаков — Акнуни и Пашаяном. Содержание их бесед осталось в секрете, но Бозаджян указывает на слухи о том, что этот делегат от младотурок вновь предложил лидерам армян сотрудничать с турками в борьбе против русских. Предположительно, Акнуни ответил, что прежде всего их следует освободить. Однако эта информация противоречит показаниям еще одного задержанного — д-ра Погосяна: по его мнению, это было лишь обычным допросом, целью которого, вероятно, являлась проверка того, действительно ли интернированный является дашнакским лидером Акнуни[1458].

Для прояснения картины обстоятельств, при которых проходили аресты элиты армян в столице, нам следует рассмотреть случай д-ра Погосяна, врача, арестованного в своем доме 25 апреля, примерно в два часа ночи. Трое «полицейских» «вывели его», препроводив в офис начальника полиции под предлогом того, что тот болен и нуждается в оказании неотложной помощи (разумеется, в ходе тех арестов часто использовались такие уловки, выдуманные для сокрытия истинных целей полиции). Производившие арест полицейские, встретив нежелание Погосяна покидать свой дом в столь поздний час, в конце концов продемонстрировали свое намерение применить силу. В аресте Погосяна проявляется коварство Османской империи. Поскольку он имел ранг офицера в органах системы здравоохранения, его доставили в тюрьму Министерства военных дел на площади Султан Баязед и содержали в помещении для офицеров. Там к нему присоединился д-р Бардизбанян, главный редактор «Азатамарта» (позднее эти двое снова увидятся в Айяше). Затем Погосян предстал лично перед Исмаилом Канболатом, генеральным директором бюро государственной безопасности и человеком, который охарактеризовал Погосяна как «прирожденного преступника». Когда же доктор выразил протест по поводу своего ареста, который был абсолютно незаконным, так как в его обоснование не было предъявлено никаких обвинений, Канболат пришел в ярость: «Если бы я убил тебя здесь как пса, кто бы стал тебя искать? Если бы уничтожил всю армянскую расу, что я и намереваюсь сделать, кто бы привлек меня к ответственности? Я полагал что ваш народ разумный. Но вы все тупые, один глупее другого. И вы думаете, что Европа собирается призвать меня к ответу? Вовсе нет: европейцы не такие безрассудные, ка, вы. Выметайся отсюда». Погосян, видимо будучи не особо задет этими словами, ответил: «Ты можешь убить меня и всех армян. Нс будь уверен в том, что если ты сделаешь это, то этим самым убьешь Турцию»[1459].

Такой, по всей видимости, достоверный разговор явным образом отражает взгляды лидеров младотурок по состоянию на конец апреля 1915 г. Вынужденные долгое время скрывать свои эмоции, дабы избежать подозрений со стороны армян, теперь они, похоже, почувствовали, что настало время развеять иллюзии, которыми долгие годы жили их жертвы.

В четвертой части данного исследования мы увидим ту участь, которая была уготована элите армян провинций, а также всем депортированным в Айят и Чанкири. В этом мы можем убедиться сами, изучив «секретную информацию, поступившую 1 мая 1915 г. в Патриархат из провинций: там прокатилась огромная волна арестов. Зограб, которого не депортировали вплоть до 2 июня, задавался вопросом, «на какое же число запланированы массовые убийства армян?»[1460]«Ибраносян и Братья», одна из крупнейших компаний Турции, вдруг обнаружила 9 мая что директора всех ее подразделений в провинциях были арестованы[1461]. Это послужило знаком того, что теперь иттихадисты приступили к претворению в жизнь своих «экономических» планов.

Суд над гнчаковцами, или «Вина» армян

По словам патриарха Завена, все меры предосторожности, принятые правительством, чтобы избежать волнений среди армян столицы, оказались бесполезными из-за объявления о «мятеже» в Ване[1462]. Если бы нас попросили назвать событие, побудившее Иттихад привести в действие свою программу геноцида именно 24 апреля, нам бы пришлось ответить, что «мятеж», который он запланировал в Ване, представлял собой идеальное алиби для них. Другими словами, КЕП выбрал, по его мнению, подходящий момент для решения проблемы, которую представляло в их глазах присутствие армян в Турции. В этой связи он собрал материал, который дал ему возможность дополнить свои действия сильной пропагандистской кампанией. Данная пропаганда даже сегодня составляет ядро «турецкой версии истории», которую некоторые иначе называют ревизионистской позицией.

Первый признак того, что власти намеревались продемонстрировать, что «армяне» виновны в противоправном поведении разыгрывании протеста против перехода на сторону политического противника и в мятеже в Ване, появился 28 апреля 1915 г., когда председательствующий судья военного суда Стамбула объявил о том, что лидеров Гнчака, большинство которых находилось за решеткой с конца июля 1914 г., обвинили в нарушении общественного порядка и подсевной деятельности»[1463]. В каком-то смысле это был суд над всеми армянами. Это придает действиям властей юридическую законность, также предоставив им возможность формального выражения критики в отношении армянского народа.

Незадолго до полудня 11 мая двадцать восемь обвиняемых, двое из которых, Степанос Сапах-Гулян и д-р Вараздат, были «беглецами от правосудия» и поэтому осуждены заочно, предстали перед военным судом под руководством генерала Нафиза-бея. Двое говорящих по-армянски переводчиков также заняли свои места в зале, Сурейя-бей и Мустафа Решад-бей, глава Департамента по политическим делам национального управления полиции[1464]. Обвиняемых удивило присутствие «личного судьи» («техарри мемури»): им был Артур Есаян, также известный как Аршавир Саакян[1465], человек, раскрывший секретные решения конгресса Гнчака в Констансе в декабре 1913 г. Министерству внутренних дел. В своей вступительной речи председательствующий судья выразил сожаление о том, что обвиняемым пришлось десять месяцев ждать суда в тюрьме; он также напомнил им, что «поскольку османское правительство предоставило всем османцам право свободного выбора политической партии, я заявляю, что мы не считаем факт принадлежности к партии Гнчак [основанием] для обвинения». Сочетая обходительность с настойчивостью в соответствии с буквой закона, он также пообещал обвиняемым, что у них будет право на объяснение своих действий и защиту и что суд будет справедливым. Активисты Гнчака в ответ отметили, что выдвинутые против них обвинения основаны по большей части на содержании их устава и программы в форме, которую они избрали до восстановления Конституции в июле 1908 г.[1466]. Однако во время второго заседания суда, состоявшегося 15 мая, в судебный протокол были внесены некоторые крайне компрометирующие документы: из них выяснилось, что некоторые члены СДПГ планировали организовать самооборону среди армян и что они также стремились свергнуть иттихадистское правительство[1467].

Обвинение, зачитанное на пятом заседании суда, включало следующие пункты: 1) сепаратистский заговор; 2) план по созданию «автономной или независимой Армении»; 3) заговор по организации мятежей; и 4) заговоры с целью террора, тщательно разработанные при пособничестве «предателей» (намек на полковника Садыка и генерала Шериф-пашу). Тем не менее на шестом заседании суда, состоявшемся 26 мая, в судебный протокол была внесена важная информация о несогласии центрального комитета Гнчака Турции с решениями конгресса Констанса. На его третьей генеральной ассамблее, проходившей в Стамбуле с 24 июля по 8 августа 1914 г. с участием тридцати одного делегата от местных комитетов, СДПГ Турции объявила конгресс Констанса вне закона; она не набрала кворума, поскольку из шестидесяти четырех ветвей СДПГ в Османской империи на нем было представлено всего семнадцать[1468]. Можно, конечно, предположить, что позиции, принятые на этой третьей генеральной ассамблее, которые были озвучены в августе 1914 г. и еще раз официально известили о желании Гнчака Турции действовать в рамках закона, были мотивированы арестами активистов партии в середине июля. Но это означает игнорирование того факта, что конгресс Констанса четко исключил большинство турецких ветвей партии и пытался навязать позиции, с которыми, и это было абсолютно понятно, не согласятся османские активисты Суд признал эти факты, вместе с тем отметив, что некоторые турецкие ветви партии поддержали позиции Констанса.

Последнее заседание заслуживает особого внимания, поскольку оно дает абсолютно четкую иллюстрацию характера антагонизма между «турками» и «армянами». В своей вступительной речи заместитель председателя военного суда, Черкез Хуршид, сказал, что его тронул «безграничный патриотизм» обвиняемых, хотя он и не понимал, что заставило людей, «полных жизни и энергии», пробить «тупик». «Вы, — добавил он, — страдали ради борьбы против несправедливости; мы, со своей стороны, всегда считали, что частные тенденции должны отдать дань тягостным обязанностям, которые руководят миром. Именно в этом наши пути расходятся»[1469]. Данная неожиданная формулировка точно суммирует две столкнувшиеся логики: логика государства или тех, у кого в руках власть, — это всегда та логика, «которую стоит уважать».

Уважение, которое таким образом суд продемонстрировал в отношении обвиняемых, не могло остаться без их внимания. В своем ответе Парамаз, который находился на скамье подсудимых в качестве лидере гнчаковцев, признался, что он был тронут словами Хуршида-бея. Он также отметил то как усердно сражались он и его товарищи «за счастье своей бедной страны», сколько крови они пролили и сколько они понесли жертв «для того, чтобы сделать братство между турками и армянами реальностью» и «создать атмосферу взаимного доверия между ними». «Тем не менее, — продолжит он, — вы, своим безразличием, осудили наши огромные усилия как бесплодные и намеренно преследовали [цель] истребить нас, забывая, что ликвидация армян равносильна уничтожению Турции. Именно вы потворствовали преступлениям и грабежам стремились подавить любое выражение нами протеста. Веками вы жили за счет нашей крови, но никогда не хотели дать фонтан, из которого бьет право оставаться твердыми и создавать. Вы подавляли нас, когда, будучи слабовольными райа [членами порабощенной группы], мы переносили все это низкопоклонство с терпением отчаявшихся людей. Вы терроризировали нас в тот день когда мы решили потребовать средств к существованию за половину жизни от наши» хозяев. Вы пришли в ярость, когда мы стремились взрастить семена западной цивилизации на востоке с тем, чтобы обеспечить к наше, и ваше будущее. Вы начали убивать нас, когда в один прекрасный день мы решили занять позицию, которая позволила бы нам уважать себя. Вы объявили нас вне закона, когда мы стремились воспользоваться правами, которые нам дала урезанная конституция Мидхата. Среди групп, составляющих Турцию, мы были самыми преданным и продуктивными, и именно нас вы больше всего заставили страдать. Даже сегодня размахивая обвинением в том, что мы стремимся создать независимую Армению, во хотите нас подавить»[1470].

Трудно найти лучшее описание характера отношений между армянами и туркам в последние годы Османской империи, сочетания близкой привязанности и взаимного раздражения. Но такой красноречивый обмен между судьей и лидером Гнчака был также похож на последний обмен перед разрывом, навязанным Центральным комитетом младотурок. Двадцать обвиняемых были приговорены к смерти за «государственную измену и сепаратизм». Около половины четвертого утра 15 июня 1915 г. они были повешены в суде Военного министерства в атмосфере строжайшей секретности. Более того, смертный приговор был официально объявлен только 17 июня[1471].

Во время суда гнчаковцев была запущена серьезная кампания в прессе. Во главе прессы, конечно, стояла младотурецкая ежедневная газета «Танин». Руководимая влиятельным Гусейном Джахидом, она стремилась показать опасность, которую представляли армяне как группа. 9 мая «Танин» начал публикацию серии статей под названием «Грандиозный заговор»; он вращается вокруг плана, не принятого лидером оппозиции в изгнании, генералом Шериф-пашой, его сторонниками, по свержению иттихадистского правительства и убийству младотурецких министров. Статья утверждает, что санный «заговор» был разработан по инициативе видных антитурецких европейцев, которые хотели «вбить клин между Турцией и Арменией». Но прежде всего, в ней говорилось о том, что армяне были сильно вовлечены в заговор: гнчаковцы Степанос Сапах-Гулян, Парамаз и Вараздат были, по общему мнению, ключевыми игроками, наряду со знаменитым полковником Садыком, организатором государственного переворота в июле 1912 г. и возмездия иттихадистов[1472]. Арам Антонян отмечает, что публикация этих статей, обвиняющих гнчаковцев — «армян» — в участии в заговоре против «государственной безопасности», расшевелила уже тлеющую враждебность в отношении армянского населения столицы, отравляя атмосферу. Статьи обвиняли Сапах-Гуляна, в частности, в отправке террористов в Стамбул, по требованию Шериф-паши, чтобы убить иттихадистских лидеров и захватить власть; за «оказанные услуги он получил экономический и финансовый портфель в новом правительстве»[1473]. Не трудно догадаться о цели этих статей, изобилующих неправдоподобными деталями: младотурки пытались дискредитировать как оппозицию, так и армянских «конспираторов», раскрывая обширный «сценарий», срежиссированный против их партии Одновременная публикация в той же газете нескольких статей некоего Мехмеда Мидхата (в действительности псевдоним, использованный «предателем» Аршавиром Саакяном), который настаивал на соучастии лидеров Гнчака и Шериф-паши[1474], вероятно, не имела никакой иной цели, кроме как подчеркнуть ключевую роль, которую сыграли в этом деле армянские активисты.

Со своей стороны, Сапах-Гулян, который был одной из главных мишеней этих обвинений и был приговорен к смерти заочно военным судом Стамбула в мае 1915 г., подтверждает, что после покушения на жизнь Шериф-паши в Париже в 1913 г., которое, вероятно, устроил Иттихад, принц Сабахеддин установил дружеские отношения с иттихадистами; ему позволили жить, поскольку он считался возможной альтернативой правящему султану. Что наиболее важно, Сапах-Гулян также рассказывает о том, что весной 1915 г., когда Османская империя была погружена в кризис, Талаат вызвал Сабахеддина и Шериф-пашу в Вену, где Сабахеддин и его сторонники должны были принять власть, если Антанта сумеет взять под контроль столицу. Сапах-Гулян даже разъясняет, что «именно их арабский друг Назир Азури» сообщил им об этих закулисных маневрах[1475].

У нас нет других источников информации по этим переговорам; однако в свете того, что мы знаем об обычных методах работы младотурок, оценка Сапах-Гуляна вызывает доверие. Добавим, что попытка убийства Талаата и Энвера была задумана в конце 1913 — начале 1914 г., после покушения на Шерифа, но что война вспыхнула до того, как ее можно было бы осуществить. Другими словами, Иттихад запустил кампанию в прессе вокруг дела, которому было уже больше года; целью было, без сомнения, поддержать пропаганду, направленную на то, чтобы сделать армян «внутренним врагом», давая контекст для суда Гнчака, законного компонента кампании Иттихада. Для младотурок оказалось трудным разыграть спектакль в зале суда, который помог бы им избавиться от своих дашнакских «союзников». Дашнаки неуклонно стремились сгладить провокации, организованные представителями Иттихада в провинциях; таким образом, Иттихад был вынужден прибегнуть к менее «правовым» методам, чтобы уничтожить лидеров АРФ, таким как уловки или тонко завуалированные убийства посреди хаоса войны.

Из длинного списка обвинений, официально выдвинутых против армян османским Министерством внутренних дел, упомянем для примера очевидные факты, приведенные для оправдания, без сомнения, самых страшных из крупномасштабных расправ, совершенных летом 1915 г. в отношении армян казы Богазлян и окружающих областей, включая вилайет Ангора. «Внушительные армянские банды атаковали мусульман. Перед переселением армяне пытались уничтожить дома и города, которые они покидали, разжигая огромные пожары»[1476]. Автор этих строк явно не напрягал воображение. На суде над ответственными за эту резню, во время которой в течение нескольких дней было убито более шестидесяти пяти тысяч человек, — этот суд начался в феврале 1919 г. и был менее напряженным, чем те, что прошли в дни «национального движения» в Анатолии, — важный свидетель дал показания в пятницу, 21 февраля 1919 г., значительно пролившие свет на «армянский мятеж». Когда один из судей спросил полковника Шахабеддина, начальника 5-й дивизии, приписанной к этой территории, сколько солдат он отправил для подавления мятежа после того, как он о нем узнал, Шахабеддин признал, что отправил двести солдат. Когда председательствующий судья затем спросил о характере этого мятежа и количестве мятежников, Шахабеддину потребовался перерыв, чтобы он смог собраться и признать, что «было пять или шесть армянских мятежников, которые нашли убежище в горах»[1477]. Кроме того, дальнейший допрос показал, что «мятеж» из пяти или шести человек произошел после «перемещения» армянского населения[1478].

Еще одно серьезное обвинение имело отношение к армянам региона Кайсери, где в соответствии с отчетом официальной пропаганды: «Власти Империи обнаружили бомбы, оружие, порох и коды для шифрования секретной корреспонденции, предназначавшиеся для революционеров, а также иные документы. Было доказано, что движение возглавлял армянский примас; кроме того обвиняемые признались, что конфискованные бомбы предназначались для борьбы за независимость Армении»[1479]. Информация, собранная во время досудебного расследования о данном «викарии», епископе кесарийском Хосрове, была, тем не менее, не столь категоричной. В начале лета 1914 г. Хосров отправился в Эчмиадзинский монастырь для посвящения в епископы армянским католикосом. Именно на этом основании — поездка во вражескую страну, как было указано в обвинении, — почти год спустя, весной 1915 г «армянский епископ Кайсери, Хосров эфенди», попал под подозрение в «сотрудничестве с революционными движениями». Военный суд опасался, что его «прерогативы в части юрисдикции» были слишком узкими, чтобы позволить ему рассмотреть это дело — что Хосров не может быть привлечен к суду из-за своего статуса духовного лица[1480]. Тем не менее, ожидая начала процесса в отношении епископа, военный начальник Кайсери выразил опасения, что прелат использует время, имеющееся в его распоряжение «чтобы посеять беспорядок и провести пропаганду». Поэтому он предложил отправить Хосрова в изгнание[1481]. Довольно быстрый суд над епископом завершился через неделю после его ареста; выяснилось, что «армянский епископ Кайсери, Хоеров эфенди, был информирован о революционных приготовлениях»[1482], что означает, что он не находился во главе армянских революционеров», как об этом заявила правительственная пропаганда через несколько месяцев после суда над ним. На этом основании суд выяснил, что в деле священника «были смягчающие обстоятельства», и «приговорил его к 13 годам заключения в крепости»[1483]. Странно, но когда начальник 5-го армейского корпуса сообщил военному министру о вердикте, занесенном по делу армянского епископа Хосрова эфенди, он изобразил епископа как одного из тех, кто вдохновлял подготовку к революции и революционные движения, созданные для определения будущего армянского государства», опровергая условия решения суда в отношении священника[1484]. Это дополнительное решение суда, несомненно, было разработано, чтобы удовлетворить военного министра, поскольку он изменил данный приговор на смертный приговор вскоре после суда, после чего Совет министров, в конце концов, заменил наказание священнику на пожизненное заключение 20 июля 1915 г.[1485]. В любом случае, Хосров был одним из большого количества духовных лиц, убитых в последующие месяцы[1486].

Революционеры Кайсери, упомянутые в специальной брошюре Министерства внутренних дел, были сами активистами Гнчака. Согласно отчету Мануэля Мкряна, аптекаря из Эверека, примерно триста этих армян содержались в гражданской тюрьме Кайсери в апреле — мае 1915 г.; ноги большинства из них были отбиты дубинками. Где-то в мае Мкряна также отправили в военную тюрьму Кайсери для лечения серьезных ранений заключенных. Там он обнаружил парламентского депутата и лидера Гнчака Мурада (Амбарцума Бояджяна), которого недавно перевели в Кайсери из Айяша, где содержались «политические» заключенные, депортированные из Стамбула. Мурад отказался от нового раунда допроса со стороны мутесарифа, отметив, что он уже сказал Талаату все, что он мог сказать. За такой возмутительный поступок его пытали раскаленным утюгом. Аптекарь предоставил нам детальное описание последствий[1487]. Бояджян получил некоторое лечение перед тем, как его повесили немного позже ночью[1488].

Кого-то может удивить то, как армяне Кайсери, говорящее по-турецки меньшинство, в окружении мусульман, превратились в разрушительную силу и вступили в борьбу «за независимость Армении».

Формулировки, использованные для описания сопротивления со стороны некоторых армянских жителей Шабин Карахисара, также несколько своеобразны: «В начале июня этого года армяне атаковали город Шарки Карахисар, внезапно и без каких-либо причин, сжигая мусульманские районы. Восемьсот мятежников, которые забаррикадировались в городской цитадели, отказались слушать отеческий совет и примирительные предложения имперских властей. Они несли ответственность за смерть ста пятидесяти человек, включая начальника жандармерии»[1489]. Мы еще вернемся к судьбе этих людей, которые, как говорят, атаковали собственный город, окопавшись в его цитадели.

В заключение, кампания младотурок по представлению армян, как коллективно виновных, часто эксплуатировала старые факты, — иногда обращаясь к периоду до революции 1908 г., — которые обновлялись, где это было необходимо, чтобы адаптировать их к настоящим целям; младотурки также применяли все доступные средства, чтобы использовать самую незначительную деталь, способную доказать «предательство» армян. Таким образом, Иттихад сумел не только нарисовать правдоподобную картину «внутреннего врага», но также и настроить население против «предателей», тем самым готовя их к тому, чтобы стоять и наблюдать за массовым насилием без растерянности или даже участвовать в нем.

22 апреля и 6 мая, то есть дважды в течение двух недель, был провозглашен декрет о конфискации оружия у гражданского населения; в декрете также говорилось, что все, у кого есть оружие, должны передать его военным в течение пяти дней, за исключением лиц, имеющих специальные разрешения, выданные военными властями[1490]. Это было реальным началом кампании по преследованию армян Османской империи. С приказом о конфискации, который официально применялся в отношении всего населения был фактически найден предлог для легализации насилия. Теперь участились полицейские рейды в столице, а также в провинциях. И снова Иттихад продемонстрировал великолепное воображение в деле сокрытия целей за тем, что может показаться почти стандартными военными мерами.