Геноцид армян. Полная история

Расселение армян в Османской империи перед самой войной представляло достаточно пеструю картину. Хотя большая часть армянского населения по-прежнему жила на Армянской возвышенности (известной в то время как восточные вилайеты), уже с давних времен общины с большим или меньшим населением селились в западной Малой Азии, Европейской Турции и Константинополе. Безусловно, столица империи всегда привлекала людей из провинций, но демографическая ситуация на армянских землях менялась также из-за войн между османами и сефевидами, а позднее между османами и русскими. На рубеже XVII столетия депортации, проводимые шахом Аббасом, и восстания джалали привели к крупным демографическим сдвигам и появлению практически безлюдных земель, особенно на расположившейся полукругом территории от Эрзинджана до Араратской равнины. Благодаря этим событиям среда обитания армянского населения постепенно разделилась на ее исторические полюса, север и юг, чему также способствовало разделение нагорной области на персидскую и османскую части. Общей тенденцией стало почти непрерывающееся перемещение населения на запад. Наряду с этим в XVII столетии начали возникать общины к югу и юго-востоку от Мраморного моря в исторической Вифинии, понесшей в предшествующем столетии огромные демографические потери.

Все это привнесло в армянское общество ряд острых противостояний: крестьяне, живущие на своих исконных землях, выступали против городских жителей, населявших столицу. Образ жизни и культурные основы этих групп радикально различались. Можно было бы даже говорить о совершенно чуждых друг другу мирах, если бы массовый уход сельских жителей из деревень не пополнял армянское население столицы людьми, поддерживающими семейные узы с областями, из которых они вышли. До Берлинского конгресса 1878 г., не только ускорившего конец османского присутствия в Европе, но и обозначившего Армянское нагорье на политической, карте, существование этого христианское: населения в восточных районах Османской империи, по всей вероятности, не слишком беспокоило османских правителей. Но ка только судьбой восточных провинций «озаботились» европейцы, особенно Россия, последовала незамедлительная реакция султанов Во второй части настоящего исследование мы постоянно обращали ваше внимание на проблему территориальной целостности империи, которая постепенно становилась навязчивой идеей османской элиты, и каждая новая территориальная потеря еще больше травмировала и унижала господствующую верхушку. Радикализация возникла не сразу, но от этого не стала менее мощной.

Одержимость территориальной целостностью империи, которая была напрямую связана с вопросом ее демографического состава, преследовала движение младотурок в такой же степени, как и режим Абдул-Гамида. В их планах по модернизации империи не было радикальных отличий. В любе случае, демографические вопросы повлиял на формирование политики султана в отношении армян, даже когда он выдавал погромы, совершенные между 1894 и 1896 годами, за наказание «бунтовщиков». Дополнительным доказательством может служит тот факт, что гамидиеская политика была открыто направлена на вынуждение армян к эмиграции. Уничтожение орудий труда, разграбление лавок и мастерских, увеличение налогов и постоянное чувство незащищенности из-за налетов сформированных султаном кавалерийских формирований гамидие снимали с места сотни тысяч людей, опустошая города и села.

Со дня возникновения армянского вопроса проблема демографического веса армян в составе населения приобрела политический характер и всегда рассматривалась с этой точки зрения. Поэтому неудивительно, что османские власти систематически фальсифицировали итоги проводимых ими переписей населения. Их целью было показать, что никакого армянского вопроса не существует, поскольку армяне составляют лишь незначительное меньшинство в океане турецкого населения. Для достижения этой цели они строили разные препятствия, затрудняющие точную оценку динамики движения населения в империи. Чаще других использовался метод постоянного перекраивания административных границ армянских вилайетов, благодаря чему последующие переписи учитывали население не в прежних, а в других региональных единицах. Это затрудняет изучение демографического развития региона, влияния на него массовых погромов и последствий эмиграции.

На административном уровне эялет Эрзурум (бывшая губерния Эрменистан) был в 1864–1866 гг. под предлогом проведения Танзимата (реформ) разделен на семь мутесарифликов (Эрзурум, Чалдыран, Карс, Баязет, Муш, Эрзинджан и Ван). Они занимали почти все Армянское нагорье. В эялет Эрзурум не входили такие области, как Харпут, Аргага, Балу, Акн и Арабкир, а также районы Засун, Ширван и Хизан, относящиеся к эялету Диарбекир. Вот полезный комментарий по поводу такого административного деления одного из европейских дипломатов: «В Азии основное [административное] деление соответствовало территориальному делению, сложившемуся во время завоевания, и административные единицы, как и европейские провинции, носили названия общин, первоначально населявших эти территории: например, эялет Эрзурум (Армения) или эялет Курдистан. Эти названия сохранялись вплоть до правления султана Махмуда II. Но, начиная с этого периода, диван стал преследовать политику уничтожения названий основных районов, т. к. они слишком сильно напоминали об историческом значении побежденных народностей, […] заключавшуюся в раздроблении эялетов»[1491].

И все-таки после административного деления 1864–1866 гг. процент армян в отдельных регионах оставался слишком высоким. Тогда Стамбул в 1878 г. (т. е. сразу после Берлинского конгресса, ратифицировавшего передачу России городов Батум, Карс и Ардаган) решил разделить вилайет Эрзурум, заменив одни целые районы другими. Были созданы четыре новых вилайета: Эрзурум, Ван, Хаккари и Муш. В следующем году османские власти учредили два автономных санджака Дерсим и Харпут, а в 1880 г. Дерсим был присоединен к Харпуту, а Хаккари к Вану. Цель состояла в разделении двух армянских регионов на две населенные курдами зоны. Позднее, т. е. в 1886 г., османские власти снова решили разделить Армянское нагорье, на этот раз на более мелкие административные единицы. Бассейн Евфрата оказался поделенным между новыми вилайетами Эрзурум, Харпут (Мамурет уль-Азиз), Диарбекир и Сивас, к которым присоединили районы Дерсим, Хаккари, Битлис и Ван.

Последнее значительное деление состоялось в 1895 г. накануне кровавой бойни. На этот раз из восьми существующих вилайетов сделали шесть новых административных единиц: Ван, Битлис, Диарбекир, Харпут, Сивас и Эрзурум. Районы Дерсим и Хаккари перестали существовать, войдя в Харпут и Ван.

Теперь, помня об этих манипуляциях, попытаемся разобраться с вопросом переписей населения и другой статистикой армянского населения в Османской империи. Все изучавшие эту проблему специалисты пришли к некоторым одинаковым выводам. Самые известные из них, В. Кине[1492], Г. Ролин-Жакмин[1493] и А. Убичини[1494], уверенно заявляют о «безразличии турок к демографическим наукам», использовании правительственными чиновниками Османской империи сомнительных методов, о чрезвычайных трудностях, с которыми им пришлось столкнуться чтобы получить эти неточные цифры, и, наконец, о субъективном характере использованных методов измерения. В одном случае переписчики считали домашние хозяйства, в другом армян аккуратно отделяли от греков или сирийцев и отдельно подсчитывали католиков, протестантов и православных, и одновременно старательно избегали отделять турок от тюрков, курдов, кызылбашей, заза езидов и других национальностей. Таким образом, мусульмане были представлены монолитной группой на фоне многочисленных христианских конфессий. Демография в Османской империи была подчинена чисто политическим целям, а статистические данные выпускались лишь для создания международного общественного мнения.

Первая попытка проведения в Турции переписи населения была предпринята в 1844 г. военным министром Рыза-пашой. Она показала, что в азиатской части Турции в то время проживало около двух миллионов армян[1495]. В 1867 г. для Всемирной выставки в Париже по указанию правительства Турции была издана книга о Турции, в которой также говорилось о двух миллионах армян, проживающих в Малой Азии, и еще четырехстах тысячах в европейской части Турции[1496]. Накануне Берлинского конгресса патриархия подготовила предварительный баланс, основанный на данных официального Салнаме (ежегодника. — Прим. пер.) империи за 1294 год по календарю Хиджра (1878 г.). В нем количество армян, проживающих в то время в Османской империи, равнялось трем миллионам[1497]: четыреста тысяч в Европейской Турции (преимущественно в Константинополе, Фракии, Болгарии и Румынии); шестьсот тысяч в западной Малой Азии (вилайеты Ангора Айдын/Смирна, Конья, Адана, Алеппо, мутесарифлик Измит и т. д.); шестьсот семьдесят тысяч в вилайетах Сивас, Трапизон, Кайсери и (южный) Диарбекир; один миллион триста тридцать тысяч на Армянском нагорье, т. е. в вилайетах Эрзурум (исключая регионы присоединенные к России) и Ван, а также в северной части вилайета Диарбекир, включающего, с одной стороны, районы Харпут Эгин, Арабкир и Аргана и, с другой стороны северную часть санджака Спирт, в которые входили районы Сасун, Ширван и Хизан.

Как ни странно, «официальные» результаты переписи, опубликованные Кемалем Карпатом, дают совершенно другие цифры за 1881/1882-1893 годы[1498], период, когда административная организация армянских провинций подверглась значительному изменению: почти все прежние мутесарифлики Халдир, Карс и Баязет перешли под правление России, а границы эялетов Эрзурум и Диарбекир были перекроены. В соответствии с этими документами армянское население распределялось следующим образом: 179 645 армян жили в Европейской Турции (156 032 в Константинополе); 270 183 в западной Малой Азии (вилайеты Ангора, Айдын, Конья, Адана и Алеппо, мутесарифлик Измит и др.); 227 202 в вилайетах Сивас, Трапизон и Диарбекир (исключая северную часть) и санджаке Кайсери; и 371 113 в Эрзуруме, Битлисе, Ване, Харпуте и северной части вилайета Диарбекир. Армянское население, проживающее в пяти вилайетах, распределялось следующим образом:

Наряду с этими цифрами можно привести два других ряда статистических данных, полученных в тот же период времени. Первый выполнен патриархией и датируется 1878/1879 гг[1499]:

Второй — это статистические данные Кине взятые за период 1890 г. из ежегодника и других документов, представленных османской администрацией[1500]:

При изучении представленных выше цифр обнаруживаются большие расхождения. Так, официальные турецкие источники подтверждают, что в период с 1844 по 1867 г. всего в империи проживали 2 400 000 армян, 2 000 000 из которых в Азиатской Турции. Однако в данных переписи, проводимой между 1881 и 1893 гг., число армян неожиданно уменьшается наполовину и составляет 1 048 143 (156 032 из которых в Константинополе). Такое возможно только за счет политических подтасовок. Иначе трудно объяснить столь большую разницу между двумя последовательными переписями, даже если принять во внимание исключение в 1878 г. Карса и Ардагана и уход нескольких десятков тысяч османских армян в Россию.

Салмане 1294–1878 г., представленный армянской патриархией Берлинскому конгрессу, был не менее официальным документом Османской империи. Он был подготовлен с экономическими целями до указанных выше «корректировок» и должен был гораздо лучше отражать демографическое развитие региона. В нем число армян, проживающих в Турции, равняется трем миллионам. Эта цифра указывает на 25 %-й прирост населения за 13-летний период в противовес 50 %-му снижению, показанному в другой официальной османской статистике. Аналогичным образом, соответственно османской переписи 1881–1893 гг. на Армянском нагорье (определение которому дано выше) всего проживали 1 500 000 человек, из них 1 068 437 мусульман и 371 113 армян, в то время как статистика, опубликованная в ежегоднике 1294/1878 г. патриархией, дает совершенно другие цифры: 1 330 000 армян, 650 000 курдов и турок, 27 000 греков и сирийцев-христиан и 55 300 заза, езидов и цыган. Если мы поместим турок, курдов, заза, езидов и цыган в одну категорию (хотя цыгане часто были христианами), как, возможно, поступала османская администрация, мы получим 705 300 из общего числа жителей, равного 2 062 300. Но и в этом случае мы будем далеки от общей цифры, даже если сопоставим османскую перепись и перепись, проведенную патриархией в 1882 г. Перепись патриархии, учитывающая армян из Карса и Ардагана, ушедших в 1878 г. под правление России, показывает, что в восточных провинции того времени все еще продолжали жиж 1 350 000 армян. Внимательное изучение статистических данных Салахеддин-бея проливает некоторый свет на данный вопрос. Они показывают, что из общего числа населения, равного 16 383 000 человек во всей азиатской части Турции проживало всего 13 223 000 мусульман[1501]. 10 907 000 человек из этого общего числа жили в Западной и Центральной Анатолии и на Кипре 1 000 000 греков, 80 000 евреев, 700 000 армян и 9 127 000 мусульман. В Сирии и Ираке 2 650 000 арабов, турок, друзов и курдов жили бок о бок со 100 000 христиан, и еще 900 000 арабов населяли Хиджаз и Йемен. Если сложить эти цифры, получится, что из 13 223 000 мусульман, проживающих, как указано, в османской Азии, 12 677 000 жили за пределами «Восточной Анатолии», общее население которой, по данным Салахедди-бея, равнялось 1 906 000 человек. Проделав вычитание, обнаружим, что эту провинцию включающую вилайеты Ван и Эрзурум, Курдистан и Харпут, населяли 1 300 000 армян 60 000 других христиан и 546 000 курдов, в турок, тюрков, черкесов и т. д. Данные статистического ежегодника Османской империи 1294/1878 г., представленного Берлинскому конгрессу армянской патриархией, лишь немногим отличаются от этих цифр. В ежегоднике указаны 1 330 000 армян, 650 000 курдов, турок и т. д., а также 82 000 человек принадлежащих к другим различным группам (при учете только северного Курдистана в вилайете Диарбекир). Перепись, проведенная патриархией в 1882 г., дала аналогичные результаты: она показала, что в этом регионе проживали 1 350 000 армян.

Еще раз напомним, что официальные Салмане ручаются за достоверность данных армянских переписей. Ежегодник 1298/1882 г. опубликовал государственный бюджет за 1296/1880 год, установленный Советом министров. Согласно этому документу, налог, известный как «бедели-аскери», уплачиваемый мужчинами-немусульманами в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет, ежегодно давал казне всей Турции доход в 462 870 турецких лир. И тем не менее, согласно этому же документу, Совет министров принял решение об увеличении дохода от данного налога в два раза[1502]. Иначе говоря, государство тем самым признало, что налог собран лишь с половины немусульманского населения, учтенной в его переписи.

Поскольку фальсификация официальной статистики является установленным фактом, важно определить степень ее фальсификации. В нашем случае фактические размеры фальсификации можно установить только путем тщательного изучения данных всех регионов, имеющих отношение к нашим расчетам. Такое исследование могло бы, например, дать неопровержимое доказательство существования значительной части армянского населения, проигнорированной или уменьшенной османской переписью 1891–1893 гг. Среди очевидных фальсификаций можно привести данные переписи по Скутари, показывающие отсутствие армянского населения в этом регионе[1503], хотя известно, что армянские христиане населяли там целые районы и что в них было много армянских церквей и школ[1504]. В Мерсине, сердце Киликии, османские переписчики насчитали 438 армян и 19 737 «мусульман»[1505]. В казе Зир поблизости Ангоры турецкая перепись зафиксировала 2214 армян[1506], хотя в одной лишь деревне Станоз, населенной исключительно армянами, проживало 3000 человек[1507].

Переписи населения после 1896 г.

В этой посвященной демографии главе мы различаем периоды до и после 1895 г., по вполне понятной причине: такое разделение облегчает оценку прямых последствий массовых убийств 1894–1896 гг., оказавших рачительное влияние, в частности, на население Армянского нагорья.

Незадолго до начала резни в 1894 г. османская перепись обнародовала цифры, аналогичные полученным в 1881/2-1883 гг. (с разницей менее ста человек). По большому счету, статистические данные за 1894 год не отличались от данных за период с 1881 по 1894 г.[1508], приводимых в обеих официальных публикациях и документах, предназначенных для иностранных государств и специалистов уровня Кине. О демографическом развитии населения на Армянском нагорье можно судить только по документу, выпущенному, как известно, в 1897 г., по фактически основанному на данных, полученных в 1895 г., т. е. накануне самых крупных погромов[1509]. Любопытно, что в этом документе открываются радикальные изменения, которые якобы произошли за один год: в вилайете Эрзурум число мусульман подскочило с 445 648 до 509 948 человек; в Ване количество армян (60 448 чел.), зафиксированное как в переписи 1894 г., так и в предыдущих переписях, упало до 59 433, а число нехристиан резко выросло с 59 412 до 80 773 человек. У нас нет никаких сведений о пережитых в 1895 г. жителями этого региона событиях, которые могли бы объяснить этот 36 %-й прирост мусульман в течение одного года. Из этого совершенно очевидным образом вытекает, что на протяжении нескольких десятилетий власти не проводили никаких серьезных переписей, а вместо них просто регулярно перерабатывали старые цифры, методически завышая число мусульман и так же методически занижая число христиан. Здесь, однако, следует различать методы, используемые османскими властями для разработки статистики по европейской части Турции и Западной Анатолии, и методы, применяемые ими для подготовки данных по Армянскому нагорью: если в первом случае расхождений в цифрах значительно меньше, то во втором результаты переписей преднамеренно подвергались искажениям.

Османская перепись 1906/1907 гг. оставляет не меньше сомнений. Согласно ее данным, армянское население в вилайетах Эрзурум, Битлис, Ван и Мамурет уль-Азиз составляло 354 577 (352 035 в 1895 г.), а мусульманское 1 194 778 (1 139 041 в 1895 г.) человек[1510]. Это означает почти полное отсутствие на протяжении одиннадцати-двенадцати лет каких-либо демографических изменений, что равносильно утверждению о том, что массовых погромов 1895 г. попросту не было и они существовали лишь в воображении армян и репортеров западных газет, утверждавших, что они были свидетелями массовой резни, организованной султаном Абдул-Гамидом. На самом деле бюро переписей министерства внутренних дел решило проблему, повторно выпустив цифры за предыдущие годы, которые, по нашей оценке, были сокращены уже на двести процентов. Учитывая значение демографического веса данной группы в урегулировании территориального конфликта (на примере Болгарии, Румынии и Греции в 1878 г.), было просто невозможно получить цифры, точно отражающие реальное положение дел в указанных государствах. Без сомнения, армянской патриархии было известно об этом, поэтому она и проводила свои собственные переписи.

Ранее мы уже касались переписей патриархии 1878–1882 гг., которые, следует заметить, обычно определяли только общую численность армянского населения без точной разбивки по казам. Кроме того, очевидно, что армяне при Абдул-Гамиде старались не привлекать к себе внимания. В то время не могло быть и речи о том, чтобы они проводили хоть какую-нибудь перепись. Только с приходом к власти младотурок в 1908 г. у них появилась возможность участвовать в такого рода мероприятиях. В 1912 г. патриархия подготовила предварительную оценку, едва ли более точную, чем в 1878–1882 гг., численности армян, проживающих в вилайетах Ван, Битлис, Мамурет уль-Азиз, Диарбекир и Эрзурум, давшую цифру 804 500 человек[1511]. Возможно, неточные данные этого документа заставили патриархию провести вторую перепись, вызванную необходимостью реформирования восточных провинций. По словам Вагана Папазяна, занимающего, как было сказано, должность исполнительного секретаря Комиссии по безопасности, несущей прямую ответственность за проведение армянских реформ[1512], Комиссия взяла на себя инициативу[1513] по организации переписи 1913 г.[1514]. Можно не сомневаться, что правительство и патриархия вели в то время ожесточенную борьбу вокруг статистики населения, поскольку будущее плана реформ было неразрывно связано с численностью армян проживающих в восточных провинциях[1515]. Главный аргумент, выдвигаемый кабинетом младотурок в оправдание своего отказа от проведения реформ в «Армении», заключался в том, что армяне представляют там очень незначительное «меньшинство» и, следовательно, нет достаточных оснований для внесения изменений в местную администрацию и тем более для передачи армянам рычагов местного управления. Папазян отмечает, что пока он ждал результатов еще незаконченной переписи, одним из лучших источников информации в его распоряжении было обследование населения, проведенное по разрешению султана с целью сбора «еще одного процента» с каждой армянской семьи для оплаты огромного долга иерусалимской патриархии. В архивах патриархии в Стамбуле сохранились данные этого обследования со списками собранных сумм[1516].

20 февраля 1913 г. патриаршество разослало циркуляр и необходимые анкеты во все епархии империи, которым поручалось распространить эти документы в приходских советах, собрать и объединить полученные сведения, после чего направить их в Константинополь. Предполагалось закончись перепись к маю, но анкеты, скрепленные подписями архиепископов и членов епархиальных советов, продолжали поступать в Константинополь еще и летом 1914 г.[1517]. Правда, большая часть работы уже была к этому времени закончена[1518].

Поскольку структура переписи состояла главным образом из общин и, в частности, из тысяч приходских советов империи, в некоторых регионах она проводилась более тщательно, чем в других. Однако несмотря на недостатки и пробелы, получившийся в результате документ представляет огромный интерес, поскольку в тот период ничего подобного просто не существовало. Он является единственным источником для определения доли армянского населения, в частности на территории Армянского нагорья. Более того, перепись проводилась именно в тот период, когда было решено, что за реформами в восточных вилайетах будут наблюдать два европейских инспектора. Следовательно, патриархия не была заинтересована в подтасовке цифр, которые, как ей было известно, будут незамедлительно проверяться двумя упомянутыми чиновниками.

Приведенные выше цифры очень наглядно показывают, что проживающее на возвышенности армянское население не только не выросло за период между 1874 и 1914 гг., но и резко сократилось. Действительно, без поправки на возможный рост населения при нормальных условиях армянская статистика демонстрирует снижение численности населения более чем на миллион человек в течение 37-летнего промежутка между этими двумя датами. Такое сокращение нельзя объяснить только массовыми погромами 1894–1896 гг. Сюда следует включить 300 000 зарегистрированных в этот период «эмигрантов»[1519], а также большое количество сельских жителей, насильно обращенных в ислам[1520]. Следует также отметить, что у представителей епархий, проводящих переписи, не всегда был доступ к населенным армянами территориям, особенно когда там заправляли курдские племена. Следовательно, были учтены не все армяне. Это касалось, в частности вилайета Диарбекир, из которого турки, к собственному удивлению, изгнали весной 1915 г., 120 000 армян[1521], хотя согласно статистике патриархии 1914 г. их было в вилайете только 106 867, а по данным османской переписи того же года, и вовсе 73 226 человек[1522]. Не меньшее значение имеют опубликованные министерством финансов империи цифры по налоговым поступлениям за 1914–1916 гг. Они показывают, что в целом пять восточных вилайетов внесли в бюджет Османской империи различных налогов и сборов на сумму более 110 миллионов пиастров: 64 683 935 пиастров в 1915 г. и нисколько в 1916 г.[1523]. Даже учитывая, что война могла помешать сбору налогов в зонах боевых действий, трудно понять, почему южные территории, где бои не велись, не внесли никакой лепты в поддержку военных усилий. Объяснить это можно только тем, что погромы и депортация армянского населения этих вилайетов, значительно заниженные в статистике, привели эти регионы и их мусульманских обитателей к финансовому краху.

Армянское присутствие в Османской империи накануне войны согласно переписи, проведенной патриархией

Хотя структура проводимой патриархией переписи определялась епархиями, приведенные ниже статистические таблицы отражают административную организацию империи в том виде, в котором она существовала накануне Первой мировой войны[1524]. Иными словами, мы перегруппировали указанные в переписи патриархии населенные пункты по казам с некоторыми, надо признать, сомнениями в отношении сел, расположенных между двумя казами. Некоторые из приведенных здесь цифр отсутствуют в документах, хранящихся в библиотеке Нубар в Париже. Отбыли взяты из документов, собранных информационным бюро Константинопольской патриархии, которые сейчас хранятся в архивах монастыря Святого Иакова в Иерусалиме, или из других источников (они указаны в сносках к таблицам). Наши последующие оценки достоверности информации о количестве депортированных, найденной в других источниках, основаны на приведенных ниже данных.

Эрзурумский вилайет был главным театром военных действий между Россией и Турцией и, следовательно, центральной стратегической вехой Первой мировой войны. Крепость Эрзурум и окружающая ее равнина стали тыловой базой 3-й армии, штаб которой располагался в Тортуме, к северу от столицы региона. После провала турецкого наступления зимой 1914–1915 гг., в котором Третья армия понесла тяжелые потери, османской генеральной ставке пришлось предпринять огромные усилия для формирования новых подразделений. В феврале Энвер предложил главе немецкой военной миссии Лиману фон Сандерсу принять командование этим фронтом, но немецкий генерал отказался от предложения, т. к. войска, которыми он должен был восстановить армию, пребывали в катастрофическом состоянии: «Приблизительно одна треть войск, находившаяся в учебных лагерях провинции, была больна, а другая треть дезертировала на пути к вербовочным пунктам»[1534]. Поэтому командование 3-й армией поручили Камилю, бывшему однокашнику военного министра[1535]. Новому вали Эрзурума Тахсин-бею[1536] с момента его вступления в должность в мае пришлось бороться с эпидемией тифа, сеющей хаос среди солдат и гражданского населения. Как мы видели, ему на новой должности совсем короткое время до отъезда в Стамбул 13 марта 1915 г. помогал председатель «Специальной организации» («Тешкилят-и Махсуса») Бехаеддин Шакир[1537]. В связи с этим обязанности председателя Специальной организации временно взял на себя Филибели Ахмед Хилми-бей, известный фидайи комитета «Единение и прогресс».

Следует заметить, что насилия, совершавшиеся над армянским населением во время военных операций зимой 1914–1915 гг., происходили в приграничных зонах, что можно объяснить стратегическими соображениями и желанием Иттихада устранить потенциальных врагов[1538]. В других частях Эрзурумского вилайета погромы, в общем, случались не так часто. С другой стороны, в некоторых казах вилайета были замечены эксцессы, сопровождавшие военную реквизицию, а также акты насилия, что подтверждали немецкие дипломаты[1539]. Инциденты были настолько серьезными, что немецкий дипломат Вайгенхайм счел необходимым «сообщить о них в разговоре с Высокой Портой… Великий визирь думает, что эти инциденты были вызваны провокациями со стороны армян». Тем не менее немецкий консул Пауль Шварц в своем донесении послу от 5 декабря 1914 г. отметил, что армяне очень напуганы некоторыми инцидентами, «которые они считают предупреждением перед новыми погромами». Он, в частности, доложил об убийстве приходского священника в Одзни, совершенном 1 декабря «тремя турецкими ополченцами», ночевавшими в его доме, а также о насильственных поборах со стороны других чете «Специальной организации», например, в селе Тевфик, где дюжина ополченцев незаконно держала в заточении деревенских мужчин за то, что те не смогли выплатить вымогаемых у них 100 турецких лир[1540]. Насилия совершали и регулярные турецкие войска, компенсировавшие нехватку казарм захватом домов в армянских селах, из которых изгоняли их обитателей и забирали продовольственные запасы для собственных нужд[1541].

Торжества и патриотические манифестации, организованные в столице по случаю взятия Ардагана[1542], ушли в прошлое, как и поздравления, которые Энвер-паша направил армянскому предстоятелю Конья в связи с действиями армянских солдат на Кавказском фронте[1543]. Более того, военный министр при отступлении к Эрзуруму взял в заложники двести армян из Олти, которых сначала заключили под стражу в Эрзуруме, а затем казнили[1544]. Точно так же Энвер после поражения в Сарыкамыше взял в заложники тридцать армянских гражданских лиц из Ардагана, которые были затем повешены под крепостными валами Эрзурума у Стамбульских ворот[1545]. Разумеется, для оправдания этого акта говорилось о якобы враждебной деятельности данных иностранных граждан, но это не сильно успокоило армянское население Эрзурума. Они восприняли эти действия как явный знак намерений правительства младотурок.

Усиление враждебности по отношению к армянам достигло своего пика 10 февраля 1915 г., когда среди ясного дня два солдата убили на улице помощника директора эрзурумского филиала Османского банка Седрака Пастермаджяна. Как стало известно директорам банка в Константинополе, местные власти объявили, что Пастермаджян умер от тифа[1546], свирепствовавшего в регионе в то время. Однако в обществе и дипломатических кругах ходили тайные слухи о том, что он был убит из-за брата, бывшего депутата парламента, который работал на русских. Начальник гарнизона генерал Поссельт, заинтересовавшись этим вопросом, обнаружил, что не скрывавшиеся убийцы не были арестованы[1547]. Это свидетельствовало о том, что солдаты действовали по приказу. По словам известного в Эрзуруме греческого деятеля Константина Трианфидили, после объявленной 3 августа всеобщей мобилизации значительно больше турок, чем христиан, отказывались поступать на службу в армию, но преследованиям за это подвергались только христиане. Этот же свидетель утверждал, что С. Пастермаджяна убили для того, чтобы посмотреть на реакцию армян, которые даже не пошевелились в ответ[1548]. Альфонс Аракелян, со своей стороны, замечает, что «депортации не возникли как гром среди ясного неба. Сначала правительство прибегло к провокациям». Чете насиловали и грабили сельские районы, все чаще случались убийства солдат[1549]: «тем не менее не последовало никакой реакции». По словам того же свидетеля, многим армянам в Эрзуруме было известно о том, что на территории вилайета разбили лагеря многочисленные воинские части. «Более того, почти все молодые армяне уже состояли в армии»[1550], таким образом, здесь, как и в вилайете Ван, провокации начали случаться с февраля 1915 г., хотя это явление не было таким крупномасштабным, как там.

Как уже было сказано, довольно большое количество армянских жителей каз Басен (12 914 чел.), Нарман (655 чел.), Баязет (1735 чел.), Диадин (1111 чел.), Каракилиса (6034 человека) и Алашкерт (7732 человека), всего 30 181 крестьянин (из всех 3726 хозяйств), последовали за отступающими силами русских в конце декабря и начале января[1551]. Правда, в казе Басен был эвакуирован только район Нижнего Басена. На территориях к западу, недалеко от Эрзурума остались четыре тысячи человек, в частности — в Экабаде, Хертеве, Хасанкале и Бадиаване[1552]. В конце марта крестьян из этих деревень в окрестностях Басена депортировали под предлогом, что «они живут слишком близко от границы, а это является веским основанием для подозрения»[1553].

Несмотря на эти провокации, до апреля армян Эрзурума практически не трогали. Когда началось настоящее насилие, предстоятель Смбат Саадетян и еще несколько известных людей подали жалобу вали Тахсину, который «в зависимости от обстоятельств прикидывался то немым, то глухим»[1554]. Первое предупреждение об опасности пришло в конце февраля, когда были арестованы семьдесят знатных армян Эрзурума. 60 из задержанных освободили после того, как за них вступился прелат, но десять членов редакционной коллегии дашнакской газеты «Арадж», в том числе Арама Адруни и его соратников, бросили за решетку, а затем увезли в неизвестном направлении[1555]. Совершенно ясно, что целью этих действий был комитет дашнаков. Однако в то время местным властям, скорее всего, было достаточно мер запугивания.

Как и в других местах армянскую элиту арестовали 24 и 25 апреля 1915 г. Было схвачено около двухсот человек, включая лидеров дашнаков Гегама Баласаняна, Степана Степаняна (известного как Марал), Пилоса и Миграна Терлемизяна[1556]. На следующий день было приказано перевезти Арама Адруни, Степана Степаняна, Гранта Косеяна, Левона Баласаняна и Погоса Папакляна (всего 30 чел.) в Эрзинджан, по дороге куда они были убиты[1557]. Других поместили в центральную тюрьму Эрзинджана, где допрашивали под пытками о тайных складах оружия и якобы существующих планах восстания[1558]. В тесных грязных камерах держали от четырехсот до пятисот узников. По официальной версии, это были меры предупреждения всеобщего мятежа. На самом же деле цель заключалась в получении с помощью пыток компрометирующих «признаний», которые должны были заранее оправдать грядущие события.

В телеграмме, которую д-р Бехаеддин Шакир направил 21 апреля 1915 г., из Эрзурума ответственному делегату вилайета Мамурет уль-Азиз Реснели Бошнак Назим-бею, сказано, что глава Специальной организации возвратился в регион во второй половине апреля[1559]. Он поспешно учредил специальный комитет по депортации, председателем которого стал генеральный секретарь вилайета (своего рода вице-вали) Джемаль-бей, влиятельный член эрзурумского клуба Иттихад. Ему помогали каймакам Хасанкале Тахир-бей, шеф полиции Хулуси-бей, иттихадист Мустафа-эфенди Али Гузельзаде и командир батальонов «Специальной организации» в Эрзуруме Жафер Мустафа-эфеди. Все приказы о депортации выполнялись под руководством этого комитета, который вел список депортированных лиц[1560], тогда как бандами чете руководил помощник д-ра Шакира Филибели Ахмед Хилми-бей. Из информаций, предоставленных послу Вайгенхайм немецким вице-консулом Шойбнер-Рихтером, который докладывал о полученным от вали Тахсина объяснениях, следует, что приказы о депортации отдавались военными властями (точнее, командиром 3-й армии Махмудом Камилем), в то время как гражданские власти, особенно вали, не проявлю ли особого рвения к их исполнению[1561].

Благодаря сведениям, представленным одним из оставшихся в живых армянским жителем Эрзурума Погосом Варданяном[1562] мы можем дать более полную картину процесса, кульминационной точкой которого стало принятие решения об истребление армян. По свидетельству Варданяна, Высокая Порта направила в Эрзурум телеграмма с требованием принятия мер в отношение армянского населения. Для ее обсуждение в резиденции вали Хасана Тахсина с 18 по 21 апреля 1915 г. было проведено секретное совещание, на котором присутствовали местные лидеры Иттихада и известные люди города, всего около ста двадцати человек. Присутствующие разделились на три группы. Группа из сорока человек выступала за ограничение мер выселением армян из пограничных зон. Вторая группа, состоящая двадцати человек, рекомендовала оставить армянское население в покое. Третий блок, который возглавили вали, депутат парламента Сейфуллах и городская верхушка младотурок, потребовал «истребить всех армян, заселить их из их домов и затем уничтожить всех до одного». Дата проведения этого тайного совещания позволяет предположить, что Шакир и Филибели Хилми тоже участвовали в дискуссиях, внося на рассмотрение своих эрзурумских друзей «патриотические» соображения Центрального комитета младотурок. Вполне возможно, что в процесс принятия решения были втянуты местные правящие круги и элита во всех вилайетах. Это предположение подкрепляется содержанием сообщения, которое Шакир направил из Эрзурума представителю комитета Единение и прогресс» в Харпуте Реснели Назиму в последний день эрзурумского совещания 21 апреля 1915 г.[1563].

Далее, телеграмма, посланная вали Тахсином министру внутренних дел 13 мая 1915 г.[1564], подтверждает, что армия играла центральную роль в первых операциях, направленных на очистку региона от армян, точнее, она подтверждает, что комитет «Единение и прогресс» предпочел отдавать свои приказы о депортации военному начальству с целью узаконивания своих заявлений об обеспечении безопасности армейского тыла. Однако за этим официальным фасадом, как видно из рассылаемых министром внутренних дел инструкций, прятались, с одной стороны, административный аппарат, а с другой, сеть младотурок. В то же время не следует забывать о настоящей враждебности некоторых высокопоставленных правительственных чиновников по отношению к применяемым мерам, которую они испытывали либо из-за нежелания выполнять такие задания, либо, как в случае с Хасаном Тахсином, потому что осознавали все негативные последствия депортации для местной экономики, обеспечения армии и, в целом, для поддержания социальной стабильности в вилайете. Тахсин, кроме того, испытывал неловкость от заявлений об армянском мятеже, который он считал невозможным. Он предлагал разрешить гражданскому населению оставаться в собственных домах[1565]. Но в официальном ответе министра внутренних дел от 23 мая гражданским властям восточных вилайетов было рекомендовано подчиняться приказам военных[1566], иначе говоря, командиру 3-й армии, полномочия которой распространялись на шесть восточных вилайетов.

К сожалению, в сборнике документов за 1915–1920 гг., изданном главным управлением Государственного архива, отсутствует направленный вали приказ о депортации, возможно, из-за его неофициального характера. По свидетельству Себуха Агуни, в распоряжении которого в свое время побывало множество документов, этот приказ поступил в Эрзурум 5 мая 1915 г.[1567], еще до того, как кабинет министров принял 13 мая[1568] официальное решение о депортации армянского населения и 27 мая издал «закон»[1569]. Таким образом, между политическими решениями Комитета партии «Единение и прогресс», их обсуждениями в провинциях и официальным принятием прошел заметный промежуток времени. Единственным косвенным источником информации о содержании разосланного местным правительствам сообщения является постановление Совета министров, которое еще несет отпечаток воинственных настроений Иттихада и имеет менее официальный характер, чем опубликованный двумя неделями позже «закон о временной депортации». Это постановление фактически выполняло функцию пропагандистского заявления и объявляло армян «замешанными в опасных операциях, сотрудничающими с врагами, уничтожающими невинное (мусульманское) население и устраивающими мятежи»[1570].

Возможно, лидеры Иттихада после опубликования их постановления, которое было предназначено для внутреннего использования, пришли к заключению, что оно, скорее всего, не будет выглядеть убедительным за пределами Османской империи. Во всяком случае, приказы о депортации в трех восточных провинциях Ван, Битлис и Эрзурум были отданы до принятия кабинетом министров какого-либо решения. Центральный комитет использовал для распространения приказов свои каналы, но там скоро осознали, что, несмотря на присутствие в провинциях своих представителей, программу по уничтожению нельзя приводить в движение без предоставления местным властям юридического обоснования планируемых действий. Иными словами, вначале комитет «Единение и прогресс», безусловно, планировал проводить операции по своей обычной схеме, т. е. тайно и без малейшего юридического основания, но затем отменил это решение.

Не случайно, что в тот самый день, когда Талаат утвердил депортации из вилайета Эрзурум, т. е. 23 мая, министр почтово-телеграфного агентства приказал уволить всех своих армянских сотрудников в провинциях Эрзурум, Ангора, Адана, Сивас, Диарбекир и Ван[1571]. Несомненно, такие меры предосторожности диктовались стремлением обеспечить конфиденциальность распоряжений и скрыть характер приказов.

Первые операции в отношении армянского населения были настолько жесткими, что, несмотря на многочисленные меры, предпринятые для их сокрытия от общественности, немецкий вице-консул Шойбнер-Рихтер был вынужден предупредить свое посольство. В свою очередь д-р Мордтманн, ответственный в посольстве за «армянское дело», потребовал объяснений от министра внутренних дел. Талаат ответил, что против армян в Эрзуруме, вовлеченных в заговор, были выдвинуты очередь серьезные обвинения[1572]. Доказательством вины он называл обнаружение «бомб», формулировка, к которой министр внутренне дел часто прибегал в своих разъяснения хотя в донесениях немецкого дипломата в официальной корреспонденции, опубликованной главным управлением Государственного архива, изобилующей такого рода обвинениями, нет упоминания о «бомбах» в Эрзуруме. Это, конечно, были измышления Талаата. Вместе с этим он не упустил возможности сообщить немцам, что решение о депортации армян является окончательны

Депортации из Эрзурума и окрестных деревень

Сразу после принятия решения власти Эрзурума приступили к депортации армян согласно заранее разработанному плану. Как достаточно ясно представлено в порегионной хронологии депортации, стратегия заключалась в том, чтобы сначала эвакуировать восточные казы вилайета, а затем сельские районы вокруг столицы провинции с целью изоляции армянского населения Эрзурума и устранения любой возможности оказания ему помощи извне. На основании исследованных фактов можно также сделать вывод о том, что организаторы депортации не только стремились очистить города и деревни, располагающиеся вдоль намеченных маршрутов, но и меняли эти маршруты, чтобы как можно дальше отделить колонны депортируемых друг от друга и таким образом снизить риск оказания сопротивления. Помимо этого, в Эрзуруме комитет по депортации решил включить в первый конвой людей определенно социальной категории, в частности крупных купцов и торговцев. В нашем распоряжении нет источников, объясняющих такое предпочтение, но поспешное изгнание именитых людей, которые были обузой для Тахсина и наверняка имели поддержку среди местного турецкого населения, кажется достаточно предусмотрительным шагом после ареста в конце апреля политической и интеллектуальной элиты. Тем не менее у постепенной изоляции Эрзурума были и свои недостатки. Новости о массовых погромах сельских жителей на равнине или в отдаленных казах быстро дошли до армянских властей. Архиепископ Смбат Саадетян, как было принято в Османской империи, отправился на прием к вали, чтобы узнать, какая участь ждет эрзурумских армян. Он спросил Тахсина, почему были убиты многие призывники, включенные в состав трудовых батальонов (amele taburis) с 14 мая, и почему армянские крестьяне с Эрзурумской равнины, которых 16 мая отправили в Мамахатун в трех больших караванах, подвергались систематическим погромам в окрестностях Эрзурума[1573]. Как это случалось и раньше (мы уже знаем, что вали и мутесарифы в Ване и Битлисе/Муше до последнего момента изображали дружеские отношения с армянскими гражданскими и религиозными лидерами), Тахсин приложил все усилия, чтобы разуверить прелата и выразить сожаления о прискорбных инцидентах, которые никогда более не повторятся, поскольку им приняты все необходимые меры для предотвращения нападений «курдских бандитов» на конвои депортируемых армян.

Немецкий вице-консул Шойбнер-Рихтер тоже сообщил вали о своем осуждении массовых погромов, которые учинялись против депортируемых. В ответ Тахсин-бей выразил сожаление и заверил, что такое больше не повторится. Одновременно он оправдался тем, что «реальной властью» в регионе обладает Махмуд Камиль[1574]. И все-таки высшему эшелону власти не хватило всех этих ухищрений для того, чтобы скрыть истинные цели Иттихада. Правда, ни прелат, ни дипломат не могли знать одной вещи: за официальной фигурой Тахсида стоял хорошо организованный аппарат, подчиненный «Специальной организации», которым руководил один из лидеров Центрального комитета младотурок Бехаеддин Шакир.

Очевидно, что отправка первой группы 14 июня не осталась без внимания немецкого вице-консула, тем более что в нее входили наиболее влиятельные армянские самьи Эрзурума[1575]. Правда, он обладал лишь очень скудной информацией: на самом деле ему было известно только, что в пути убили мужчин из обоза. Описания того, как палачи вершили свои дела, нам могут дать только свидетельства людей из той группы, оставшихся в живых. Шушаник М. Тигранян и Аделина Мазманян были в том конвое и переносили вместе со всеми выпавшие на их долю тяжкие испытания. Показания этих двух женщин взаимно подтверждают дату отправления, 16 июня 1915 г., и число семей в конвое — 25, т. е. всего около 150 человек[1576]. Они, правда, расходятся в числе жандармов, сопровождавших конвой. Одна называет 30, а другая — 50, но обе одинаково указывают имя командира жандармов — капитан Нусрет[1577]. Мазманян даже называет почти все семьи, находившиеся в обозе: Мазманяны, Казаняны, Оганяны, Жанисяны, Арусшаняны, Сеферяны, Тиграняны, Налбандяны, Оскерджаны, Месрикяны, Степаняны Сарафьяны, Даниэляны, Мовсесяны, Мушегяны, Самуэляны (две последние семьи из Кыгы), Карагюляны, Тер-Мелкисетегяны, Кеосеяны, Мозяны и Джирегяны. Эти семьи везли с собой на мулах тридцать вьюков с вещами. Вначале они разбивали лагерь, при этом соблюдался следующий ритуал: каждый жандарм выбирал семью и садился трапезничать за стол, который они накрывали под навесом. Этот первый конвой был в какой-то степени особым, поскольку продвигался в достаточно комфортных условиях. Кроме того, он шел не северо-западным маршрутом по направлению Эрзинджана, где можно было наткнуться на «поля смерти», находившиеся под контролем «батальонов мясников» «Специальной организации», а юго-западным, ведущим в Кыгы и Балу.

На третий день отношения между жандармами и подконвойными стали меняться. Капитан Нусрет предложил своим «подзащитным» выделить ему шестьсот турецких лир, чтобы откупиться от курдских бандитов, преследовавших конвой[1578]. Через одиннадцать дней пути обоз прибыл в казу Кыгы недалеко от деревни Шог, где им стали угрожать курдские чете. По свидетельству Мазманян, староста соседнего села Хусни-бей пообещал за 260 турецких лир взять их под защиту от курдов на одну ночь. Именно в Шоге караван был ограблен и были убиты трое мужчин: Мушегян, Акоп Самуэлян и Назарет Кеогишян (уроженец Арабкира)[1579]. Тигранян отмечает, что во время первого акта разворачивающейся трагедии чете напомнили им, что революционеры вырезали население Вана, «вырвав плоды из утроб матерей и обесчестив молодых женщин». Они воспользовались этими ложными слухами, которые распространяла турецкая пресса для оправдания своих собственных преступлений.

Однако худшее было еще впереди. На следующий день в часе ходьбы от Шога, когда конвой пробирался через густой лес, армянских высылаемых окружили не менее тысяч курдов под командованием двух главарей чете из «Специальной организации» Зийя-бея из Башкёй[1580] и Адиль-бея (его настоящее имя Адиль Гюзель-заде Шериф)[1581], которые вызвались за определенную плату проводить их до Харпута. Еще они обещали привести из Кыгы пятьдесят жандармов для обеспечения защиты каравана от местных курдских и турецких простолюдинов. Вскоре после этого раздался свист. Руководивший конвоем капитан жандармерии Нусрет отступил в сторону, и началась резня[1582]. По свидетельству Мазманян, чете убили одного из редакторов газеты «Арадж» Арташеса Кагакяна, а также Галуста Карапетяна. Среди других убитых: Ованес Арменак, Диран и Рубен Ханесян и трое детей Ханесян; Мхитар, Арам, Мушег и Сатениг Месрыгян и двое их детей Месрыгян; Левон и Ваган Мазманян (их сестры, наша свидетельница и ее младшая сестра Вардану были похищены курдами); Акоп Карагулян и его жена Армик (двое их детей, Нвард и Григорий, пропали); Ерванд Кеосеян и его дети Арам и Тигран; братья Андраник; Мартирос и Гарниг Тигранян, их замужняя сестра Агавни Мнацаканян и двое ее детей; Аршак, Саркис и Григор Сеферян; Карапет, Левон и Сиреган Арзанян; Баграт Даниелян; Торос Оганя (его дочь Майрануш похищена Зийя-беем); Сираган Геогушьян; Петрос из Харпута; Акя Налбандян и его сын; Апутюн и Акоп Алузгян; Ованес Тер-Мелкиседегян, его сын Амбарцуми и его внук; Тигран Оскерджан и его сыновья Ерванд и Арутюн; Арутюн Сарафьян; Арутюн Степанян; Геворг Газигян; Карапет и Акоп Зерегян, а также другие старики, женщины и дети, чьи имена наша свидетельница не помнит»[1583].

По свидетельству Шушаник Тигранян, чете скоро сменили курдские женщины, вооруженные ножами. Они налетели на оставшихся людей с криками «пара, пара» [деньги, деньги], а затем начали обыскивать и грабить трупы[1584]. Обе женщины подтверждают, что в этой резне удалось уцелеть двум мужчинам благодаря тому, что они были одеты в женское платье. Это были Ваган Тигранян, он был ранен, и слуга по имени Барсег, уроженец Вартага. Шушаник добавляет, что перед тем, как с мужчинами расправились, они защищались и убили семнадцать курдов[1585]. Нескольким женщинам и их детям удалось укрыться за капитаном Нусретом и тем самым избежать резни, но не оскорблений палачей и их рассказов, как они «кромсали мужей и детей [этих женщин] на куски». Несколько молодых женщин, которых раздели донага, отказывались следовать за Нусретом в таком виде. В конце концов, жандармы принесли им одежду, испачканную кровью других убитых людей из обоза. Несколько курдов продолжали избивать ребенка. Старик попросил оставить ребенка в покое, он сказал: «Жаль его, оставьте его мне, зачем убивать? Он вырастет и сможет что-нибудь делать». В итоге ребенка оставили в обозе. Из всех выживших еще десять женщин забрали курды. Среди них были: Нвард Карагулян, Майрануш Оганян («она сейчас с чете Савином в деревне в районе Диарбекира») и Вардануш Мазманян.

После того как миновали Балу, тридцать или около того оставшихся в живых прошли через деревню Базу, где земля была усеяна трупами и практически не было никаких признаков жизни. Выжил только один 25-летний мужчина, который спрятался в шелковице[1586]. Когда группа достигла Харпутской равнины (обратите внимание на интересную деталь) и добралась до небольшого городка Хьюсейниг, армянское население там еще не депортировали. Когда жители, по словам Шушаник Тигранян, увидели состояние своих соотечественников из Эрзурума, они начали понимать, что их ждет. Депортация населения из главного города вилайета Харпута началась именно с прибытием этой группы оставшихся в живых армян. Сразу отправили по этапу прелата Бсага вардапета и других сановных лиц. Депортируемые поняли, что их надежды на помощь соотечественников были напрасными. Вскоре оставшиеся тридцать женщин и детей были обращены в ислам и распределены по разным турецким домам, где некоторые (Гаянэ Налбандян и Назениг Зерегян) обрели новых мужей[1587]. После того как депортированные женщины пробыли там сорок дней, они были схвачены полицией в домах, куда их разместили. Единственный выживший мужчина Ваган Тигранян был брошен за решетку к еще девятистам армянам, находившимся в тюрьме Харпута. По свидетельству Шушаник Тигранян, каждую ночь из тюрьмы забирали небольшую группу из этих людей, выводили за пределы города и убивали. Однажды ночью в тюрьме вспыхнул пожар. Власти заявили, что за пожар несут ответственность фидайи. И в этом была доля правды огонь распространился от костра, в котором горели трупы двадцати армянских «фидайи»[1588].

Шушаник Тигранян несколько раз пыталась спасти своего деверя Вагана Тиграняна, апеллируя к военным властям. Оказалось, что командир гарнизона в Мамурет уль-Азизе Сулейман Файк знал ее семью, Тер-Азарянов. Файк пообещал проследить, чтобы Вагана Тиграняна не убили, при этом (чтобы продемонстрировать благородство своего поступка) напомнил Шушаник о том, что местные власти получили «приказ из Стамбула, повелевающий [туркам] стереть с лица земли всех армян до одного». Тогда Шушаник Тигранян спросила, почему в таком случае оставили в живых ее и других женщин. Ответ бригадного генерала был прозаичным и в некотором роде характерным для тюркизма иттихадистов: «Потому что наши женщины совершенно необразованны, и мы хотим использовать армянских женщин для улучшения нашей семейной жизни». Шушаник самой пришлось на практике столкнуться с воплощением в жизнь взглядов этого функционера младотурок. Одна турецкая семья захотела женить своего сына на ее двенадцатилетней дочери. Девушка воспротивилась, оправдываясь тем, что люди, желающие взять ее в свою семью, убили ее отца. Фактически около двухсот женщин и девушек из разных мест, нашедших к тому времени приют в Харпуте, склонили к принятию ислама[1589]. Власти организовали специальную церемонию, в ходе которой турецким семьям была предоставлена возможность выбрать себе невестку.

На примеое этих действий можно оценить характер отношений, которые впоследствии установились между семьями молодоженов. Например, родня со стороны зятя Шушаник потребовала, чтобы она достала средства для продолжения его обучения в Константинополе. Очевидно, некоторые люди были осведомлены о том, что у этих богатых семей есть счета в эрзурумском филиале Османского банка. Они, однако, не знали, что директора этого банка в Константинополе установили лимит для армянски депортированных лиц, позволяющий одному человеку снимать не более двадцати пяти турецких лир[1590]. Запрос Шушаник Тиграня о выдаче ей денег, который она сделала от своего прежнего имени, банк удовлетворил через две недели, прислав ей пятьдесят турецких лир, которых было достаточно, чтобы отделаться от «родственников». Эти формы давления вынудили армян обратиться в американское консульство, где их, по всей вероятности, хорошо приняли. С приближением даты церемонии обрезания ее сына Петроса Шушаник решила бежать в Алеппо[1591]. А Аделина Мазманян приняла решение вернуться в Эрзинджан, а затем через Дерсим в Эрзурум, который, как она узнала, покорился русским[1592].

После того как был отправлен первый конвой, предстоятель Эрзурума Смбат Саадетян, получивший точные сведения о массовых убийствах в санджаке Эрзинджан, отправился на прием к вали и немецкому консулу. Вали дал обещание, что армян Эрзурума не тронут и что случаи, о которых он только что узнал, никогда не повторятся. Немец, в свою очередь, пообещал предоставить армянскому епископу защиту. Предстоятель позволил себя уговорить и призвал свою паству к повиновению. Второй конвой вышел 18 июня 1915 г. по направлению к Байбурту. Он был сформирован из тысячи трехсот семей среднего класса, к которым по пути присоединились еще триста семьдесят семей из небольшого городка Гармирк (в казе Киским), в целом около десяти тысяч человек. Их конвоировали сотни жандармов под командованием капитанов Муштага и Нури, которые подчинялись двум главаря Специальной организации, каймакаму Кемаха и Козукджи-оглу Муниру[1593]. Два оставшихся в живых участника этого конвоя Карапет Деирменьян и Арменаг Сирунян позже рассказывали о своем прибытии в Пирнагабан, деревню на полпути между Эрзурумом и Байбуртом: «Нам встретился автомобиль в котором сидели известный д-р Бехаеддин Шакир и Отуракджи Шевкет… Позднее мы узнали, что они возвращались из Испира, где провели операцию по истреблению всех живущих в этом районе армян»[1594]. Караван прошел через Байбурт, в котором уже не было армянского населения, и без препятствий достиг моста, соединяющего берега Евфрата у входа в Кемахское ущелье. Здесь банды чете под руководством Отуракджи Шевкета и Хурукджи-заде Вехиба разделили депортируемых на группы. Несколько сотен мужчин отделили от остального состава, и караван в сопровождении чете продолжил свой путь на юго-запад в район под Гасанова. Ополченцы Специальной организации отобрали деньги у депортированных, которые перемещались пешком или на телегах и каждую ночь раскидывали свои шатры, после чего приступили к первой резне. После этого конвой отправился дальше, миновал Эгин/Акн и Арабкир и, наконец, прибыл в Малатью. Депортированные разбили лагерь в местечке под названием Бей Бунар, где охрана из Эрзурума передала их местным властям, прежде всего, мутесарифу Малатьи Решид-бею[1595].

Когда караван добрался до горного района Кяхта южнее Малатьи и восточнее Адиамана, перед людьми неожиданно предстала ужасающая картина: ущелье, расположенное в непосредственной близости к Фырынджилару, было заполнено трупами армян из предыдущих конвоев. На самом деле они пришли на одно из главных «полей смерти», регулярно используемых «Специальной организацией». Оно находилось в распоряжении депутата парламента из Дерсима Хаджи Балош-заде Мехмеда Нури и его брата Али-паши, в подчинении у которых были два курдских главаря из рода Решван Зейнел-бей и Гаджи Бедри-ага, а также отставной офицер жандармерии Битлисли Эмин[1596]. Как только караван достиг ущелья, Зейнел-бей начал с вершины руководить операцией, следуя хорошо отлаженному ритуалу. Сначала он приказал отделить от конвоя и предать смерти мужчин. Операция длилась целых полтора часа. По свидетельству находившегося в караване Альфонса Аракеляна, было убито три тысячи шестьсот человек, и около сотни мужчин остались в живых[1597]. Позднее один из спутников Аракеляна Саркис Манукян назвал другую цифру. По его свидетельству, в тот день в Кяхтинском ущелье погибли 2115 мужчин[1598].

На следующий день депортированные, к которым присоединились оставшиеся в живых мужчины, лицом к лицу столкнулись с вновь прибывшим надзирателем (муфетиш), «официальным» представителем мутесарифа Малатьи и каймакама Адиамана. Муфетиш приказал обыскать депортированных и конфисковать «шатры, ковры и все, что может представлять ценность», в том числе часы, украшения, деньги и чеки. Затем подконвойные снова отправились в путь. В этот раз они встретили каймакама из Адиамана Нури-бея, который, возможно, прибыл, чтобы оценить последствия проведенной над армянами операции, а также чтобы потребовать причитающуюся Специальной организации долю имущества армян. Установленный маршрут привел караван обратно к берегам Евфрата в Самсад, где жандармы бросили «больных и увечных» в реку и ушли с молодыми женщинами и детьми. Через четыре месяца после выхода из Эрзурума второй конвой, а точнее, «то, что осталось от приблизительно шестидесяти семей», прибыл в Сурудж (в санджаке Урфа), откуда их увели в направлении Ракка и Сирийской пустыни[1599].

Благодаря свидетельству Погоса Варданяна мы знаем, что случилось с мужчинами, которых отделили от конвоя в Кемахе. В этой группе было приблизительно от девятисот до тысячи человек. Конвоиры подвергли их на дороге тщательному обыску и отобрали принадлежавшие им вещи. Триста человек сразу же загнали в хлев и оставили без пищи и воды. Им приходилось подкупать охранников, чтобы те открыли двери, иначе нечем было дышать, или дали им воды из Евфрата, которую те продавали по стакану. У другой группы, состоящей из ста шестидесяти мужчин, запертых в церкви, охранники изъяли чеки на две тысячи турецких лир в обмен на обещание их освободить. Ранним утром по прибытии командира был составлен список присутствующих с указанием их возраста и происхождения. Тот же офицер сообщил, что их приписывают к трудовым батальонам и в целях безопасности им выгоднее оставить деньги и ценные вещи у него. Едва ли поверив этим обнадеживающим обещаниям, депортированные отдали ему только 14 турецких лир вместе с кольцами и 14 часами. Тогда чете стали выводить людей из хлева, связав их в группы по 15–30 человек. Самых богатых связали по парам, спина к спине, так, что они едва могли передвигаться. Это было 18 июля. Тюрьму тоже освободили от последних узников, около двадцати дашнаков: Вагаршак Зоригян, Петрос Багдигян, Шах-Армен, Ваган Дандигян и другие, попросившие, чтобы их связали и убили всех вместе.

Затем этих связанных мужчин под конвоем повели в сторону Евфрата к мосту через Кемахское ущелье. Операцией руководил известный в районе четебаши Жафер Мустафа, выбравший в горах скалы, на которых мужчин убивали перед тем, как сбросить в бурные воды Евфрата[1600].

Вардан Тер-Азарян должен был погибнуть одним из первых. Он попросил, чтобы те, кому удастся выжить, рассказали его семье, где он был убит. Чете шныряли среди групп, ожидающих своей очереди на казнь забирая у них деньги, которые им больше не понадобятся. Некоторые из этих ополченцев, наверное, даже сожалели о том, что им приходится делать такую работу. «Мы всего лишь выполняем приказ правительства», — оправдывались они. Некоторые даже уверяли, что собирают деньги, «чтобы передать их семьям [этих мужчин], удерживаемым в других местах».

К наступлению темноты осталось только десять «связанных групп». Главарь чете Жафер приказал своим людям отказаться от обычных методов, когда они убивали людей по одному, а вместо этого убить всех одновременно. Когда группу мужчин, в которой находился наш свидетель, подтолкнули к краю нависающего над Евфратом утеса, они увидели внизу сотни безжизненных тел. Чете их осматривали и приканчивали раненых штыками[1601]. Из этой последней группы, которую расстреливали уже в сумерках и не осматривали так тщательно, как днем, уцелели четверо раненых мужчин: Погос Варданян, наш свидетель, Петрос Багдасарян и двое крестьян с равнины Ерванд Клоян и Арутюн Мнацаканян. Сначала они пробирались на восток по левому берегу Евфрата, а затем решили пойти в Дерсим, где, как им точно было известно, армянские депортированные находятся под защитой местных курдов Петрос, в конце концов, упал в песок, так как у него не было сил идти дальше[1602].

22 июля после четырех дней пути мужчины добрались до Дерсима, где курды накормили их и отправили на свои горные пастбища. Григор, армянский сирота десяти-двенадцати лет, встретившийся им на пути, проводил Погоса Варданяна и отдал ему в дорогу весь свой хлеб. Продвигаясь в глубь дерсимского района, Погос встретил шестнадцать армян из Кампора/Когха (в казе Испир/Спер), а затем 28 июля две семьи из Эрзинджана. Женщины накормили его и обработали раны[1603]. Эта семья была не единственной, нашедшей убежище в Дерсиме. Варданян встретил там и других армян, например, священника Арсена Аршакуни из деревни Эрганс (в казе Эрзинджан), который жил в то время в лагере Али Саид-ага. Наш свидетель оставался в этом же лагере на протяжении десяти месяцев до весны 1916 г., когда Эрзинджан взяли русские. Когда он вернулся в Эрзурум, армянские районы были в руинах, а дома его бывших соседей сожжены до основания[1604].

Третий караван вышел из Эрзурума 29 июня 1915 г. Его сформировали приблизительно из семи-восьми тысяч человек, включая пятьсот семей из района Хоторджур, и направили к Байбурту и Эрзинджану. В Ичкале, в десяти часах ходьбы от города, отобрали из каравана и убили триста мужчин. Позднее в Кемахе от конвоя отделили всех оставшихся мужчин и погнали их в ущелья Евфрата, где, скорее всего, тоже убили. Но перед тем как окончательно сдаться, сотни мужчин из этой группы защищались от чете. Впоследствии известный нам Зейнел-бей уничтожил оставшихся в живых в ущелье на юге Малатьи. До Мосула добрались лишь несколько десятков женщин и детей из этого конвоя[1605].

Четвертый караван вышел из Эрзурума на Байбурт 18 июля. В его состав входили от семи до восьми тысяч человек, в основном рабочие военных заводов, семьи солдат, военные врачи и аптекари, вместе с которыми шли архиепископ Смбат Саадетян, предстоятель епархии, и отец Нерсес, прелат Гасанкале[1606]. Саадетян оказался в числе первых жертв этой группы. Чете заставили его рыть собственную могилу на эрзинджанском кладбище, а затем «разорвали на куски и бросили в нее» под пристальным наблюдением ветеринарного врача греческой армии М. Николаи[1607]. Далее начал действовать хорошо отлаженный механизм Специальной организации: мужчин отправили в Кемах, а женщин и детей в Харпут. Около трехсот человек, включая двух переодетых в женскую одежду мужчин, сумели добраться живыми до Джезире, а затем до Мосула[1608].

Из предыдущего материала очевидно, что сельские районы освободились от армянского населения гораздо раньше, чем города. Большая часть населения санджака Баязет нашла убежище на Кавказе, а в конце марта начали «перемещать внутрь» последних сельских жителей района Басен[1609]. Тем не менее лежащим вдоль русской границы городам и селам, население которых было эвакуировано в декабре 1914 или январе 1915 г., не удалось избежать разбоя. Осенью 1914 г. в процессе военной реквизиции у крестьян села Хосроверана, сорок семей которого в основном зарабатывали на жизнь животноводством, конфисковали половину поголовья скота (800 овец, 1400 коров и 230 буйволов) без выплаты предусмотренной законом компенсации. Одиннадцать мужчин убили во время отступления турецкой армии, семью Мкртчян обратили в ислам, семь человек уничтожили, когда они спасались бегством к российской границе, и бросили на дороге пятерых детей[1610]. В соседнем селе Ишху, где до войны проживали тысяча сто армян, в самом начале мобилизации для нужд армии было конфисковано семьдесят процентов принадлежащего общине скота (2600 коров и 2700 овец). В дополнение сорок пять мужчин из села призвали на военную службу и от тридцати до сорока на обеспечение военных действий. Последние носили припасы и военное снаряжение к линии фронта на своих плечах. Кроме того, тридцать взрослых людей были убиты на месте во время разгрома в январе 1915 г., еще сорок пять человек умерли по пути на Кавказ и 8 детей были брошены на дороге[1611].

У нас нет прямых сведений о казе Испир, в которой было семнадцать небольших селений с общим армянским населением 2602 чел. Мы знаем только, что жителей этих селений уничтожили где-то в середине июня 1915 г., под непосредственным руководством Бехаеддина Шакира и главаря чете Отуракджи Шевкета[1612]. У нас нет совершенно никаких сведений о судьбе тринадцати сел в казе Тортум (население 2829 чел.), где располагался штаб 3-й армии, и о соседних населенных пунктах в казе Нарман (население 458 чел.)[1613]. Самое большое, что мы можем, это предположить, что присутствие армянских крестьян в непосредственной близости к штабу армии не могло просуществовать долго. Полное отсутствие свидетельств говорит о том, что в этих районах вообще не осталось живых и что их постигла судьба Испира.

Нам больше известно о судьбе пятидесяти трех сел Эрзурумской равнины с общим населением 37 480 человек[1614]. Если население окрестностей, находящихся в непосредственной близости от Эрзурума, депортировали одновременно с населением самого города, то остальных людей, приблизительно тридцать тысяч, начиная с 16 мая 1915 г.[1615]отправили в направлении Мамахатуна в трех конвоях. Учитывая географическое положение депортируемых деревень, создается впечатление, что один из выбранных маршрутов не поддается никакой логике. Так, жителей населенных пунктов к западу от Эрзурума определили в тот же караван, что и жителей населенных пунктов, расположенных к северу от города. Вероятно, стратегия властей (как и в случае с Эрзурумской равниной, который мы рассмотрим позже) заключалась в достижении неуязвимости своей системы за счет отсечения сел друг от друга, одновременной концентрации сил лишь на нескольких селах или городках и эвакуации жителей сел, расположенных далеко друг от друга, скорее всего, чтобы предотвратить объединение жителей для оказания сопротивления.

В первый конвой входили жители из сел Джифтлиг, Гез, Карарз/Гарарз и Одзни, которые, вероятно, добрались до Эрзурума без потерь. Второй состоял из жителей таких сел, как Илия, Тсидог, Мудурга, Хинтск и нескольких других мест. Их уничтожили, как только они прибыли в Мамахатун. В третьем и последнем конвое эвакуировали крестьян из Умудама, Бадишена, Таркуни, Угдатсора, Норшена, Ергниса и нескольких других сел. Многих из них порезали в Пиризе, местечке, расположенном поблизости от Евфрата на небольшом расстоянии к северу от Дерджана. Нескольким жителям все-таки удалось выжить, и они вернулись на равнину, где, в конце концов, нашли убежище в кафедральном соборе Эрзурума[1616].

В отличие от конвоев, вышедших из города в июне, эти караваны направлялись через Мамахатун прямиком на Эрзинджан, не заходя в Байбурт. Кроме этого различия, с подконвойными обращались так же, как и с другими армянами вилайета. Сначала часть людей уничтожили при переходе через Кемахское ущелье. Затем оставшихся в живых повели в сторону Эгина и Малатьи и убили в Кяхтинском ущелье. Остатки каравана прибыли в пустыни в окрестностях Ракки, Мосула или Дер-Зора. Дерсим был совсем рядом, благодаря чему нескольким сотням людей удалось бежать и укрыться у населения курдских заза/кызылбашей, проживающих в этом районе[1617]. Несколько свидетельств жителей этих сел, уцелевших после перехода, которые были получены весной 1916 г., после прибытия в регион русских войск, дают представление о том, что пережили дерсимские беженцы. Теперь мы знаем, что из двух тысяч пятидесяти человек, населявших село Мудурга до войны, тридцать шесть спаслись, бежав в Дерсим. Население села Шехнотс до депортации составляло семьсот человек. Год спустя не было обнаружено ни одного признака, что хоть кто-то из его жителей остался в живых. Очевидно, лишь нескольким женщинам из Туанджа, где ранее проживало шестьсот девяносто пять армян, пятьдесят из которых были призваны в армию, удалось спастись в пустынях Сирии и Месопотамии. Что касается уцелевших жителей Хинска, нам известно только о трех обращенных в ислам семьях, вернувшихся к своей первоначальной вере после прихода русских, и о тридцати трех беженцах, спасшихся в Дерсиме. Семьдесят пять оставшихся в живых жителей Отсни/Одзни ушли в Сирию, и еще двое нашли убежище в Дерсиме[1618].

В этой северной казе, включающей примерно тридцать армянских поселений с общим христианским населением 17 060 человек[1619], правительство младотурок назначило на должность каймакама одного из своих самых известных боевиков Мехмеда Нусрет-бея, выходца из Жанины. Специальная организация, со своей стороны, направила в Байбурт свои войска под командованием лейтенанта Пири Неджати-бея[1620]. Этот район, через который пролегали дороги от берегов Черного моря на юг, а также проходила главная дорога, соединяющая Эрзинджан и Эрзурум, был очищен от армян раньше других. Уже 2 мая 1915 г. банды чете захватили армянские села в северной части казы. На следующий день военные власти издали приказ о «перемещении» армянского населения из всех районов, находившихся в пределах семидесяти пяти километров от границы. Первыми были арестованы и убиты знатные жители сельских общин.

Особый поворот в событиях мая — июня 1915 г., объясняется тем фактом, что операциями того периода непосредственно руководил Бехаеддин Шакир, приехавший из Эрзурума в Байбурт, чтобы лично установить порядок проведения депортации и уничтожения сначала в селах, а затем в более крупных поселениях и городах. Он назначил Нусрет-бея начальником комитета по депортации, в который входили Пири Мехмед Неджати-бей, правительственный служащий Индже Араб Мехмед, начальник полиции Арнавуд Полис, Кефели-оглу Сулейман Паша-заде Хасиб, Вели-заде Тосун, Шахбандар-заде Зийя, Мусух-бей-заде Несиб, Карали Камил, Кондолати-заде Хаси-бей и Индже Араб Йогун Несиб[1621].

Судебный процесс по делу организаторов и исполнителей массовых убийств в Байбурте, который проходил в июле 1920 г. в военном трибунале № 1 в Стамбуле, дает нам сведения, отсутствующие по другим районам вилайета Эрзурум. По свидетельству Адиль-бея, капитана размещенной в Эрзуруме жандармерии, погромы в казе Байбурт были организованы Бехаеддином Шакиром, «председателем Специальной организации и членом Центрального комитета партии, Филибели Ахмед Хилми-беем, представителем партии в Эрзуруме, Саади-беем, племянником сенатора Ахмеда Риза-бея и лейтенантом запаса, и Неджати-беем. Окончательный вердикт, вынесенный военным трибуналом, гласит, что совершенные в этом регионе погромы были первыми преступными действиями, которые обсуждались и по которым выносились решения «штабом [Центрального комитета] партии «Единение и прогресс» и которые проводились под командованием Бехаеддина Шакира[1622].

В ходе этого процесса было установлено, что лейтенант Мехмед Неджати умышленно перевел большинство подвижных батальонов жандармерии на фронт, чтобы самому иметь возможность сопровождать конвои депортированных. Иначе говоря, Специальная организация считала, что жандармы могут помешать реализации их планов. Конечно, на процессе Неджати и Нусрет решительно заявили о своей невиновности в совершении предъявленных им преступлений. Однако их опроверг Салих-эфенди, бригадный командир жандармерии в Байбурте, давший показания следственной комиссии о том, что некоторым из его людей было приказано арестовывать армейских дезертиров и уклонистов. Жандармы в регионе все-таки не сопровождали караваны депортированных армян, находившихся в руках Неджати-бея, которые так никогда и не дошли до Эрзинджана[1623].

Другие свидетели, например, Хасан-оглу Омер, ответственный за обеспечение снабжения Байбурта, заявил перед комиссией, что лейтенант рабочего батальона Кефали-оглу Кияшиф, Ильяс-оглу Сабит и другие выводили армян из Байбурта несколькими конвоями: «на расстоянии двух часов пути от Байбурта они отобрали из караванов детей от одного года до пяти лет и отправили их назад в город». Али Эсад-оглу Эфенди, уроженец Баштукара (в казе Сурмене), добавил, что Нусрет был близким другом Тахсин-бея и послал в Бинбашихан сто пятьдесят сирот где предложил жителям села «усыновить понравившихся детей. Все свидетельства сходятся в том, что местечко Дейирмендере, расположившееся у первых отрогов Понтийских гор к северу от города, было местом казни большинства депортированных армян[1624].

Получается, что комитет «Единение и прогресс» с самого начала планировал сохранить детей до пяти лет с целью их ассимиляции в больших турецких семьях. Установленный возрастной предел предполагал, что дети в столь юные годы не запомнят своего происхождения. Интересно, что армянские женщины и дети были востребованным товаром. При «отбраковке» армян критерием была их индивидуальность. Следует отметить, что Нусрет-бей, 44-летний каймакам Байбурта, «совершавший преступления во время депортации армян из его казы», завладел 24-летней Филоменой Нурян из Трапизона и ее младшей сестрой Найме[1625]. Как показывают свидетельства оставшихся в живых, Нусрет отправил депортированных в Бинбашихан и Хиндихан, где конфисковал у них все деньги, он лично присутствовал при совершении массовых убийств и с помощью жандармов выбирал себе и увозил самых красивых девушек и молодых женщин. Тем не менее Нусрет утверждал, что конвои депортируемых из Байбурта были отправлены в Эрзинджан. В ответ на это суд указал, что они туда так никогда и не добрались[1626].

Проведенная на этой стадии экспериментирования операция аналогична тем, которые будут проводиться в других районах в последующие недели. Первой конкретной акцией стал арест 18 мая 1915 г., известных личностей Байбурта: предстоятеля Анании Хазарапетяна, а также Андраника Бойяна, Акопа и Смбата Агабабянов, Аршака и Мануга Симонянов, Оганеса и Серопа Балянов, Закеоса Айвазяна, Хачига Погосяна, Акопа и Арама Амазаспянов, Вагаршака Дадуряна, Вагаршака Лусигяна, Андраника Сарафьяна, Григора Кейнагеузяна, Амазаспа Шаламяна и еще шестидесяти человек. Арестованных, охраняемых отрядом турецких и курдских чете под личным командованием Нусрета, отправили в село Тигунк, где заперли в принадлежавшем муфтию Куруджа Коругу хлеве, сначала отобрав у них пожитки. 21 мая каймакам приказал их повесить под бой барабанов на берегу реки Чорох[1627].

24 мая начались первые нападения на села: Арук/Арюдзга (население 370 чел.), Джахмантс (население 502 человека), Маласа (население 380 чел.), Хайек (население 361 чел.) и Липан; 25 мая Тумель (население 204 человека), Лесонк (население 981 чел.) и еще не менее десятка сел. Всего было эвакуировано и отправлено в ущелье Хус/Кхус 1775 армян, где они были уничтожены под прямым руководством Нусрета и Неджати бандами чете, которыми командовали Хулуки Хафиз-бей, Касаб Дурак, Дервиш-ага, Касаб Эго, Аттар Фейзи и Лазе Ильяс. 27 и 28 мая 1915 г., были эвакуированы и отправлены в направлении ущелья Хус/Кхус жители еще двадцати четырех сел, которых казнили в более отдаленном месте, поблизости от села Янбасди[1628].

По свидетельству оставшегося в живых участника событий по имени Мкртич Мурадян, турецкое население Байбурта было против депортации армян. Предполагают, что каймакаму пришлось казнить трех турок, чтобы урезонить людей[1629]. И все-таки 4 июня 1915 г., из Байбурта отправился первый караван, за которым 8 июня последовал второй, а за ним 14 июня третий. Всего было выслано около трех тысяч человек 11 июня Исмаил-ага, Ибрагим-бей и Пири Мехмед Неджати-бей приступили к разрушению монастырей Сурп Кристапор в Байбурте и Сурп Григор в Лесонке, предварительно подвергнув их ограблению. Конечно, прежде всего, они хотели завладеть монастырскими сокровищами, но одновременно и запустить машину скорейшего уничтожения всех следов тысячелетнего пребывания армян в этом регионе, особенно грандиозных архитектурных памятников раннего Средневековья.

Как свидетельствует Мкртич Мурадян, находившийся в одном из конвоев, вышедших из Байбурта в первой половине июня, они шли по дороге, ведущей из Эрзинджана в Арабкир по мосту через Кемахское ущелье, пока не добрались до Гюмушмадена. Там курдские чете начали методично вырезать депортированных. Нескольким женщинам и детям удалось бежать в село Хуликёй, расположенное между Арабкиром и Харпутом, откуда курдские ага перевезли их в Дерсим. Таким образом спаслись человек восемьдесят. В конце концов, они нашли убежище в Эрзинджане после захвата города русскими войсками[1630].

Кегварт Лусигян, возможно, шедшая в одном караване с Мурадяном, рассказывает, что в двух часах пути от Байбурта мужчин из их группы отделили от остальных и убили. В Плуре на караван напали курдские чете, которые перерезали горло последним мужчинам из их группы Акопу Агабабяну, Закару Шейраняну и брату Кегварт Карапету Лусигяну. Затем чете ограбили депортированных и увезли несколько молодых женщин. В Кемахе женщин, девушек и детей собрали в отдельную группу и раздаривали туркам, специально приехавшим для этого из Эрзинджана. Отобрали четыреста женщин и девушек, но некоторым удалось броситься в воды Евфрата. По словам Лусигян, приблизительно триста женщин из Эрзурума «выдали замуж» за офицеров в Эрзинджане, и еще двести стали «женами» правительственных чиновников. Сама она «принадлежала» одному кади по имени Шакир[1631].

По-видимому, на этом участке Евфрата неподалеку от Кемахского ущелья утопили 2833 детей из казы Байбурт[1632], вышедших из возраста пригодного для «усыновления».

В двадцати пяти армянских селах казы Хыныс/Хнус, которая располагалась на изолированной территории в южной части санджака Эрзурум, проживало 21 382 человека[1633]. Жители этих селений избежали судьбы других армянских мест региона: они были убиты на своей исконной земле. Как и в других местах, операции начались с ареста элиты. В Хнусе, административном центре казы, был сформирован комитет по депортации под руководством Шейха Саида, в который входили Нусреддин-эфенди, Хаджи Иса, Фехим-эфенди, Шюкрю Махмуд Ага-оглу и Эгид Юзуф Ага-оглу. Этот комитет набрал чете из местного турецкого населения и выступил с публичным заявлением об угрозе исламу со стороны армян, которые якобы готовятся к «воссоединению со своими русскими братьями для уничтожения мусульман»[1634]. Первые погромы в казе были проведены в апреле, когда командир отряда чете Ходжа Хамди-бей повел своих людей, расквартированных в армянском селе Гопал на востоке казы, в атаку на два соседних населенных пункта Карачобан (с населением 2571 чел.) и Гёвендук/Геовендуг (с населением 1556 чел.). Чете убили многих крестьян, похитили молодых женшин и ограбили села[1635]. Каймакам Хнуса Тахир-бей оказался не менее рьяным исполнителем, когда дело дошло до ликвидации армянских крестьян. Именно он принял на себя командование шестью или семью сотнями чете, набранных комитетом по депортации. В этих отдаленных сельских горных районах тюркская идеология стамбульской знати была менее влиятельной, чем османский ислам, поэтому для мобилизации местных сил прибегали именно к нему. Тахир являл собой классический пример правительственного служащего среднего уровня с начальным образованием, питавшего глубокую ненависть к много о себе возомнившим армянам, пытавшимся дать своим детям приличное образование и сделать общественную жизнь хоть немного менее грубой. Точно следуя стратегии, выработанной «Специальной организацией», каймакам начал преследовать слабейших. Первыми жертвами начатой 1 июня 1915 г.[1636], «депортации» стали жители Карачобана или тоге что от него осталось. Их согнали в пробитые тающими снегами щели Чагского ущелья, где перерезали горло. В тот же день то же самое проделали с жителями соседнего села Геовендуг. После этого чете напали на села Бурназ/Пурнак (население 449 чел.) и Каракёпрю (население 1161 чел.), жители которых были заколоты и забиты до смерти в отдаленных местах[1637].

Задачу по уничтожению оставшегося населения поручили курдскому команди; отряда чете Фейзулле, который начал проводить кампанию в селе Херт (население 408 чел.), после чего напал на село Хозлу (население 1770 чел.), которым управлял курд по имени Моро. Сначала Фейзулла и его чете убили мужчин, а затем начали вырезать женщин и детей, оставляя «самых красивых для себя». Жителей села Еникёй (население 451 чел.) вырезали в курдской дерезне Бурхана, куда их позвали соседи, чтобы спрятать. Некоторые жители села Чевирме (население 1361 чел.) нашли свою смерть в селе Кизмуса, в то время как остальных истребили банды Фейзуллы. Самая мучительная смерть выпала на долю жителей Эльбиса население 608 чел.): их «защитник» Шюкрю-бей сжег их заживо в сарае[1638].

В первые дни мая отряды Фейзуллы напали на села Агджамелик (население 318 чел.), Пазкиг (население 876 чел.), а затем Шабалин (население 391 чел.), Маруф (население 338 чел.) и Думан (население 398 чел.). Все жители этих сел были убиты.

Армян села Яхья (население 305 чел.) уничтожил сформированный в этом же селе гарнизон. Села Хырымкая (население 425 чел.), Салвори (население 245 чел.), Дсрухан и Гопал (население 1375 чел.) были стерты с лица земли солдатами под командованием Хаджи Хамди. Благодаря свидетельствам трех человек нам известно, что семьдесят пять мужчин (в т. ч. Израэль Сарксян, Тигран Авдалян, Тико Геворгян и Эго Баригян) из Гопала, села с большим поголовьем скота, арестовали и расстреляли во время наступления русских войск в конце апреля 1915 г. и что остальных жителей уничтожили расквартированные в этом селе солдаты. Нескольким людям удалось бежать к русским, а одного мальчика, Арутюна Серобяна, усыновили и обратили в ислам курды[1639].

Вероятно, депортации подверглись только жители сел Сарлу (население 540 чел.) и Мезхенгерд (население 75 чел.), расположенных недалеко от Хнуса, которых увели в неизвестном направлении[1640]. Жители последнего, подвергшегося нападению села Харамиг (население 898 чел.), мужественно отбивали атаки чете, под командованием Акопа Харпертси, врачевателя (хекима/, практикующего традиционную народную медицину. Жители Харамига продержались две недели, пока у них не кончились боеприпасы. Они нанесли курдам тяжелые потери.

Нескольких стариков и детей, переживших эту бойню и оставшихся бродить по деревням, собрали в одну группу и через несколько недель депортировали[1641].

Накануне войны по обе стороны южной дороги Эрзурум — Эрзинджан располагалась сорок одна армянская деревня[1642]. Они входили в казу Дерджан/Мамахатун, и общее армянское население составляло 11 690 человек. Депортация жителей из этих сел началась 30 и 31 мая. Ею руководил депутат парламента от Кемаха Халет-бей, сын бывшего вали Эрзурума Сагара-заде, который сразу после объявления общей мобилизации сформировал отряды чете из мусульман Кемаха и Эрзинджана[1643]. Эти банды под командованием главы рода Балабана Гюло-ага были переданы в совместное подчинение мутесарифу Эрзинджана Мемдух-бею и каймакаму Дерджана Аслану Хафизу[1644].

По свидетельствам очевидцев, мужчин убивали на месте или в пятнадцати милях к югу в Готер/Готир Кёпрю, где их поджидал отряд под командованием Гюло-ага. Там у них отбирали принадлежащие им вещи, перерезали горло и бросали в Евфрат[1645]. Оставшиеся в живых свидетели из сел Пулк (население 778 чел.)[1646], Пакарий (население 1060 чел.)[1647], Сарга/Сарикайя (население 695 чел.)[1648] и Пириз (население 855 чел.)[1649] позднее утверждали, что некоторых из переживших эти погромы погнали в Эрзинджан и убили на Кемахском перевале.

Мобилизация и реквизиция в пятидесяти армянских селах казы Кыгы с общим армянским населением 19 859 человек[1650] проходила в достаточно спокойной обстановке, главным образом, благодаря доброжелательному отношению каймакама. Однако в мае на его место назначили командира отряда чете из Особой организации Лазе Мидхат Мехмед-бея[1651], который сформировал комитет по депортации. В составе комитета находились: председатель местного клуба Иттихад Чина-заде Мустафа, уроженец Карса Мехмед-заде Хилми, помощник каймакама Хусни Исмаил Чавус-заде Шакир, муфтий Хаджи Ахмед-заде Мюдад и Давуд-заде Хафиз. В убийствах высланных из Кыгы принимали участие главари отрядов чете Зейнел-заде Хасан; Эрзрумли Ёмер; Шейх-заде Неджибет и его сыновья Хафиз, Тевфик, Риза, Бейти и Махмуд, а также Деде и Али Хамди Абид-оглу из Оснага, Исмаил Хюсейн, Ахмед-оглу из Хогаса, глава (мюдир) волости (нахие) Чилхидер Осман-бей, Фазил-бей из Орора, Джемал-бей из Тармана, Караман Эфенди, Улаш-заде Мустафа и Иззет-ага из Кармруга. Здесь также зверствовали уроженец Башкёй Зийя-бег и Адыл Гюзель-заде Шериф, принимавшие участие в погромах депортированных из Эрзурума[1652].

8 июня 1915 г., новый каймакам Лазе Мидхат Мехмед-бей вызвал предстоятеля Гегама Тивекеляна и еще двадцать пять известных людей и зачитал им приказ о депортации армян из зоны боевых действий. Он заверил присутствующих в обеспечении безопасности высылаемых армян. Муэдзин помог распространить этот приказ, добавив, что депортация армян начнется через три дня. Было также велено собрать в церкви запасы продовольствия. Одновременно был отдан приказ расквартировать в Кыгы, административном центре казы, за счет армян батальон из Диарбекира[1653].

За несколько дней до объявления приказа о депортации обстановка в селах казы была очень напряженной, так как власти направили туда чете для сбора у жителей их оружия под угрозой расстрела за неподчинение. Однако армяне предъявили им только свои охотничьи ружья, а остальное оружие спрятали в полях. Оставшиеся в селе молодые люди собирались защищаться, но предстоятель Кыгы уговорил их этого не делать Каймакам послал в село адвоката по имени Торос Садгигян для изучения ситуации, но тот был убит Зейнел-заде Гасаном[1654] в селе Сергевил.

По словам очевидца этих событий Вагана Постояна, уроженца села Хупс, курдский главарь боевиков из Дерсима Хиде Ибиз напал 3 июня 1915 г. на село Акраг (население 350 чел.), подверг его разграблению и убил нескольких человек. 5 июня под тем же предлогом поиска оружия аналогичные зверства были совершены в смешанных селах Хубег (население 200 чел.), Карикёй/Хасгерд (население 122 чел.) и Холхол/Кулкум (население 53 человека). 6 июня бандиты напали на село Сергевил (население 658 чел.) и находящийся в нем средневековый монастырь Сурп Пргидж, в результате чего были казнены три четверти населения села. 7 июня та же участь постигла село Хердиг/Хердиф (население 700 чел.)[1655].

Однако когда банды чете в шесть часов утра 7 июня 1915 г. ворвались в деревню Хупс/Чанакджи (население 1216 чел.), крестьяне, организованные в шесть групп самообороны, встретили их ружейным огнем. Этими группами руководили Сурен Постоян, Месроп Матосян, Ованес Хотеян, Манук Элесигян, Багдасар Тер-Карапетян, Еразайыг Холхолтси и Закар Постоян. После двух дней непрерывных боев, которые стоили жизни сорока курдским чете и одному армянскому крестьянину (Киракосу Багдигяну), жители села приняли решение прорываться через линию фронта, что им удалось. Однако их все-таки убили за селом в помещении мельницы, откуда они отстреливались до последнего патрона[1656].

В первые дни июня аресты прошли и по другим селам казы. Среди арестованных в Дзирмаке были: Мелкой Алоян, Карапет Тджавушьян, Ованес Калайян и Григор Магоян и в Тармане — Саркис Эндроян, Саркис Саркесян, Арсен Варжапетян, Мамбре Партизпанян и другие. Этих мужчин заковали в цепи и переправили в город Кыгы, где казнили отсечением головы[1657]. В конце концов, город и оставшиеся села в казе были окружены иррегулярными войсками. По свидетельству Вагана Постояна, первые операции, проведенные чете из Специальной организации в селах вокруг Кыгы, привели к гибели тысячи пятисот человек[1658].

10 июня 1915 г. власти арестовали глав влиятельных семейств города[1659]. Их определили в первый караван, насчитывавший тысячу двести человек, который в сопровождении архиепископа Тивекеляна вышел 11 июня из Кыгы в южном направлении. 13 июня караван добрался до Тепе в Дели Мизи по дороге на Балу. Архиепископа и нескольких влиятельных людей, включая Смбата Мушегяна, Андраника Есаяна, директора городских армянских школ Агасера, а также Ованеса Погосяна, Овакима и Акопа Ованисянов, Тирана, Армена Срабяна, Степана Куркияна, Ваграма Котана, Есайи Есайяна, Вагана и Саркиса Думанянов, Аветиса и Гегама Каджберуни, Арутюна Ойнояна, Геворга Тджеогуряна и Сенекерима Харпертси, отделили от остального каравана якобы для встречи с только что прибывшим председателем комитета по депортации каймакамом Кыгы. Акоп Ованесян был первым, кого подвергли пыткам. Затем Исмаил Чавус-заде убил его выстрелом в голову и проделал то же самое с остальными арестованными, включая предстоятеля и юношей из сел Тджан/Чанет и Джанакьи/Чанакджи[1660].

Депортированные из первого конвоя ничего не знали о судьбе пропавших известных людей. На следующий день они продолжили свой путь и как только подошли в мосту в Балу, мужчин отделили от каравана, согнали на берег Евфрата и уничтожили, после чего разграбили весь караван. Все следующие караваны также шли через это место, где в течение нескольких последующих дней было убито более половины всех высланных из Кыгы[1661].

По свидетельству шедшей в обозе женщины госпожи Агасер, многие женщины прыгали в реку с моста Балу, предпочитая утонуть, чем «лишиться чести». Таким образом, из тысячи двухсот человек, отправившихся в путь с первым караваном, осталось приблизительно от двухсот до двухсот пятидесяти человек. Эти выжившие в переходе люди напрасно искали возможности остаться в Балу. Их отправили в Харпут, куда они добрались через двадцать один день, оборванные и голодные. Всех уцелевших отправляли в направлении Диарбекира и Алеппо, но госпоже Агасер и еще четырем женщинам удалось остаться в Харпуте, таи как ей повезло найти работу смотрительницы в турецком сиротском приюте, организованном Иттихадом для «воспитания» армянских детей в духе тюркизма. Под присмотром армянских женщин в приюте оставили семьсот сирот. Однако очень скоро каймакам пришел к заключению, что они «воспитывают врагов», и приказал закрыть заведение. Как свидетельствует госпожа Агасер, он отправил детей в Малатью, где их бросили в воды Евфрата[1662].

Во втором конвое, вышедшем из Кыгы 11 июня, было две тысячи крестьян, из них семьсот мужчин. Людей собрали из двенадцати разных мест в западной части района. 15 июня они под присмотром всем известного члена комитета по депортации города Кыгы Мехмет-заде Хилми прибыли в местечко под названием Дабалу недалеко от Балу[1663]. Над этой группой издевались и грабили ее еще более жестоко, чем первый караван. Люди, практически нагие, были в ужасающем состоянии. На окраине Дабалу недалеко от моста в Балу отряды чете убили мужчин, а затем позволили местному населению близко подойти к лагерю[1664].

Третий конвой, вышедший 12 июня, состоял из жителей других сел и самого города. В трех часах пути от Балу чете, конвоирующие ссыльных, отобрали у них три или четыре тысячи турецких лир. На следующий день караван попал под сильный артиллерийский обстрел. Тогда чете напали на него с ножами и похитили молодых женщин. Это был первый случай в этом регионе, когда женщинам вспороли животы, потому что узнали, что некоторые из них во время обыска проглотили свои золотые монеты. 16 июня тех, кто уцелел после резни (приблизительно одна четверть), объединили в Балу с оставшимися в живых из двух предыдущих караванов. 18 июня их всех погнали по дороге, ведущей на юг[1665].

13 июня под командованием главаря чете Карамана Улаш-заде Мустафы, уроженца Кармруга, в путь отправился четвертый конвой (последний из Кыгы), состоящий из правительственных служащих и коммерсантов. Его направили прямо в Харпут. К вечеру 13 июня в городе осталось не более десятка мастеровых и других необходимых для города людей, в частности — городской врач д-р Меликян и служащий городского управления здравоохранения Баркев Ненежан[1666].

Последний конвой, сформированный из жителей тридцати пяти населенных пунктов, в том числе из Темрана, Орора и Арека, отправился 16 июня 1915 г., Первый раз на него напали и ограбили в местечке под названием Сарпичай Акпунарской казы. Нападение было совершено под командованием мюдира волости Чилхедер Осман-бея, приказавшего своим курдским чете уничтожать ссыльных. Последовала стрельба, в результате которой погибли отец и дядя Саркисяна[1667]. Позднее он вспоминал о наступлении невообразимой паники среди ссыльных, которые стали разбегаться в разные стороны. Ночью чете обыскали трупы и прикончили раненых. Конвоиры, угрожая расправой жителям близлежащей курдской деревни, которые укрыли женщин и детей, вернули последних в караван и погнали их по дороге в Балу. Как и в предыдущих случаях, караван остановился на привал в окрестностях города недалеко от села Дабалу, которое было усеяно трупами. Церковь была сожжена, а дома разграблены. Людей из каравана рубили топорами и сбрасывали в Евфрат. Наш свидетель во время своего отчаянного бегства в Дерсим, казавшийся единственным местом, где беглецы могли найти убежище, видел рабочих, разрушающих церкви и кладбища. Курд, который некоторое время был его попутчиком, объяснил, что приказы о разрушении церквей отдавало правительство, «чтобы не осталось даже следов, что когда-то на этом месте были армянские поселения»[1668].

20 июня 1915 г. приблизительно две тысячи пятьсот человек из последних конвоев, среди которых прятались триста пятьдесят переодетых в женскую одежду мужчин, были отправлены в южном направлении к печально известному мосту Балу. Через три дня пути они добрались до места в трех милях от Аргана Маден, где после проведения тщательного досмотра были зарезаны последние мужчины, а молодых женщин продали местному населению[1669]. Последние ссыльные добрались до Диарбекира после пятидесятидневного перехода. Их оставили под стражей за городскими стенами, где их посетили вали д-р Мехмед Решид и местные сановники, отобравшие себе несколько молодых женщин. Когда подконвойные, лишенные в пути своей одежды, дошли до Мадена, сирийские христиане одели их, накормили и разместили в полусгоревших домах, подвалы которых были доверху заполнены обгоревшими трупами. Еще через двадцать дней пути караван прибыл в Рас уль-Айн, где черкесы расправились с последним в этой группе мужчиной[1670].

Из всех отправленных из Кыгы разными конвоями армян до Рас уль-Айна добрались примерно три тысячи человек. Через месяц их уже осталось не более семисот, остальных унесли голод и тиф. Четыреста человек отправили по железной дороге в Хама и Хомс, а триста других в Дер-Зор, где в конце 1916 г. еще оставались в живых от пятнадцати до двадцати человек[1671].

По свидетельству Вагана Постояна, полторы тысячи человек были уничтожены в селах еще до начала депортации, а после прихода в регион русских войск из мусульманского плена были вызволены четыреста шестьдесят одна женщина и ребенок[1672]. Людей вырезали в Джан/Чане (3000 чел.), Тепе (2500 чел.), на мосту перед Балу (10 000 чел.) и в Касрмадене недалеко от Харпута (13 000 чел.)[1673].

Армянское население Кискимской казы, в которой располагались тринадцать сел Ходорджура, составляло 8136 человек, большинство из которых были католиками[1674]. Пригодный для разведения овец горный район Киским был одной из самых изолированных каз Эрзурумского вилайета. Жители Ходорджура были зажиточными и миролюбивыми. После объявления всеобщей мобилизации они решили вместо службы в османской армии заплатить выкуп за себя и работающих за границей эмигрантов, выходцев из этой местности. Кроме того, начиная с конца августа 1914 г., они принимали на постой и кормили несколько османских дивизий и лишь выразили слабый (и безрезультатный) протест, когда армия реквизировала у них всех лошадей и мулов. В декабре 1914 г. в небольшой городок Гармирк нагрянули около тридцати чете, которые ограбили и избили его жителей, требуя от них выплаты налога в триста турецких лир. Но такое поведение, в конце концов, было обычным явлением. Более пугающими стали обыски домов в поисках оружия, проведенные жандармами в феврале 1915 г., особенно потому, что они сопровождались пытками и арестами влиятельных людей, например, в Мохрагуде (Арутюн Дзаригян) и Ходорджуре (Иосиф Мамулян)[1675].

Поскольку большинство армян в Ходорджуре были католиками, они до сего времени пользовались покровительством французских и австро-вен герских дипломатов Поэтому, когда они получили приказ о депортации, они, скорее всего, понадеялись на защиту посла Австро-Венгрии. Интересно, что переговоры, которые по просьбе австрийского посла вел в Эрзуруме немецкий вице-консул, несмотря на то, что они тянулись с июня по сентябрь 1915 г., закончились спасением всего не более десяти армянских сестер Непорочного Зачатия и нескольких монахов-мхитаристов[1676]. Других католиков Ходорджура не пощадили. Совсем наоборот, в мае 1915 г. местные власти арестовали двадцать семь священников, получивших образование в Риме или семинарии Сен-Сюльпис в Париже, в том числе предстоятеля Арутюна Туршяна, а также около тридцати школьных учителей[1677]. В конце мая каймакам Неджати-бей созвал известных людей Ходорджура и объявил им о депортации, добавив, что они лишаются права распродавать свое имущество. Тем не менее кое-кто из местных авторитетов предложили армянам доверить им свое имущество до возвращения. Среди главных организаторов депортации и грабежа армянского населения, кроме Неджати, можно назвать и других местных сановников, таких как Али-бег, Сахуз-оглу Дурсун, Кюрд-оглу Махмуд и Ёмер-заде Мехмед[1678].

Армян Ходорджура ссылали пятью конвоями. Два первых конвоя были отправлены в начале июня. В первый входили триста семей из ходорджурских сел общим количеством 3740 человек. Во втором было двести семей (около 1500 чел.), почти все из Кудрашена и Кискима. Их вырезали между селением Касаба и Эрзинджаном[1679].

Третий конвой, состоящий из жителей Гармирка (население 600 чел.) и Хидгантса, отправился 8 июня 1915 г., Вскоре его соединили со вторым караваном из Эрзурума, ион разделил его судьбу. 22 декабря 1918 г… в Алеппо зарегистрировали всего двадцать человек, оставшихся в живых после перехода через Байбурт, Эрзинджан, Кемах, Эгин. Малатью, Арабкир, Самсад, Сурудж, Раффу. Биреджик и Урфу[1680].

Четвертый конвой, состоящий из жителей сел Мохргуд (население 350 чел.), Коткан, Атик, Грман, Суник, Гахмухуд, Кегуд, Жияроз, Жиябаг, Гисаг, Миджин Таг и Хантатсор, дошел до Самсада почти таким же маршрутом, как и третий конвой. Он был истреблен на берегах Евфрата между Гантата и Гаванлугом регулярными войсками и чете под командованием Самсадли Хаджи Шейх Ичко[1681].

Пятый и последний конвой состоял всего из нескольких ссыльных, оставшихся жителей сел, уже опустошенных четвертым конвоем, главным образом, из стариков и инвалидов. Их вырезали в Пошине Северекли Ахмед Чавуш и его чете по приказу мутесарифа Северека. Восьмерым из этого конвоя удалось выжить. Из всех армянских поселений этой казы остались в живых около ста человек[1682].

Депортация из санджака Эрзинджан

В санджак Эрзинджан входили шестьдесят шесть армянских сел с населением 37 612 человек. Он не был густонаселенным, но зато, как мы видели, играл важную роль в качестве транзитной зоны для конвоев с депортированными, покидающих вилайет, а Кемахское ущелье служило «полем смерти». Главными организаторами массовой расправы здесь были мутесариф санджака Мемдух-бей и депутат парламента от Кемаха Халет-бей. Им активно помогали командир жандармерии Эрзинджана Мухтар-бей, секретарь мутесарифа Меджид-бей и командиры отрядов чете из Специальной организации Зийя-бег, Адыл Гюзель-заде Шериф, Назыф-бей, племянник Назыфа Мазхар-бей, Эчзаджи Мехмед, двоюродный брат Халет-бея Кюрд Арслан-бей и Кемаль Ванлы-бей[1683]. В письменных показаниях, представленных комиссии Мазхара, генерал Вехиб-паша, сменивший Махмуда Камиля на посту командующего 3-й армией, заявил, что офицеры жандармерии получили приказ о депортации армян от «Мемдух-бея, бывшего мутесарифа Эрзинджана» и что «люди, совершавшие убийства, получили инструкции от д-ра Бехаеддина Шакир-бея»[1684].

И общая мобилизация, и реквизиции проводились в этом санджаке с особой жестокостью. По свидетельству одной из жительниц, когда реквизиции проводились в ее селе, в котором проживали триста армянских и пятьдесят турецких семей, «было ясно, что у турок почти ничего не забирали»[1685]. Как и в других местах, в апреле 1915 г. здесь крайне жестоко выполнялись приказы о сборе оружия. Операции сопровождались пытками, избиениями и арестами. Ни одно из сел Эрзинджанской равнины не избежало этих операций[1686].

В воскресенье 16 мая в соборе Эрзинджана совершили последнее богослужение. Отец Месроб сообщил людям о том, что правительство приняло решение о депортации и что шестнадцать самых влиятельных семейств должны отправиться в Конью. Во вторник 18 мая были высланы семьи Тер-Серян, Папазян, Бойитян, Сусигян и другие. 21 мая за ними последовали еще шестьдесят семей, фамилии которых занесены в списки, составленные местными властями. Через несколько дней армянский епископ Эрзинджана получил телеграмму из Эгина, сообщавшую о благополучном прибытии этих семей на место[1687]. Власти Эрзинджана реквизировали и закрыли три из четырех городских церквей, оставив армянам только собор Сурп Пргидж[1688]. По свидетельству Гурдена Кесеряна, армянский квартал Эрзинджана был повергнут в настоящий хаос. Школы и церкви систематически подвергались грабежу[1689]. За неделю до депортации армян из Эрзинджана Халет-бей приказал арестовать самых авторитетных людей города, среди которых были Григор Джаян и Абгар Ташьян. Вскоре после ареста их убили в Кемахе и Санса Дере[1690].

Вечером 23 мая мутесариф казы Мемдух прибыл в Эрзинджанскую равнину во главе отряда вооруженных жандармов, чете и турецких крестьян из окрестных сел общей численностью около двенадцати тысяч человек, которые окружили села и монастыри. Нескольким юношам удалось бежать в горы, но других мужчин на равнине методично уничтожили в воскресенье 23 мая и вторник 25 мая, а женщин и детей согнали на армянское кладбище Эрзинджана[1691]. По словам очевидцев, проводившие эту операцию силы сначала осмотрительно изолировали села друг от друга, а затем совершали на них внезапные нападения. Мужчин уничтожали небольшими группами. Их либо расстреливали, либо перерезали им горло и сбрасывали в вырытые заранее ямы[1692].

После окончания этой операции власти начали во вторник 25 мая сгонять армянское население Эрзинджана на армянское кладбище Куйубаши, расположенное в пятнадцати минутах пути от города. К вечеру 27 мая там под охраной чете было собрано все население города и близлежащих сел. Единственным исключением были известные своей непокорностью армяне из окрестности Сурмен: их постигла особая судьба. Депортированных разбили на группы по прежнему месту проживания[1693]. Жандармы и чете отделили от групп и убили мужчин от сорока до пятидесяти лет[1694]. 28 мая под руководством депутата парламента Халет-бея оставшихся людей погнали небольшими группами с часовым интервалом по дороге, ведущей в Кемах[1695]. Это делалось для того, чтобы группы не видели друг друга. Караван, в котором оказался один из уцелевших свидетелей, добрался до караван-сарая, принадлежавшего брату Халета Хаджи-бею. Там отряды чете были усилены курдами из семи сел района Джеферли. К каравану присоединили ссыльных из сел Карни, Тортан и Комар. Позже на этот конвой, сопровождаемый капитаном Мустафа-беем, напал отряд чете под командованием Демала Ванлы-бея, Кюрда Аслан-бея и двоюродного брата Халета Мазхар-бея, которые изъяли у депортированных крупные суммы денег и увели шесть самых красивых молодых женщин[1696]. Ущелье, начинающееся на расстоянии трех часов пути от города и простирающееся до Кемаха, что в восьми часах пути, стало могилой для ссыльных из Эрзинджана и с Эрзинджанской равнины, куда их сбросили убийцы. Только нескольким похищенным и помещенным в окрестные турецкие села женщинам удалось временно избежать смерти[1697].

Группы депортированных одну за другой сбрасывали в Кемахское ущелье, представлявшее в действительности цепь ущелий, простирающихся на расстояние четырех часов ходьбы. Армян будто загнали в ловушку, из которой не было выхода: с одной стороны бурные воды Евфрата, а с другой — скалы горного хребта Себух. Когда депортированные вошли в ущелье, чете под командованием Джафера Мустафы-эфенди, в распоряжении которого были отряды Специальной организации, отобрали у них принадлежавшие им вещи. В глубине ущелий были устроены настоящие бойни, в которых за один день было истреблено почти двадцать пять тысяч человек. Сотни женщин и детей, взявшись за руки, прыгали вместе вниз. Некоторым молодым женщинам даже удалось утащить за собой в воды Евфрата чете, пытавшихся их изнасиловать. Время от времени мясники спускались вниз к реке, чтобы прикончить там на берегу раненых, не унесенных течением[1698]. Почти все конвои с ссыльными из Испира, Хыныса, Эрзурума, Дерджана и Васена прошли через эти ущелья, ставшие одним из главных «полей смерти», устроенных чете из Специальной организации.

Совсем маленьких детей, по-видимому, постигла другая участь. Один призывник, выполнявший вместе со своим товарищем Карапетом Вардапетяном функции секретаря армейского капитана, заметил, что турки подбирали «брошенных» детей на улицах Эрзинджана и уводили к себе домой. На следующий день тот же очевидец получил разрешение покинуть свою казарму и сходить к себе домой в армянский квартал города. По пути он проходил мимо армянского городского парка, где было собрано порядка двухсот или трехсот детей от двух до четырех лет, которым не давали ни еды, ни питья, а некоторые уже были мертвы[1699]. Аптекарь из Эрзурума Тигран Дердзакян, служивший в эрзинджанском гарнизоне, рассказал нашему свидетелю, что 6-7-месячным младенцам повезло меньше: их собирали по селам в мешки и бросали в Евфрат[1700]. Всю неделю после массовой резни полицейские и жандармы выслеживали людей, прятавшихся в садах и полях Эрзинджанской равнины. В одном из домов двое юношей приняли бой с сотней жандармов, убив семерых из них, прежде чем сами были сожжены заживо[1701].

В понедельник 14 июня в Эрзинджане все еще оставались восемьсот армян, работавших в армейских мастерских, расположенных на окраине города. Еще сто пятьдесят армян убирали улицы, и еще триста служили санитарами в военном госпитале. Они ничего не знали о судьбе своих семей. Других мужчин, арестованных еще до депортации, по-прежнему гноили в тюрьмах. Им говорили, что депортированные переправлены в Мосул, где находятся в полной безопасности[1702]. Именно в этот день 14 июня Махмуд Камиль приказал запереть всех армянских призывников, работающих в госпиталях, военных мастерских и уборочных бригадах, в эрзинджанских казармах под охраной чете. Некоторых призывников оставили там, а других постепенно день за днем связывали в небольшие группы и уводили на восток к мосту у Джербелега, где расстреливали и бросали в заранее вырытые ямы[1703].

Призывников из этой области, служивших в трудовых батальонах, уничтожали в двух разных местах. Приблизительно пять тысяч из них вырезали на равнине, лежащей на востоке недалеко от Эрзинджана, а их тела бросили в общие могилы[1704]. Другую группу приблизительно такого же размера уничтожили в Сансарском ущелье, расположенном в восьми часах пути к востоку от Эрзурума на границе казы Дерджан в начале горного перевала. По-видимому, там же нашли свою смерть пятнадцать тысяч стариков вилайета[1705].

По свидетельству призывника, пережившего резню, когда весной 1916 г. в этот район вошли русские войска, здесь в живых осталось лишь несколько десятков женщин, которых забрали в услужение жандармы и сановники, принявшие активное участие в погромах и получившие в результате разрешение «жениться» на армянских женщинах[1706]. Также уцелели около трехсот мастеровых, без которых нельзя было обойтись. Среди них были ювелир Аветис Куйумджян и семь членов его семьи и портной Ншан Булудян и шесть членов его семьи. Эти мужчины руководили казенными мастерскими. Еще в штате эзинджанского госпиталя осталось около пятидесяти врачей, среди которых были офтальмолог из Константинополя Саркис Сертлян и д-р Микаэл Асланян из Харпута. Власти направили Асланяна в Харпут и Сивас как раз перед сдачей Эрзинджана русским[1707].

В начале июня нападению подверглись еще пятнадцать армянских городов и сел в казе Кемах с общим населением 6396 человек[1708]. Нападавшими отрядами чете, каждый из которых состоял приблизительно из двухсот боевиков, командовали Армеданли Исмаил, Эрзинганли Касаб Мемдух, Зийя Хасан Чавус-оглу и Бояглы Сефер, принимавшие участие и в массовых погромах в Дерджане, Кыгы и Эрзинджане. Жертв уничтожали прямо на месте. Но все-таки нескольким молодым армянам удалось пересечь линию фронта чете и бежать в Дерсим, как это сделали двести женщин из городка Кемах[1709].

В казе Рефахие/Гержанис истребление армян началось 3 июня 1915 г. Чете окружили три армянские деревни, Гержанис, Хоропель и Мелик Шериф, с общим населением 1570 человек[1710], которых убили тут же на месте[1711].

Жителей шести сел Куручаевской казы с армянским населением 2989 человек (Большой Армдан, Малый Армдан, Апшда, Хасанова, Тугуд и Дантси) и шести городов и сел Козичанского района с армянским населением 4700 человек[1712] не стали вырезать в их селениях, а выслали из них. Большинство мужчин убили у моста Леджки (Леджки кёпрю), а женщинам и детям перерезали горло в окрестностях Аджем Дага под непосредственным руководством Халет-бея, депутата парламента от Кемаха, а также его сообщников Шевки Аббас Оглу, Гусейна-ага из Гержаниса, Элиаса Оглу Мехмеда-ага и Гусейн-бея-заде Хасана. Шевки Аббас Оглу лично убил братьев Барсега и Маркара Авоянов и послал их головы мутесарифу Мемдуху в знак уважения[1713].

В конце мая в казе Пюлумур/Полормор (в деревнях Беркри, Герснуд и Дантсег) были уничтожены восемьсот шестьдесят два армянских жителя[1714].

Роль армии в массовом уничтожении армян и судьба призывников из Эрзурумского вилайета

Как мы уже отмечали, армянских призывников из восточных провинций, которых четко выделяли среди уроженцев других вилайетов, в первые месяцы войны приписали к боевым и транспортным частям. Сейчас нам следует остановиться на отношении к ним после депортации и массовых погромов населения, начавшихся в Эрзурумской области. Начнем с того, что их судьба находилась в руках главнокомандующего 3-й армии Махмуда Камиля, как и судьба гражданского населения, поскольку правительство официально предоставило армии возможность решать, насколько «срочным» было «перемещение подозреваемых лиц» из зон военных действий в «тыл». До сих пор содержание войск османской армии, дислоцированных в Эрзурумском вилайете, главным образом лежало на армянском населении. Армяне расквартировывали их в своих селах (отсутствие казарм ни для кого не было секретом), кормили, обеспечивали рабочим скотом, подвозили провиант, предоставляли медицинскую помощь и снабжали продукцией, изготовленной их мастеровыми. Как отметил вали Эрзурума Тахсин, «перемещением» армянского населения в тыл, а значит и сокращением этого источника материального обеспечения Махмуд Камиль рисковал в очень короткий срок сделать Третью армию небоеспособной. Иными словами, с чисто военной точки зрения, устранение гражданского армянского населения рассматривалось как чистейшее безумие. Что же касается политической и идеологической стороны этого процесса, он полностью совпадал с целями Центрального комитета младотурок стремящихся к очистке восточных провинций от нетурецкого населения. Вместе с тем можно ли хоть на мгновение представить что решение армянского вопроса было действительно доверено Махмуду Камилю или армии? В системе, где все решения принимались Центральным комитетом партии, это было исключено. Более вероятно, что «безопасность тыловой базы» была лишь алиби придуманным для узаконивания политики уничтожения путем придания ей правового прикрытия, тем более что принимаемые Стамбулом политические решения расходились с непосредственными интересами военных.

С другой стороны, мы обязаны задаться вопросом, кто вершил судьбы десятков тысяч армянских призывников, вырванных из естественных условий и разлученных со своими семьями. Имеющиеся у нас примеры показывают, что армия отстаивала свое право на пересмотр решений, касающихся этих солдат, по крайней мере до мая 1915 г., хотя мы видели, что начиная с зимы 1914/15 г. отношение к ним граничило с политикой уничтожения от истощения или, для менее покорных, с подстрекательством к дезертирству. В период проведения депортаций власти иногда даже рассматривали возможность не подвергать депортации солдатские семьи, хотя это касалось только рекрутов из провинций Западной Анатолии, воевавших в Дарданеллах или на сирийско-палестинском фронте. Ни одно из имеющихся у нас свидетельств не предполагает применения аналогичных мер в отношении восточных вилайетов. Такое впечатление, что у армян, проживавших на своих исконных землях, и тех, которые были разбросаны по западным областям, совершенно разные судьбы.

Нам известно, что начиная с конца февраля новобранцев боевых частей, призванных из вилайетов Эрзурум и Битлис, собирали в небольшие группы и казнили. Судьба этих бойцов, бывших в меньшинстве среди других армянских призывников, отличается от судьбы солдат, отбывавших службу в трудовых батальонах, которым, казалось бы, была предназначена судьба гражданского населения. Так 15 мая было принято решение об их ликвидации в районе, находящемся в ведении 3-й армии[1715]. Чаще всего их разбивали на группы по 200 или 300 человек и передавали чете, которые и приводили приговор в действие на «полях смерти», о которых мы уже говорили. Так было, например, с двумя сотнями призывников из Хыныса, которых вырезали в Чане недалеко от Кыгы[1716], и с четырьмя тысячами солдат-рабочих из Харпута, работавших на дороге между Хошматом и Балу. Один спасшийся ссыльный видел их трупы, еще только начавшие разлагаться, когда пробивался в Дерсим[1717]. Были также и промежуточные случаи, как, например, с призванными мастеровыми, нанятыми непосредственно армией или работающими в военных мастерских. В отношении этих людей не было никакого системного подхода. Так, 60-летний Эгия Торосян из Мамахатуна, призванный на службу, несмотря на возраст, сначала работал в эрзинджанском госпитале, а затем в мае 1915 г. его перевели в 35-й рабочий батальон, состоящий из восьмисот человек. Рабочие батальона трудились в военной компании, располагавшейся в двадцати минутах от центра города Мамахатуна[1718]. Несмотря на огромный спрос на опытных мастеров, даже этот батальон постепенно лишился большинства своих членов, которых ночами в группах по 15–20 человек выводили за город, где их убивали чете из Специальной организации. И все-таки 235 рабочим удалось выжить[1719].

Мы также знаем о деле Рубена Торояна, призывника из Эрзурума. Вместе со своими мусульманскими напарниками он отвечал за транспортировку боеприпасов из Эрзурума на фронт. Он был свидетелем разграбления армянских деревень в районе Пасун, разгрома церкви в Олти, только что захваченном османской армией, и жестокого обращения с двумястами армян, взятых в Олти в заложники[1720]. В Одзни, где базировался его полк, он видел, как армянских крестьян изгоняли из их домов с целью захвата и разграбления продовольственных запасов[1721]. В расположенной неподалеку деревне Илия он стал свидетелем того, как жандармы выгнали из деревни ее жителей, которые безропотно сносили свои страдания за околицей в течение шести дней до того, как их всех отвели на небольшое расстояние и убили. Один из его турецких товарищей, капрал Ибрагим, подтвердил, что Тороян видел, как он жаловался, что ничем не поживился во время разграбления этих армян, у которых много золота, «особенно у женщин»[1722].

После возвращения в Эрзурум Тороян стал свидетелем отправки конвоев с депортированными. До тех пор его не трогали. Капрал Торояна предложил ему спасение, если тот приведет ему «красивую девушку». Торояна арестовали, как и всех других армянских призывников, и направили в конвой, содержащий около тысячи людей, которых охраняли шесть жандармов. На следующее утро недалеко от Ашкале чете и солдаты окружили караван и отобрали у подконвойных пожитки и личные вещи и заключили двести или триста призывников из конвоя в тюрьму Ашкале. Ежедневно четверо или пятеро из них умирали от голода. Через несколько дней призывников из Эрзурума (эта деталь в свидетельстве Торояна говорит о том, что в тюрьме были и другие солдаты) направили на дорожные работы. Их присоединили к другим армянским рабочим и приставили охрану: по одному солдату на десять рекрутов. Тороян отмечает, что он работал в таких условиях в течение пяти месяцев и за это время многие армяне, включая его брата, умерли, не выдержав столь жестокого обращения. Потом командующие отделили таких, как Тороян, мастеров, а остальных отправили «на бойню в Кемах Дереси».

Двумстам оставшимся мужчинам, продолжавшим работать в ужасающих условиях, было предложено принять ислам. Вопрос прошел все ступени иерархической лестницы, пока не дошел до вали. Через два дня был получен положительный ответ, и к ним для обращения их в новую веру прибыл мулла. Спустя три месяца поступил приказ о сборе всех новообращенных армян в Ашкале для перемещения в Эрзурум. Некоторое время Тороян и еще семь мастеров работали на государственном металлургическом заводе в Эрзуруме. Но в конечном итоге всех их согнали в ущелье недалеко от Ашкале, где 15 февраля 1916 г. были расстреляны сотни призывников. Торояну вместе с одним его товарищем из Битлиса удалось спастись, потому что их не нашли под трупами других людей. Ему повезло укрыться у одного турка из Ашкале, который ему сказал: «Отныне ты будешь защищать меня от русских»[1723]. Существуют все основания полагать, что внезапное продвижение русской армии окончательно решило судьбу армянских призывников, все еще используемых местными властями — их уничтожили, несмотря на обращение в мусульманскую веру.

Сохранился целый ряд историй о случаях спасения призывников. Одна из них принадлежит Григору Кешишяну из Пакария. Когда была объявлена общая мобилизация, Кешишян был в тюрьме. И хотя в ноябре его выпустили, статус бывшего заключенного по закону не позволял ему служить в армии Тем не менее его призвали и отправили в Мамахатун, где определили во фронтовую бригаду, подносившую на плечах боеприпасы. Имея прагматичный склад ума, Кешишян посчитал непрактичным так использовать труд людей и привел для перевозки боеприпасов трех мулов. Судя по всему, военные власти не оценили его инициативы: они конфисковали мулов, а Кешишян дезертировал Родители просили его сдаться, так как знали что, если он этого не сделает, их дом будет разрушен. 24 января 1915 г., дом Кешишянов был сожжен вместе с его обитателями кроме мужчин, которым удалось бежать. Пс свидетельству Кешишяна, триста шестьдесят шесть человек из сел Терканского района, заплативших выкуп за освобождение от службы в армии, были арестованы как дезертиры и 15 февраля отправлены в Эрзурум[1724].

Очевидно, что командиры 3-й армии сотрудничали со «Специальной организацией», руководящей выполнением приказов физического уничтожения армянских призывников в трудовых батальонах. Однако в определенных случаях военным разрешалось оставить минимальное число рабочих для материально-технического обеспечения армии.

У нас не так много материалов о передаче приказов, касающихся депортации населения из области, в ведомство 3-й армии. Тем не менее вероятно, что, по крайней мере до середины лета, главнокомандующий 3-й армии Махмуд Камиль рассылал многочисленные телеграммы с приказами об уничтожение армян, как позднее признал командир гарнизона в Мамурет уль-Азизе генерал Сулеймаь Фаик-паша[1725]. Но начиная с 8 августа 1915 г военные власти получили приказ не касаться вопросов депортации, а только сотрудничать с представителями местной власти. Похоже, что такое решение было принято после совещания в Эрзинджане 18/31 июля 1915 г., на котором присутствовали вали Эрзурума, Трапизона, Харпута и Сиваса, а также большое число мутесарифов и каймакамов, в их числе каймакам Байбурта[1726]. Совещание, без сомнения, проводилось под председательством Бехаеддина Шакира. Мы, конечно, не знаем содержания дискуссий, проходивших в поместье главного сообщника Шакира в том самом санджаке, где были осуществлены самые массовые убийства армян вилайета. Но, учитывая дату совещания, можно с уверенностью предположить, что оно было созвано для подведения предварительного баланса уничтожения армянского населения в восточных провинциях и, возможно, постановки перед гражданскими властями задачи по завершению задуманного Центральным комитетом Иттихада проекта. Говоря точнее, цель заключалась в «зачистке» территории от последних армян, которым каким-то образом далось ускользнуть от запущенной Стамбулом машины уничтожения.

Циркулярная телеграмма, которую командующий 3-й армией Махмуд Камиль разослал 10 июля 1915 г. из своего штаба в Тортуме вали Сиваса, Трапизона, Вана, Мамурет уль-Азиза, Диарбекира и Битлиса[1727], является единственным в нашем распоряжении официальным документом, касающимся данного вопроса. Представленная военному трибуналу на заседании 27 апреля 1919 г., она имеет огромное значение, поскольку является доказательством намерения иттихадистов продолжать их разрушительный проект до тех пор, пока не будут уничтожены последние армяне, даже если они приняли магометанство или «влились» в турецкие или курдские семьи: «Нам стало известно, что в некоторых селах, население которых было выслано в тыл, некоторые [элементы] мусульманского населения дали армянам приют в своих домах. Так как это является нарушением постановлений правительства, главы хозяйств, приютивших или защищающих армян, должны подвергаться казни перед своими домами, которые в обязательном порядке подлежат сожжению. Настоящий приказ надлежащим образом поступает к сведению всех заинтересованных лиц. Вам необходимо проследить за тем, чтобы в регионе не осталось ни одного не высланного армянина, и сообщить нам о принятых мерах. Обращенные армяне также подлежат депортации. Если лица, пытающиеся защищать армян или поддерживающие с ними дружеские отношения, являются военными, их связи с армией после надлежащего оповещения их начальства следует немедленно прервать, а самих привлечь к ответственности. Если они являются гражданскими лицами, их следует освободить от занимаемых должностей и передать военному трибуналу.

Командующий 3-й армией Махмуд Камиль. 10 июля 1915 г.».

На телеграмме есть компрометирующая пометка, датированная 12 июля и, вероятно, принадлежащая вали или другому высокопоставленному лицу Сивасского вилайета, в которой выражается просьба о передаче настоящего приказа «секретным образом, а в письменной форме только в исключительных случаях»[1728].

Содержание этого циркуляра не оставляет никаких сомнений в отношении намерений командующего 3-й армией, который, возможно, только выполнял полученные из Стамбула приказы о задержании армян, избежавших депортации через обращение в ислам, побег или каким-либо иным образом. Жестокость наказания, предназначенного для мусульманских семей, поддавшихся желанию защитить армян, ясно демонстрирует стремление иттихадистов к полному уничтожению всего армянского населения без всяких исключений. Показательным в этом отношении может считаться пример двух близких к немецкому вице-консулу в Эрзуруме армян, владельца здания, в котором располагалось консульство, Саркиса Солигяна и бывшего переводчика Эльфасяна. Вице-консул Шойбнер-Рихтер в течение нескольких недель подвергался преследованиям начальника полиции Эрзурума Хулуси-бея, требующего срочной депортации этих двух его протеже. В конце концов, 1 июля 1915 г. их арестовали. Несмотря на обращения Шойбнер-Рихтера к вали Тахсину, ему не удалось спасти этих армян, которые, как всем было известно, были его единственными независимыми источниками информации о происходившем в области. Как отмечает Хилмар Кайзер, этим власти хотели показать местной общественности, что даже немецкий вице-консул не в состоянии кого-либо защитить[1729].

Понятно, что меры, принятые гражданскими и военными властями в середине июля 1915 г., были продиктованы желанием провести депортацию в указанные сроки не оставив в вилайете ни одного армянина. Свидетельством этого являются две циркулярные телеграммы, направленные 20 июля министром внутренних дел местным властям, включая власти Эрзурума. В них запрашивалась точная оценка демографической ситуации в этих областях до и после проведения депортаций, а также информация о количестве армян, принявших ислам, и отношении к ним местных правительственных чиновников. Цель, без сомнения, заключалась в проведении оценки результатов проделанной работы и выработке с их учетом новых мер[1730].

Обращение в ислам или борьба за выживание

В предыдущих разделах мы уже останавливались на (наиболее распространенных) примерах принятия мусульманской веры в период проведения депортаций. Они, главным образом, касались женщин и детей, «усыновленных» турецкими или курдскими семьями. Мы не уделяли внимания семьям, согласившимся принять ислам, чтобы избежать депортации или сохранить свое имущество. Хотя некоторых из таких семей предали смерти всего через несколько недель после их соотечественников, были и другие, особенно в сельской местности или среди ремесленного люда в городах, которым действительно удалось уцелеть. Легко представить, что эти новообращенные, получившие разрешение остаться в своих домах, не часто рассказывают о произошедшем. Одним из редких исключений стал Ованес Ханзарлян, уроженец Эрзурума, который признался, что «его принудили отказаться от христианства и принять ислам»[1731]. Предвидев осуждения в свой адрес, Ханзарлян говорит, что осуждающие не знают, каково проводить дни напролет в тюрьме, заполненной тошнотворным зловонием, ежедневно подвергаться пыткам или видеть, как душат или отправляют на смерть твоих сокамерников: «Простые смертные вроде меня легко отказываются от своей религии, если понимают, что другого выхода нет, а обращение дает хоть какой-то проблеск надежды». Правда, Ханзарлян при этом отмечает, что почувствовал неописуемый стыд, когда пришел в первый раз в мечеть и начал молиться. У него было чувства что «его прародители содрогнулись». Наш свидетель объясняет это не только своим происхождением. Он также вспоминает, чему его учили его учителя, и утверждает, что его национальные чувства не позволили ему оставаться мусульманином. Он вполне разумно подчеркивает, что «в этой проклятой Турции национальность и религия неразрывно связаны». Он также напоминает о жестокости по отношению к его родным, добавляя, что не мог примириться с фактом, что носит имя тех, «кто убил его отца и изнасиловал его сестру». Он почувствовал, что как будто «предал» память о них. Последний выдвинутый Ханзарляном аргумент, является, по сути, теоретическим. Он ясно показывает, как армяне в провинциях воспринимали мусульманскую культуру и последствия возможного обращения в ислам: «Я собирался лишить себя привилегии общения с великими умами»[1732]. Иными словами, он считал, что если он примет закон Пророка, то будет лишен всякого доступа к современным взглядам и миру идей, т. е. именно к тому, к чему в тот период стремились османские армяне.

Османский банк, местные власти и разграбление армянской собственности

Конфискация армянской собственности в Эрзурумском вилайете, скорее всего, осуществлялась в несколько этапов в зависимости от вида конфискуемого имущества. Нет сомнения в том, что сначала именно секретные положения Закона о временной депортации[1733] обеспечивали официально признанную, в отличие от правовой, базу для операций местных властей, поскольку Закон об оставленной собственности и декрет о его применении были введены в действие только осенью 1915 г., т. е. значительно позже проведения депортации армянского населения[1734]. Вполне вероятно, что вымогательство и различные злоупотребления, приносившие личную выгоду гражданским и военным чиновникам, а также распространенная неопределенность относительно принадлежности имущества, заставили руководство Иттихада принять основные законы для защиты интересов государства и партии, по крайней мере, в отношении недвижимости. Генерал Вехиб-паша в представленных комиссии Мазхара письменных показаниях откровенно сообщил, как делились деньги и другие принадлежащие депортированным из Эрзурума и Трапизона ценности в Кемахском ущелье: «После того как [у депортированных] на краю ущелья отбирали деньги и драгоценности […], [а затем] убивали и сбрасывали в воды Евфрата […], собранные суммы делили следующим образом: одна треть для партии «Единение и прогресс», одна треть для правительства и одна треть для главарей банд, совершивших убийства»[1735]. Говоря иначе, тем, кто проводил депортацию, в некотором роде, разрешалось получать за это плату из того, что они отнимали у ссыльных армян.

Особую роль в организации изъятия имущества у армян в Эрзурумском вилайете сыграли два человека: Хакки-бей, директор таможенного управления и будущий председатель местной комиссии по оставленной собственности («Emvali Metruke»), и Гусейн Тосум-бей, делегат Иттихада в Эрзуруме и одновременно глава агентства Милли («Milli agens müdiri»)[1736]. Оба эти иттихадиста проявляли особый интерес к зажиточным семьям областного центра, т. е. к их недвижимости, товарным запасам и банковским счетам.

Как показывает обнародованная Кайзером информация об имуществе этих влиятельных семей (в частности материалы из архивов немецкого консульства)[1737], в начале июня, когда стало известно об их депортации, местные власти оказались явно неготовы к решению вопросов относительно их собственности. Когда возник вопрос о конфискации вкладов этих семей, директор местного отделения Османского банка Пьер Балладур отправился к вали Тахсину с предложением о создании смешанной комиссии с целью сохранения средств депортированных, но без страхования их от потерь[1738]. Совет директоров в Стамбуле незамедлительно одобрил предложенный Балладуром план. Одобрения от начальства Тахсин-бея пришлось дожидаться несколько дольше: 9 июня Тахсин получил от министерства внутренних дел достаточно точные инструкции о том, что все принадлежащее армянам имущество необходимо продать с аукциона[1739]. Однако, по утверждению Османского банка, средства основных оптовых торговцев Эрзурума уже были переведены армянскому собору[1740]. Вероятно, что именно совет Османского банка в Стамбуле, состоящий из трех администраторов, двое из которых были армяне[1741], обратился к министру финансов (после отставки Джавида временным министром стал Талаат) с просьбой урегулировать спор относительно принадлежавших банку армянских активов. Совет требовал «создания руководства по защите банковских интересов»[1742]. Андре Отерман в своей истории Османского банка отмечает, что в Эрзуруме по сравнению с другими местами вопрос стоял наиболее остро, поскольку здесь банк владел «значительной» собственностью (товарами на сумму более 400 тыс. турецких лир), в то время как «средства армян после их депортации попали в руки местных властей на неопределенных условиях»[1743].

Иными словами, идея о принятии Закона об оставленной собственности, несомненно, возникла у Талаата после обращения Османского банка. Несмотря на то, что вверенную банку «значительную» собственность, в конце концов, конфисковали после создания в октябре 1915 г. местной комиссии по оставленной собственности («Emvali Metruke») (при упорном сопротивлении Пьера Балладура)[1744], властям стало гораздо сложнее прибирать к рукам банковские счета армян, депортированных из Эрзурума и других мест. Это можно было сделать только национализировав Османский банк, главным отличием которого было то, что большая часть его капитала принадлежала двум вражеским государствам, Франции и Великобритании, в то время как он продолжал выполнять важнейшую функцию эмиссионного банка. 11 июля 1915 г. Совет министров действительно решил взять на себя управление банком, но не для того, как достаточно наивно полагает Отерман, «чтобы получить от этого выгоду»[1745], а скорее, чтобы иметь возможность по своему усмотрению обращаться с армянскими счетами. Следует добавить, что Османский банк в феврале 1916 г. принял решение заморозить счета этих «в настоящее время путешествующих» клиентов, некоторым из которых удалось ранее получить авансы в филиалах банка в Сирии и Месопотамии[1746].

Как видно из отчета, написанного после войны хорошо осведомленным жителем Эрзурума, пережившим армянские погромы армяне Эрзурумского вилайета контролировали 80 % внутренней торговли, а также торговлю с другими провинциями империи и внешнюю торговлю. Им принадлежали около шестидесяти торговых компаний с годовым оборотом более 30 тыс. турецких лир, 500 компаний с годовым оборотом 10–15 тыс. турецких лир и 2,5 тыс. компаний с оборотом 800-1000 турецких лир. Автор доклада также обращает внимание на в целом высокий образовательный уровень армянского населения, высокое мастерстве ремесленников и значительную собственность, принадлежащую национальным организациям, особенно монастырским общинам, таким как Кармир ванк[1747] и Лусаворичи ванк, а также Эрзурумский собор[1748].

По данным Альфонса Аракеляна, стоимость «оставленного» армянами вилайета имущества составляла в общем 17 503 000 турецких лир. Купцы владели 7 300 000 турецких лир, государственные служащие 1 000 000 турецких лир, три крупных религиозных учреждения и тридцать семь монастырей 850 000 турецких лир, епархия Армянской апостольской церкви Эрзурума 310 000 турецких лир, епархия Армянской католической церкви Эрзурума 50 000 турецких лир и Армянская протестантская церковь 10 000 турецких лир. К этим суммам еще следует добавить 372 сельские церкви: их имуществом стоимостью 581 000 турецких лир, 19 000 крестьянских хозяйств стоимостью 5730 000 турецких лир и имущество городских ремесленников стоимостью 1672 000 турецких лир[1749].

Человеческий баланс

В феврале 1916 г., когда русская армия заняла большую часть Эрзурумского вилайета, в нем насчитывалось лишь несколько десятков армянских мастеровых и врачей и еще двести или триста человек, большинству из которых удалось выжить благодаря тому, что они сумели укрыться в дерсимских горах. Как уже упоминалось, тридцать три тысячи жителей вилайета, почти все из санджака Баязет, бежали на Кавказ, и немногим более пяти тысяч женщин и детей остались в местах, куда их депортировали (в Мосуле 1600 человек, Урфе 300 человек и в Алеппо 1000 чел.). Еще две тысячи двести армян разметало по Сирии и Месопотамии. Из всего мужского населения в живых остались только сто двадцать человек[1750].

В Ванском вилайете до войны было четыреста пятьдесят городов и сел, и армянское население составляло 110 897 человек. Благодаря многочисленным горам и изрезанному рельефу местности он не был густонаселенным, правда, армяне в нем представляли большинство. В Ванской казе с его ста шестнадцатью армянскими селами и 53 589 жителями проживала почти половина всего армянского населения[1751]. При таком положении дел армянские комитеты имели значительное влияние на решения местных властей. Как известно, до самого начала апреля 1915 г. армянское население за пределами пограничных зон каз Махмудия/Сарай и Башкале[1752] страдало только от бесчинств, связанных с военными реквизициями, хотя они, в конечном итоге, были неизбежны в конфликтах такого рода.

Изучение событий, приведших к тому, что армянское население Вана утром 20 апреля 1915 г. укрепилось в древнем городе Айгестане[1753], указывает на то, что шурин Энвера Джевдет, по всей вероятности, вернулся в конце марта из Персии с заданием раз и навсегда покончить с ванскими армянами и начать эту операцию с ликвидации трех армянских лидеров, которые до сей поры играли роль посредников и помогали сглаживать мелкие конфликты, то и дело вспыхивающие на территории вилайета. Вали определенно знал, когда отдал 18 апреля приказ о сдаче населением оружия, что ставит армян перед трудным выбором. Они понимали, что обречены на повиновение, т. к. в ином случае у вали появится необходимый предлог для нападения на христианские кварталы города и сельские поселения. Иными словами, выжидательно-приспособленческая стратегия армянских лидеров уже более не действовала. Возможно, убийство Ишхана в ночь с 16 на 17 апреля и арест Аршака Врамяна (в Ване еще не знали о его убийстве) убедили последнего из оставшихся в живых лидера армян Арама Манукяна в необходимости пренебречь запретами властей и готовить город к обороне от неизбежного теперь погрома.

При рассмотрении разворачивавшихся в Ване событий нельзя не обратить внимания на инциденты, начавшие происходить с 11 апреля в административном центре казы Шатах Тахе[1754], небольшом городке с исключительно армянским 2-тысячным населением который располагался в горах, возвышающихся к югу от озера Ван. Здесь 11 апреля 1915 г. по приказу каймакама Гамиди-бея арестовали Овсепа Чолояна и еще пятерых молодых людей. Жители Таха восприняли этот арест как провокацию. Чолоян был руководителем отдела армянских школ района и одновременно главой местного комитета дашнаков[1755]. Это был первый случай, когда власти арестовали армянского лидера из рядов АРФ. Поскольку для ареста не было никаких видимых причин, со стороны жителей Таха последовал резкий протест. По свидетельству А-До, чья книга о событиях в Ване, написанная по горячим следам, является наиболее полным достоверным исследованием, именно Джевдет приказал Гамиди-бею арестовать Чолояна и еще пятерых активистов. А-До считает, что каймакам никогда бы не принял такого решения самостоятельно[1756]. Начальник американской больницы в Ване д-р Клэренс Ашер, в свою очередь, подтверждает, что Джевдет «счел этот арест подходящим случаем», чтобы предложить Ишхану отправиться в Шатах для выяснения обстоятельств и по дороге убить его[1757]. Иначе говоря, Джевдет инсценировал эту провокацию с целью уничтожения областного лидера дашнаков, чтобы усилить давление без немедленного разрыва с АРФ в Ване. Кроме того, есть свидетельства, что каймакам Хамди в конце марта приказал местным отрядам курдов, недавно вернувшимся с Кавказского фронта, «быть наготове»[1758].

12 апреля власти в Тахе потребовали от армянского населения сдачи оружия. Все прекрасно знали, что кочующие по провинции отряды курдов вооружены, следовательно, подчинение приказу, по словам А-До, было равносильно «самоубийству»[1759]. Обнаруженные в префектуре после эвакуации из района турок сообщения, которыми обменивались Хамди и Джевдет, доказывают, что каймакам и вали понимали, что призыв армян к разоружению обязательно приведет к конфронтации[1760].

Уроженец Таха Тигран Багдасарян, офицер, получивший образование в военной академии в Стамбуле и недавно вернувшийся в Кёпрюкёй с Кавказского фронта после ранения, одним из первых встретился с Хамди-беем, с которым до сих пор поддерживал дружеские отношения. Багдасарян, который через несколько дней станет душой обороны армянской крепости «гнездо орла» и ее окрестностей, предложил Хамди (конечно, безрезультатно) освободить Овсепа Чолояна. 14 апреля 1915 г. каймакам потребовал, чтобы армяне Таха открыли свои лавки и начали торговать, как прежде. Лидеры комитета самообороны согласились на это, но поставили два условия: освободить Чолояна и убрать жандармов и ополченцев, дислоцированных на угрожающих городу позициях[1761]. Вплоть до 16 апреля соблюдалось относительное «статус-кво»: каймакам, несомненно, ждал приказов из Вана. Накануне на села, расположенные в восточной части казы — Вахров, Ариком, Акрус, Керменц, Шегджанц, Аросги, Гверс, Баг, Бабонц, Пагджганц, Шино, Шамо и Эритсу с общим населением около тысячи человек напали отряды курдов. Жителям пришлось укрыться в деревнях Керменц и Бабонц[1762]. Столкновения в административном центре казы Тахе начались только 17 апреля, когда ополченцы попытались окружить верхнюю часть армянского города[1763].

Само собой разумеется, что обе стороны интерпретировали эти первые инциденты совершенно по-разному. Джевдет методично готовил почву для своих планов по ликвидации армян, которые, со своей стороны, внимательно следили за движениями и действиями властей, пытаясь разгадать их намерения и принять соответствующие ответные меры. Случай в Тахе, давший Джевдету возможность устранить двух из трех армянских лидеров, безусловно, содействовал усилению активности армян и одновременно убедил Джевдета в необходимости принятия мер, которые приведут к взрыву. В любом случае, если мы обратим внимание на разразившееся, начиная с 18 апреля, в окружающих районах насилие, мы гораздо лучше поймем, почему в дни до 20 апреля армяне Вана готовились к осаде своих кварталов.

Совершавшееся до осады Вана насилие не ограничивалось казой Шатах. 16 апреля влиятельный курд Нуро Писогланы, имевший тесные связи с армянскими кругами, принес в нахие Арджаг (Эрджек), расположенную на берегах озера Арджаг в двух часах пути к северо-востоку от Вана, весть о том, что каймакам Беркри Зия-бей созвал собрание старост (мухтаров), чтобы предупредить их, что в случае погромов курды под страхом смерти не должны укрывать или защищать армян. Каймакаму Махмудие Камиль-бею была поставлена задача разделаться с жителями волости. В этом ему помогали сто пятьдесят жандармов, подкрепленных курдским контингентом под командованием главарей Шарафа-бега из Ханасора, Наджиба-ага из Мугура и Арифа-бега из Шава. 18 апреля они напали на село Мандран (население 390 чел.), известное успешным отражением прошлых нападений курдов. Село было безжалостно разграблено и пятнадцать его жителей убито, но женщинам и детям удалось бежать без серьезных потерь. 19 апреля чете под командованием каймакама Беркри Зия-бея напали на Арджаг. Здесь истребили сто человек, сожгли дома и подвергли насилию многих женщин[1764]. Однако когда во второй половине того же дня эти же ополченцы напали на село Харагонис (население 1525 чел.), где вместе с беженцами из Мандрана, Хазара и Богазкиасана было сконцентрировано порядка двух тысяч человек, их встретили интенсивным орудийным огнем. 20 апреля все силы под командованием каймакамов Беркри и Сарая были стянуты к Харагонису, но когда 21 апреля они предприняли свою вторую атаку, в селе оставались только старики, женщины и дети, а большая часть населения лежала в горы Кызылджа к северу от озера. Чете вырезали пятьдесят из оставшихся жителей и сожгли село дотла[1765].

19 апреля нападению подверглись села северо-восточной части нахие Тимар, расположенные на восточном берегу озера Ван, жители сел Ардавез (население 118 чел.), Гой (население 137 чел.), Атикеозал (население 226 чел.), Гиусненц (население 825 чел.), Сейдыбег (население 56 чел.), и еще двух деревень Кеапариг (население 579 чел.) и Харашиг, граничащих с казой Беркри, также искали убежища на склонах горы Кызылджа. 22 апреля триста курдских чете попытались атаковать их с севера, но были встречены сильным ружейным огнем. 23 апреля к скоплению беженцев на горе Кызылджа присоединились бежавшие от чете крестьяне из Напата (население 165 чел.), Ялгузараджа (население 49 чел.), Кызылджа (население 423 чел.), Боганца (население 451 чел.) и Пайтага (население 195 чел.).

Однако антисанитария и отсутствие еды делали положение собравшихся на горе Кызылджа беженцев совершенно невыносимым. Это заставило деревенских старост утром 24 апреля увести людей к расположенному на равнине городку Авераг (с населением 1061 чел.). В результате в Авераге собралось около восьми тысяч человек, к которым присоединились еще жители Шахпага. В этот день Авераг окружили отряды иррегулярных войск и жандармы, которым было оказано мощное сопротивление[1766]. Ночью семь тысяч человек под прикрытием нескольких вооруженных юношей предприняли успешную попытку прорвать окружение и дойти до Вана[1767]. 25 и 26 апреля силы, окружавшие Авераг, продолжали атаковать Тарман и Гохбанц, где укрылись жители сел Лим население 143 человека), Заранц (население 240 чел.), Севан (население 439 чел.), Эрманц (население 24 человека), Бахезег (население 98 чел.), Фаруг (население 210 чел.) и Осгераг (население 270 чел.), благодаря чему население выросло до 3000 человек, которых защищали семьдесят мужчин. Применив ту же тактику, что и беженцы, собравшиеся в Авераге, эта группа добралась до склонов горы Вараг дальше на юг. К ним присоединились еще жители местечек, расположенных на юго-востоке от озера Ван[1768].

Погромы в селах северной части нахие Тимар Алиур (население 1955 чел.), Мармет (население 811 чел.), Эрерин (население 938 чел.), Хжышг (население 775 чел.), Гиуснец (население 825 чел.), Боганц (население 451 чел.), Хавенц (население 633 человека) и Джаник (население 714 чел.) совершали боевики и кавалерийские формирования гамидие под командованием капитана Амара и Ариф-бега, усиленные бойцами из рода Шаветли (из Беркри), которые напали на эти села 21 апреля. Однако собравшиеся вместе жители окружающих деревень оказали им сопротивление в Асдвадзадзине/Дирамайре (население 462 человека), Хжышге, Алиуре и Мармете. В Асдвадзадзине было убито семьдесят человек и еще семьдесят три в Джанике[1769]. Именно в этом наиболее удаленном от административного центра казы районе на берегу озера напротив острова Лим к вечеру 21 апреля собрались тысячи людей, пришедших из сел: Пиргариб, Сосрат, Шахиалди, Джаник, Асдвадзадзин/Дирамайр, Норашен, Коджан, Норованц и Коме. 22 апреля боевики и гамидие, за которыми следовала толпа, привлеченная перспективой грабежа и захвата молодых женщин, двинулась на лагерь, спешно сооруженный на берегу озера Ван[1770]. Несколько десятков вооруженных мужчин отражали атаки нападавших, а в это время крестьяне переправлялись на лодках на остров. Потребовалось три полных дня, чтобы переправить эти двенадцать тысяч человек на остров Лим, где из-за нехватки продовольствия ситуация очень быстро стала критической.

25 апреля после погромов армянских сел Верхнего Тимара каймакам Беркри Зия-бей со своими боевиками и чете предпринял осаду Алиура, крупнейшего поселения в районе. В нем под защитой ста шестидесяти вооруженных мужчин собрались жители сел Пайлаг/Пайтаг (население 195 чел.), Аднаганц (население 247 чел.) и Дерлашен (население 657 человек[1771]. Не сумев сломить сопротивление, каймакам пообещал пощадить людей, если село покинут вооруженные мужчины. Как и в других местах, предводители села согласились на такое предложение. Тогда ополченцы и курды заперли сто шестьдесят мужчин в церкви и начали грабить город. Население бежало. 28 апреля мужчин в церкви связали в небольшие группы и погнали в местечко под названием Экбаг, где с ними расправились обычным способом: с помощью ножей, штыков и топоров[1772]. 27 апреля боевики, принимавшие участие в этом нападении, во главе с Али-бегом из рода Шаветли начали штурм поселения Мармет, мэр которого Раис Ованес решил договориться с нападающими. Он попросил шестьдесят вооруженных мужчин оставить село. В ответ на это боевики арестовали сто мужчин, заперли их в церкви, а затем отвели в Джагатси Цор, что в часе пути от Мармета, где они и были уничтожены одновременно с двадцатью пятью мужчинами из Джирашена[1773].

В расположенной на северо-восточном берегу озера Ван казе Эрджиш/Аржеш перед войной было пятьдесят четыре армянских поселения общей численностью 10 381 человек[1774]. Каймакам административного центра казы Аганца (2078 чел.) Али Риза-бей, младотурок из Стамбула, приказал 19 апреля собрать всех армянских мужчин перед префектурой. В этот же день в городскую тюрьму были брошены четыреста мужчин. Вечером жандармы и ополченцы связали их в группы по десять человек и конвоировали в сторону гавани недалеко от деревни Харген (население 285 чел.), где и расстреляли[1775]. В тот же день семьсот или восемьсот мужчин из окрестных сел, которых заперли в казармах рядом с юго-западными воротами города, постигла та же участь. Среди заключенных в городской тюрьме и казненных вечером узников были помощник предстоятеля отец Егише и другие известные жители города: Никола и Саркис Шальяны, Арутюн Ншан, Хоеров и Сероп. Один из очевидцев отмечает, что этим вечером каймакам произнес перед собравшимися на центральной площади Аганца боевиками торжественную речь, призывая их продолжать начатое дело во имя спасения отечества[1776]. В течение дня эти чете из Специальной организации совершали систематические нападения на села казы и истребляли остатки населения[1777].

По свидетельству А-До, к 19 апреля из армянского населения казы, составлявшего 10 381 человек, 2378 было уничтожено. 518 (в основном молодых женщин и детей) похищено, 953 погибли от болезней или голода и 693 пропали без вести. Это в общей сложности 4542 человека, т. е. около 45 % всего армянского населения[1778]. Оставшимся в живых удалось бежать на северо-восток за линию фронта русских войск, которая тогда проходила через Дядин. Таким образом здесь был применен метод, который в последующие недели будет использоваться и в других местах: сначала истребить мужчин, а затем стереть с лица земли города и села.

По свидетельству очевидца Мушега Мкртчяна из села Егмал казы Беркри, большинство мужчин из городов и сел (всего 41 поселение) казы Пергри/Беркри с общей численностью населения 5152 человека[1779] со времени всеобщей мобилизации в августе 914 г. работали в трудовых батальонах. И тем не менее в начале апреля жандармы прочесали самые отдаленные села этой казы на северо-востоке от озера Ван, чтобы «мобилизовать» всех лиц мужского пола старше пятнадцати лет «для усиления рабочего контингента». Тот же очевидец сообщает, что в это время в трудовых батальонах было занято около тысячи мужчин, которые ремонтировали дороги в Абагской долине, где уже начал таять снег. 19 апреля всех мужчин истребили группами по двадцать пять человек в самой узкой части ущелья Панте Маху, простиравшегося до точки «две версты» на юго-западе от Беркри недалеко от средневекового моста Голод. Их палачами были жандармы и боевики под командованием Милиса Исо Телуна. Курдского командира кавалерийского формирования гамидие Тахар-бега отравили во время застолья с каймакамом и командиром жандармов Амар-беем за попытку защитить кого-то из этих мужчин[1780]. В тот же день в селе Хаджан население 600 чел.) уничтожили восемьдесят человек, включая мастера (уста) Мко, его пятерых братьев, двух сыновей и нескольких племянников[1781]. Утром 19 апреля село Кордзот (население 790 чел.), расположенное на границе с нахие Тимар, посетили каймакам Зия-бей и командир жандармерии Амар-бей в сопровождении двухсот мужчин и помощника предстоятеля Тер-Манвела. Жители села собрали пятьдесят турецких лир и десять винтовок в надежде откупиться от властей. Но это не помогло, и восемьдесят шесть мужчин арестовали и заперли в доме Мелояна. Утром 20 апреля жандармы погнали их в сторону Егунатсора, где всех уничтожили[1782].

Утром 20 апреля триста боевиков и гамидие по приказу Сулеймана из Иришада (Аржеша) заняли соседнее село Бздиг Киуг (население 447 чел.), где арестовали и затем расстреляли недалеко от села сто двадцать мужчин, а само село разграбили и вырезали еще шестьдесят человек. Тех, кто попытался уйти по дороге на Беркри, расстреляли там же или на мосту Голод в ущелье Панте Маху. Далее нападению подверглись села Энгизаг (население 311 чел.), Сурп Татос (население 211 чел.), Анцав (население 108 чел.) и Панз. 60 мужчинам из этих сел перерезали горло, а села разграбили и сожгли[1783]. Некоторые жители этих сел сумели укрыться в Кордзоте. Среди них были 50 вооруженных мужчин. Когда 25 апреля курдские чете вошли в Кордзот, чтобы изъять запасы пшеницы, их встретили сильным ружейным огнем. Все это время занятый истреблением других сел этого района командир жандармов Амар-бей и несколько сотен его боевиков 7 мая снова напали на село. На этот раз им было оказано сильное сопротивление, продолжавшееся три дня. Когда 15 мая в село прибыли армянские добровольцы, перед ними предстала ужасающая картина: центральная площадь была усеяна трупами[1784].

В 1915 г. в казе Адылчеваз/Ардзге, самой западной казе на северном берегу озера Ван, было двадцать пять армянских сел с общей численностью населения 6460 человек[1785], как известно, капитан Рафаэль де Ногалес, приписанный к 3-й армии, прибыл в Адылчеваз вечером 20 апреля, где стал свиделем расправы над пятьюстами армянскими жителями административного центра казы. На следующее утро он наблюдал, как грабят и сжигают армянские кварталы по непосредственному приказу каймакама, который «бурно меня благодарил за спасение города от страшного наступления армян»[1786].

Погромы в селах казы Адылчеваз начались уже 19 апреля. Сорока мужчинам из Норшеджура удалось бежать в смешанную курдско-армянскую деревню Кызыл Юсуф, расположенную в соседней казе Маназгерд, Мелазкырт (вилайет Битлис), где еще не было погромов. Но каймакам Адылчеваза послал за ними жандармов, которые и убили всех сорок беженцев[1787]. Очевидно, поступавшие из Эрзурума и Стамбула приказы касались только армянского населения Ванского вилайета, а не всех соседних районов.

В казе Киаваш/Востан, куда входили двадцать пять армянских сел с общей численностью населения 6851 человек[1788], массовые погромы начались 18 апреля в Хирдже (население 205 чел.), где накануне был вероломно убит Ишхан. Здесь вырезали сорок шесть мужчин. В тот же день подверглись нападению и были сожжены другие села в восточной части казы Атанан (население 372 человека) и Спидаг Банк (население 124 человека). Через день в Ван прибыл капитан жандармерии Эдхем с тремястами боевиками и двумя пушками, из которых они обстреляли Белтенц (население 386 чел.). 18 апреля курдский главарь Лазкин Шакир-оглу напал на два поселения в Айоц Цоре по дороге на Нордуз. В Ангшданце (население 411 чел.) были застрелены известные личности, включая мэра Мурада, пытавшегося договориться с курдским главарем. Однако группа мужчин из двадцати человек достаточно успешно отбивалась и не дала нападающим взять верх над селом[1789].

В тот же день Лазкин и его люди ограбили соседнее село Эремери (население 432 человека), которое оказалось без защиты, и расправились там с восемьюдесятью мужчинами. Сопротивлялся чете только один молодой мужчина по имени Сааг Габриелян, который забаррикадировался в своем доме и убил семь курдов. После наступления темноты он вывел оставшихся в живых в Гурубаш[1790].

На следующий день 19 апреля Ангшданц был снова окружен. Его защитники бежали той ночью, оставив путь в село открытым для Лазкина Шарир-оглу и его чете. Семьдесят человек из села были убиты, а остальные бежали на северо-восток в горный район Вараг и курдскую деревню Темкос. Третьей целью Лазкина была деревня Гзы (население 312 чел.), которая рассчитывала на защиту местного курдского бея Махмада Шарифа. Шариф вступился за армян, но безрезультатно: во второй половине дня 19 апреля шестьдесят жителей Гзы были убиты, среди них Овсеп Алоян, Арутюн Карапетян, Вардан Манукян и отец Мкрдыч Восемь молодых мужчин засели в доме и сопротивлялись до наступления темноты, после чего бежали в Пертаг и Вараг[1791].

20 апреля Лазкин вместе с двумя другими главарями чете Джиханкиром и Садулом напали на села Гем (население 547 чел.) и Анкх (население 678 чел.), расположенные к югу от Вана в Айоц Цоре. В их распоряжении было две пушки. В Гем пришли искать защиты еще жители сел Мусгавенц, Машдаг (население 394 человека) и Гзлташ/Кызылташ (население 314 чел.). Защитников было шестьдесят мужчин, и они не смогли противостоять чете. Толпа уцелевших людей хлынула на дорогу в Анкх, где нашли свою смерть сто пятьдесят человек[1792]. В тот же день очередь дошла и до Анкха, где были вырезаны двести семьдесят жителей, а триста оставшихся в живых бежали в сторону реки Хошап, где погибли еще сто человек. Таким образом, 20 апреля, в общем, было уничтожено семьсот человек[1793]. Остатки населения из близлежащих сел собрались в деревне Ишхани Гом (население 409 чел.), расположенной между каналом Семирамис и Хошапом. После полудня 20 апреля Лазкин, Джиханкир, Садул и их чете, к которым присоединился контингент под командованием капитана Эдхема, что вместе составило почти тысячу человек, в снаряжении которых было четыре пушки, напали на село, которое обороняли восемьдесят человек. Восемьсот мужчин всех возрастов отступили к Варагу на восток, а женщины и дети направились в Ардамед, где триста из них были зверски убиты. Трем тысячам человек все же удалось добраться до Вана или Варага[1794].

В общей сложности приблизительно две тысячи оставшихся в живых жителей сел Белтенц, Гзы, Спидаг Банк, Атанан и Кызылташ укрылись на горе Гзы, где оставались около трех недель. 10 мая каймакам Киаваша с двумя сотнями боевиков напал на этих армянских сельчан. Некоторые из них бежали в Ван и Вараг, большинству остальных удалось добраться до Пзанташдской равнины в северо-западной части казы Шатак/Шатах, где собрались люди из деревни Карджикан/Гаржиган и сел западной части казы Каваш[1795].

Горный район Вараг, лежащий в часе пути к востоку от Вана, с монастырем Сзятого Григория и селами Тарман (население 482 человека), Гохбанц (население 218 чел.), Цорованц (100 армян и 240 курдов) и Шушанц (население 559 чел.), дал в первые дни начавшейся в этом районе резни убежище тысячам жителей как из окрестных селений, так и из Айоц Цора. Этот горный район был очень удобно связан с нахие Арджаг и персидской границей, а кроме того, по нему проходила дорога Хошап/Хошаб-Башкале, которую жители Вана считали одним из возможных путей для спасения[1796]. Неудивительно, что в самом начале боевых действий приблизительно тридцать жандармов заняли позиции в монастыре Барага. Вечером 20 апреля они убили двух монастырских монахов отца Аристакеса и отца Вртанеса вместе с их четырьмя слугами, после чего, как это ни странно, бросили свои позиции и вернулись в город. Именно в это время до этих горных мест добрались три тысячи беженцев из сел Айоц Цора Нор Гюг (население 413 чел.), Лим (население 143 человека), Заранц (население 240 чел.), Саван (население 439 чел.), Эрманц (население 24 человека), Бахезег/Багезиг (население 98 чел.), Фаруг (население 210 чел.) и Осгераг/Осгипаг (население 270 чел.), которых защищали шестьдесят мужчин. Этим шести тысячам беженцев на горе Вараг даже удалось поддерживать в ночное время связь с городом[1797].

Если в начале массовых погромов погромщики не добрались до этого горного района, то 8 мая по приказу вали Джевдета на его штурм были брошены значительные силы, т. н. «Эрзурумский батальон», состоящий из трехсот кавалеристов и тысячи боевиков и чете, оснащенных тремя батареями пушек. Противостоявшие им армянские защитники заняли три оборонные позиции: пятьдесят мужчин под командованием Акопа Блгояна укрепились в Гохбанце, двести пятьдесят по приказу Тороса были размещены в Варагском монастыре, и еще двести пятьдесят под командованием Ширина Акопяна из Арджага заняли позиции в Шушанце. Первое наступление было предпринято на Шушанц, который после слабого сопротивления был взят и предан огню. Затем нападавшие повернули на Гохбанц и его монастырь Святого Григория, который также сдался. Древний монастырь Варага и его коллекции средневековых рукописей были преданы огню. Скопившиеся в этом районе шесть тысяч человек в течение трех ночей пробирались к Вану[1798]. Один армянский источник свидетельствует, что Джевдет не предпринял никаких попыток, чтобы помешать беженцам добраться до города, т. к. там «ему было проще уморить людей голодом и гораздо быстрее сломить упрямство защитников»[1799].

Осада Вана

Хотя большинство армян Вана были сосредоточены в квартале под названием Айгестан («Сады»), расположенном в восточной части города сразу под крепостью, некоторые жили в укрепленном старом городе, где находились магазины и основные правительственные учреждения. Между этими двумя районами лежала практически необитаемая территория. Таким образом, движения сопротивления, с которыми турецкие войска сражались в течение трех недель (одно в старом городе, а другое в Айгестане), были фактически разобщенными[1800]. Первые столкновения произошли в Айгестане на рассвете 20 апреля. Когда тремя часами позже Ван был обстрелян из западной части урартской цитадели, в которой находились городские казармы и склад боеприпасов, армяне забаррикадировались в старом городе[1801].

Д-р Кларенс Ашер, который был личным врачом Тахир-паши, бывшего вали Вана, хорошо знал его сына Джевдета в дни его молодости, а также его жену, сестру военного министра Энвера. В своем описании этого современного утонченного младотурка американский врач отмечает, что тот «показал себя непревзойденным мастером маскировки и притворства», когда убедил армян в своих благородных намерениях для того, чтобы облегчить себе вероломное убийство Ишхана, или когда поддерживал «хорошие общественные отношения» с миссионерами прежде, чем расстрелять это «логово неверных» и честно признаться в своих истинных чувствах по отношению к ним[1802]. По мнению миссионера, все делалось для того, чтобы показать, что Джевдет «планировал на 19 апреля массовую резню всех армян вилайета». Но по настоянию миссионеров он согласился обсудить с ними свое предложение о том, чтобы оставить в американской миссии жандармов для «обеспечения [их] защиты», и даже отложил на двадцать четыре часа выполнение своих планов относительно города с целью «обеспечения эффективной защиты»[1803]. Из всех участников тех событий такую гипотезу выдвинул только Ашер. Однако хронология погромов во всех казах Ванского вилайета, за исключением резни в селе Шатак/Шатах, скорее всего, ее подтверждает.

У защитников Вана, при их недостаточной численности и плохом вооружении, было преимущество: они находились в плотно застроенной городской среде. Но в нем же крылись и недостатки: их позиции непосредственно примыкали к правительственным зданиям в городе, таким как управление государственного долга, суд, отделение полиции и региональная администрация, откуда их могли атаковать турецкие войска. Именно поэтому руководители сопротивления в первый же день столкновений решили отправить десантников на задание с целью поджога этих зданий[1804].

Вскоре после начала боевых действий в ночь с 21 на 22 апреля в городской порт вошло судно, на борту которого находился очевидец и один из главных участников ванских событий Рафаэль де Ногалес, венесуэльский офицер, прибывший в распоряжение вали Вана. Став накануне свидетелем резни армян Адилджеваза, он, уже находясь на судне, видел отблески яркого пламени, расходящиеся от «горящих деревень», особенно из села Ардамед, в котором проводили лето влиятельные семьи Вана. Деревенская церковь пылала «как факел»[1805]. На следующее утро во время осмотра позиций в обеих частях Вана он заметил прибытие нескольких сотен курдов, которые должны были «оказать помощь в уничтожении всех армян» и принять участие в «зверской вакханалии» — облаве на армян, не сумевших пробиться в занявшие оборону кварталы. Несмотря на смелую попытку. Ногалесу не удалось спасти двух молоды) людей от курдских чете, проигнорировавших его приказы прекратить преследование и настигших обоих[1806]. На окраине Айгестана перед американской миссией ему пришлось отвести взгляд, чтобы не видеть, как собаки разделываются с трупами. Затем он стал свидетелем того, «как мусульманское население рьяно занималось поисками сокровищ» в армянских домах, находившихся вне зоны боевых действий. Он также отметил беспокойство властей о том, чтобы все жертвы насилия были сожжены и не осталось никаких «других следов их преступлений»[1807].

Когда чуть позже Ногалес отправился на обед с вали Джевдетом, он нашел эту «пантеру в человеческом обличье» в его роскошной вилле, одетого «по последней парижской моде». Джевдет находился под прикрытием некоего капитана Решида с его батальоном лазов «Янычары». Задача Решида заключалась в выполнении всех «секретных приказов» вали. Венесуэльский офицер был шокирован контрастом между насилием, творящимся на расстоянии десятков ярдов отсюда, и изысканностью обстановки резиденции вали, бывшего образованным человеком. Среди гостей был один «джентльмен по имени Ахмед-бей», очаровавший Ногалеса. Он был одет в хорошо сшитый английский твидовый костюм и бегло говорил на нескольких языках «в своей аристократической манере и в достаточно скептических выражениях». И это был «не кто иной, как отъявленный бандит» черкес Ахмед, главарь отряда «черкесских» чете[1808]. Уроженец Сереза в Македонии, этот фидайи Центрального комитета Иттихада в звании майора несколькими годами ранее получил широкую известность в связи с убийством высокопоставленных правительственных чиновников и журналистов, осудивших политическую деятельность младотурок, а также с участием в государственном перевороте 23 января 1913 г., стоившем жизни военному министру[1809]. Какое-то время майор скрывался, после чего был назначен одним из командиров Специальной организации и направлен со своим отрядом «мясников» в Ван для оказания помощи Джевдету[1810].

Ногалесу было хорошо известно, что «единственным политическим преступлением… сотен невинных женщин и детей была их принадлежность к христианству». Это никоим образом не помешало ему принять предложенную Джевдетом миссию: он должен был взять на себя «командование осадой» и координацию действий двух дислоцированных в крепости артиллерийских рот[1811].

Ему были предоставлены значительные силы, в которые входили отряды черкесских и турецких добровольцев, жандармские батальоны, включая конный батальон, регулярные войска, а также 1200–1300 курдских чете, большинство из которых «привлекала возможность грабить город». Таким образом, в его распоряжении находились от десяти до двенадцати тысяч человек, т. е. практически целая дивизия[1812].

Одной из главных проблем, которую пришлось преодолевать армянской стороне, была турецкая артиллерия, без остановки обстреливающая две ее отходные позиции. Сеть глубоких вырытых армянами траншей решала только часть проблемы: каждую ночь бригады каменщиков латали дыры, проделанные турецкими снарядами в линии обороны. Другая значительная проблема, с которой столкнулись защитники Айгестана, заключалась в том, что казармы Хамудага плотно примыкали к восточной стороне армянского квартала, и турецкие силы постепенно наступали на армянские позиции. Но, несмотря на это, нескольким отчаянным армянским солдатам удалось пробраться в подвалы казарм, которые были построены в 1904 г. для осуществления контроля за Айгестаном. Они проползли через сеть туннелей (кана) обычно используемых для подачи воды в город. 22 апреля в 4 часа дня взорвались мины, точно установленные под фундамент казарм. От взрыва начался пожар, полностью уничтоживший здание и заставивший турок отступить от соседней позиции на улице Шахбендер[1813]. Этот быстрый успех принес армянам облегчение и дал некоторую надежду. Ногалес, со своей стороны, отмечал, что «сопротивление армян было потрясающим… Каждый дом представлял собой крепость, которую приходилось отвоевывать отдельно». У него даже появилось ощущение, что армянам всегда удавалось отгадывать его намерения, поскольку позиции, которые он решал атаковать, всегда оборонялись значительными силами[1814].

По собственному признанию венесуэльского офицера, Джевдет был обескуражен «героическим сопротивлением Вана» (точное выражение Ногалеса), выдержавшим яростные атаки регулярных войск и чете, а также обрушившийся на город «огненный ливень». После пяти дней боев и далеко не малых людских потерь турецкие и курдские добровольцы были явно деморализованы. Их командир видел, что «по мере продления осады курды исчезали десятками, а к концу и сотнями»[1815]. Среди прочих предпринятых Джевдетом действий Ногалес отмечает его приказ обстрелять американскую миссию, и хотя сам вали заявлял, что обстрел произошел в результате ошибки, последующие события показали, что он имел твердое намерение ликвидировать «американских гяуров»[1816]. Джевдет также приказал обстрелять собор святых Петра и Павла, историческое здание в старом городе, имеющее «неоспоримую историческую ценность»[1817].

Безусловно, власти и армянская сторона прекратили всякие отношения в первые же дни после начала боевых действий. В Ване продолжал работать только один европейский дипломат — консульский представитель Италии Г. Сбордони. Прежде он был с Джевдетом в дружеских отношениях и поэтому 24 апреля решил обратиться к нему с просьбой о примирении сторон[1818]. Он заверил вали, что его единственной целью является желание восстановить мир и что он во время их недавних бесед уже привлекал внимание Его превосходительства вали к тому факту, что «достойные сожаления инциденты могли возникнуть вследствие неправильного отношения и отсутствия такта со стороны милиционных формирований», поскольку они в своих действиях «отступали от строгого выполнения приказов [Джевдета]». Заверив вали в своем полном доверии к нему в связи с его огромным опытом и выразив надежду на то, что он обязательно найдет «нужное решение», Сбордони добавил, что убежден в том, что его предложения «будут хорошо встречены в армянских кругах». Но при этом подчеркнул, что вряд ли армяне «в сложившейся обстановке» примут предложение о сдаче оружия «и безоговорочной капитуляции». «Если армяне взялись за оружие, — сказал итальянец вали, — значит, они уверены, что правительство, используя в качестве предлога воинскую повинность, намеревается уничтожить их всех до одного [и поэтому приняли решение] защищать свои семьи». «Пять пушечных ядер, — продолжил он жаловаться, — разбомбили наше консульство». Но это только материальный ущерб, и консул с радостью узнал, что вали приказал развернуть пушки в другом направлении. Наконец, выступая от имени американской и немецкой миссий, он заверил вали, что они не давали убежища «вооруженным лицам», а только женщинам, детям и больным, и нижайше просят его принять «меры по обеспечению их защиты»[1819].

В Айгестане к этому времени был создан Комитет по обороне, которому еще пришлось обустраивать семь тысяч беженцев, прибывших 25 апреля из сел Арджакской и Тимарской нахие и окрестных территорий. В первую очередь было необходимо накормить всех этих людей. Кроме того, комитету было нужно пополнить запасы боеприпасов, поэтому были наскоро устроены мастерские по производству патронов, пороха (под руководством специалиста-химика) и оружия. Даже кузницу переоборудовали в пушечное производство. И хотя эта затея носила чисто символический характер, она, возможно, сыграла свою роль для поддержания морального духа населения, пожертвовавшего своими медными кастрюлями и сковородами, чтобы переплавить их в «армянскую пушку», которая обстреляла 4 мая казармы Хаджибекир, правда, без особого эффекта[1820]. Кроме стрельбы из этой созданной с такими трудностями пушки, в сердцах людей, включая Ногалеса, остался еще один ратный подвиг: 28 апреля армяне прорыли туннель и взорвали казармы Решадие, где разместился со своими чете печально известный каймакам Беркри, о злодеяниях которого в районе Беркри мы уже говорили[1821]. В ответ на эти действия Джевдет приказал черкесу Ахмеду и его чете напасть на села в окрестностях Вана и уничтожить еще оставшихся там женщин и детей. По свидетельству Ногалеса этот отряд так зверствовал, что Джевдет почувствовал необходимость хорошенько «отчитать» майора Ахмеда («искренне или нет») за совершенные им ужасы[1822].

В начале мая, когда с фронта стали покупать тревожные для турок новости и курдские чете и турецкие добровольцы начали покидать город, Джевдет предпринял последний маневр: он сказал Ногалесу, что только что подписал «амнистию» с армянской стороной[1823]. Положение армян тоже было критическим: к этому времени город заполнили пятнадцать тысяч беженцев из сельских районов Ванского санджака[1824]. Именно по этой причине армяне согласились обсуждать условия «амнистии», хотя понимали, что это просто еще одна уловка вали. Джевдет, со своей стороны, 3 мая приказал прекратить огонь во всех зонах боевых действий[1825]. Имеет смысл подробнее рассмотреть письменное предложение, которое он направил армянской стороне, поскольку оно хорошо отображает ход его мыслей и используемые им способы дезинформации. Сохранив обличительный тон, вали пожаловался на армянский «мятеж», который спровоцировал кровавую бойню. «Район Арджак и часть района Тимар были наказаны по заслугам», — продолжал он, пытаясь таким образом создать впечатление, что массовые убийства в этом регионе были ответными мерами, хотя на самом деле все произошло 19 апреля, т. е. до того, как армянское население Вана окопалось в своих кварталах. При этом он принял великодушную позу, объявив, что предоставляет «беженцам на острове Лим и в Тимаре передышку». Он обещал, что в случае их подчинения «женщинам и детям не будет причинено никакого вреда», хотя сам прекрасно знал, что двенадцать тысяч беженцев на острове Лим были обречены на гибель из-за отсутствия еды[1826]. Затем он вновь обратился к «мятежу» в Ване, пускаясь в рассуждения, оправдывающие его действия и представляющие их законными мерами. Сначала он вопреки всякой логике утверждал, что отдал приказ не отвечать на «огонь повстанцев», но когда стало очевидным, что «эти глупцы продолжают палить под звуки труб и барабанов», он «отдал приказ ответить на огонь». Иными словами, нападение на Айгестан 20 апреля было ответным ударом. Продолжая в том же духе, вали обвинил армян в том, что они «открыли огонь по охране» и застрелили «нескольких полицейских и прохожих», не оставив ему иного выбора, кроме применения пушек. Чтобы обосновать свое утверждение об агрессивности армян, он добавил: «Я знаю, что в городе сейчас много сельских жителей, которые, я в этом убежден, хотят взять крепость». И это несмотря на то, что армянский квартал был в осаде и спасся только благодаря оборонительной тактике.

В оставшейся части своего послания Джевдет прибегнул к угрожающему тону: «Предупреждаю, что артиллерия в пути… Как только пушки прибудут в город, они начнут палить по городу, пока от него не останется лишь груда камней»[1827]. Затем вали перечислил свои военные подвиги, как будто пытаясь убедить себя самого в собственной мощи. Он заявил, что захватил села Тарман и Гохбанц, жители которых, как мы знаем, бежали на гору Вараг, и затем описал подвиги своих войск, взявших под контроль участок от казарм Хамудага до улицы Креста. Здесь, по его словам, «мы также были сильнее и сожгли все дотла». Однако вопрос с городом, по существу, оставался нерешенным.

Мешая угрозы с ложью, он сообщил армянам, у которых не было внешнего источника информации, что войска Халил-бея накануне, «сметя со своего пути встречные русские силы, вошли в Хой». На самом же деле экспедиционный корпус Халила отступил после тяжелого поражения в Дильмане[1828]. В заключительной части ясно проступает настоящая цель этого послания: «Поймите, что вы должны оставить все надежды на спасение». Она состоит из ряда предложений, которым предшествует преамбула, сформулированная в классическом османском стиле: «До настоящего времени мы любили и защищали этот народ как свет очей наших, а в ответ получили лишь неблагодарность и предательство, которые должны быть наказаны Подумайте о ваших невинных семьях. Какой грех они совершили? Если вам не жалко себя, то пожалейте хотя бы их». Говоря иначе, если защитники Вана не сдадутся, «невинные семьи», которые уже стали жертвой массовой резни по всему вилайету, будут подвергнуты официальным репрессивным действиям, спровоцированным «мятежом». Исходя из этого, Джевдет предложил армянской стороне «1) сдать все оружие и 2) сдаться самим, уповая на великодушие правительства, которому они поклялись в верности»[1829].

Викарий Езник, кому Джевдет официально адресовал послание, в своем ответе от 4 мая подтвердил, что армяне никогда не прекращали признавать верховной власти султана[1830] и что они просто отреагировали на встречные угрозы. Рафаэль Ногалес добавляет, что армяне хотели покинуть город и направиться в Персию, но потребовали, чтобы для обеспечения безопасности их сопровождал сам вали. Ногалес предложил сопровождать их вместо вали, но безрезультатно. «Мы все знали, — отмечает венесуэльский капитан, — что Джевдет намеревался «разделаться с армянами в пути»[1831].

Даже во время переговоров Джевдет приказал казнить семь армян, служивших в конной жандармерии, без малейшей на то причины[1832]. Еще он приказал казнить армянских заключенных, начиная с Гнчаковцев, которых арестовал задолго до начала военных действий. Им перерезали горло в окрестностях города[1833].

Сбордони предоставляет нам информацию, совершенно опровергающую утверждения вали, который, как писал итальянский консул, «стремился создать впечатление, что правительство предоставило мирном; населению свою великодушную защиту» «К сожалению, — продолжает он, — мы получаем из внешних источников сообщения об актах неслыханной жестокости, творимых в селах с совершенно безоружными жителями. Когда армяне узнали об этих сообщениях, они потеряли всякое доверие к правительству. Теперь они все больше убеждаются в том, что власти проводят программу их полного уничтожения, и все больше склоняются к мысли о необходимости защиты». В заключение Сбордони изобличает вали во лжи, когда тот отрицает намеренный обстрел американцев, в чем он убедился, лично осмотрев «ущерб, нанесенный снарядами американской церкви»[1834].

Ногалес тоже стал свидетелем действий местных властей, когда 1 мая посетил военный госпиталь Вана. Там две медсестры, немка по имени Марта и американка Грисел Мак Парен, рассказали ему о том, что главный врач госпиталя Иззет-бей «избавился» от армянского персонала и оставил пациентов-христиан умирать от гангрены, отказав им в самом минимальном уходе[1835]. Но Ногалесу предстояло столкнуться с еще более шокирующим событием. Джевдет приказал доставить женщин и детей, захваченных его чете во время налетов на села, в город, где они были казнены на виду у осажденных армян[1836].

В своем последнем письме к Джевдету от 4 мая армянский прелат дал ему понять, не поверил разговорам вали о возможной «амнистии». Он напомнил ему об ее истинном значении: «Если Вы на самом деле хотите спасти мою несчастную страну, положите конец массовым убийствам женщин и детей — самой невинной части населения»[1837]. Проблема армян заключалась в том, что между комитетами в старом городе, где жил прелат, и в Айгестане, где находился сам Манукян, не было никакой связи, и они ничего не знали о настроении и намерениях друг друга. О происходящем они могли судить только по заявлениям вали, которому, как нам известно, не очень доверяли, и возможно, по сообщениям итальянского консула, которого Джевдет пригласил для ведения переговоров с Айгестаном. Когда вали предупредил прелата о том, что ожидает получения «окончательного ответа» на следующий день 6 мая, напомнив, что «как ему хорошо известно, правительству не удалось заключить соглашения со своими субъектами», положение на фронте для турецкой стороны было тревожным[1838]. Халил и его экспедиционный корпус после поражения при Дильмане отступили к Башкале и развернули свой штаб южнее в Токарагуа, в верховьях долины Заб[1839]. Кроме того, генерал-майор Николаев, командир корпуса русской армии, действовавшей в районе Игдыра, санкционировал наступление батальона армянских добровольцев под командованием Вардана, подкрепленного несколькими бригадами казаков, на Беркри, где в начале мая произошли ожесточенные бои[1840]. Как мы отмечали, Джевдет, возможно, оставивший надежду преодолеть сопротивление в Ване, приказал 8 мая «Эрзурумскому батальону» атаковать позиции армян на горе Вараг. И хотя прибытие в Ван из этого горного района нескольких тысяч беженцев усложнило санитарное состояние и обострило нехватку продовольствия, у Джевдета оказалось недостаточно сил для подавления сопротивления армянского населения. Все свидетельствует о том, что к 7 мая или на следующий день вали осознал свою неспособность поставить город на колени. Во всяком случае, Ногалес пришел к такому заключению и попросил Джевдета освободить его от командования, но не получил разрешения покидать город до 14 мая[1841].

Именно 14 мая мусульманское население и османские войска начали покидать Ван. Последние военные оставили город 16 мая после того, как сожгли свои казармы. По свидетельству Ногалеса, Халил приказал Джевдету оставить Ван и через Хошаб соединиться с его экспедиционным корпусом[1842]. Армянские источники сообщают о радости армян при известии, что турки покинули город, но и об их ужасе при виде разграбленных и опустошенных турецких кварталов[1843]. Вали явно ожидал 18 мая прибытия с севера русского авангарда с батальоном добровольцев под командованием Вардана. На следующий день прибыла дивизия генерал-майора Николаева. Во избежание политического вакуума русский командующий назначил Арама Манукяна временным губернатором Вана и поручил ему создать местные органы управления, которые функционировали до конца июля[1844].

Каза Шатак/Шатах с ее сложным рельефом, перерезанным глубокими ущельями, располагалась в предгорье Тавра. В 1915 г. в ней было шестьдесят пять армянских поселений с общей численностью населения 8433 человека[1845]. В ее административном центре Тахе, который разместился по обе стороны восточного рукава Тигра, проживало немногим более тысячи человек, почти все из них армяне. Там же жили некоторые представители официальных властей, включая каймакама Хамди-бея[1846]. Именно в Тахе возникли первые напряженности в отношениях между властями и местным населением, начало которым положил арест Овсепа Чолояна 11 апреля и последующая попытка каймакама конфисковать у населения оружие[1847]. И хотя мир при наличии у населения оружия продержался здесь до 17 апреля, 16 апреля до Таха докатились слухи о нападении курдских чете на армянские села в восточной части казы, которые только усилили недоверие жителей к властям. Тогда Тигран Багдасарян, офицер, прошедший обучение в военной академии Стамбула, принял решение о начале подготовки Таха к защите в случае нападения. По свидетельству А-До, в его распоряжении было семьдесят армянских бойцов против ста пятидесяти находившихся в селе жандармов и ополченцев[1848]. 16 апреля все население собралось в самом большом квартале на левом берегу восточного Тигра, напротив которого на правом берегу располагался квартал под названием «Мельницы», где находились местные власти и подчинявшиеся им вооруженные силы[1849]. Иными словами, обе стороны укрепились на своих позициях, и любая попытка пересечь границу между кварталами могла быть воспринята только как акт агрессии. Равновесие было нарушено 17 апреля, когда молодые люди, контролировавшие доступ в верхний квартал, т. е. три моста, соединявших обе части города (только центральный мост был каменным), отказались пропустить ополченцев на один из мостов. Последовавшая за этим перестрелка стала началом военных действий Связь в верхнем квартале городка, где окопались его жители, осуществлялась через дыры в противопожарных стенах между соседними домами[1850].

Возглавляемый Тиграном Багдасаряном комитет самообороны разработал общий план обороны, включавший защиту не только жителей Таха, но и сельских жителей казы. Чтобы отсечь доступ к защищаемой территории с юга, комитет решил взять под контроль мост Кхлкдун/Хлкдун, пересекавший верхний Тигр. Проживающие на юге курдские племена халилы, хавшдун, эзтины и аланы могли попасть в Тах только по этому мосту, находившемуся в двух часах пути к югу от него. Таким образом обеспечивалась безопасность всех сел, расположенных на правом берегу восточного Тигра[1851].

В Полсе к северо-западу от Таха была создана еще одна оборонительная позиция Она контролировала дорогу из Мокса и других северных районов, а также две плотины, одну недалеко от Хашганца, в часе пути на север, и другую около Созванца, в получасе пути на запад. Только по этим маршрутам можно было попасть в глубь района, в частности на северо-восток в Пешанташдскую равнину, соединявшую все его части[1852].

20 апреля армяне в Тахе сожгли деревянный мост, ведущий к «Мельницам», чтобы предупредить нападение с тыла. 22 апреля северную позицию в Хашганце захватим курдские чете, но Поле продолжал сопротивляться благодаря мосту на выходе из Хашганца, сдерживающему наступление адских племен вплоть до 1 мая. Каймакам оповестил население о том, что в этот же день в тахской тюрьме были казнены Овсеп Чолоян и пять его товарищей[1853].

К началу мая давление со стороны турок настолько усилилось, что комитет самообороны решил перегруппировать свои силы, к которым присоединились сельчане из долины Гахби (к юго-востоку), в районе поблизости Цзидзантца в часе пути на запад от Таха с целью уменьшения линии фронта[1854]. 19 апреля каймакам Нордуза Халет-бей прибыл в казу с подкреплением из шестидесяти человек. Сосредоточение армян из близлежащих сел в Тахе и на других оборонительных позициях привело к дезертирству среди курдских боевиков, что, однако, не уменьшило давления на армянских защитников[1855]. 29 апреля военные действия ужесточились, когда печально известный курдский главарь Лазкин Шакир-оглу, только что закончивший свои дела в селах казы Геваш, прибыл через Норлуз в Шатах и взял Ариком, а затем Крменц, заставив их жителей бежать в Тах[1856]. Однако Джевдет, по всей вероятности, запаздывал с доставкой боеприпасов и двух пушек, обещанных каймакамам Хамди и Халету. Только 5 мая он сообщил о скором прибытии этой техники и поручил обоим оказывать в этом районе поддержку Лазкину и его чете[1857].

На этом этапе противостояния контроль над северным фронтом, являвшимся ключевым входом в Пешанташдскую равнину, на которой собралось большое количество беженцев из казы Геваш, играл решающую роль в сражении. Значение этой позиции еще усиливалось тем, что через нее проходил путь из Востана и Вана. Начиная с 17 апреля, здесь шли ожесточенные бои, которые продолжались до 20 апреля, несмотря на то, что в этом районе искали убежища тысячи беженцев из южных сел казы Геваш, таких как Нор Гюх, Мохраберд, Кантсаг, Баренц и Энтсаг. К концу месяца к ним присоединились беженцы из Айоц Цора и Тимара, увеличив общее число перемещенных лиц в районе почти до 6 тысяч человек. Здесь сопротивление, осуществляемое бойцами из казы Геваш, возглавил Левон Шагоян. Они перекрыли направляемым из Вана пополнениям прямой путь к Таху, вынуждая их идти обходными маршрутами[1858]. Бои в долине были сосредоточены в двух основных точках: в замке Шахрур, который 29 апреля был подвергнут Гусейном-ага жесточайшей атаке, и в Паратодиге, который в тот же день атаковали пятьсот вооруженных пушкой боевиков, направленных из Вана для усиления правительственных войск. Не сумевшие сломить сопротивление в этих двух точках подкрепления были вынуждены пробираться в Тах по опасным тропам долины восточного Тигра и поэтому попали туда только 18 мая[1859].

Действия на других фронтах также не останавливались. В Полсе к северо-западу от Таха и на Хашгантском мосту по дороге из Мокса курдские силы оттеснили армянских бойцов к Дзидзанцу, где 9 и 10 мая произошли особенно ожесточенные бои. А 11 мая пал расположенный к западу от Таха Созванц, что дестабилизировало армянское сопротивление и привело к полному окружению Таха. Пробить эту блокаду смогли только силы, дислоцированные к северу в Синдгине и на Пешанташдской равнине[1860]. 18 мая эти силы попытались отбить Созванц. Тем временем в Тах, наконец, прибыли отправленные из Вана пушки, которые сразу пошли в действие[1861].

Несомненно, что их позднее прибытие помешало каймакаму воспользоваться своим преимуществом. Утром 21 мая арьергардные силы армян отбили Созванц и тем самым сняли осаду с города. 23 мая Хамди-бей и мюдир Алани Шевкет отказались от взятия Таха, поскольку батальон Дро, отстоящий из армян-добровольцев с Кавказа, уже достиг Синдгина[1862].

К концу дня, когда Шатахом овладели русские, все восточные и западные села казы оказались пустыми. Их население собралось в Тахе. А сельчане из южных районов казы либо переместились в Гашби, Гайэт и Армшад, либо бежали в Моке и Синдгин[1863]. Судьба сорока пяти сел Мокской казы и его 4459 армянских жителей[1864] ясно показывает, насколько значительным здесь было влияние местных властей или племенных вождей: эти армяне никогда не подвергались нападениям благодаря защите курдского главаря Муртула-бега, отказавшегося выполнять полученные из Вана приказы[1865].

Баланс событий апреля — мая 1915 г.

Согласно общему балансу, составленному русской армией после занятия ею Ванского вилайета, наступающие русские войска обнаружили в мае 1915 г. пятьдесят пять тысяч трупов, которые они сжигали по мере продвижения[1866]. Эта цифра немногим превышает 50 % армянского населения вилайета. В дополнение к человеческим потерям систематически грабились и выжигались армянские села, оставляя в плачевном состоянии беженцев, сосредоточенных в Ване. Шатахе и Моксе. Действительно, население региона фактически было подвергнуто полному истреблению, поскольку его мусульманские жители покинули его вслед за отступающей турецкой армией[1867].

Военная обстановка в мае развивалась очень быстро. После поражения 5-го экспедиционного корпуса Османской армии войска под командованием подполковника Халила (Кут) были вынуждены отступить к Токарагуа на юг от Башкале[1868], защищаясь по пути от 6-й русской дивизии генерала Назарбекова и вспомогательных войск первого батальона армянских добровольцев[1869]. Срочно направленный из Стамбула экспедиционный корпус Халила был вооружен значительно лучше других турецких войск[1870], но это не помогло ему добиться ожидаемых результатов. Как раз наоборот, он потерпел второе значительное для турецкой армии поражение на восточном фронте, лишив младотурок надежды на достижение их главной цели — объединения местных ираноазербайджанских военных формирований в рамках их пантурецкой стратегии, которой они придали панисламистский налет.

Когда Рафаэль де Ногалес прибыл 15 мая в Токарагуа, фанатичный и завистливый Халил[1871] только что отдал приказ о перемещении своего штаба далее на юг в Шову (ныне Синову), поскольку там было легче обороняться[1872]. 6-я русская дивизия в это время находилась в Башкале. Ногалес, отступавший вместе с головным отрядом экспедиционного корпуса, отмечает, что 26 мая они выехали в направлении гор Нордуз и останавливались по пути в селе Кишхам, жители которого вели полукочевой образ жизни, были иудейской веры и говорили на смеси курдского и армянского языков. 29 мая они прибыли в Шагманис[1873]. 29 мая русский авангард все еще находился в соприкосновении с османским экспедиционным корпусом в ущельях гор Нордуз, но Халил, вероятно, уже отказался от идеи сопротивления, выбрав быстрый отход на запад к Спирту[1874]. Для ускорения отступления экспедиционный корпус освобождался по пути от своих военных трофеев. У Себуха, который вместе с русским передовым отрядом преследовал турецкие войска, было впечатление, что они передвигаются по открытому базару: по обочинам дороги были разбросаны дорогие персидские ковры, домашняя утварь, одежда и многое другое[1875].

Взвесив свои шансы на возвращение в Востан, Халил, вероятно, с учетом продвижения русских к северному побережью озера Ван, решил перемещаться по долине восточного Тигра к югу от Шатаха[1876]. По пути в районе Хошаба экспедиционный корпус соединился с войсками вали Вана[1877]. По свидетельству Себуха, турецкие войска постоянно устраивали резню во всех стоящих на их пути армянских селах[1878].

Пройдя несколько обходных путей на юго-запад с целью дальнейшего ухода от русских частей, турецкие войска 7 июня пересекли реку Тигр, прибыв 9 июня в Кхизгир/Хизгир одновременно с полковником Исаком и «известным трибуном» Омером Наджи[1879], выдающимся членом Особой организации, который, скорее всего, возвращался в Турцию из Персии, чтобы принять участие в операциях, запланированных для Битлисского вилайета. По пути в Сиирт в казе Ширван турки лишили жизни около двадцати армяноязычных несториан, проживавших в селе Гундеш/Гунде Дегхан[1880]. Это насилие стало предвестником преступлений, совершенных по всему Битлисскому вилайету в последующее недели.

Отход русских и эвакуация населения Вана и его окрестностей

Достаточно неожиданно 24 июля 1915 г., когда русские войска, продвигавшиеся по северному и южному берегам озера Ван, встретились в его крайней западной точке Татване, наступление внезапно остановилось, и русские с 27 июля начали отступать к Ахлату и Сорпу[1881]. По свидетельству А-До, на северном фронте поблизости от Олти и Сарыкамыша сконцентрировались многочисленные турецкие силы. 30 июля российский генеральный штаб отдал приказ об эвакуации региона, выдвинув в качестве официальной причины такого решения необходимость избежания окружения[1882].

И хотя предусмотрительность русских можно было бы объяснить требованиями военного времени, по-прежнему остается загадкой, почему Санкт-Петербург приказал эвакуировать все армянское население Ванского вилайета, включая его столицу Ван. Более того, решение российских властей, которое можно назвать, по меньшей мере, неожиданным, вызвало недоумение также и у некоторых экспертов того времени. Так, американский военный атташе Е. Ф. Риггз упомянул в своем рапорте о присутствии целых батальонов армянских добровольцев, готовых на все ради оказания помощи Вану, и о двух ненужных, «возможно, специально организованных отступлениях. В течение 24 часов турки находились в городе, где они отыгрались на его жителях. Оставшиеся в городе были подвергнуты не поддающимся описанию страданиям, а те, кто пытался бежать, были настигнуты на пути в Россию курдами. В результате этих действий около двухсот шестидесяти тысяч человек, в основном женщин и детей, стали на Кавказе лицами, находящимися на попечении государства по причине бедности, а если бы их оставили под защитой в собственной стране, они могли бы оказывать помощь русской армии, обеспечивая ее продовольствием из своих хозяйств»[1883].

Российские войска покинули Ван 3 августа, вынудив армянские власти эвакуировать население города и окрестных сел. Несколько десятков тысяч человек двинулись на север. В ущелье в районе Беркри на них напали курдские чете и турки, уничтожившие более тысячи шестисот человек[1884]. Джевдет-бею даже удалось снова захватить Ван силами от четырехсот до шестисот черкесских и турецких чете, которые вырезали несколько сотен стариков и больных, не сумевших уйти из города[1885]. Однако новое поражение турок на фронте Олти — Сарыкамыш — Алашкерт несколькими днями позже изменило общую ситуацию, и русские снова взяли контроль над Ванской областью, которая теперь была обезлюдевшей.

Вновь прибывшие на Кавказ беженцы из Васпуракана и оставшиеся в живых из Маназгерта и Муша пополнили ряды тех, кто уже нашел там приют — бывших жителей восточных районов Эрзурумского вилайета и армян, бежавших от приближавшихся турецких войск в иранский Азербайджан. Это привело к ужасающей гуманитарной катастрофе[1886]. В течение двух последних недель августа и в начале сентября только в одном Эчмиадзине было зарегистрировано 2613 смертей, в основном вызванных эпидемией. Положение людей, бежавших в Ереван и Игдыр, было не лучше[1887].

Принято считать погромы армянского населения в Битлисском вилайете прямым следствием «событий», происходивших в соседней Ванской провинции, местью за военные поражения, понесенные турецкими войсками в персидском Азербайджане иво время последующего отступления экспедиционного корпуса Халиля. Однако из имеющейся у нас обрывочной информации известно, что у д-ра Назима и вали Битлиса Мустафы Абдулхалика[1888], с 25 по 27 апреля 1915 г., на полпути между Спиртом и Битлисом состоялась продолжительная встреча что дает нам основания предполагать о гораздо более ранних обсуждениях приказа об истреблении армянского населения провинции и рассмотрении пригодных для этого методов.

В конце апреля вали Битлиса Мустафа Абдулхалик приказал арестовать и казнить всех местных армянских лидеров[1889]. Этот акт уже не был обычным притеснением или насилием, всегда сопровождавшим военные реквизиции и всеобщую мобилизацию. Он был нацелен на психологическое подавление населения. Его непосредственным объектом были дашнаки, хотя, как ни странно, в Муше к ним по-прежнему относились с уважением. После принятия решения об истреблении армян нужно было найти средства для выполнения этой операции. То, что подходило для Битлиса, было совершенно непригодно для Мушской равнины. В Битлисе из-за отсутствия там настоящей сети АРФ практически не существовало опасности, что армяне при нападении на них окажут сопротивление. Мушская равнина, наоборот, была почти полностью армянской, и позиция дашнаков здесь была достаточно сильной. В Битлисе Мустафа Абдулхалик фактически мог делать все, что захочет, обходясь имеющимися у него силами. Для ликвидации же армян на Мушской равнине и в горах Сасуна ему бы понадобились гораздо более мощные подразделения. Более внимательное рассмотрение состояния дел в Битлисском вилайете до начала июня 1915 г.[1890] не оставляет сомнений в том, что в Муше было недостаточно войск. Иными словами, отступление 5-го экспедиционного корпуса под командованием Халиля (Кута) и восемь тысяч человек в «батальонах мясников» (kasab taburiler) Джевдета (мы уже отмечали, что эти формирования соединились в долине Восточного Тигра) можно рассматривать как результат решения, принятого после консультации со Стамбулом. Оно давало серьезную возможность претворить в жизнь планы относительно Битлисского вилайета. Единственный иностранный свидетель отступления Джевдета и объединения его формирований с силами Халиля капитан Ногалес описывает поведение обоих лидеров младотурок и массовую резню, которую творили их подчиненные при отступлении через казу Хизан/Кхызан. 12 июня, когда основные войска двинулись на северо-запад к Спирту[1891], несколько офицеров батальона из Башкале вместе с венесуэльцем взяли другое направление. «С чувством большого удовлетворения» они рассказали Ногалесу, что власти Битлиса готовились к массовым убийствам и ждали только последнего приказа Халиля.

То, что последовало дальше, было не актом мести, а выполнением заранее разработанного плана, которое стало возможным с прибытием войск Халиля и Джевдета, о связи которых с «Специальной организацией» было всем известно. Когда Ногалес приближался к Спирту, 18 июня, погромы, впрочем, были уже начаты. Он увидел «тысячи полураздетых и еще кровоточащих трупов» всех возрастов. Их было так много, что ему и его спутнику пришлось «перепрыгивать на лошадях через горы трупов, преграждавших дорогу»[1892]. В городе венесуэльский офицер стал свидетелем разграбления «домов христиан» полицией и «простым народом». Во дворце он попал на совещание, на которое были созваны все каймакамы провинции. Собрание вел командир жандармерии Спирта Эрзрумли Назим Хамди, лично руководивший массовыми зверствами. Не сложно догадаться, о чем шла речь. Ногалес признается, что только теперь понял истинное значение откровений, сделанных накануне сопровождающими его офицерами[1893].

Очевидно, что присутствие иностранца, хотя бы и из правого лагеря, не ускользнуло от внимания военных командиров младотурок, которые, возможно, специально организовали для него особый маршрут, чтобы он не стал свидетелем случаев массовой резни, подобных тем, что происходили в Сиирте. По словам Ногалеса, Халил, как и Джевдет в Ване, пытался его убить, чтобы «предотвратить мои последующие разоблачения в Константинополе или за границей»[1894]. Венесуэльский офицер заявляет, что Халил планировал разделаться с ним через два-три дня после его отправления из Спирта с тем, чтобы убийство можно было приписать «бандитам или армянским мятежникам»[1895]. Понимая, что он является «единственным христианином… ставшим свидетелем того, чего ни один христианин знать не должен», Ногалес, не теряя времени, покинул город. По пути он обогнал группу армянских и сирийских детей и стариков, которых выводила из города охрана[1896]. Однако побег из города еще не означал, что этому неудобному свидетелю удалось вызваться из тисков Халил-бея. Сообщая о своем более позднем разговоре с главой села Синан, расположенного в нескольких милях к югу от Бешири, Ногалес вспоминает, что его собеседник настоятельно пытался узнать его личное мнение о происходящих убийствах».

Заметив, что Ногалес не склонен раскрывать свои впечатления, он, считая, что Ногалес не понимает по-турецки, приказал своему секретарю немедленно связаться с военным министром и предупредить его о предстоящем прибытии этого иностранца и о том, что он «все знает» (hepsi biler)[1897]. В конце концов, Ногалесу удалось уйти невредимым, но случившееся показывает, на что главари Специальной организации были готовы пойти, чтобы действовать без свидетелей или избавиться от свидетелей, которые могут заговорить.

У нас есть еще одно доказательство того, что «кровавый генеральный штаб»[1898] прибыл в Битлисский вилайет с целью проведения методической ликвидации проживающих в нем армян. Вали Мустафа Абдулхалик, приходившийся шурином Талаату (братом его жены), в течение нескольких недель набирал себе ополченцев среди курдских чете и прочих группировок. Новобранцев отдали под командование Беджет-бея, главного командира Особой организации («Тешкилят-и Махсуса») в Битлисе[1899]. В первой половине июня по приказу Абдулхалика во всем вилайете систематически проводились аресты видных армянских деятелей, а в северных казах Битлисского санджака постоянно совершались массовые убийства[1900].

Со слов «иностранных резидентов», переданных Ногалесу, Абдулхалик говорил им, что Халил лично отдал приказ об истреблении армян, а так называемое «возмездие» на самом деле было выполнением «тщательно продуманного плана»[1901]. В период между серединой июня и концом июля турки должны были с особой жестокостью стереть с лица земли шестьсот восемьдесят одно армянское поселение с общим населением 218 404 человека, пятьсот десять церквей, сто шестьдесят один монастырь и двести семь школ[1902].

Погромы в санджаке Сиирт

Как мы только что отметили, событие, положившее начало массовому истреблению армян Битлисского вилайета, произошло в Спирте. Население горного Сииртского санджака, зажатого между армянскими и курдскими поселениями, было смешанным: армянское присутствие было наиболее заветным в северных казах санджака, а в южных, где кроме них еще проживали пятнадцать тысяч сирийцев, как православных, так и католиков, они были более рассредоточены. Накануне войны в санджаке существовали сто сорок шесть городов и сел, в которых проживали 21 564 армянина. Они содержали сорок пять церквей и три монастыря[1903].

Наряду с «кровавым генеральным штабом» активную роль в осуществлении массовой резни в этом регионе играла местная организация иттихадистов, руководимая Ихсаном и Сервет-беем. Действия этой организации направляли представители власти: мутесариф Спирта Серфишели Хилми-бей, командир жандармерии Эрзрумлу Назим Хамди-бей, жандармский офицер Рифат-бей, капитан жандармерии Эмин Басри, Арслан-бей[1904] и начальник полиции Битлисли Али-эфенди, а также некоторые главари отрядов чете Специальной организации (Али Зийя, Хаджи Мустафа-заде Ахмед, Абдулла Садык), в целом около сорока представителей местной власти[1905]. Именно благодаря активному участию этих людей Джевдет и его «мясники» приступили к выполнению полученных от Халиля приказов, который, совершенно очевидно, превосходил по рангу вали Джевдета и вали Абдулхалика.

По пути в Битлис Халил и Джевдет провели в районе Спирта операции по массовым ликвидациям армянского населения. Войска под командованием Халиля и Джевдета буквально стерли с лица земли тридцать пять сел самых восточных каз вилайета Первари, Бохтан/Эрух и Шарнаг, население которых составляло около шести тысяч армян. Жителей сел вырезали на месте. Местные власти Спирта подготовились к прибытию Джевдета и его «мясников». За четыре дня до их прибытия 9 июня они арестовали и на следующий день казнили в получасе от города предстоятеля армянской епархии Егише, сирийского католического епископа Аддая Шера, православного сирийского митрополита Ибрагима и еще десять известных людей Спирта. 11 июня шестьсот семьдесят мужчин из общего армянского населения, составлявшего 4032 человека, были вызваны в казармы под предлогом доставки в Битлис военных припасов. Их арестовали и на следующий день расстреляли в ущелье Веди Эзреб на расстоянии получаса пути от города. Джевдет после своего прибытия 13 июня завершил дело: в течение нескольких последующих дней он собрал оставшихся стариков и приказал перерезать им горло на центральной площади города.

Через несколько недель женщин и детей согнали к выходу из города и отдали курдам, которых специально пригласили «угоститься» молодыми женщинами и детьми. Некоторых из не понравившихся курдам забивали на месте топорами и ножами, но все-таки приблизительно четыреста человек депортировали в Мардин и Мосул. Однако ни одному из отправившихся в направлении Мардина не удалось спастись — последним из оставшихся в живых перерезали горло недалеко от города. Пятьдесят депортированных, шедших в другом караване, сумели добраться до Мосула[1906].

Неизвестно, что случилось с несколькими сотнями жителей восьми сел, расположенных в окрестностях Спирта, или с 2853 армянами из деревень и городков казы Ширван[1907]. Известно только, что пять тысяч сирийцев Сииртского санджака, как католики, так и православные, разделили судьбу армян[1908]. 8343 жителя из семидесяти пяти поселений казы Арзан[1909] бежали в горы соседнего Сасунского района, где их постигла такая же участь, что и местное население. Следует, однако, заметить, что согласно открывшимся в ходе судебных разбирательств в 1919 г. в Стамбуле фактам мутесарифа Спирта Серфичели Хилми-бея перевели в Мосул, поскольку тот не проявил энтузиазма в устранении армян и сирийцев в своей префектуре. Позже он составил полный отчет о массовых убийствах в Диарбекире и Мардине и передал его немецкому вице-консулу Вальтеру Гольштейну для дальнейшего представления немецкому послу Гансу фон Вайгенхайму[1910].

Погромы в санджаке Битлис

После достаточно быстрой, учитывая все обстоятельства, зачистки Спирта от армян и сирийцев Джевдет и его отряды «мясников» при неотступно следовавшем за ними экспедиционном корпусе Халиля сразу двинулись на Битлис, поскольку русские войска тоже взяли курс на город. В столице вали Мустафа Абдулхалик уже проявил инициативу и развязал кампанию уничтожения сел на севере. Свидетелями развернувшихся в регионе событий стали члены большой американской миссии в Битлисе, куда входили госпиталь и школа для армянских девочек, а также неравно прибывшая из Вана медсестра военного госпиталя Грейс Дж. Кнапп. Она единственная оставила письменные свидетельства того, что ей пришлось увидеть[1911].

16 мая судно, на котором ехала Кнапп, вошло в Татван, расположенный на самом западном побережье озера Ван. Одновременно с ней сюда прибыли тысячи раненых и истощенных сельчан из пятидесяти шести деревень Битлисской казы, общая численность населения которого составляла 16 651 человек, и двадцати двух деревень северной казы Ахлат, в которых жили 3432 армянина[1912]. Эти армяне, среди которых практически не было мужчин, бежали от посягательств курдов в Билис искать защиты у властей. «Они не могли представить, — писала Кнапп, — что злодейства совершались по приказу правительства». На самом деле американка стала свидетельницей последствий первых массовых убийств в северных районах Битлисского санджака. Она также отмечает, что отряды курдов каждый вечер возвращались из деревень, где они выполняли «свою работу убийства и разрушения»[1913]. Всего за несколько дней Битлис заполнили почти двенадцать тысяч беженцев, многие из которых были ранены. Семьсот из них приняла американская миссия[1914], а остальные в последние дни мая 1915 г. нашли приют в армянских учреждениях. Епархия и миссия кормили беженцев и, насколько было возможно, заботились о них.

Когда миссионеры попросили объяснений по поводу совершающихся против армян зверств, вести о которых приходили из всех сельских районов санджака, вали подтвердил, что знает о творимых курдскими бандитами беспорядках и делает все возможное, чтобы «положить им конец». Несмотря на это, в начале июня большие толпы беженцев в сопровождении жандармов начали постепенно выходить из города по дороге на юг. Одна женщина, которой удалось бежать из такого конвоя и спастись в американской миссии, рассказала, что по пути на конвои нападали курды и убивали людей. Во время совещания с Мустафой Абдулхаликом отец Грейс Джордж Кнапп, глава американской миссии и протестантский священник, а также армянский протестантский священник в Битлисе Хачик Варданян попросили его отправлять конвои на Муш, где они могли бы избежать нападений курдов, но просьба осталась без ответа[1915].

22 июня, когда Битлис находился под серьезной угрозой наступления русских войск и вали вместе с местными властями уже готовился оставить город, жителей охватила паника в связи с прибытием курдских главарей из Модгана/Мутки. Позднее стало известно, что незадолго до вхождения в Битлис курды уничтожили в своих казах двадцать семь армянских сел, вырезав в них 5469 жителей[1916]. В тот же день началось истребление армян Битлиса. Первым шагом стал арест епископа Варданяна, за которым на следующий день последовала операция, направленная против американской миссии: ее окружили солдаты и жандармы, арестовавшие несколько работавших там армянских аптекарей, медсестер и учителей[1917]. Очевидно, что присутствие этих иностранных миссионеров очень досаждало властям. Как только они начали в тот же день арестовывать всех мужчин Битлиса, преподобный отец Дж. Кнапп посетил Мустафу Абдулхалика и потребовал от него объяснений. Как всегда вежливо вали обосновал аресты, ссылаясь на информацию о том, что «некоторые армяне» в городе получили письма из Вана. Иначе говоря, «цель арестов всех мужчин состояла в обнаружении получателей [этих писем]»[1918]. Эти слабые, опирающиеся на официальные заявления отговорки едва ли могли скрыть настоящую цель систематических, сопровождавшихся беспрецедентными актами насилия облав на всех армян мужского пола старше десяти лет, совершавшихся на улицах, базарах, в школах и домах Битлиса[1919]. Цель арестов заключалась в том, чтобы в самом начале устранить любую возможность сопротивления. Начиная с 22 июня, мужчин стали под конвоем выводить из города группами из десяти-пятнадцати человек, в зависимости от длины связывающей их веревки. Затем их расстреливали или забивали топорами, лопатами и острыми кольями. Для уничтожения армянского мужского населения Битлиса потребовалось две полных недели[1920]. Полковник Нусухи-бей, свидетель обвинения, служивший в Битлисском регионе, представил в 1919 г. военному суду показания о деятельности главнокомандующего 3-й армии Махмуда Камиля, в которых попутно указал, что армян в Битлисе убивали «в долине в получасовом расстоянии от города», где «их обливали керосином и сжигали»[1921].

25 июня в Битлис прибыл Джевдет с восемью тысячами «мясников». Его цель состояла в том, чтобы не дать русским, находившимся на тот момент в Хан Аламе[1922], в часе пути от города, войти в него, а также, чтобы перекрыть все связи города с внешним миром и дать властям возможность безнаказанно творитг свои дела. Джевдет как нельзя лучше отметил свой приезд, сразу же подвергнув пыткам Охикяна и еще нескольких дашнакских лидеров, которые впоследствии были повешены поблизости на мысе Тахи Клух[1923]. Затем его внимание привлекли находившиеся в заточении влиятельные люди армянской общины, от которых он вымогательством получил 5000 турецких лир[1924], после чего у двоих из них, Аракси и Арменуи, потребовал «руки их дочерей[1925].

Чтобы как можно быстрее завершить начатое, люди Джевдета согнали семьсот мужчин к месту в шести милях от города, где их убили и сбросили в вырытые ими же самими ямы[1926]. Не пожалели даже самых маленьких детей: всех мальчиков от одного года до десяти лет забрали из семей, вывели за город, бросили в огромную яму, облили керосином и сожгли заживо «в присутствии вали Битлиса»[1927]. Для женщин и детей из города и окрестных деревень, не попавших в эту категорию, в делом около восьми тысяч человек, была заготовлена иная судьба. 29–30 июня их начали сгонять в одно место. В первые два дня их держали в нескольких вместительных домах в городе и во дворе собора, а затем в начале июля отвели под конвоем жандармов и полицейских к южному выходу из Битлиса в начало ущелья Араби возле моста под таким же названием, где они оставались в течение двух недель. Ущелье служило рынком, где каждый желающий мог выбрать себе понравившуюся женщину, девочку или ребенка, после этой массовой распродажи, на которой было разобрано две тысячи человек, на рассвете на шесть тысяч оставшихся напали чете Джевдета и вырезали несколько сотен несчастных. Тех, кто остался в живых, жандармы и полицейские погнали по дороге в Сиирт. В Дзаг Каре караван подвергся еще одному налету чете. Остатки каравана, не заводя в Спирт, добрались до Мидьята, где было уничтожено еще около тысячи депортированных, после чего путь смогли продолжить не более тридцати оставшихся в живых[1928].

К середине июля в Битлисе осталось не более десятка армянских мужчин, мастеровых, без которых не могла обойтись армия[1929], а также женщины и девочки, принадлежавшие бывшему депутату парламента Садулле, начальнику почты Хакки, владельцу бани и другим горожанам[1930]. Кроме того, властям пришлось выслеживать немногих детей, все еще скитавшихся по городским улицам. Их отлавливали и бросали в реку или ямы с крутыми стенками, чтобы они не могли выбраться наружу[1931]. Наконец, Джевдет и Абдулхалик настояли на выдаче нескольких женщин, нашедших убежище в американской миссии, и девушек из американской школы. Подробный отчет Грейс Кнапп о преследованиях, которым подвергалась миссия, свидетельствует о решимости двух лидеров младотурок во что бы то ни стало выполнить свои намерения — стереть даже следы армянского присутствия в Битлисе[1932]. Так жандармы регулярно посещали миссию с целью ареста нашедших там приют женщин. Некоторым удавалось избежать ареста, подкупив жандармов. Но это спасало их лишь на несколько дней, после чего их постигала общая для всех участь[1933]. Арест в американской миссии сироты двух или трех лет, дочери армянского школьного учителя из Татвана, свидетельствует о проявляемом местной полицией рвении. Ведь девочка всем, кто об этом спрашивал, называла имя курда, убившего ее отца[1934]. Хорошо образованные, говорящие на многих языках девушки из американской школы привлекали недвусмысленное внимание офицеров организации младотурок, которые даже пытались оказать влияние на вали (по крайней мере, это утверждают американцы), чтобы заполучить девушек[1935]. Однако вероятнее всего, им было бы суждено исчезнуть, как и всем другим, несмотря на то, что распространенная в то время биологическая концепция тюркизма не исключала таких связей. В итоге девушки остались в живых благодаря действиям главного врача турецкого военного госпиталя Мустафы-бея, араба, получившего образование во Франции и Германии. Понимая, что «присутствие этих девушек было бельмом на глазу правительства», он упорно продолжал сопротивляться их депортации, ссылаясь на невозможность наладить нормальную работу в госпитале без их помощи, чем вызывал враждебность со стороны турецких офицеров, нетерпеливо ожидавших получения своего приза[1936]. Благодаря упорству Мустафы-бея дело приняло серьезный оборот, и у Мустафы Абдулхалика не осталось иного выбора, как обратиться к Джевдету, изредка наведывавшемуся в Битлис из-за неотложности других дел на Мушской равнине. Этот случай, хоть и не явно, свидетельствует о том, что Джевдет превосходил Абдулхалика по рангу как в военном отношении, так и в гражданском, будучи в прошлом вали. Как бы то ни было, Джевдет решил вопрос в пользу армейского врача[1937].

Приблизительно 15 июня, когда ликвидация армянского населения санджака была практически завершена, русские войска усилили давление, и местные власти всерьез задумались об эвакуации города. В связи с этим на юг был направлен батальон армянских призывников в составе тысячи человек, сопровождавший библиотеку и архив вали. Все эти люди были убиты недалеко от Битлиса, а архивы уничтожены[1938]. Позднее власти обвинят Джорджа Кнаппа, вывесившего американский флаг на крыше госпиталя, в котором лечились раненые солдаты и мусульманское население, страдавшее от тифа, с целью «направления врага». Тем не менее турки первыми удивились, когда 24 июля узнали об отступлении русских войск[1939]. После этой кратковременной паники два сотрудника местного филиала Императорского османского банка вернулись в Битлис и сообщили об ужасных сценах, свидетелями которых они стали на дороге, ведущей на юг. Берега реки Битлис Чай были завалены горами гниющих трупов. Дорога во многих местах была перегорожена грудами мертвых тел, а на обочинах лежали останки депортированных из Битлиса и его окрестностей[1940].

У нас мало информации о судьбе сел в окрестностях Битлиса, за исключением сведений о городке Хултиг с армянским населением 2598 человек[1941], лежавшем в южном направлении на расстоянии двух часов от Битлиса. В мае жандармы прибыли в Хултиг для сбора оружия, в обмен которого они обещали жителям защиту. При первых актах насилия в Битлисе 25 июня некоторые из жителей Хултига бежали из городка, но были застигнуты в сельской местности и уничтожены. До 2 июля в Хултиге стояла сотня солдат и курдских ополченцев. Хумашли Фарсо и его люди согнали жителей в два сарая и сожгли заживо[1942]. Тридцати юношам удалось бежать. Позже они присоединились к отрядам добровольцев. Около ста женщин и детей этого городка были позднее найдены в курдских племенах этой области, а еще пять женщин и десять осиротевших девочек отыскались в Битлисе после прихода в 1916 г. в город русских[1943].

Таким образом, оценка Рафаэля де Ногалеса об уничтожении в одном Битлисском санджаке пятнадцати тысяч армян выглядит вполне правдоподобной[1944].

В первые дни июля, когда в Дзаг Каре (в переводе с армянского «Пористый камень») уничтожали последние конвои женщин и детей, главные виновники этих преступлений дядя военного министра подполковник Хаяил, брат министра Джевдет-бей, шурин министра внутренних дел Мустафа Абдулхалик и шеф полиции Турфан присутствовали на санкете с главными мясниками в гостинице, расположенной недалеко от места творимой резни. Чтобы развлечь гостей и достойно завершить свою работу, жандармам было приказано этой ночью расстрелять армянского прелата и нескольких известных людей города, которых до тех пор не трогали[1945].

Массовые убийства в Битлисском вилайете нельзя считать следствием действий только этих высокопоставленных личностей, близких к кругам высшей государственной власти. На совершение этих злодеяний была мобилизована вся политическая, административная, военная и местная правительственная иерархия. Безусловно, самые главные палачи состояли в руководстве местных организаций комитета «Единение и прогресс»: это депутаты иттихадистского парламента Муфти-заде Садулла и Гидо-заде Ресул, а также депутат и председатель организации Муфти-заде Насрулла. Среди гражданских лиц, игравших важную роль, кроме Мустафы Абдулхалика, можно назвать главу администрации города Хамди-эфенди и директора благотворительного фонда (Evkaf) Шемеддина Фатуллу, оба были членами Комиссии оставленной собственности (Emvali metruke) и принимали непосредственное участие в разграблении имущества армян. Среди военных и связанных с военными ведомств на роль главного организатора поломов справедливо претендовал командующий отрядами Специальной организации в Битлисе Беджет-бей, недалеко от которого ушел шеф полиции Битлиса Турфан-бей, организовывавший аресты в городе и направлявший своих людей на истребление армянского населения. Непосредственную помощь ему оказывал капитан полиции Ахмед Рефик. Начальник жандармерии Эдхем-бей и его помощник Фаик-бей формировали конвои депортированных и обеспечивали им сопровождение, т. е. принимали непосредственное участие в массовой резне.

В Битлисском регионе, населенном преимущественно армянами и курдами, массовые погромы проводились по прямым указаниям племенных вождей и глав местных кланов. Среди них были: Илик-заде Абдурахман-оглу Шемседдин Шамо, Ярали-заде Мехмед Салих, Ибрагим-заде Хаджи Абдул Гани, Юсуфпаша-заде Муса Эфенди, Хаджи Мелик-заде Шейх Абдул Бек Эфенди, Тюфреви-заде Шейх Абдул Бак Эфенди, Хазнодар-заде Тевфик Эфенди, Кадри Шейх Хаджи Ибрагим, Терзи Надер-заде Хаджи Шемседдин, Фуадага-заде Хаджи Шемседдин, Карсондли-заде Хаджи Касим, Карсондли-заде Хаджи Фато и Молла Саид[1946].

Некий капитан из штаба османской армии на Кавказе, посетивший Битлис осенью 1915 г., после истребления армянского населения, сообщает о том, что в городе еще оставались триста молодых армянских женщин. Их держали под охраной в армянском соборе Битлиса и использовали для увеселения офицеров и солдат, направлявшихся через город на Фронт. Во время пребывания этого капитана в Битлисе большинство женщин уже были заражены венерическими болезнями. Местный военачальник был вынужден искоренить это зло, наносившее вред солдатам. С одобрения главнокомандующего 3-й армии Махмуда Камиля он приказал отравить молодых женщин или уничтожить их иным способом[1947].

В 1915 г. в казе Хизан, разместившейся в Битлисском и Ванском вилайетах, было не менее семидесяти шести армянских сел с населением 8207 человек. Во всех имеющихся источниках упоминается район Спаргерд, находившийся на самом юге казы, в двадцати шести селах которого проживали приблизительно 2600 армян[1948]. Существуют все основания полагать, что жителей других районов казы постигла такая же судьба, как и жителей Спаргерда.

По информации нашего главного свидетеля, набор на военную службу в этом районе проходил достаточно болезненно, т. к. многие мужчины призывного возраста работали вдали от дома или даже за границей, как было принято в сельской местности Аркении. Призывников отправляли в Ван, а оттуда на Кавказский фронт. Никто из них не вернулся живым. Несмотря на возникшую во время военных реквизиций напряженность, руководителю местного комитета АРФ Лато удалось сохранить отношения с мюдиром Спаргерда и получить от него гарантии того, что сформированные в районе отряды ополченцев не будут плохо обращаться с армянским населением[1949]. Как и в других местах, в конце марта местные власти приступили к проведению второй призывной кампании, цель которой заключалась в мобилизации мужчин старше сорока пяти лет, предназначавшихся для службы в военных трудовых батальонах[1950]. После событий в Ване местные курды, скорее всего, по приказу своих начальников, начали готовиться к войне. В это же время Лато собрал сто двадцать вооруженных мужчин для обеспечения защиты населения. Приблизительно 20 мая район оказался под угрозой со стороны «бегущих из Вана турок и курдов». Но армянские фидайи остановили наступление, сохранив контроль над перевалом в южной части района, который являлся единственным входом в нахие. В конце концов, мюдир и Лато заключили соглашение, тем самым прекратив конфликт. Наш свидетель сообщает, что в это же время батальон добровольцев с Кавказа продвинулся до соседней Мокской казы, но жители Спаргерда об этом не знали вплоть до прихода в Спаргерд частей Дро[1951].

Российские войска почти два месяца с конца мая по июль успешно контролировали регион. Но в конце июля генеральный штаб русской армии приказал эвакуировать все население Спаргерда и Хизана. Вполне вероятно, что российских военачальников встревожило возвращение объединенных сил Халиля и Джевдета, и они предпочли эвакуировать села, чтобы спасти их жителей от верной смерти. Проведя в ожидании три недели в Востане на берегу озера Ван, армяне из Хизана начали массово пробиваться на Кавказ[1952]. Как и беженцы из Вана, они пали жертвой массовой резни в ущелье Беркри. Другие беженцы нашли приют в Эчмиадзине, где в течение последующих недель умерли от эпидемии[1953].

Погромы в санджаке Муш

Уничтожение 141 489 армян Мушского санджака и разрушение двухсот тридцати четырех сел, в которых они проживали[1954], оказалось для турецких властей гораздо более сложной задачей, чем истребление армянского населения в Битлисе и Спирте. Как мы уже отмечали[1955], две призывные кампании в августе 1914 г. и марте 1915 г. лишили регион его жизненных сил и значительно сократили способность армян защищаться. Очевидно, что власти предпочитали истребить население Сасуна и взять под контроль его горные крепости. В мае они совершили первое нападение на этот район при поддержке курдских племен (белеков, бекранов, шегов и т. д.), которых снабдили оружием. Нападение было отражено[1956]. Эти операции осуществлялись одновременно с операциями против гражданского населения южных каза Сильван и Бешири к югу от Сасуна[1957] и на севере Мушского санджака в Буланике. Одновременность этих действий предполагает, что следующим шагом плана была ликвидация «большого куска в середине», включавшего сто три села Мушской равнины с армянским населением в них, составляющим 75 623 человека[1958]. Провал наступления курдских чете на Сасун, вероятно, убедил младотурок в том, чтобы одержать верх над этим плотным скоплением армян, необходимо привлекать включительно «регулярные» войска. Без сомнения, этим объясняется временное июньское затишье в Муше: «Неожиданно повсюду прекратились преследования и разграбления сел, и в Муше воцарился идеальный порядок». Затишье просуществовало три недели[1959], в течение которых войска Халиля и Джевдета проводили ликвидацию армянского населения в Сииртском и Битлисском санджаках. Они освободились только в начале июля, и тогда Джевдет и подполковник Касим-бей с дивизией оставили Халиля заканчивать дела в Битлисе, а сами занялись Нушской равниной[1960]. Халил и его экспедиционный корпус, оснащенный горными орудиями, присоединился к ним не ранее 8 июля 1915 г.[1961]. Но для повышения своих шансов на успех властям было необходимо мобилизовать и местные силы. В этом им оказал существенную помощь приезд в июне в Муш важного религиозного сановника и члена Османского национального собрания Ходжи Ильяса Сами, воодушевивший мусульманское население провинции. Его возвращение из Константинополя не было случайным. Один из историков утверждает, что его на выручку позвал мутесариф Сервет[1962]. На самом деле, его только что назначили инспектором КЕП в Муше. Как и в других вилайетах, здесь был создан оперативный комитет, который возглавил Сами. Другими его членами были: Сервет, Халил [Кут], двоюродный брат Ходжи Ильяса Фаламаз-бей, Дервиш-бей, дядя Ходжи Ильяса Хаджи Муса-бег, в Муше Дидо Решид и Салих-бей, ответственный секретарь КЕП[1963]. Все они были вождями племен и принадлежали к мушской организации младотурок[1964]. Комитет мог также рассчитывать на поддержку гражданских чиновников, таких как начальник бюро по регистрации земельных участков Бедирхан Эфенди, начальник госпиталя Ибрагим-эфенди, каймакам Буланика Эсад-паша, начальник полиции Махмуд-эфенди, офицеры полиции Казим-эфенди и Риза-эфенди, а также таких военных, как командир жандармерии Беджет-бей и военный аптекарь д-р Асаф[1965].

В распоряжении Специальной организации были курдские кавалерийские формирования, а также собранные командующим иррегулярных войск Хаджи-бегом мужчины из местных племен. Хаджи Муса-бегу оказывали поддержку командиры отрядов чете: Рустам-оглу Хайрулла, сыновья Хаджи Ясин, Казаз Махмуд, Котунли Дурсун, Шюкрю, Мустафа и Ариф из Хаджи Али, Абдул Керим, сыновья Топала Гото, Котунли Ахмед, Шейх Ниази и его брат Джемил-эфенди из Бейракдара, Нурхеддин из Сло, Ариф из Асада, Хаджи Ибрагим, Бакдур Гусейн и Дели Решид-оглу Махмуд[1966]. Некоторые из этих членов Специальной организации, например, Дидо Решид и его отряд в пятьсот человек, уже участвовали в военных операциях в Ване. Другие впервые прибыли к месту действия. Однако все получили оружие, боеприпасы и денежное содержание от префектуры и считались наемными «регулярными войсками» на задании[1967].

Ходжа Ильяс Сами по-прежнему оставался центральной фигурой Муша. Будучи высокопоставленным религиозным сановником, он обладал значительным авторитетом, который использовал для проповедования джихада в городской соборной мечети[1968]. Хотя на самом деле он, как и другие местные влиятельные лица, только выполнял приказы одного из лидеров Специальной организации («Тешкилят-и Махсуса»), подполковника Халиля [Кута]. Первое, что было сделано после прибытия 8 июля экспедиционного корпуса Халиля в Муш, это взятие под контроль всех подъездных путей к городу и перекрытие всех каналов связи между населенными пунктами равнины. На следующий день они были атакованы отрядами чете под командованием Хаджи Мусы-бега[1969]. В предшествовавшие этим погромам дни те же самые чете подвергали жителей деревень систематическим пыткам в поисках спрятанных ими винтовок и конфисковывали их. Иными словами, были приняты все возможные меры, чтобы по первой же команде верхних эшелонов Специальной организации сразу приступить к действиям. Задача чете облегчалась тем, что в селах, на которые они должны были напасть, почти не осталось молодых мужчин[1970]. Мы располагаем многочисленными свидетельствами участников этих событий, которые показывают, что аналогичные методы применялись по всей равнине. Чете окружали село, устраивали облаву на мужчин, связывали их группами по десять-пятнадцать человек, уводили их из села и убивали поблизости в саду или в поле. Затем они закрывали женщин и детей в одном или нескольких сараях, отобрав «самых красивых» для себя, обливали постройки керосином и сжигали их вместе с живыми людьми. После этого они грабили село и сжигали его дотла[1971].

Один из очевидцев рассказал французскому корреспонденту, присутствовавшему на судебном процессе над лидерами младотурок в Стамбуле, о двух тысячах женщин, которых эти курдские чете взяли в окружение, а затем «опозорили и ограбили». Женщин подозревали в том, что они «проглотили свои драгоценности, чтобы скрыть их от бандитов». Для вспарывания животов у бандитов не было времени. Поэтому они облили женщин керосином и сожгли их заживо. На следующий день они просеяли их прах через сито[1972].

Для истребления армян на Мушской равнине и в северо-западной казе Варто (девять сел с общей численностью армянского населения 649 чел.) потребовалось не менее шести дней с 9 по 14 июля. Приблизительно двадцати тысячам человек удалось бежать в Сасунское нагорье недалеко от Хавадорига, где они попали в настоящую ловушку, окруженные на пятачке от трех до трех с половиной миль по периметру, и разделили судьбу других жителей горного района Сасуна[1973].

Нескольким жителям из северо-восточных сел равнины, таких как Вартенис, удалось бежать к русской линии фронта вблизи Ахлата[1974]. Полковник Нусухи-бей в своих свидетельских показаниях о насилии, творимом на Мушской равнине, которые он представил военному суду в 1919 г., утверждает, что предлагал Махмуду Камилю «оставить в покое» женщин и детей. Но по возвращении в Муш обнаружил, что подготовка к совершению насилия идет полным ходом, а главарь чете Муса-бег и его банда «получили задаче уничтожать армян»[1975]. По всей видимости, приказы об истреблении армян отдавались не армейским начальством, а скорее всего — руководителями Специальной организации, самым высокопоставленным представителем которой в провинции был Халил [Кут].

Более того, хронология событий показывает, что Халил лично руководил операциями. После того, как 9 июля начались погромы в селах, он 10 июля отдал своим людям приказ захватить армянские дома на возвышающихся над городом холмах в районе «Цитадель», известном своим стратегическим местоположением, с целью размещения там горных артиллерийских орудий[1976]. 11 июля местные власти объявили, что все лица мужского пола старше пятнадцати лет обязаны во исполнение приказа правительства зарегистрироваться вместе со своими семьями для отправления в Урфу. На следующий день двести человек, явившихся для регистрации, были арестованы и ночью отправлены в село Ализрнан на равнине, где их уничтожили[1977].

Накануне мутесариф Сервет-бей расстрелял на дороге в Чабакчур (Генчский санджак) триста солдат-рабочих из Муша, которые ранее были зачислены в трудовые батальоны. Кроме того, он отдал в руки шерифа полиции Казима батальон из семисот солдат-рабочих, которых в течение двух дней держали под замком без воды и пищи, а затем связали и отправили в Гармир, где расстреляли[1978]. Эти первые операции должны были завершить мероприятия по устранению всех, кто мог оказать сопротивление действиям по истреблению армянского населения. После того, как приходской священник и некоторые известные люди в городе обратились к мутесарифу с просьбой пощадить женщин и детей, он, в конце концов, согласился дать им отсрочку на три дня до 14 июля[1979]. Однако есть основания предполагать, что состоявшийся 12 июля арест епископа Муша преподобного Вардана и около сотни других людей, которых впоследствии конвоировали в Хаскиуг и расстреляли, был частью общего плана, проводимого властями, которые вовсе не собирались депортировать армянское население из провинции, а имели намерения ликвидировать его на месте[1980].

Только после завершения этих предварительных операций и начала истребления армянского населения в расположенных на равнине селах лидеры младотурок в Муше 12 июля отдали приказ об обстреле армянских кварталов города, после чего направили туда армейские подразделения и отряды чете. Первыми были окружены и конвоированы в Аринчванк к северо-западу от города три тысячи жителей кварталов Чикрашен и Пруди из нижнего города. Там их разделили на две части: мужчин расстреляли в сельском саду, а женщин и детей заперли в сараях и подожгли[1981]. Чете и солдаты проходили кварталы дом за домом, взламывали двери и без всяких объяснений забивали топорами и штыками всех, спрятавшихся в домах[1982].

Части населения Муша и окрестных деревень удалось бежать в Вери Тах, Цори Тах и Санкт Марина, где вокруг ядра из шестидесяти вооруженных мужчин под руководством Акопа Годояна сплотилось сопротивление. Пушки в верхнем городе обстреливали эти районы, а регулярные войска и чете уверенно продвигались вперед, захватив сначала Санкт Марина, а затем Вери Тах. Гражданское население в панике бежало в последний армянский анклав Цори Тах, называемый «кварталом малой долины». Многих беженцев хватали при попытке к бегству и либо убивали на месте, либо запирали в домах, «обливали керосином» и сжигали заживо[1983]. Одну группу из тысячи ста армянских женщин и детей удерживали во дворе полицейского участка, а затем отправили в Карист, заперли в сараях и сожгли заживо по приказу начальника жандармерии Беджет-бея, который проследил за тем, чтобы из пепла были собраны оставшиеся золото и драгоценности [1984].

После нескольких дней отчаянного сопротивления защитники квартала Цор 17 июля оставили свои позиции, предоставив чете и регулярным войскам свободу действий. За солдатами следовала толпа с намерениями разграбления квартала. Многие армяне погибли в ночь с 17 на 18 июля при попытке бежать в горы. Оставшихся в живых конвоировали в Комер, Кашкиуг, Норшен, Аринчванк и Ализрнан, где заперли в сараях и сожгли заживо пять тысяч человек[1985]. Некоторые мужчины предпочли принять яд и отравить всех членов своих семей, другие сумели скрыться в горах Сасуна. Отставших от своих и раненых согнали в кучу и сожгли на «огромном костре». Этот цикл насилия закончился, когда армянские кварталы были выжжены до основания[1986]. Около десяти тысяч женщин и детей из деревень Мушской равнины Сорадер, Пазу, Хасанова, Салехан, Гварс, Мехд, Баглу, Уруй, Зиарет, Хебян, Дом, Эргерд, Нораг, Аладин, Гоме, Хачхалдук, Сулук, Хоронк, Карцор, Кызыл, Агач, Комер, Шейхлан, Авазагпиур, Плел и Курдмейдан были под конвоем курдов «депортированы» на запад по долине Восточного Евфрата (в Мурат Су). Некоторые женщины умерли или были похищены в пути. Других прибывших из Ябачура курды вырезали в ущельях Мурат Су к западу от Генча. Это были единственные армяне санджака, нашедшие смерть за пределами своих родных мест[1987].

Уничтожению подлежали даже дети и воспитатели немецкого приюта в Муше, где работала шведская женщина-миссионер Алма Йохансен (1880–1974). К ней был направлен отряд кадровых солдат во главе с командиром для вручения «письменного распоряжения правительства» на «передачу» ему армянских девочек-сирот и женщин, находившихся в учреждении (многие женщины нашли там убежище во время массовой резни), для «отправки в Месопотамию»[1988]. Не сомневаясь в уготованной этим женщинам и девочкам судьбе, Йохансен не подчинилась приказу командира. На следующий день она узнала, что кроме небольшого числа ее протеже, «нашедших в ней защитника», несколько сотен других «согнали в дом и сожгли заживо» или заживо закопали в больших братских могилах за городом[1989]. Когда она металась по улицам города в поисках уцелевших, она услышала, как один жандарм хвастался, что сжег заживо «маленьких девочек» из ее приюта[1990]. Власти попытались соблюсти некоторые формальности в отношении этой честной женщины-миссионера, единственной «иностранной «свидетельницы происходивших в регионе событий, которая, к тому же, работала в немецком учреждении, предъявив ей официальное письменное распоряжение. Однако это не смогло остановить ее от описания кровопролитных действий правительства и армии, которые стали послушным орудием в руках Центрального комитета Иттихада. Йохансен отмечает, что Сервет-бей пытался эвакуировать в Харпут немецкую женщину и еще одну шведку, которые работали с ней в немецком приюте, но только немка подчинилась его приказу и уехала. Описания нескольких переговоров, которые Йохансен провела с мутесарифом, дают нам ясное представление о настроении этого воинствующего младотурка. Йохансен пыталась спасти своих сирот, получив у Сервета разрешение взять их с собой в Харпут. Он согласился, но добавил, что «поскольку они армянки, они по дороге могут лишиться головы»[1991]. Итак, пелена спала. Более не предпринималось никаких попыток скрыть истинные намерения комитета «Единение и прогресс». Как отмечает эта шведская свидетельница, после окончания резни «все офицеры хвастались тем, сколько жертв они уничтожили лично, помогая турецкому правительству избавиться от армянской расы»[1992].

Здесь, как и везде, следует учитывать экономический фактор плана по уничтожению армян. Некоторым местным деятелям, таким как депутат парламента Ходжа Ильяс Сами, даже удавалось примирить свой «патриотический» долг с личными интересами, будучи в дружеских отношениях с влиятельными армянами Муша, Сами в самом начале массовых убийств в городе предложил некоторым из них переехать жить в его дом, где они будут в безопасности. Назарет Кешинян, Тигран Мезригян, Арам и Петрос Бадуразяны и Мкртич Амригян с семьями приняли это предложение. Таким образом, наложив руку на имущество своих гостей, Сами сдал их властям, которые казнили их на городской окраине[1993].

Такие материальные блага, как товары, которые сборище мародеров уносили из армянских домов и лавок, не шли ни в какое сравнение с львиной долей богатства, надавленного четырьмя людьми, организовавшими и осуществившими эту массовую резню. Очевидец рассказывает, что после того, как «мясники» выполнили свою работу, Абдулхалик, Ходжа Ильяс, Джевдет и Халил отправились из города «в сопровождении длинного каравана верблюдов, нагруженных огромными узлами, покрытыми яркими цветными тканями. Эти восемнадцать узлов были заполнены золотом, серебром, драгоценностями и антикварными предметами». Караван направлялся в Константинополь[1994]. Можно легко представить, какие драгоценности были похищены при разграблении больших монастырей, где они порой накапливались в течение пятнадцати столетий. Эти сокровища были бесценными, не говоря уже об уникальных коллекциях средневековых рукописей, от которых, благодаря мужеству отдельных людей, сохранились хотя бы фрагменты. Очевидно, что большая часть награбленного предназначалась Центральному комитету Иттихада и его отдельным членам.

И все-таки как объяснить слабое сопротивление в Муше? Начнем с того, что в отличие от равнины большинство населения в Муше было мусульманским, а количество дислоцированных там регулярных войск намного превышало войска в Ване. С учетом отрядов чете в городе было более двадцати тысяч солдат. Ваган Папазян, остававшийся в Муше до середины июня, пишет в своих мемуарах о расхождении взглядов у лидеров дашнаков в Тароне относительно принятия мер по защите населения. Они раздумывали над тем, что выгоднее: попытаться взять контроль над городом до прихода турецких регулярных сил или уйти в Сасунские горы, собрав способных бороться мужчин[1995]? Вероятно, армянские лидеры так и не определились с решением, но сочли, что власти планируют сначала атаковать Сасун, а затем Мушскую равнину. Поэтому они предпочли уйти с бойцами и всем имевшимся оружием в горы, тем более что этот горный район в любом случае мог служить убежищем для сельских жителей равнины. Следует также учитывать влияние, которое оказывало на действия как армян, так и властей приближение русской армии. В конце июня русские войска заняли Маназгерд/Мелазкирт, дойдя 18 июля до нахие Лиз (в казе Буланик), самой западной точки, достигнутой на первом этапе войны, откуда до Муша оставалось шестнадцать часов пути[1996]. Даже если у дашнакских лидеров провинции не было точных сведений, особенно после того, как они ушли в Сасун, они возлагали свои надежды на быстрое спасение со стороны своих северных собратьев, хотя совсем недавно у них были весьма напряженные отношения.

Рафаэль де Ногалес, продолжавший в последующие годы встречаться с Джевдетом и Халилем, несмотря на свой печальный опыт в Ване и Спирте, оценил число уничтоженных в Муше и на равнине армян в пятьдесят тысяч. Но он не учел тех, кто бежал в Сасун не зная что всего через несколько недель найдут там свою смерть[1997].

В казе Маназгерд, находившейся на северо-востоке Мушского санджака и имевшей в своем составе тридцать девять армянских сел с общей численностью христианского населения 11 930 человек[1998], призыв в армию, как и в других районах, проходил с крайней жестокостью. По свидетельству одного армянского очевидца, мужчин от 18 до 35 лет зачисляли в боевые части, а от 35 до 50 — в транспортные подразделения. Большинство последних после возвращения с фронта приняли смерть от курдских бандитов[1999]. Оружие в Маназгерде, не проявляя особого насилия, изъяли еще в середине апреля. В тот период турецкая армия поспешно отступала под давлением русских войск, которые продвинулись до Тутака на северо-востоке Маназгерда. Армия при отступлении систематически грабила армянские села и пополняла свои ряды, забирая в среднем по тридцать-сорок мужчин из каждого села[2000].

Под руководством каймакама Халет-бега и двух офицеров кавалерийских формирований гамидие Сарти-бега и Сулейман-бега армия подвергала методическому грабежу следующие деревни: Норадин (население 1671 чел., 70 убито), Караба-Касмиг (население 234 чел., 20 убито), Эрзаги-Касмиг (население 663 чел.), Султанлу (население 116 чел.), Молла-Мустафа (население 217 человек, двадцать убито), Котанли (население 400 чел., двадцать убито), Териг Герег (население 922 чел.), Ханогли (население 234 чел.), Рздамгедиг (население 1800 человек, 30 убито), Тундрас (население 171 чел.), Акнер-Шейтанава (население 421 чел.), Перт/Маназгерд (население 945 чел.), Экмаль (население 160 чел.), Айнахойя/Экнахойя (население 360 чел.), Огсхан/Охкин (население 90 чел.), Моллапаг (население 110 человек, 10 убито), Каракая (население 725 чел.), Мармус (население 300 чел., двадцать убито), Долазбаш (население 300 чел.), Пакран (население 155 чел.) и Панзден (население 237 чел., 30 убито)[2001]. Все убитые в этих селах были молодыми людьми, как правило, подростками. Командир чете Хаджи Хамди-бег «вербовал» их, по официальной версии, для службы в военнотранспортных подразделениях. По свидетельству нескольких уцелевших, их уводили под конвоем в местечко поблизости от Котанли в долине Мурад Су, расстреливали и сбрасывали в реку[2002].

Два курдских командира, Абдулла и Гусейн, сыновья Ибрагим-бека, собрали в Акнере и взяли под свою защиту сто семей из административного центра казы Перта/Мелазкирта и еще двести пятьдесят из указанных выше деревень. Когда провинцию в мае заняли русские войска, они бежали в Александропол на Кавказе. Так же поступили армяне из сел Хассе (население 72 чел.), Гушдян (население 52 чел.), Хасан Паша (население 47 чел.), Ганигор (население 54 чел.), Дугнуг (население 438 чел.), Эндрис (население 105 чел.), Харали (население 58 чел.), Ярамиш (население 73 человека), Сардавуд (население 49 чел.), Премасян (население 27 чел.), Хаджипот (население 79 чел.), Ханек (население 51 чел.), Керанлег/Кирали (население 82 человека), Мкчин (население 145 чел.), Хошаджин (население 43 человека), Пойи-Чабгун (население 57 чел.) и Дорокхан (население 268 чел.)[2004].

В казе Буланик, граничившей с казой Келазкирт, накануне войны было тридцать поселений с очень плотным армянским населением 25 053 человек[2003]. Мобилизация мужчин в возрасте от двадцати до сорока лет проходила здесь без особых происшествий. Как и в других местах, более молодых призывников зачисляли в боевые подразделения, а других в трудовые батальоны для обслуживания военного транспорта. В этих курсировавших между Булаником и Хынысом трудовых батальонах зимой 1914–1915 гг. был высокий процент смертности[2005]. В дополнение реквизиции в Буланике, осуществляемые под руководством каймакама Эсат-бея[2006], были настолько крупными, что оставили район практически без зерна[2007].

Благодаря быстрому продвижению в этот регион в мае 1915 г. русских войск население сел верхнего Буланика избежало массовой резни: армяне административного центра Гопа (пять тысяч человек), с 14 по 16 мая бегали в Мелазкирт после того, как туда вошли русские войска. То же самое сделали жители поселений Ёнжели (население 1560 чел.), Караба Шехир (население 572 человека), Мирибар (население 472 человека), Шейх Якуб (население 1200 чел.), Блур (население 182 человека), Однчур (население 1295 чел.), Тегуд (население 1168 чел.), Латар (население 700 чел.), Егмаль (20 хозяйств), Кекерлу (население 1306 чел.), Хачлу (население 39 чел.), Ширван Шейх (население 1300 чел.) и Малтлу (195 хозяйств)[2008]. Единственным исключением стали Карагель и Хамза Шейх. На Хамза Шейх с армянским населением 1299 человек напали курды из племени джебран и местные черкесы, которые вырезали его жителей на месте, оставив в живых только четырнадцать человек[2009]. Жители села Карагель (с населением 1312 чел.) бежали по берегу Восточного Евфрата (в районе Мурад Су) под защитой тридцати вооруженных мужчин, которыми командовал Геворк Хлгатян. Из-за волнения на реке им не удалось сразу переплыть ее. Укрывшись на острове, они в течение двух недель отражали атаки курдских племен и, в конце концов, сумели перебраться на другой берег Евфрата, цепляясь за бурдюки, которые они сделали из овечьих шкур[2010].

Когда мужчины Гопа узнали о прибытии русской армии в Мелазкирт, они решили отвести своих женщин и детей к линии русского фронта, пока городок под командованием Книаза Мхитаряна, Петроса Маркаряна и Мушега Серопяна отбивал атаки Мусы Казима. В ходе этих боевых действий погибли около ста армян, но остальным позднее удалось бежать[2011]. Жителям одиннадцати сел нижнего Буланика, расположенных в дальней юго-западной части — Лиз (население 1499 чел.), Керолан, Абри (население 203 человека), Хошкалди (население 1018 чел.), Адгон (население 754 человека), Пркашен (население 517 чел.), Гогхаг (население 472 человека), Акраг (население 267 чел.), Мулакенд (население 200 чел.) и Пионк (население 457 чел.), повезло гораздо меньше[2012]. Хошкалди подвергся налету курдов под командованием вождя племени джебран Мусы Касим-бега, Гайдара и хорошо известного бандита Дженди. Сначала курды вырезали мужчин и мальчиков старше пяти лет, а затем приступили к женщинам [2013]. Членов шестидесяти семей Керолана уничтожили курды под командованием местного курдского шейха. В живых остались только несколько молодых женщин и девушек, которых их мучители увезли в Лиз.

Некоторые из жителей сел Абри, Адгон, Пркашен, Гогхаг, Акраг и Мулакенд были убиты шейхом Хазретом и Мусой Казимом приблизительно 10 мая. Оставшиеся в живых после тщетной попытки пересечь турецкую линию фронта бежали в Лиз, главный городок нахие, где находились под защитой командира местного гарнизона до 18 мая дня, когда в Верхний Буланик вошли русские войска. В эти дни на расстоянии версты от Лиза были закованы в цепи и расстреляны тысяча двести мужчин. Солдаты регулярных войск сбросили их тела в две огромные братские могилы[2014].

Эти убийства, без сомнения, стоят в одном ряду с операциями, проводимыми в это же время в соседней казе Ахлат (в Битлисском санджаке). Их цель состояла в уничтожении армянского населения до прихода русских.

Высокогорный Сасунский район, северная часть которого нависла над Мушской равниной, а южная возвышалась над долинами в северной части Диарбекирского вилайета, вопреки ожиданиям, не стал первым районом в Мушском вилайете, подвергшимся погромам. Даже наоборот, летом 1915 г. Сасун служил убежищем для десятков тысяч армян, бежавших сюда из соседних мест от депортации и резни. Вероятно, стратегия властей строилась на том, чтобы заманить оставшихся в живых в это «горное убежище», а затем перекрыть все выходы из него. Как нам известно, 2 июня 1915 г.[2015], курдские иррегулярные войска начали наступление на юге Сасуна в районе Псанк/Бузанк с целью изъятия оружия у сельских жителей. Провал этого наступления сделал власти более осторожными. Кроме того, они извлекли уроки из поражения Джевдета в Ване. На этот раз они предприняли все предосторожности для успешного воплощения своих планов. Алма Йохансен во время ее посещения османского генерального штаба в Муше, где она надеялась найти оставшихся в живых воспитательниц из своего приюта, наблюдала, как все эти высокопоставленные офицеры «очень гордились тем, что смогли так быстро разделаться с армянами… и сожалели по поводу принятия таких масштабных подготовительных мер»[2016].

Для уничтожения 80 233 армян Сасунского района, не один раз доказавших, особенно в 1894 г.[2017], что они не собираются сдаваться без боя, власти предприняли ряд специальных мер. Им удалось призвать в армию около трех тысяч армян, которые, по официально версии, зачислялись в военно-транспортную службу, а на самом деле были конвоированы в Лис, где их разделили на три части и убили между Харпутом и Балу в мае 1915 г.[2018].

В начале мая операции по массовому уничтожению армян были проведены также в казах Сильван и Бешери к югу от Сасуна, возможно, чтобы отрезать южные пути подхода к Сасуну, в котором тем не менее сумели найти приют несколько тысяч армян из Сильвана/Бешери[2019]. Это означает, что власти пытались взять под контроль все пути сообщения с Сасуном, не препятствуя, однако скоплению там уцелевших жителей равнины. Они рассчитывали в этом горном районе уморить армян голодом, как они пробовали сделать в Зане. Хотя в Сасуне было много мяса (в районе занимались разведением крупного скота и овец), он полностью зависел от поставок зерна и соли из соседних районов[2020]. Если к этим беженцам добавить более восьми тысяч армян из Харзанской казы (в Сииртском санджаке), которые бежали от первых массовых погромов, совершенных в их провинции Халилем и Джевдетом в середине июня, и нашли приют в Сасуне[2021], можно легко представить, в каких ужасных санитарных условиях находились эти люди. Положение еще более обострилось через месяц, когда в середине июня сюда через Хавадоригский перевал хлынул поток беженцев с Мушской равнины, включавший приблизительно двадцать тысяч сельских жителей[2022].

Сразу по прибытии в Муш подполковник Халил [Кут] направил часть своих сил (несколько кавалерийских отрядов) на укрепление осады Сасуна, которую до этого самостоятельно проводили курдские иррегулярные войска. В любом случае, массовое прибытие регулярных войск для подавления сопротивлении в Сасуне состоялось только после того, как они закончили зачистку от армянского населения Мушской равнины. Введенная в действие операция по уничижению десятков тысяч нашедших здесь убежище армян была похожа на настоящую военную кампанию. Племена шег, бедер, бозек и джалал заняли позиции к востоку от гор, курды из Кульпы под командованием Гесейн-бега и Хасан-бега укрепились на западе вместе с курдами из Генча и Лче, Хати-бей из Маяфаркина и племена хианк, бадкан и багран заняли свои позиции на юге, в наконец, регулярная армия, оснащенная горными орудиями, двинулась на взятие Сасуна с севера. Для подкрепления уже задействованных сил из Диарбекира и Мамурет уль-Азиза были посланы дополнительные войска[2023]. По оценке одного из двух лидеров армянского сопротивления Рубена Тер-Минасяна, курдско-турецкие силы, окружившие Сасун, составляли около тридцати тысяч человек[2024]. В осажденном районе было приблизительно двадцать тысяч уроженцев казы и около тридцати тысяч беженцев с Мушской равнины и из южных областей. По словам другого армянского лидера Вагана Папазяна, силы самообороны составляли около тысячи мужчин, у которых почти не было современного оружия, зато было много охотничьих ружей[2025].

18 июля 1915 г. началось первое общее наступление. На следующий день оно было возобновлено со стороны Шенека. Нападавшие оттеснили армян к их второй линии обороны на гору Андок, где они твердо продержались в течение нескольких дней. К 28 июля Сасун стал испытывать нехватку боеприпасов, а голод начал уносить жизни, особенно среди беженцев. 2 августа защитники приняли решение уходить вместе со всеми осажденными людьми. Нескольким тысячам армян удалось пересечь курдско-турецкую линию фронта и пробиться к русским позициям в самой северной части Мушского санджака, но подавляющее большинство было уничтожено, особенно в Горшикской долине после последних рукопашных боев 5 августа, в которых приняли участие и вооруженные кинжалами женщины[2026].

За несколько дней до этого, в конце июля некоторые беженцы в отчаянии вернулись на равнину. Они были убеждены, что указ султана, в котором он даровал армянам «свое прощение» и обещал сохранить жизнь тем, кто вернется в свои дома, не был пустым обещанием. Через несколько дней вся равнина была заполнена клубами зловонного дыма от костров в Норшене, Хаскиуге и Мгракоме, в которых горели трупы этих доверчивых селян[2027]. Еще несколько тысяч армян депортировали, а несколько сотен «приняли» в курдские семьи или захватили в качестве военных трофеев офицеры. В это время русская линия фронта, проходившая через Мелазкирт, была всего в двадцати пяти милях от Муша. Беженцы проходили ночью это расстояние и, если их не перехватывали, добирались до фронта. Вагану Папазяну, Рубену Тер-Минасяну и нескольким бойцам сопротивления удалось проделать этот путь через горный район Немруд в середине июля[2028]. К этому времени в Сасуне не осталось жителей, а окрестные деревни лежали в руинах.

Погромы в санджаке Генч

Генчский санджак, пересеченный Восточным Евфратом, находился в самой северо-западной части Битлисского вилайета. Основная масса его армянского населения была уничтожена во время резни и исламизации 1895 г. В 1915 г. в санджаке оставалось лишь двадцать три небольших армянских поселения с населением всего 4344 человек[2029], что облегчало задачу главных местных лидеров младотурок депутата парламента черкеса Ахмеда Эмин-бея, Хасан-бея и Ахмед-бея, организовавших массовую резню в казах Чабагдур и Пасур под руководством Абдулхалика и при прямой поддержке армии. У нас нет никаких свидетельств от очевидцев событий в этом районе. В нашем распоряжении только скудные описания обстоятельств, сопровождающих массовую резню, полученные от местных турок, которых жители Муша позже встретили в Алеппо. Большая часть депортированных была уничтожена на мосту в Балу[2030].

Баланс погромов армян в Битлисском вилайете

В отличие от Эрзурумского вилайета, из Битлисской провинции депортировали очень мало армян. Одной из причин особой жестокости, с которой здесь расправлялись с армянами, была плотность армянского населения, особенно в Мушском санджаке. Но главное объяснение, несомненно, заключается в характере осуществляющих эти операции лидеров младотурок, которые были связаны семейными узами с военным министром и министром внутренних дел, а также в родовых традициях, чтимых в этой провинции. Привлечение чрезмерных военных сил также указывает на то, что руководство Иттихада опасалось провала своего плана по истреблению армян в этом регионе, учитывая угрозу со стороны русских войск.

Статистические данные, собранные армянскими учреждениями после войны, показывают, что почти все армяне Битлисского санджака были убиты в самом санджаке. 6000 человек, из которых выжили только 130, были депортированы в Мосул, две тысячи пятьсот молодых женщин и детей «внедрили» в мусульманские семьи, и приблизительно шести тысячам человек из казы Хизан/Кхызан удалось бежать к русской линии фронта (только половина из них уцелела после преследований, которым они подверглись при отступлении на Кавказ Около двадцати пяти тысяч армян Мушского санджака, в основном из северо-восточных каз, выжили благодаря наступлению русских войск, еще пять тысяч, потому что им удалось после снятия осады Муша добраться до русской линии фронта, и еще несколько сотен благодаря тому, что их депортировали в Сирийскую пустыню, где они смогли спастись, несмотря на нечеловеческие условия В Сииртском санджаке остались в живых не более ста пятидесяти депортированных (здесь тоже подавляющее большинство населения было вырезано на месте) да еще возможно, несколько десятков жителей Харзанской казы, которым удалось бежать от резни в Сасуне. Известно, что в Генче в живых остались только несколько ранее похищенных женщин и детей[2031].

В своих письменных показаниях от декабря 1918 г. генерал Вехиб-паша при описании творимого в одном из сел Битлисского вилайета насилия подчеркивал, что это было «примером жестокости, никогда ранее не виданной в истории ислама». Характеризуя роль, которую играл Мустафа Абдулхалик-бей, «невиновный и наделенный гражданскими добродетелями человек», Вехиб утверждает, что «он был не в состоянии положить конец этим событиям, которые я никогда не смогу оправдать». Генерал даже описывает, как этот человек, которого он называет «решительным, заботливым, смелым, милосердным и гуманным, преданным, патриотичным и религиозным», начал «со слезами на глазах распевать молитвы из Корана, когда узнал об упомянутых ранее фактах, свято веря в то, что божий гнев, вызванный этими зверствами, ввергнет страну в несчастья и суровые испытания, которые он пытался предотвратить своими молитвами». И тем не менее в конце Вехиб задается вопросом: «Разве Мустафа Абдулхалик-бей не мог остановить или предотвратить эти зверства в своей провинции»?[2032]

Какой бы ни была истина, Совет министров 17 октября 1915 г. назначил Мустафу Абдулхалика вали Алеппо[2033]. А это значит, что ему была предоставлена ответственность за сотни тысяч армян, депортированных из Западной Анатолии в Сирию.

В 1914 г. в Диарбекирском вилайете было смешанное население, состоявшее из курдов, православных и католических сирийцев и армян. Армяне были в основном сосредоточены в северных и северо-восточных районах вилайета, т. е. на самых южных территориях их проживания. В соответствии с проводимыми Константинопольской патриархией переписями населения, в вилайете было двести сорок девять армянских городов и сел, в которых проживало 106 867 человек[2034]. Армяне из северо-восточных каз Лче, Бешири и Силван говорили по-курдски. Их родовой образ жизни предполагает, что они адаптировались к своему преимущественно курдскому окружению. Эти, в основном неподконтрольные центральным властям, районы с плотным армянским населением с давних пор служили источником сильного раздражения для КЕП. В мае 1913 г. французские дипломатические источники отмечали значительное увеличение случаев различного вида притязаний курдских родов к армянскому населению. Жестокость, с которой проводились эти действия, можно было объяснить только тем, что они выполнялись по приказу вышестоящих инстанций[2035]. В столице вилайета Диарбекире ситуация была менее напряженной. Со времени прихода к власти младотурок лидеры партии АРФ поддерживали дружеские отношения с городской организацией Иттихада и местными властями. В общей численности населения, равнявшейся сорока пяти тысячам человек, армяне составляли около одной трети. Но экономическая значимость армян компенсировала их малую численность; это делало их монополистами в профессиональном ремесленничестве и торговле. И хотя в начале 1910 г. на базе диарбекирской организации комитета «Единение и прогресс» с целью овладения местной экономикой была создана «Всемусульманская ассоциация возрождения» (İntibah Şirketi), это не привело к ожидаемым результатам[2036]. Говоря иначе, претворить в жизнь одну из главных целей Иттихада, а именно, создать турецкую национальную экономику (Millî İktisat), в провинциях было не легко из-за отсутствия деловых людей. Однако объявленная в Диарбекире 3 августа всеобщая мобилизация и последующие за ней военные реквизиции предоставили местным кругам младотурок возможность подорвать социальное положение армянских предпринимателей. Благодаря мобилизации в городе не стало экономически активной части армянского населения. Был оставлен только мастеровой люд, бесплатно обслуживающий армию и государство. Призыв на военную службу в деревнях и городах вилайета проходил под сильным давлением жандармерии[2037]. Две тысячи молодых людей из Диарбекира были зачислены в трудовые батальоны для обслуживания фронта в Хасанкале и Караджасуне[2039], а остальные работали в самом регионе. Методы, к которым прибегали во время реквизиций, лучше всего иллюстрируют желание Иттихада разрушить местную экономику. Наряду с военной комиссией, отдающей за «военные контрибуции» (teklif-i harbiyye), был создан гражданский комитет (Ahz ve Şevki Asker), цель которого, по официальной версии, состояла в сборе продовольствия и другой продукции для «удовлетворения нужд военнослужащих»[2038]. Все члены гражданского комитета были тщательно отозваны представителями младотурок в Диарбекире ответственным секретарем Иттихада Аттаром Хакки и делегатом партии Джирджисага-заде Кёр Юсуфом. Они, в свою очередь, создали во всех казах вилайета отделения этого комитета, которые, по сути, несли ответственность за сбор военных контрибуций[2040]. Иными словами, Иттихад, взяв на себя функцию выполнения этих операций, заменил собою военные власти.

В письме к патриарху Константинополя армянский викарий Мкртич Члгадян осудил произвол, с которым комиссии опустошали лавки и склады диарбекирских христиан, и особенно жестокость, с которой власти провели в ста десяти селах Беширийской и Силванской каз конфискацию запасов пшеницы, муки, овса и масла, а также лошадей, мулов, овец и коров. Он также осудил активизацию совершаемых курдами грабежей и опустошение полей табака, главного ресурса провинции, в районе между Бешири и Битлисом[2041]. Более того, в некоторых селах жителей облагали налогом в «десятину» (а фактически восьмую часть урожая) три раза в течение нескольких месяцев, и, конечно, как всегда, во имя патриотизма и поддержки военных усилий[2042]. Как следует оценивать эти методы в стране, где произвол корнями врос в культурные нормы? Следует ли отнести их к исключительным обстоятельствам, вызванным войной, или считать одним их первых проявлений плана КЕП по истреблению армян? Если взять для примера методы, использованные в три первые месяца 1914 г., против греческого населения побережья Эгейского моря (сочетание депортации и изгнания в Грецию наряду с конфискацией имущества), у нас не останется сомнений в том, что Иттихад намеревался начать выполнение своего антиармянского плана с экономической составляющей. Распространенный в Диарбекирском регионе курдский племенной строй только усугубил процесс, уменьшив долю добычи, которую КЕП предназначал для себя. Еще до объявления войны первая фаза разграбления армянского населения проводилась за респектабельным фасадом, более или менее опирающимся на правовые нормы, правда, в интерпретации чиновников, не слишком строго соблюдавших букву закона.

Реальные намерения Иттихада ярко продемонстрировал пожар на диарбекирском базаре в ночь с 18 на 19 августа 1914 г. Огонь уничтожил дотла восемьдесят лавок и киосков, тридцать пекарских печей, три караван-сарая и четырнадцать столярных мастерских. По свидетельствам очевидцев, поджог был организован шефом полиции Гевранли-заде Мемдух-беем под руководством председателя «Ассоциации возрождения» (İntibah Şirketi) и депутата парламента из Диарбекира Пиринджи-заде Фейзи[2043](который, кстати говоря, был дядей члена Центрального комитета Иттихада Зии Гёкалпа)[2044] и двух местных лидеров младотурок Аттара Хакки и Джирджисага-заде Кёр Юсуфа. Судя по всему, ничего не предпринималось для тушения огня. Наоборот, полиция и жандармерия не давали владельцам лавок заливать пламя и спасать товары[2045]. Новый вали Гамид-бей, получивший назначение 1 октября 1914 г., уволил начальника полиции Мемдуха, чья причастность к поджогу ни для кого не была тайной, но не посмел наказать трех других главных виновников случившегося.

Мемдух, несмотря на предъявление ему официального обвинения, был освобожден по просьбе депутата парламента Фейзи[2046], который в то время был самым влиятельным лицом в вилайете. Британский вице-консул в Диарбекире Томас Мкртчян хорошо знал Фейзи. В своих мемуарах он упоминает о разговоре с ним, состоявшемся 27 августа 1914 г., в его доме в присутствии его дяди с материнской стороны, муфтия по имени Ибрагим. Фейзи подтвердил свою уверенность в военной мощи Германии и в исходе войны. Он также заявил, что «высшие интересы Турции требуют, чтобы она оставалась на стороне Германии», которая обещала помощь в восстановлении потерянных империей земель — Египта, Триполи, Туниса, Алжира, Румелии, островов Эгейского архипелага, Крита и Кипра, а также Кавказа, не говоря уже об Индии, и в становлении мощного государства с тремястами миллионами мусульманских подданных[2047]. Если бы Фейзи не был дядей Зии Гёкалпа, можно было бы сомневаться в точности высказывания, приписываемого этому депутату с черкесской и курдской родословной, который вскоре обратился к не менее волнующей для него «армянской» теме. Британский вице-консул из первых уст узнал, как сильно огорчил Фейзи отказ армян участвовать в разжигании антироссийского мятежа на Кавказе. Это указывает на то, что ответ дашнакских лидеров на недавние предложения Омера Наджи и д-ра Шакира достаточно быстро распространились в кругах младотурок. Вопрос о недавно принятых реформах также вызвал очень живую реакцию со стороны депутата Иттихада: «Если армяне продолжат идти по этому пути, это обойдется им очень дорого. Англия, Франция и Россия уже более не в состоянии спасать их или помогать им, в то время как мы можем оказывать на них влияние и проявлять свою волю. Наши немецкие и австрийские союзники не скажут и слова»[2048]. Заметив удивление дипломата такой откровенностью, Фейзи сообщил ему, что весной ездил с делегацией Османского национального собрания в Германию и что все, что стало ему известно в ходе этого визита, привело его к таким заключениям[2049].

Во время второй встречи, которая состоялась через несколько дней в британском консульстве (на ней присутствовал также депутат парламента Камиль-бей), Томас Мкртчян заметил, что при существующих темпах комиссия, отвечающая за военные контрибуции (teklif-i harbiyye), скоро закончит разорение армян; что им как депутатам, представлявшим всех жителей вилайета, было бы неплохо поговорить с двумя руководителями этой комиссии Аттаром Хакки и Джирджисага-заде Кёр Юсуфом; и что, разоряя армян, власти разрушают торговлю и сельское хозяйство, основу процветания региона. Мкртчян сказал, что это приведет к уничтожению источника финансирования, необходимого для ведения войны, а значит, к уничтожению Турции». В ответе Фейзи проявляется логика, господствовавшая в кругах младотурок накануне объявления войны: «Армянам следует хорошо подумать, ведь их не так много. Если их ликвидируют, они прекратят свое существование. А нас, наоборот, очень много. И если исчезнет половина из нас, всегда останется вторая, тем более что мы собираемся вернуть себе то, что потеряли за двести лет, и кое-что еще». Вице-консул ответил, что удивлен агрессивностью высказываний Фейзи, а затем достаточно недипломатично добавил: «Германия проглотит вас и сделает одним из своих лакеев»[2050]. Характер этого диалога между младотурком, разделявшим надежды на возрождение Османской империи, которые его партия сделала главной целью своей программы, и британским дипломатом, родившимся в этой стране, но отказавшимся от статуса османского гражданина в силу своих обязанностей, без сомнения, отражает общее настроение, господствовавшее в восточных провинциях непосредственно перед вступлением Турции в войну, которое как нельзя лучше отображает угрозы, нависшие над армянским населением.

Намерения КЕП подтверждаются в показаниях бывшего гражданского инспектора Битлисского и Мосулского вилайетов, представленных 18 февраля 1920 г. военному суду в Стамбуле. Он сообщает, что в августе 1914 г. возвращался из Константинополя в компании известного члена Иттихада Фейзи-бея и одного армянского депутата из Диарбекира (это был Степан Чраджан, которого убили в июне 1915 г.). По пути в столицу Фейзи заметил армянскому депутату, что армяне «плохо с нами обошлись… и призывали к иностранному вмешательству». «Это вам дорого обойдется, друг мой, — заключил он, — ваше будущее в опасности». Когда они 7 августа прибыла в Урфу и узнали о произошедшем отстранении двух инспекторов Хоффа и Вестенека, Фейзи воскликнул: «Вот видите, к чему приводят требования реформ»[2051].

10 сентября Томас Мкртчян навестил председателя комиссии по военным контрибуциям делегата КЕП в Диарбекире Джирджисага-заде Кёр Юсуфа, чтобы обратить его внимание на то, что из представленных его комиссией отчетов видно, что мусульманские и христианские налогоплательщики облагаются налогами неодинаково: христиане, составляющие одну треть населения, должны оплачивать пять шестых всех военных расходов. В ответ Кёр Юсуф заявил, что «армяне богаче, в их руках находится весь городской рынок и рынок всего вилайета, а также торговля, ремесла и сельское хозяйство. У них много денег, и поэтому они должны их отдать». Ответ вице-консула, что де крупные курдские землевладельцы, паша и беи, гораздо богаче армян и владеют огромными денежными резервами, скорее всего, не изменил мнения его собеседника, также, как не изменило его и сделанное Мкртчяном заключение: «Разоряя армян, [турки] убивают курицу, несущую золотые яйца»[2052].

Очевидцы сходятся во мнении, что вали Гамид-бей в течение шести месяцев его пребывания на этой должности (с октября 1914 по март 1915 г.) пытался сделать все возможное, чтобы ограничить неумеренность диарбекирских младотурок, но оказался беспомощным перед такими персонами, как депутат парламента Фейзи, который пользовался поддержкой Центрального комитета младотурок. Официальное назначение 25 марта 1915 г.[2053] д-ра Решида, черкеса по национальности, одного из вошедших в историю отцов-основателей КЕП и выпускника Стамбульской военной медицинской академии, на пост вали Диарбекира, без сомнения, было связано с только что принятыми Центральным комитетом Иттихада решениями, касающимися судьбы армянского населения. Решид, еще будучи мутесарифом Кареси (в Баликесирском вилайете), принимал активное участие в проведении политики ликвидации «рум» (греков) Эгейского побережья в первые месяцы 1914 г. У него в запасе была целая батарея довольно эффективных политических и экономических мер, разработанных КЕП для ликвидации сосредоточения греческого населения[2054]. Что касается его практических действий, он принимал участие в деятельности Специальной организации («Тешкилят-и Махсуса»), которая все еще наращивала опыт, и постигал эффективность ее методов запугивания. Его назначение советником генерального инспектора в Ване Никола Хоффа было признанием доверия, которым младотурки пользовались в этих высокопоставленных официальных кругах. Хотя его пребывание в Ване было слишком коротким для оценки его деятельности (13 августа его отозвали в министерство, которому он подчинялся)[2055], можно предположить, что М. Талаат поставил ему задачу саботировать армянские реформы, которые КЕП по-прежнему считал неприемлемым вмешательством властей во внутренние дела Турции. Иными словами, когда Решид прибыл 28 марта 1915 г., в Диарбекир, у него, вероятнее всего, были точные инструкции в отношении проведения готовящихся операций. Тот факт, что его сопровождали черкесский полковник Рушди-бей, который был назначен начальником жандармерии вилайета, «адъютант» черкес Шакир, генеральный секретарь (mektubci) вилайета Бедреддин-бей (позднее мутесариф Мардина) и около пятидесяти присланных из Мосула черкесских чете[2056], дает нам некоторое представление о характере его миссии. То, что у него были связи со «Специальной организацией» («Тешкилят-и Махсуса»), едва ли подлежит сомнению. В докладе от 20 декабря 1915 г., представленном Мазхар-беем, председателем следственной комиссии, учрежденной в Мамурет уль-Азизе и Диарбекире, вали Решид прямо обвиняется в незаконной организации отрядов нерегулярных войск, совершавших грабежи и массовые убийства[2057]. Документ, представленный 27 апреля 1919 г. на судебном процессе над юнионистами, также свидетельствует о том. «что массовые убийства и злодеяния, творимые в Диарбекире, совершались по наущению Талаата»[2058]. Армянский источник даже утверждает, что Решид установил в своей губернаторской резиденции телеграфную станцию, чтобы напрямую связываться с министерством внутренних дел[2059].

Одним из его первых действий на посту вали стало создание «милиции», что подтверждено многими очевидцами и самим Решидом[2060]. Эта «милиция» была не чем иным как формированием из нескольких отрядов чете Специальной организации. В начале апреля он дал задание двум хорошо известным диарбекирским преступникам Джемил-паша-заде Мустафе и полковнику Ясин-заде Шевки сформировать одиннадцать батальонов чете из правонарушителей и уголовных преступников региона. В этих батальонах в среднем было по пятьсот человек, за исключением одиннадцатого, прозванного «батальоном мясников»[2061]. Офицеров для командования этими подразделениями тщательно отбирали по их склонности к насилию. По свидетельству гражданского инспектора, всем процессом руководил полковник Рушди-бей, правая рука вали и начальник жандармерии, местные лидеры Иттихада во главе с депутатом Фейзи принимали активное участие в формировании этих батальонов Специальной организации («Тешкилят-и Махсуса»)[2062]. Командирами этих чете были: Ферид-заде Эмин-бей, Шейх-заде Кадир, Мосули Ехия Муштак-бей, Фатихпаша-оглу Хаджи Бекир, Аллахутон-оглу Салих, Мардинкапули Тахир-бей, Абдулкадир-заде Кемаль-бей, Осман Канон Забити, Джемилпаша-заде Омер-бей, Муфти-заде Шериф-бей, Мосули Мухамед, Деллал-заде Эмин-бей, Заза-заде Мухамед, Касад Нико, Касаб Шеко и «адъютант» или черкес Явер Шакир[2063]. Через некоторое время Пиринджи-заде Фейзи взял на службу двух офицеров Специальной организации из района Чесире Омера и Мустафу, известных бандитов из рода Ферикхан-оглу, терроризировавших район в течение двадцати лет и неоднократно приговариваемых заочно смертной казни[2064]. Еще Решид вызвал из Аданы шефа полиции Гевранли-заде Мемдуха, роль которого в организации пожара на диарбекирском базаре нам уже известна[2065]. Армянские эксперты указывают, что эти батальоны состояли в основном из курдов и черкесов, прибывших из вилайета.

Следующим шагом было создание «Высшего совета» (meclisi alı) под председательством самого вали. Заместителем председателя совета стал Пиринджи-заде Фейзи, а другими членами командир чете Джемилпаша-заде Мустафа и местные лидеры Иттихада и делегаты национального правительства: племянник Фейзи Пиринджи-заде Седжи и Муфти-заде Шериф, Харпоутли Гусейн, Ясинэфенди-заде Шефки, Велибаба-заде Вели Неджет, Зулфи-заде Адил-бей, Катиб-заде Шевкет, депутат парламента юнионистов Зулфи-заде Зулфи-бей, Джирджисага-заде Абдул Керим, Дирегджи-заде Тахир, Хаджигани-заде Сервет, Мосули Мехмед, Мехмед Эмин, Джирджисага-заде Кёр Юсуф и Аттар Хакки[2066]. Создание такого совета (как нам известно, подобный совет существовал и в Эрзуруме) было частью общей системы, несомненно, разработанной Центральным комитетом Иттихада для постоянного контроля над политической ситуацией в регионе и, конечно, для координации антиармянских действий и обеспечения им юридических оправданий. При отсутствии достаточной документации трудно дать точную характеристику деятельности Высшего совета, но можно предположить, что это был своего рода руководящий политический орган, расширенный за счет участия правительственных чиновников и армейских офицеров, в котором были представлены как КЕП, так и правительство, и наделенный функциями выполнения решений национальных властей.

Поездка Пиринджи-заде Фейзи в Джезиру с 19 апреля по 12 мая показывает, что этот совет играл главную роль в распространении общей пропаганды КЕП и правительства. По свидетельству очевидцев, депутат парламента заезжал во все встречавшиеся по дороге села и убеждал курдские племена в необходимости совершения их «религиозного долга». Он подстрекал людей на действия против «неверных», делая упор не на тюркскую идеологию, а на их веру и поддержку ходжи. Повсюду повторялся один и тот же призыв: «Боже, сделай их детей сиротами, их жен вдовами и отдай их имущество мусульманам». В дополнение к этой молитве объявлялись законными грабеж, убийство и похищение людей: «Мусульманам дозволяется забирать у «неверных» имущество, жизнь и женщин» (giavurların malı, canı ve namuse helal dir islamlara). Последний используемый в пропаганде младотурок элемент — одобрение союзниками Турции Германией и Австрией политики истребления армян[2067] — показывает эффективность этого союза в глазах турецкого общественного мнения.

Прибывший в Джезиру 8 мая 1915 г. гражданский инспектор сообщает, что каймакам Халил Саами был чрезвычайно встревожен действиями Фейзи. Депутат к этому времени находился в городе уже около двух недель. Получив от «вали Диарбекира» особое задание, Саами созвал вождей курдских родов региона на предварительное собрание, состоявшееся в Джезире 10 мая, на котором, по свидетельству гражданского инспектора, провел обсуждение, описанное Мкртчяном. Предполагается, что каймакам отказался поддержать предложенный план и освободить от занимаемых должностей армянских и сирийских гражданских чиновников. Его самого уволили 1 мая 1915 г.[2068].

Подготовка к погромам в Диарбекире

В первой половине апреля власти начали в городах и селах Диарбекирского вилайета охоту на дезертиров. 16-го числа преследования приняли совершенно иной масштаб: армянский квартал города Диарбекир был окружен жандармами, полицейскими, черкесскими чете и «милиционерами». Цель мероприятия состояла в том, чтобы арестовать дезертиров, нашедших убежище на примыкающих террасах (плоских крышах) армянского квартала, а также отыскать хранящееся в частных домах оружие, во исполнение отданного вали в начале апреля приказа о сдаче населением оружия. Армянские очевидцы свидетельствуют, что арестовывали совсем молодых людей, некоторые были непризывного возраста, и что обыск в домах сопровождался чрезвычайно жестоким обхождением, в частности стало известно о серии насилий. По сведениям тех же источников, в ходе этой операции были арестованы и брошены в центральную городскую тюрьму триста мужчин, включая некоторых влиятельных горожан. Через три дня 19 апреля были арестованы и заключены в тюрьму за «дезертирство» или помощь и пособничество дезертирам члены епархиального совета, приходских советов и гуманитарных организаций[2069].

В ответ на эту первую волну арестов 20 апреля в армянском прелатстве состоялось собрание под председательством викария епархии, на котором присутствовали руководители политических партий и другие влиятельные армяне, а также представители католических и протестантских общин Диарбекира. Собрание должно было разработать необходимые в сложившихся обстоятельствах меры и, главное, решить, должны ли армяне «всецело довериться обещаниям властей и позволить себя разоружить». Обсуждение затянулось на двадцать четыре часа. Викарий, французский вице-консул, Арутюн Касабян, переводчик вилайета Тигран Илванян, а также представители партий Дашнакцутюн, Гнчак, Рамкавар наряду с другими лидерами выступали за организацию самообороны, т. е. призывали «продать свои шкуры подороже». По их мнению, армяне не должны всецело, как прежде, доверять обещаниям правительства или комитета «Единение и прогресс». Но другие известные лица во главе с членом городского совета (Meclisi İdare) Хачатуром Тиграняном утверждали, что в их распоряжении очень ограниченные средства защиты и что они, в лучшем случае смогут продержаться не более месяца. Вторая группа одержала победу, и армяне решили ничего не предпринимать[2070].

Наутро 21 апреля лидеров политических партий арестовали. Среди них были члены партии Дашнакцутюн Мигран Басмаджян, Киракос Оганесян и Тигран Чакеджан, депутат парламента от партии Гнчак Степан Чраджян и его сын Карапет, мудир района Тур Абдин, а также судья диарбекирского суда Хоеров, члены партии Рамкавар Акоп Огасапян, переводчик вилайета Тигран Илванян, Степан Матосян и уполномоченный представитель производственной компании «Зингер» Мисак Ширигджян[2071]. Американские и турецкие очевидцы свидетельствуют о том, что этих людей подвергли пыткам, а затем выставили на всеобщее обозрение на городских улицах[2072]. Жестокость, проявленная мучителями, которыми руководил начальник полиции Ресул Хайри, характеризует царившую тогда в Диарбекире атмосферу. Эти пытки следует трактовать как подготовительные меры, выполняемые по приказу д-ра Решида, цель которых заключалась в ликвидации армянской политической элиты перед вступлением в основную фазу плана по истреблению всего населения.

Поэтому массовые аресты местной армянской элиты начались только через двадцать дней 11 мая 1915 г. Мишенями стали известные и менее известные государственные чиновники, юристы, интеллектуалы, купцы, банкиры, архитекторы, инженеры и землевладельцы. В числе последних были арестованы викарий Мкртич Члгадян, католический архиепископ Андреас Челебян, протестантский священник Акоп Антонян и другие церковные служители[2073]. По официальной версии, применение пыток было вызвано необходимостью узнать, где арестованные спрятали оружие, и раскрыть их планы по совершению «мятежа». На самом же деле власти жгли их каленым железом, вырывали им ногти, зажимали головы в тисках и забивали гвозди в подошвы ног или после признания их «вины» выставляли напоказ на улицах Диарбекира для устрашения десяти тысяч армян, еще находившихся в городе. Такая жестокость, возможно, была агрессивным выражением коллективного разочарования, имевшего множество давних причин. Для вали пытки могли также послужить доводами для обвинения, дающими возможность задним числом узаконить применение грубой силы. Так, д-р Флойд Смит отмечает, что работник американской миссии под пытками «сознался» в том, что Американская коллегия комиссаров зарубежных миссий готовила мятеж в Диарбекире, а сам он был их «агентом»[2074]. Абсурдность и грубость этого эпизода не должны скрыть его идеологической подоплеки — отрицания всего иностранного — или желания младотурок устранить потенциальных свидетелей накануне массовой резни[2075].

Телеграмма д-ра Решида вали Аданы Исмаилу Хакки[2076] от 17 мая 1915 г. раскрывает преступные намерения младотурецкого врача. После извещения своего коллеги о ситуации в Ване (Джевдет только что покинул город) Решид настаивает на необходимости истребления армян, подчеркивая, что он сам уже начал проводить в жизнь эту политику. Но это было только начало. 27 мая 1915 г., была проведена тщательная проверка девятисот восьмидесяти человек, все еще находившихся в диарбекирской центральной тюрьме (некоторые узники уже умерли от пыток)[2077]. Был подготовлен список, включавший шестьсот тридцать шесть мужчин, на которых у Пиринджи-заде Фейзи были особые планы. 30 мая на рассвете этих людей вывели из города и направили в сторону Тигра, где погрузили на двадцать три келека (плоты на надутых бурдюках). По официальной версии, этих людей высылали в Мосул[2078]. Решид попросил своего «адъютанта» Явера Шакира сопровождать их с его отрядом черкесских чете. При перекличке обнаружилось, что в списке отсутствует викарий Члгадян. После отплытия келеков его вернули в тюрьму. Нанесенные ему затем увечья могли появиться только в результате чьей-то неподдающейся объяснению патологии: его мучители вырвали ему зубы, пронзили его виски каленым железом, выдавили глаза, после чего вывели его в мусульманские кварталы на всеобщее обозрение, которое проходило в атмосфере общего ликования под бой тамбуринов. Это тяжкое испытание закончилось для него во дворе главной диарбекирской мечети в присутствии правительственных чиновников и церковных властей: его медленно по капле окропили керосином, после чего подожгли. Д-р Смит обнаружил его лежащим в агонии в конюшне турецкой больницы, но уже не смог спасти. На следующий день вали получил подписанное несколькими врачами свидетельство, констатирующее, что прелат умер от тифа[2079].

9 июня караван плотов добрался до места вверх по течению от Бешери после того, как курдские «разбойники» напали на него с единственной целью — добыть у депортированных для Шакира 6000 турецких лир за «защиту» и вынудить их оставить плоты и продолжить путь пешком по берегу реки. 636 мужчин высадились на берег и отправились в направлении села Шкавтан/Чаликан, принадлежавшего братьям Омер (по кличке Амеро, а иногда — Ёмери) и Мустафе Ферихан-оглу, вождю клана племени рамма, которого Фейзи взял на службу для расправы с армянской элитой Диарбекира. Депортированных раздели донага, тщательно обыскали и связали в небольшие группы, после чего конвоировали в ущелье Резвани, где их расстреляли или перерезали им горло члены клана Ферихан-оглу и чете «адъютанта» вали Шакира, лично наблюдавшего за этой трехчасовой операцией. Среди последних жертв были депутат Степан Чраджян, Тиран Казарян, Аталян, Карапет Ханданян и другие. Их палачи, по всей вероятности, хотели, чтобы они перед кончиной увидели это зрелище[2080]. Позднее немецкий вице-консул в Мосуле подтвердил этот акт массового уничтожения[2081].

Эпилогом уничтожения армянской элиты Диарбекира можно считать циничное поведение Решида. Приблизительно через две недели после массовых убийств 24 июня вали и Пиринджи-заде Фейзи пригласили в Диарбекир главного исполнителя массовой резни Ферихан-оглу Амеро (Омер), чтобы наградить его за службу. Для его встречи за город выехала группа около десяти черкесов. По приказу Решида они убили приглашенного недалеко от фонтана Анбар Чау[2082]. Вероятно, вали не понравилось, что курды оставили себе все имущество армян.

Применение процедур уничтожения и сопротивление местной администрации

Через несколько дней после этих событий депутат Фейзи собрал в мечети Улу Джами общее собрание, на котором присутствовали все влиятельные горожане Диарбекира. Цель, по-видимому, состояла в том, чтобы приобщить местную элиту к решениям о ликвидации в вилайете армянского населения. Во время собрания у муфтия Ибрагима попросили разъяснений, не противоречит ли убийство женщин и детей заповедям Корана. Священник порекомендовал оставлять детей до двенадцати лет с целью обращения их в ислам, а также самых красивых молодых женщин, т. к. они могут пригодиться для гаремов. Вопреки его мнению собрание подновило оставлять в живых только привлекательных молодых женщин[2083].

Хотя в Диарбекире были созданы необходимые условия для ликвидации армянского населения, д-р Решид знал, что некоторые каймакамы и мутесарифы в провинции вряд ли согласятся приводить его программу в действие. Первым отказался выполнять его приказы мутесариф Мардина Хилми-бей. 25 мая он был освобожден от должности[2084], которую исполнял с 30 ноября 1914 г., и заменен Шефик-беем, которого через месяц золили по той же причине[2085]. На этот раз д-р Решид не стал рисковать и назначил исполняющим обязанности мутесарифа Мардина свою правую руку Ибрагима Бедреддин-бея[2086], а капитана Гевранли-заде Мемдуха сделал начальником полиции Мардинского санджака[2087]. Если мутесариф Мардина еще легко отделался, учитывая его дерзость, то некоторым другим каймакамам повезло гораздо меньше. Так каймакама Дерика Решид-бея (находившегося в этой должности с 12 октября 1914 г. по 2 мая 1915 г.) не только уволили зато, что он потребовал письменного приказа от центрального правительства, но убили по дороге в Диарбекир руками черкесов Решида[2088]. Гусейн Незими-бей и уроженец Багдада Наджи-бей, каймакамы Лче и Бешири, соответственно, также были убиты по приказу вали Диарбекира[2089]. Преемник Наджи был назначен на должность 20 июня 1915 г., и оставался на этом посту вплоть до 1 июля 1917 г., что, по меньшей мере, свидетельствует о том, что министр внутренних дел оправдывал методы вали и был готов заменять чиновников, испытывающих угрызения совести. Опровержения д-ра Решида не удовлетворили судей учрежденной после перемирия следственной комиссии и не стали оправданием совершенных им преступлений. Сын Гусейна Незими Абдин рассказал комиссии, как его отец был вызван в Диарбекир и убит в пути офицером Специальной организации, которую в Диарбекире возглавлял сам вали[2090].

Вполне возможно, что радикальные методы д-ра Решида напугали каймакамов и мутесарифов провинции, и многие потребовали приказа центрального правительства относительно исполнения его инструкций.

Иными словами, приказы вали были настолько чреваты последствиями, что эти чиновники старались защититься от возможных обвинений в совершении преступлений. Только этим можно объяснить исключительно высокий процент уволенных или казненных каймакамов в этой провинции. Кроме трех казненных супрефектов, преследованиям подверглись и другие: глава казы Чермик Мехмед Хамди-бей был 1 июля 1915 г. заменен Ферик-беем, каймакам Савура Мехмед Али-бей оставался на своем посту только с 2 мая по 1 октября 1915 г., а Ибрагим Хакки-бей, исполнявший обязанности каймакама в Силване, был уволен 31 августа 1915 г.[2091].

Погромы и депортации в санджаке Диарбекир

В две первые недели июня армянских мужчин в Диарбекирском санджаке систематически сгоняли в одно место и ежедневно уводили в группах по 100–150 человек к Мардинским воротам или к дороге на Гозл (сейчас Гозалан), где им перерезали горло. Таким же образом были ликвидированы еще тысяча человек, направленных на ремонтные работы и проведение военных реквизиций[2092].

После того как систематическое истребление мужчин было закончено, д-р Решид разработал способ уничтожения оставшегося населения, оказавшийся гораздо более изощренным и эффективным, чем те, к которым прибегали некоторые из его коллег в других провинциях. По свидетельствам армянских очевидцев, каждое утро во второй половине июня полковник «милиции» Ясин-заде Шевки в сопровождении двух других людей отбирал около сотни домов христианских семей в Диарбекире и подвергал их методическому «обыску»[2093]. Охрана не позволяла жильцам выходить из дома до наступления темноты. В установленное время к указанным домам подъезжали предназначенные для военных реквизиций транспортные средства, в которые загружали жителей этих домов (порядка ста семей); и очень организованно увозили из Диарбекира. Такая система гасила возможные волнения в городе и давала другим христианским конфессиям надежду, что их самих не тронут Благодаря этому порядку практически никому не удавалось вырваться из ловушки, а власти могли привлекать к депортации минимальное количество персонала.

В первую группу конвоируемых в сторону Мардина входили женщины и дети знатных семей Диарбекира Газазянов, Терпанджянов, Егианянов и Ханданянов, которым обещали воссоединение с мужчинами — главами их семейств. Членов самых богатых семей отделили от остальных и задержали в селе Алипунар, расположенном к югу от города. Их не отпускали до тех пор, пока они не признавались, где спрятали свои ценные вещи, после чего их отводили в сторону и убивали, перерезав горло. Других людей из этого каравана, пятьсот десять женщин и детей, убили и сбросили в подземные цистерны в Даре, останки византийского периода, расположенные по дороге в Джезиру[2094].

Следующие конвои направляли либо в юго-западном направлении на Карабахче, Северек и Урфу, либо прямо на юг в сторону Мардина, Дары, Рас-аль-Айна, Нисибина и Дер-Зора. Вероятно, место, расположенное на расстоянии часа пути к югу от Диарбекира недалеко от села Чаракили/Козандере стало главным местом кровопролития на южном направлении. Около этого поля смерти, введенного в действие со времени второго конвоя депортированных из Диарбекира, постоянно стояли курды из региона и банды чете из Специальной организации[2095]. Массовые убийства этих армян проводились в рамках развернутой д-ром Решидом пропагандистской кампании, но, без сомнения, по приказу из Стамбула. Село Козандере являло собой сцену ужасного спектакля: на трупы убитых после пыток армян надевали мусульманские одежды и тюрбаны и фотографировали[2096]. Затем эти снимки тиражировали и распространяли сначала в Диарбекире, а позже в Стамбуле и даже Германии, чтобы показать жертвы зверств, творимых армянскими «мятежниками»[2097], и «настроить население против армян»[2098]. Рафаэль де Ногалес, проведший несколько дней в конце июня в казармах Диарбекира, отмечает, что д-р Решид, которого он сравнивает с «гиеной», «убивал, нисколько не рискуя собственной жизнью», и что начальник жандармерии Мехмед Асим-бей предложил ему две фотографии, отображавшие композицию, которую он «полностью соорудил из едва замаскированных охотничьих ружей» с единственной целью «поразить общественность» и убедить ее, что русские еще задолго до начала войны обеспечили «армян, халдеев и несториан Ванской, Битлисской, Диарбекирской и Урфской провинций значительным количеством оружия и боеприпасов»[2099]. Этот документально подтвержденный, вероятно не единственный, пример дает нам представление о методах пропаганды, которые использовали младотурки при совершении своих преступлений.

Другое поле смерти находилось на востоке в Бигутланском ущелье между деревнями Шейтан Дереси и Кайнаг. На этом контролируемом курдским племенем тиркан участке предположительно нашли смерть восемьдесят тысяч депортированных[2100]. К сожалению, нам неизвестно, были ли это армяне из других вилайетов или христиане из северных каз Диарбекира. Вторая гипотеза выглядит белее вероятной.

Большинство депортированных погибали задолго до прибытия в место своей официальной депортации. Некоторые из многочисленных документов, касающихся пустынь Сирии и Месопотамии, куда в первую очередь сослали несколько сотен тысяч депортированных из западной части Малой Азии, свидетельствуют, что осенью 1915 г.[2101] в Ракке были зарегистрированы восемь женщин из Диарбекира, в Алеппо был зарегистрирован 12-летний ребенок из этой провинции[2102], и в конце августа 1915 г. до Дер-Зора добрались несколько женщин и маленьких девочек[2103]. Согласно местному источнику, к маю 1916 г. в Дер-Зор прибыли двенадцать тысяч депортированных из Диарбекирского вилайета[2104]. С прибывшими в Рас-аль-Айн расправились черкесы этого городка, которые затем сплели из волос убитых ими молодых женщин веревку длиной двадцать пять ярдов и послали ее в качестве подарка своему командиру с Кавказа депутату парламента Пиринджи-заде Фейзи[2105].

Из Диарбекира были также депортированы несколько сотен сирийцев, как православных, так и католиков, вместе со всеми священниками из обеих конфессий. По свидетельству отца Жака Реторе, более трехсот армянских семей и несколько сирийских католических семей в городе обратили в ислам. Муфтий Ибрагим, вероятно, заработал целое состояние на свидетельствах об обращении в ислам, которые он продавал за существенное вознаграждение. Через несколько недель этих вновь обращенных мусульман все-таки депортировали вместе с их соотечественниками, судьбу которых они разделили[2106]. Нескольким мастеровым, согласившимся принять мусульманскую веру, разрешили остаться в Диарбекире и некоторых окрестных селах[2107].

Около четырехсот детей от одного до трех лет собрали в одном месте и сначала поместили в разные учреждения, в частности в бывшую протестантскую школу. Но, вероятно, первоначальные намерения воспитать этих детей по канонам Иттихада оказались недолговечными. Осенью их депортировали в двух конвоях. Тех, что были в первом, сбросили со старого моста через Тигр на выходе из Диарбекира. Детей из второго конвоя отправили в Карабаш, что в одном часе пути от города, где их разрезали на куски и скормили окрестным собакам[2108].

Когда Р. де Ногалес в двадцатых числах июня прибыл в Диарбекир, базар обезлюдел, а шелкоткацкие мастерские и ковровые лавки закрылись. Экономическая жизнь столицы провинции была парализована из-за отсутствия рабочих[2109]. Уже началось разграбление армянского имущества, организованное специальным комитетом под руководством вали. В него входили: Неби-заде Хаджи Саид, Мосули Мехмед, бывший шеф полиции Харпутли Гусейн, делегат КЕП в Диарбекире Джирджисага-заде Кёр Юсуф, заведующий финансами (defterdar) вилайета Ферид-бей, Муфти-заде Шериф, Хаджи Гусейн, главный обвинитель апелляционного суда Нуман-бей и директор специальной школы Неджими. Командующий военными силами Специальной организации Ясин-заде Шевки и начальник жандармерии полковник Рушди сами принимали участие в грабеже армянских домов, зачастую в компании с племянником депутата парламента Фейзи и двоюродным братом Зии Гёкалпа Пиринджи-заде Седки. Они присваивали золото, серебро и драгоценности. Движимое имущество хранилось в соборе Святого Киракоса и соседних зданиях, а затем выставлялось на аукцион по «смехотворным ценам». Недвижимость в первую очередь доставалась «туркам», а местные младотурки делили между собой самые роскошные дома: дом Газазянов перешел в руки Рушди, дом Минасянов присвоил Бедреддин, а дом Трпанжанов — Вели Неджет-бей[2110]. Хотя едва ли можно сомневаться в получении Решидом личной выгоды, но, судя по всему, он организовал отправку в Стамбул двадцати автомобилей, груженных драгоценностями, продал их с аукциона и передал выручку в кассу Иттихада[2111]. Действительно, существуют показания, что выдвинутые в 1916 г. против него обвинения в личном обогащении, оказались безосновательными. По информации, представленной Хансом-Лукасом Кизером, он, возможно, был одним из тех редких младотурок, которые боролись с коррупцией, и проявил себя как верный слуга строящегося турецкого государства[2112].

В досье, которое д-р Решид направил министру внутренних дел 15 сентября 1915 г., сообщается о «депортации 120 000 армян» из его вилайета[2113]. Эта цифра превышает все армянское население Диарбекира. Известный своим холодным расчетом, Решид не мог дать такие приблизительные цифры. Иное дело, если он включил в них не только армян, но и всех других христиан, пострадавших от принятых «мер». В этой провинции власти, очевидно, не делали различия между католиками и православными сирийцами, с одной стороны, и армянами, с другой[2114], даже если есть основания полагать, что были депортированы и убиты лишь отдельные сирийцы.

Ни для кого не было секретом, что деятельность д-ра Решида направлена на геноцид. Мировой судья из Мардина, принадлежавший к младотуркам, прислал ему 19 октября 1915 г. поздравительную телеграмму по случаю исламского праздника Курбан-байрама, которая, по сути, знаменует окончание ликвидационной кампании. Халил Эдип, хотя и слишком оптимистично, но в стиле божественного откровения, воодушевлявшего элиту младотурок и побуждавшего их к их действиям, приписывает д-ру Решиду освобождение «шести вилайетов» как достижение, «открывающее путь в Туркестан и на Кавказ»[2115].

Даже совершая все эти зверства, турецкая администрация согласно заведенному мадотурками порядку демонстрировала соблюдение определенных юридических и административных формальностей. Вероятно, посол Вайгенхайм в июле 1915 г. принял всерьез полученную информацию о расследовании, проводимом судом Диарбекира по делу «нескольких лидеров партии Дашнакцутюн, обвиняемых в государственной измене», а также о «самоубийстве» городского армянского архиепископа[2116]. В отличие от него, вице-консул в Мосуле Вальтер Гольштейн после опубликования в немецкой прессе официальных опровержений выразил удивление «наивности Порты, считающей, что она сумеет скрыть реальные преступления, совершенные с помощью грубой лжи»[2117].

Массовая резня и депортации в казах Диарбекирского санджака

Когда 27 июня капитан де Ногалес выехал из Диарбекира в Урфу, он во всех встречавшихся ему по пути селах видел обугленные заброшенные дома армян[2118]. В июне все арийское и сирийское население в казах Диарбекирского санджака подверглось такому же насилию, как и христианское население в столице региона. В первую очередь это относится к двадцати четырем населенным пунктам, где проживали несколько тысяч армян, а также к сирийским деревням.

Армянское присутствие в казе Вираншехир было ограничено административным центром с тем же названием. Здесь проживали тысяча триста тридцать девять армян[2119] и не менее такого же количества сирийцев разной конфессиональной принадлежности. Христиане Теллы (сирийское название городка) жили изолированно, практически в курдском окружении и чаще всего были ремесленниками и купцами, очень немногие из которых были уроженцами Теллы. Первые знаменательные события произошли 1 и 2 мая: полиция провела обыск в армянской и сирийской католической церквях. Мы не знаем, что стало причиной этих операций, но, по всей видимости, они были осуществлены против воли каймакама Брагима Халиля, занимающего эту должность с 19 февраля 1913 г. 2 мая 1915 г. его вменил Джемаль-бей, вероятнее всего, по инициативе д-ра Решида. Вслед за этим, как и везде, события последовали одно за другим. 13 мая были арестованы и обвинены в принадлежности к революционному комитету влиятельные армяне и сирийцы-католики. 18 мая была задержана и заключена в тюрьму вторая группа мужчин. 28 мая первую группу подвергли казни. 7 июня «черкесы» (термин, возможно, изобретенный черкесами Решида) приступили к арестам всех лиц мужского пола от двенадцати до семидесяти лет, задержав в общей сложности четыреста семьдесят человек. 11 июня всех этих мужчин конвоировали в близлежащую деревню Хафдемари, где предали смерти. В тот же день часть оставшегося армянского населения согнали в пещеры на окраине и уничтожили. 14 июня та же участь постигла второй конвой, состоявший из женщин. 16 июня третий и последний конвой отправился в Рас-аль-Аин, куда фактически добрались лишь несколько человек[2120].

Эти операции довел до конца главный судья военного суда в Диарбекире Тевфик-бей, уполномоченный на это Решидом. Позднее он проделал то же самое в Дерике. Имущество католических и православных сирийцев подвергалось систематическому разграблению, но до июня 1915 г. их не убивали. По свидетельству отца Армальто, некоторых из них изгнали и отправили в Мардин, куда 25 августа дошли двое «мужчин, женщин и детей»[2121]. Таким образом, обращение с сирийцами несколько отличалось от обращения с армянами: через два месяца после армян их депортировали семьями в такие административные центры, как Мардин. Их лишали имущества, но не подвергали методическому уничтожению, а оставляли на произвол судьбы без средств к существованию. Между прочим, этот «мягкий» метод будет, начиная с 1923 г. использоваться кемалистами для освобождения Диарбекирского региона от последних христиан и выдавливания их в Сирию, находившуюся тогда под мандатом Франции.

Северек, или средневековый Севавераг («Черные руины»), был главным городом в казе. Накануне Первой мировой войны в нем проживало армянское население численностью 5450 человек, что было более половины всего населения. В семи других населенных пунктах (Карабахче, Чатак, Мезре, Симаг, Харби, Гори и Ошин) этого в основном сельского района, славившегося своим красным вином, проживали 3825 армян[2122].

В нашем распоряжении очень мало документов, подтверждающих произошедшие в казе Северек события. Но нам точно известно, что каймакам Ихсан-бей, находившийся в этой должности с 1 мая 1914 г. по 3 ноября 1916 г., сыграл решающую роль в уничтожении армянского населения с помощью сил Специальной организации под командованием капитана Юзбаши Шевкета, которого поддерживали такие командиры отрядов чете, как Ахмет Чавуш, Бичакджг Мехмед Чавуш, Бичакджи Кёр Омер Ага и Хаджи Теллал Хаким-оглу по прозвищу Хаджи Онбаши. Прямое участие в массовых убийствах и разграблении имущества армян принимали такие вожди родов, как Рамазан-ага, Кадыр-ага и Калп-оглу, а также городские влиятельные лица, например, муфтий Северека Аджем-оглу Хаджи Весил, Терзи Осман, Осман-оглу Або, Касан-оглу Зило и Ибрагим Халил-оглу Махмут[2123].

Согласно дошедшим до нас скудным источникам[2124], в мае 1915 г. начались обыски в домах и истребление мужчин, за которыми последовала депортация женщин и детей. Несколько уцелевших жителей добрались до Урфы и Алеппо. Единственное заслуживающее внимания свидетельство араба бедуина Фаиза-эль-Гусейна, бывшего депутата парламента и каймакама[2125], дает представление о Северике и его окрестностях сразу после уничтожения армянского населения (возможно, в июле)[2126]. Эль-Гусейн сообщает, что дорога между Урфой и Севериком была завалена множеством трупов, в основном женских и детских. Армяне, тела которых он увидел на следующий день по дороге в Диарбекир, возможно, были не из Северика, а из регионов, население которых ссылали на север.

Армянское население казы Дерек, располагавшейся на расстоянии приблизительно пятидесяти восьми миль к югу от Диарбекира, составляло в 1914 г. 1782 человека, 1250 из которых проживали в административном центре казы. Остальные жили в Байсекли, или Байруке по-армянски, в получасе пути от города[2127]. Как мы уже знаем[2128], каймакам Рашид-бей (занимавший эту должность с 12 октября 1913 г. по 2 мая 1915 г.) был уволен со своего поста, потому что отказался депортировать армянское население без письменного приказа от центральных властей. Позднее черкесы д-ра Решида убили его на пути в Диарбекир. В его убийстве обвинили армян Дерека, что дало возможность вали направить в Дерек Тевфик-бея, судью военного суда в Диарбекире [2129]. Тевфик, только что завершивший расправу над армянами в Вираншехире[2130], применил обычные приемы. Сначала с 20 по 30 июня он небольшими группами уничтожил мужчин, а затем принялся за женщин и детей, которых депортировали и вырезали недалеко от города. 27 июня судья закончил свою деятельность публичной казнью через повешение священнослужителей разных конфессий[2131].

Интересно, что новый каймакам Хамди-бей был назначен на должность 30 июня 1915 г., т. е. в тот день, когда операции в Дереке уже были завершены.

Сто десять армянских, говорящих на курдском языке деревень сельских каз Бешири и Силван с численностью армянского населения 5038 и 13 824 человек соответственно располагались на восточной границе диарбекирского вилайета к югу от Сасуна[2132]. Ранние погромы в этих деревнях можно объяснить их местонахождением. Как уже отмечалось при описании операций, проводимых в Мушском санджаке, в мае власти обратились к курдским племенам белек, бекран, шегро и другим с просьбой совершать налеты не только на Сасун, но и на гражданское население каз Силван и Бешири[2133]. Хотя большинство сельских жителей стали жертвами устроенной курдами массовой резни, нескольким тысячам армян из этой местности все-таки удалось бежать в Сасун, где в августе они погибли вместе с его жителями[2134].

Среди многочисленных жертв д-ра Решида был каймакам Бешири Наджи-бей, уроженец Багдада. Как уже ранее говорилось, его вероломно убили по приказу вали[2135] и только 20 июня 1915 г., когда район был очищен от армянского населения, на его место назначили Расим-бея, прослужившего в этой должности до 1 июля 1917 г. Каймакама Силвана Хакки-бея, назначенного 4 октября 1914 г., никуда не переводили до 31 августа 1915 г., т. к. он принимал участие в совершаемых здесь преступлениях.

В 1914 г. около половины из 5980 армян казы Лис были жителями административного центра казы, носившего такое же название. Вместе с ними проживали 1980 православных сирийцев. Другая половина была рассеяна по тридцати двум небольшим горным селениям и глубоким ущельям[2136].

Очевидно, каймакам Лиса Гусейн Незими-бей также сопротивлялся мерам, принимаемым в отношении армян, за что и был казнен по приказу вали Диарбекира[2137]. Последующие события, похоже, развивались по обычной схеме. Согласно секретному досье руководителя администрации государственного долга в Лисе сирийца-католика Намана Адамо, все началось с обысков в домах с целью поиска оружия. За ними последовали аресты влиятельных людей, которых зверски убивали в пещерах Даштапизе в южном направлении. Затем истребили всех мужчин старше десяти лет, и в завершение депортировали женщин и детей. Мужчин, еще остававшихся в горных селениях в Таврских горах, вероятнее всего, убивали на месте. Что стало с женщинами и детьми этих селений, нам неизвестно[2138].

Массовая резня и депортации в санджаке Аргана

Армянское население санджака Аргана-Маден проживало приблизительно в пятидесяти городах и селах и составляло 38 430 человек. Территория санджака занимала южные склоны Таврских гор. На севере ее пересекал восточный рукав Евфрата (Мурад Су), а на востоке брал начало Тигр.

Благодаря этому регион был пригоден для земледелия и животноводства, кроме того, в нем велась разработка медных рудников. Префектура находилась в Аргана-Мадене небольшом городке, лежавшем на правом берегу верхнего Тигра, с численностью армянского населения 3300 человек.

Первый мутесариф военного времени армянин Тигран-бей пробыл в этой должности весьма недолго, с 20 августа по 28 октября 1914 г. 30 декабря 1914 г. его сменил Назми-бей, который руководил ликвидацией армянского населения в регионе вплоть до своего отъезда 24 августа 1915 г. В июле 1915 г. было истреблено 10 559 армян из административного центра и десяти других поселений казы[2139]. Их уничтожили одновременно с жителями Чнкуша в местечке Юдан-Дере, в глубоком ущелье, разделявшем Аргнийский и Джермикский казы, где подземная река питает верховье Тигра[2140]. Правда, никаких свидетельств об этих преступлениях не осталось, кроме рассказов одного очевидца событий в городке Гольжук, располагавшемся на берегу горного озера, дающего начало Тигру[2141]. Гольжук/Цовк (по-армянски «море»), еще с античных времен известный разведением породистых лошадей, лежал на полпути между Харпутом и Диарбекиром. Это был единственный проезжий путь между двумя казами, и по нему отмечалась административная граница между ними. После объявления всеобщей мобилизации в городке Гольжук, расположенном на южном берегу озера все оставалось спокойным. Только в апреле власти начали здесь сбор оружия у армян и приступили к арестам влиятельных людей. В пятницу вечером 4 июня Гольжук окружили пятьдесят кавалеристов и еще семьдесят «бойцов милиционных формирований» под командованием мюдира Бег-заде Али прибыли из Харпута. Они арестовали всех мужчин старше 16 лет, которых заключили под стражу в конюшне и систематически пытали. По официальной версии, от них добивались признания, где спрятаны их тайники с оружием[2142]. Один из самых известных людей Гольжука Торос Тороян покончил жизнь самоубийством когда его похитители стали угрожать ему отправкой в Аргана-Маден[2143]. Григора Мардикяна, М. Булудяна, Шахбаза Вардапедяна[2144] и всех других взятых под стражу мужчин отправили в неизвестном направлении под конвоем «милиционеров» и офицера полиции[2146]. Приходский священник отец Погос Хамкочян был отправлен в Харпут и впоследствии убит в Девебойну неподалеку от села Карасаг[2145].

В среду 7 июля в Гольжук прибыли чиновники отвечавшие за организацию депортации из города, в сопровождении турецких и курдских чете. Они приступили к переписи армянских домов, конфискации у них имущества и продуктовых запасов, а затем объявили о депортации жителей в Алеппо. Руководили этой операцией Хали-ага и двое его сыновей Махмед и Абдулла в сопровождении охранников. Первый конвой, состоявший из семидесяти семей, начал двигаться на восток, огибая озеро, в пятницу 9 июля. Второй, содержавший тридцать оставшихся хозяйств, отправился в дорогу на следующее утро[2147]. Затем из столицы вилайета якобы пришел приказ, разрешавший местному населению «усыновлять» детей мужского пола двенадцати лет и женщин независимо от возраста при условии, что они согласятся сразу же обратиться в мусульманскую веру что у них нет родственников за границей, «особенно в Америке». Состоялась церемония «усыновления», которую проводил чиновник, оформлявший регистрацию новообращенных[2148]. Шестеро «усыновленных» и оставшихся в городе жителей встретили двух внезапно вышедших из озера девочек и одиннадцатилетнего мальчика Арама Мардикяна, ушедших накануне вечером с первым конвоем. Дети рассказали, что их спутников зарубили топорами в Гапане, в нескольких часах пути от Гольжука[2149].

Остров неподалеку от южного берега озера, на котором находился монастырь Святого Ншана, в конечном итоге стал убежищем десяткам армян из сел Харпутской равнины и еще более южных районов[2150]. До вторника 2 ноября 1915 г. их практически не трогали. Но в этот день на остров прибыла бригада военных. Эмиссар заверил людей, что султан объявил перемирие со всеми «сирийскими армянами». Лишь нескольким юношам удалось спастись от последовавшего налета и скрыться в горах[2151]. Мы располагаем очень подробным свидетельством, в котором есть такая достаточно любопытная информация: армянами с южного берега озера, который, как мы увидим из следующей главы, служил огромной бойней для армян с Харпутской равнины, «занимались» власти вилайета Мамурет уль-Азиз, хотя официально они были под юрисдикцией д-ра Решида. Единственным исключением стали некоторые известные люди, которых отправили в направлении Аргана-Мадена или Диарбекира.

Каза Чермик, расположенная на юго-западе Арганы, была малонаселенной. В 1914 г. армяне жили здесь только в трех местах: в административном центре Чермуг («горячие источники»), где численность армянского населения составляла приблизительно две тысячи человек, и, главным образом, в Чнкуше (сейчас Чунгуш), где на внушительном скалистом плато, возвышающимся над долиной Евфрата, обосновались более десяти тысяч армян[2152]. Стратегия властей в этом отдаленном районе, скорее всего, заключалась в истреблении армян непосредственно в местах их проживания. Сведения о наличии депортированных из этой казы в концентрационных лагерях Сирии и Месопотамии отсутствуют.

Нам хорошо известно о событиях в Чнкуше благодаря рассказам пяти очевидцев, записанным Гарником Геворгяном[2153]. После призыва на военную службу в городе не стало мужчин от восемнадцати до сорока пяти лет, включая тех, кто заплатил выкуп за освобождение от военной обязанности. Реквизиции привели к финансовому разорению кожевников и торговцев мехами (два развитых городских ремесла) и оставили без скота погонщиков мулов, но до июня 1915 г. царившее в городе спокойствие практически не нарушалось. Антиармянские притеснения начались после того, как Решид освободил от должности мюдира Караламбоса, грека из Мадена, занимавшего этот пост с сентября 1909 г., за его отказ проводить обыски в армянских домах. Однажды утром двенадцать кавалеристов вывели его из дома и заставили следовать за ними. 1 июля на его место был назначен более податливый Ферик-бей, который оставался на этом посту до 25 июня 1917 г., Вскоре после этого начались систематические обыски армянских домов. Были арестованы армянский прелат Егия Казанян, протестантский священнослужитель Петрос Хачатрян и католический священник отец Паскал Накашян. Первым погиб, не выдержав пыток в «тюрьме» Чнкуша, протестантский священнослужитель. Апостольский пастор был зверски убит вместе со своей паствой, а католического священника депортировали в Диарбекир, где через некоторое время он был казнен[2154]. Арестовали также других известных армян, среди которых можно назвать Абраама Галояна, Акопа Гуляна и Овсепа Тер-Карапетяна. Их отослали в административный центр санджака Аргана-Маден[2155]. Сорок других арестованных были отправлены в Диарбекир, чтобы предстать перед военным судом, где они были объявлены «революционерами»[2156].

В июле продолжился методический арест всех оставшихся мужчин. Затем пришел черед женщин и детей. Всех в нескольких конвоях согнали в глубокое ущелье Юдан Дере (которое армяне называли «дудан») в двух часах пути к северу от города. По дороге к ним присоединились депортированные из соседних районов, в частности из Аргана-Мадена. Редкие очевидцы свидетельствуют что эшелоны конвоировали черкесские жандармы, которые на самом деле были переодетыми в жандармскую форму черкесскими бандитами Специальной организации, возможно, присланными из Диарбекира. Позиции таких же жандармов стояли на мысе возвышающемся над ущельем Юдан Дере Сначала по классической схеме разделались с мужчинами: их связывали в группы до десяти человек и передавали «мясникам», которые закалывали их штыками или забивали топорами, после чего сбрасывали тела в пропасть. С женщинами поступали почти так же, только их сначала раздевали и обыскивали, затем перерезали им горло, а тела тоже сбрасывали вниз. Некоторые сами прыгал в бездну, увлекая за собой своих детей и тем самым лишая убийц части их добычи[2157].

Согласно сведениям Гарника Геворгяна всего в живых осталось тринадцать человек несколько укрывшихся в горах мужчин и совсем небольшое число молодых женщин, похищенных в Юдан Дере[2158].

1914 г. в казе Балу, расположенной в самой северной части Диарбекирского вилайета, которую пересекал восточный рукав Евфрата (Арзания), было тридцать семь армянских городков и сел с населением 15 753 человека[2159], и он не считался важным стратегическим объектом. В административном центре Балу проживали десять тысяч жителей, из которых 5250 составляли армяне Как и в других местах, всеобщая мобилизация лишила регион жизненных сил: одних новобранцев отправили на Кавказский фронт других на фронты Палестины, за исключением жалкой кучки мужчин, заплативших выкуп[2160]. Насколько нам известно, единственной неприятностью до весны 1915 г. была жестокость, с какой проводились военные реквизиции, да еще в конце февраля новый набор армянских призывников в трудовые батальоны[2161]. В это же время без видимой причины из жандармерии уволили двух единственных служивших там армян. Но для страны, не привыкшей к тому, чтобы оружие носили немусульмане, это не было чем-то необычным. Первый тревожный сигнал пришел в апреле 1915 г., когда арестовали и выслали в Диарбекир уважаемого в городе человека — провизора Гарегина Киуреяна. За ним последовали аресты двух активистов партии Гнчак братьев Амбарцума и Мкртича Козигянов[2162]. Вскоре после этого каймакам Кадри-бей издал приказ о проведении в домах обысков с целью изъятия оружия[2163]. Для выполнения этого задания в тридцати шести армянских селах казы были назначены два курдских главаря Хашим и Теффур-бег[2164]. Первую облаву устроили на самое крупное армянское село Хавав, в котором проживали 1648 человек. Его окружили сто пятьдесят вооруженных мужчин под предводительством градоначальника Балу. Были арестованы и заключены в тюрьму Балу семьдесят влиятельных людей, в том числе Томас Желалян, Ваган Тер-Астурян, Манук Навоян и Сисак Мхитар Багдзенгян. Впоследствии их в составе конвоя из двухсот человек отвели на мост Балу и зарезали в ближайшем ущелье Корнак дере, после чего чете под командованием Тейфеш-бега сбросили трупы в реку[2165]. Другие армянские деревни изолировали друг от друга, а затем в первой половине июня чете под командованием Ибрагима, Тушди и Тейфеш-бега устроили в них погромы. Всех мужчин раздели и расстреляли на берегу Евфрата, а их тела сбросили в реку. В деревне Тил, о которой у нас есть точные сведения, в живых оставили только мельника, чтобы он продолжал поставлять в город муку[2166].

1 июня восемьсот мужчин из трудовых батальонов, стоявших в Хошмате к северу от Балу, все уроженцы Эгина или Арабкира, и еще четыреста солдат-рабочих, базировавшихся в Нирхи, где они работали в течение семи месяцев, связали и вырезали ножами «человеческие мясники»[2167].

Тюрьма в Балу быстро наполнялась школьными учителями и торговцами, арестованными в административном центре казы. Но главным местом развернувшейся в казе системы геноцида стал знаменитый средневековый мост с восемью арками, соединявший берега Восточного Евфрата рядом с выходом из города. Там на трех полях смерти действовали отряды чете под непосредственным командованием каймакама Кадри-бея, который иногда собственноручно обезглавливал своих жертв. Он любил подбадривать своих людей лозунгом: «Тело народу, а голова государству»[2168]. Здесь уничтожили всех мужчин Балу[2169]. В первой половине июня мост Балу служил также местом перехода или массового убийства почти десяти тысяч депортированных из Эрзурумского вилайета, особенно из казы Кыгы[2170]. Главарями «мясников», выполнявших свою работу на мосту, были Зейнал-заде Мустафа и его сыновья Хасан и Хусни, Махмуд Чавуш из Норберда, Шейх-заде Хафиз, Сулейман-бей, Саид-бей, Казим Али Мустафа-Ага и Мусрумли Караман[2171]. Ими руководил Кадри-бей, возглавлявший также городскую организацию младотурок[2172].

Женщин и детей из сельских районов сначала перевезли в Балу и держали под стражей в течение двух недель во дворе церкви Святого Григория Просветителя, куда приходили местные мужчины, выбирали себе молодых женщин, насиловали их и через день или два возвращали. Затем пришла очередь семей из Балу: их дома подвергали систематическому грабежу, за исключением нескольких особняков, которые приглядела для себя турецкая знать. Самых маленьких детей отбирали у матерей, запихивали в бочки и бросали в Евфрат. Нескольким юношам и отдельным семьям удалось бежать в горы, где они спасались в пещерах, пока не добрались до Дерсима в начале зимы 1915 г.[2173]. Несколько сотен женщин, стариков и детей, в конце концов, в начале июля были отправлены конвоем через Маден, Северек, Урфу и Биледжик[2174]. Епископа Езника Калпакяна и отца Мушега Гадаригяна арестовали только в конце июня. Они были убиты недалеко от Балу в окрестностях Синама известным Решидом[2175].

Погромы и депортации в санджаке Мардин

В Мардине, который находился в самом сердце сирийской территории, проживали 12 609 православных сирийцев и 7692 армянина, в большинстве католики. Все говорили на арабском языке[2176].

Призыв на военную службу в этом далеком от фронта районе проходил достаточно сложно. Поиск бунтарей принял жесткие, хотя в целом классические формы. Первый по-настоящему тревожный для христианского населения знак явился только в конце февраля 1915 г., когда со своих постов были уволены все немусульманские гражданские чиновники. С другой стороны, несомненно, для того, чтобы успокоить христиан и создать впечатление, что все в порядке, султан даровал армянскому католическому епископу Игнасу Малояну высокую османскую награду, которая была ему торжественно вручена 20 апреля[2177]. 22 апреля поползли первые слухи об организации тайных собраний у мусульман как в Диарбекире, так и в деревнях.

Обыск, проведенный полицией в армянской епархии 30 апреля, только подтвердил опасения Малояна по поводу насилия против христиан. Судя по тому, что 1 мая он написал завещание, оказанные ему властями почести его не обманули, и он не ждал от них ничего хорошего[2178].

Но, как нам уже известно, д-ру Решиду, прежде чем он смог приступить к выполнению своего плана по истреблению армян в Мардинском санджаке, пришлось избавиться от мутесарифа Мардина Хилми-бея, которого он уволил 25 мая, и его преемника Шефик-бея, отстраненного месяцем позже, и назначить на должность исполняющего обязанности мутесарифа одного их своих ставленников Ибрагима Бедреддин-бея. Назначениями двух людей из Диарбекира — капитана полиции Гевранли-заде Мемдуха на должность начальника полиции Мардина. ответственного за конвоирование депортированных, и своего «адъютанта» черкеса Шакира на должность начальника городской жандармерии — д-р Решид завершил формирование своего аппарата в Мардине[2179].

Эти три человека, Бедреддин, Мемдух и Шакир, образовали ядро местного «комитета исполнения», в который также входил мировой судья Мардина и член местной организации младотурок Халил Эдип-бей. Перед этим комитетом была поставлена задала создания отрядов чете[2180]. Однако в конце концов именно депутат парламента Фейзи уговорил знатных мусульман на собрании, которое он созвал в городе 15 мая в резиденции Абдо Хадж Кармо Касым-оглу[2181].

Пятьсот человек, которых Халил Эдип-бей набрал в милицию «Аль-Хамсим», на самом деле были чете Специальной организации и старшими офицерами у них были: Абдурахман Касаб, Мухамед Хубаш, Челеби Шахпири Абдулреза, Абдулла Хедер, шейх Касур эль Инсари, начальник мардинской тюрьмы шейх Тахир эль Инсари и шейх Нури эль Инсари[2182]. «Комитет по исполнению» мог также рассчитывать на поддержку таких влиятельных лиц, как начальник жандармерии Абдулкадир-бей и его помощники Фаик-бей и Харун-бей, градоначальник Мардина Хидир Челеби, налоговый инспектор Неджип Челеби-бей, ответственный за отправку конвоев (под командованием Мемдух-бея) Абдулкерим-бей, муфтий Мардина Гусейн, а также главари племен и кланов Абдельрахман эль Кавас, Абдельразак Шатана, Давуд Шатана, Муса Шатана, Фарес Челеби, Мехмет Али, Мехмет Раси, Абдалла Эфенди, вождь племени дашие Хадж Асад эль Хадж Кармо, Ахмет-ага, Ибн Нури Битлиси и Осман-бей[2183].

В течение всего мая власти занимались главным образом проведением обысков в домах христиан в поисках оружия (которое, без сомнения, не было найдено ни у кого в этой законопослушной среде сирийцев-католиков), арестами известных людей из всех групп населения и применением к ним пыток в надежде, что они покажут воображаемые тайники с оружием. Крайне необычный случай с оружием, которое «милиционеры» пытались спрятать около сирийской католической церкви в ночь с 26 на 27 мая, проливает свет на методы, которыми пользовались власти, чтобы узаконить приближающееся кровопролитие. В тот раз фальсификация была разоблачена, т. к. чете застали врасплох, когда они рыли канаву для предполагаемого оружия. Однако эту неудачу очень скоро исправили, обнаружив тайник с оружием на земле, принадлежавшей курду по имени Мохамед Фарах, благодаря признанию, вырванному у армянина Хабиба Юне. Полиция, не теряя времени, сфотографировала это оружие и отправила снимки в министерство внутренних дел в сопровождении информации о том, что данное оружие принадлежит мардинским армянам[2184]. Любые методы пускались в ход, например, для доказательства, что армянский католический прелат Игнас Малоян участвовал в мнимом заговоре против государственной безопасности. Так был обнаружен фиктивный документ, удостоверяющий, что в «армянскую католическую епархию Мардина» было доставлено «двадцать пять винтовок и пять взрывных устройств»[2185].

Двух этих «обличительных» эпизодов оказалось достаточно для того, чтобы решить судьбу армян и их прелата. Вечером в четверг 3 июня жандармы и «милиционеры» перекрыли все подъездные пути к городу, а уличные глашатаи объявили, что никто не может покинуть Мардин под страхом смерти. Именно этой ночью была произведена первая облава на известных в городе армян. Операцией руководил только что прибывший Мемдух-бей. Были заключены под стражу в префектуре епископ Малоян и шесть священников его епархии[2186].

4 и 5 июня за первыми арестами последовали новые облавы, в результате которых были арестованы шестьдесят два человека, как церковных служителей, так и мирян. Не все были армяне, хотя их было большинство[2187].

Кроме дела с «армянским оружием», власти как по волшебству обнаружили еще два случая, привлекших пристальное внимание, так как они являли собой прекрасный пример психологического давления, который режим младотурок фабриковал из воздуха. Младотурки соединяли религиозные предрассудки с невежеством, чтобы легче манипулировать населением, которое, мягко выражаясь, было неискушенным. Местные члены братства Святого Франциска, членские списки которых на арабском языке были найдены во время обыска церкви капуцинов, были представлены активистами «французской организации», т. е. пособниками Франции. Выражение «пречистая кровь» (очевидная ссылка на жертву Христа) была истолкована не иначе, как «пить кровь мусульман»[2188]. В тогдашнем обществе настолько укоренилось неприятие «иного», что нельзя исключать возможности того, что местные сановники, кроме нескольких «просвещенных» младотурок, были искренне убеждены в справедливости выдвигаемых против «христиан» обвинений.

Православные сирийцы, из числа которых восемьдесят пять самых уважаемых были арестованы, приложив немалые усилия, убедили власти в своей лояльности и глубокой неприязни и к католицизму, и к Франции. Благодаря этому им удалось избежать судьбы, постигшей других христиан Мардина.

По сведениям «католических» свидетелей, некоторые из этих православных сирийцев даже подписали совместно с влиятельными мусульманами декларацию о «виновности» армян[2189]. Эти маловероятные обвинения показывают, что власти очень умело использовали давние разногласия среди различных христианских конфессий и прибегали к тактике давления, не оставлявшей их жертвам иного выбора, как дистанцироваться от других групп.

Стремление властей младотурок всеми возможными способами доказать, что их действия являются законной ответной реакцией на подрывную деятельность «внутренних врагов», проявилось в карикатурной форме на «судебном процессе» по обвинению епископа Малояна. Епископу предъявили известный документ, «доказывающий», что ему было доставлено двадцать пять винтовок и пять взрывных устройств. Некий Саркис, подписавший этот донос, не смог явиться в суд, потому что очень кстати был убит неизвестными лицами[2190]. На основании этого документа начальник полиции Мемдух обвинил прелата в том, что он возглавлял революционную организацию «Федави»[2191]. Неизвестно, верил ли Мемдух-бей в это обвинение или просто был циничным. Иными словами, непонятно, по каким причинам ему доверили выполнение этой миссии: потому что он был близоруким, но преданным, или потому что его считали достаточно хитрым для убедительного предъявления надуманных обвинений? Ответ на этот вопрос помог бы нам лучше понять критерии, которые использовал режим младотурок при отборе местных коллаборационистов в регионе, известном своим трайбализмом.

В итоге рано утром 10 июня 1915 г. под конвоем сотни чете и жандармов из города вышли приблизительно четыреста узников (некоторые из арестованных, например, православные сирийцы, были по разным причинам освобождены)[2192]. Отправка городской знати была обставлена как спектакль: людей заковали в цепи и в таком виде провели сначала по мусульманским, а затем по христианским кварталам. Объяснения этому нет. Возможно, вид этих влиятельных людей в цепях должен был показать населению, что у властей достаточно средств для нейтрализации ее «внутренних врагов», которые сейчас с трудом передвигались под надежной охраной в колонне, замыкаемой епископом Малояном. Методы, использованные для уничтожения этих людей (с первой партией расправились в Ахрашке по дороге в Диарбекир, а с другими в Адиршеке недалеко от Шейхана), не отличались от тех, что применяли в других местах. Сопровождение конвоя давала шефу полиции Мемдуху, возглавлявшему эскорт, возможность реквизировать у депортированных немалые суммы денег, особенно у Наума Джинайи, принадлежавшего к одной из самых богатых семей Мардина, а кроме того, это был повод проявить свои риторические способности. Он обратился к депортированным, как будто зачитывал им приговор: «Вчера империя предоставляла вам тысячу привилегий, а сегодня она дарует вам три пули»[2193].

Этих известных горожан разделили на три группы: одну группу из ста человек уничтожили в пещерах Шейхана, еще ста мужчинам перерезали горло и сбросили их в «римские колодцы» в Зирзаване в часе пути от Шейхана, оставшихся двести человек убили на следующее утро 11 июня в ущелье, расположенном дальше на север. Малоян принял смерть последним от рук начальника полиции Мемдуха поблизости Каракопру. Только через год информация о постигшей этих людей судьбе просочилась наружу. Власти даже взяли на себя труд предъявить подписанную судебно-медицинским экспертом справку о том, что Малоян умер в пути от сердечного приступа[2194].

Разделавшись с элитой, власти притупили к ликвидации остальных людей. 11 июня были задержаны двести шестьдесят шесть мужчин, в том числе сто восемьдесят армян. Сначала их подвергли пыткам, а затем 14 июня тоже отправили по дороге в Диарбекир под конвоем начальника жандармерии Абдулкадир-бея. Когда колонна добралась до пещер Шейхана, мужчин раздели и планомерно отобрали у них ценные вещи 15 июня на рассвете с ними расправились курды из близлежащих районов. Остальных повели в Диарбекир: неармяне попали под «амнистию», а армян снова вернули в мардидскую тюрьму. В свидетельстве сирийских очевидцев, подробно описывающих этот эпизод, говорится, что в Шейхан в сильной спешке прибыли жандармы из Диарбекира с приказом отложить уничтожение оставшихся в конвое людей[2195]. Ив Тернон, цитируя телеграмму министра внутренних дел от 12 июля[2196], утверждает, что центральное правительство, возможно, не отдавало приказа об уничтожении сирийцев-христиан, а это была скорее инициатива местных властей, проявивших в этом случае определенную самостоятельность. Вероятнее всего, решение правительства младотурок о приостановлении операций против неармянского населения было вызвано резкой критикой в определенных дипломатических кругах в Константинополе, получивших информацию о расправе с католиками. По крайней мере, операции были приостановлены в городах, где имелись иностранные свидетели[2197].

Внезапная приостановка операций 15 июня в любом случае свидетельствует о том, что приказы центрального правительства исполнялись. Тот факт, что выполнение программы уничтожения было возобновлено только 2 июля, также подтверждает, что Стамбул расстроил планы мардинского «комитета по исполнению», которому, вероятно, следовало дождаться инструкций до того, как приступать к действиям. 2 июля все вернулось на круги своя: шестьсот мужчин, среди которых находились несколько оставшихся в живых мужчин из второго конвоя, отвели под охраной к городским стенам, где без долгих колебаний казнили[2198].

Дальше все происходило по классической схеме: 13 июля Мемдух-бей начал вызывать женщин и вымогать у них крупные суммы денег в обмен на их «спасение». Суммы составляли от 350 до 750 турецких лир золотом и присваивались тремя мардинскими главарями, т. е. самим Мемдухом, Бедриддином и Шакиром[2199]. 15 июля женам известных людей, включая женщин из двух самых богатых семей в Мардине Джинайи и Каспо, предложили воссоединиться с их мужьями в Диарбекире. Им разрешили взять с собой деньги и драгоценности. Как и в Диарбекире, за женщинами, детьми, стариками и еще несколькими мужчинами, избежавшими облавы, прислали казенные автомобили. 17 июля в сопровождении жандармов под командованием черкеса Шакира в путь тронулся последний конвой, состоявший из двухсот пятидесяти человек. Однако на выходе из города их остановил начальник полиции Мемдух, предложивший депортированным отдать ему деньги и драгоценности, чтобы не дразнить «курдских и арабских грабителей», после чего конвой продолжил свой путь на юг[2200]. Вечером он прибыл в Имам Абдул поблизости Тел-Армена, где его ждал главный судья военного суда в Диарбекире Тевфик-бей (о роли которого в массовых убийствах в Вираншехире и Дерике нам уже известно)[2201]. Тевфик начал с убийства нескольких человек, в том числе Погоса Каспо и Тиграна Джинайи, а затем приказал уничтожить всех остальных. Бандиты Тевфика и жандармы методично уничтожали одну семью за другой: сначала у них отбирали последние вещи, потом вытаскивали из машины, раздевали, иногда подвергали насилию, а затем зарезали ножами или расстреливали. Госпожу Джинайи подвергли более изощренной пытке: сначала ей отрубили кисти рук, а затем обезглавили. Пока шла резня, курдские чете похитили нескольких молодых женщин и детей, а позднее продали часть своей добычи. К полночи с конвоем было полностью покончено[2202].

Четвертый конвой, состоявший приблизительно из трехсот мужчин, в том числе людей, уцелевших после резни 15 июня и узников Тел-Армена, отправился из Мардина 27 июля. Этих людей убили, а их тела сбросили в подземные цистерны Дары с их прекрасными каменными сводами. Последних оставшихся в живых мужчин, которые были призваны на военную службу, уничтожили позднее малыми группами по дороге на Нисибин: пятьдесят из них убили 12 августа за крепостью и еще двенадцать 24 августа у близлежащего монастыря Мар-Микаэл Семнадцати армянам-каменщикам, строившим минарет мечети эль-Шахия, была дарована отсрочка — с ними покончили только в октябре 1915 г.[2203].

Остальное армянское население Мардина постепенно депортировали с конца июля до конца октября 1915 г. Часть депортированных во втором конвое семей добралась до Рас уль-Айна, а затем и Алеппо. Третий караван, состоявший из около 600 человек вышло 10 августа; четвертый, содержащий 300 депортированных, 23 августа; пятый, состоящий из 125 женщин и детей, вышел 15 сентября. Большинство депортированных были убиты по дороге, особенно в Салахе и Харине. Некоторые добрались до Мосула или Алеппо, а другие сумели пойти менее смертельным маршрутом, ведущим в Хомс, Хаму и Дамаск[2204].

На фоне этого разгула насилия были и отдельные гуманные поступки. Так чеченцы из Рас-аль-Айна спасли от четырехсот до пятисот армян, отведя их в горный район Синджар, населенный езидами. Разумеется, чеченцы, активно участвовавшие в операциях д-ра Решида и сыгравшие главную роль в кампании осенью 1916 г., по уничтожению десятков тысяч депортированных в концентрационных лагерях Рас-аль-Айна и Дер-Зора, получили «награду» в десять или двадцать турецких лир на каждого[2205], однако в других случаях обещанных или отданных денег было недостаточно для спасения человеческих жизней. Как бы то ни было, прочие христианские конфессии в Мардине, за редким исключением, избежали участи армян.

Следует отметить также, что размещенные в Мардине чете и курдские племена принимали активное участие в ликвидации конвоев депортированных, приходивших с севера. Отец Гиацинт Симон составил наглядную хронологию: с 1 по 5 июля в Мардин после тридцати пяти дней пути прибыли два каравана, в составе которых было от двух до трех тысяч женщин. На несколько часов их оставили во дворе армянской католической церкви, после чего отправили по южной дороге на верную смерть[2206]. 20 июня между Диарбекиром и Мардином было уничтожено двенадцать тысяч женщин и детей. 7, 8 и 9 июля на небольшом расстоянии от Мардина под непосредственным командованием Мемдух-бея были убиты конвои с женщинам из Диарбекира и Харпута[2207]. 10 сентября между Диарбекиром и Мардином вырезали восемь тысяч женщин и детей из Харпута и Эззурума. Еще две тысячи людей из этого же конвоя истребили на окраине Нисибина 14 сентября[2208].

Разграбление имущества армян в Мардине породило немало абсурдно-комических сцен и сделала город похожим на строительную площадку. Целые толпы людей усердно копали землю вокруг и внутри армянских домов в поисках спрятанных сокровищ. Миф о золоте армян, продолжающий существовать и в наши дни, возбуждал в людях жажду к наживе. После того, как с окончанием первой волны массовых убийств закончился период легкой добычи денег, наиболее предприимчивые перекинулись на торговлю женщинами. 15 августа 1915 г. в Мардине впервые провели открытую продажу молодых армянских женщин. Покупателям пришлось раскошелиться и заплатить от одной до трех турецких лир за голову, в зависимости от возраста и красоты предлагаемой женщины[2209].

Единственное в Мардинской казе армянское село Тел-Армен населяли мусульмане и более тысячи двухсот католиков, в основном — армян. Только 11 июня здесь арестовали несколько уважаемых сельчан и двух армянских приходских священников отца Антона и отца Минаса. Их предали смерти в Шейхане втотжедень, что и известных горожан из Мардина. Аресты мужчин от десяти до семидесяти лет начались по приказу мюдира Тел-Армена Хыдыр-оглу Дервиша 18 июня и продолжались в течение нескольких последующих дней. После заключения под стражу в одной из двух армянских церквей этих мужчин отвели под конвоем на дорогу в Гулие [Ксор], где их убили местные курды. С некоторыми женщинами и детьми расправились в другой армянской церкви или в открытом поле[2210]. 9 июля 1915 г. немецкий посол сообщил канцлеру Бетманну-Голвегу о массовой резне в Тел-Армене[2211]. Он, правда, не знал, что городок был полностью разграблен и затем предан огню по приказу видного члена мардинского «комитета по исполнению» Халила Эдип-бея, который взял на себя труд лично руководить этой операцией[2212].

Как мы видим, во всей Мардинской казе удалось спастись только части христиан-неармян, проживавших в административном центре. В сельских районах жителей сирийских деревень постигла та же судьба, что и армян. Повсюду использовались одинаковые методы. Ив Тернон составил опись массовых убийств: например, 3 июля в Гулие [Ксоре] — более одной тысячи православных и католических сирийцев; 16 июня и позднее в Мансуриехе — более шестисот сирийцев, как католиков, так и православных, а также в Калат-Маре, Масерте, Бафуа и, наконец, в Бенебиле, где налетам чете было оказано сопротивление[2213].

В Мидьяте, административном центре казы, проживало приблизительно семь тысяч человек. Большую часть жителей составляли православные сирийцы, а еще там было 1452 армянина-католика и несколько протестантов[2214]. Каймакам Шукри-бей, назначенный на этот пост 28 февраля 1915 г. и остававшийся в этой должности до 10 июля 1917 г., был настроен к ним доброжелательно вплоть до начала июня. 21 июня он отдал приказ о проведении в домах христиан обысков и арестовал около ста мужчин, включая д-ра Намана Карагуляна (протестанта), которых затем убили за городом в местечке «Родники Сайты»[2215]. Когда новость об их смерти дошла до города, его жители оказали сопротивление, которое продержалось до конца осени. Батальоны курдских ополченцев, многие из которых прибыли издалека, не сумели взять Мидьят[2216]. Жители других мест казы, например, две тысячи православных и католических сирийцев из Кырбурана, шестистам из которых удалось бежать, а также сирийцы-католики из Кырзхауса, Баты, Киллета и Хисн-Кайфы были убиты или скрылись в горном районе Тур-Абдин в июне 1915 г.[2217].

Если мы хотим понять причины отчаянного сопротивления, которое православные сирийцы Тур-Абдина оказывали с июля 1915 г., мы должны рассматривать события в Айнварде, православной сирийской деревне в восточной части Мидьята, и в Азахе в контексте массовой резни, творимой властями в Мардинском санджаке. Это сопротивление, получившее официальное название «мятеж в Мидьяте», показало, что курдским регулярным и иррегулярным войскам не удалось достичь своих целей, а именно — истребления этого сельского населения, которое быстро осознало, что их готовят к уничтожению. В октябре в Мидьят были направлены контингенты 3-й, 4-й и 6-й армий, которые должны были покончить с этими «мятежниками». Даже турецко-немецкий экспедиционный корпус под совместным командованием члена Центрального комитета Иттихада и офицера Специальной организации Омера Наджи и немецкого вице-консула в Эрзуруме Шойбнер-Рихтера был отвлечен от своей первоначальной цели — Тавриза для оказания помощи при наступлении на этот анклав православных сирийцев, которые будто бы «жестоко разделались с мусульманским населением региона»[2218].

Эти обвинения, к которым прибегали и на севере для легализации творимого государством насилия, конечно, не подтвердил ни один другой источник. Более того, Наджи, от которого исходило обвинение, не называет деревень, уроженцами которых были эти предполагаемые мусульманские жертвы. В очередном донесении немецкому канцлеру Макс фон Шойбнер-Рихтер, безусловно, не подозревавший, что Наджи передал такие примитивные обвинения в Стамбул, отметил что «мнимые «мятежники», представленные ему как «армяне», окопались в городе, потому что боялись массовой резни»[2219]. Наджи, которого немецкий офицер описал как одного из умеренно настроенных членов Центрального комитета Иттихада, тем не менее, заставил Шойбнер-Рихтера поверить, что защитники Азаха являются «армянскими мятежниками и ему следует вместе с его немецким контингентом принять участие в их ликвидации[2220]. Шойбнер-Рихтер, однако, понял, что этот маневр, который он приписывает Халилю [Кугу], был придуман просто для того, чтобы склонить его к принятию «соглашательской позиции в армянском вопросе»[2221]. Этот эпизод из истории германо-турецкого военного сотрудничества характеризует методы дезинформации, которые использовали руководители младотурок, чтобы вовлечь немцев в применение насилия против армян. Он показывает, как было трудно немецкому офицеру осмыслить сложность ситуации. В данном случае он понял, что им манипулируют, но так и остался в неведении, что «мятежники» были не «армянами», а православными сирийцами. Он также подтвердил, что пропаганда младотурок, касающаяся «внутренних врагов», была направлена исключительно против «армянских мятежников». Прилагательное «армянский» некоторым образом давало планируемой против сирийцев Тур-Абдина военной операции более законный характер. Обвинение в массовом убийстве мусульман, исходившее от «умеренного» Омера Наджи, тоже, без сомнения, было рассчитано на ретроспективное оправдание уже совершенных в Диарбекирском вилайете преступлений. То, что немецко-турецкий экспедиционный корпус был отвлечен от его первоначальной цели, еще более характеризует приоритеты турецкого генерального штаба, гораздо более озабоченного «своими» христианами, наступления со стороны которых вряд ли можно было опасаться, чем военными целями. Задержанный проведением этих операций, экспедиционный корпус Наджи и Шойбнера был вынужден с приходом зимы отказаться от идеи наступления на Тавриз.

В казе Савур, как и в Мидьяте, армяне жили только в административном центре, где накануне войны их было едва ли больше тысячи человек[2222]. Каймакам Явер-бей, находившийся в этой должности с 15 января 1914 г., 1 мая 1915 г. был от нее освобожден, вероятно, по просьбе д-ра Решида и по тем же причинам, что и его коллеги в других районах Диарбекирской провинции. В тот же день на его место был назначен Мехмед Али-бей, прослуживший там очень недолго, до 1 октября 1915 г. Однако ему хватило этого времени, чтобы арестовать и уничтожить всех мужчин этого небольшого городка, как армян, так и православных сирийцев. Убийство свершилось за городом в июне 1915 г. После него начался вывод из Савура детей и женщин, который закончился в Карабхонде недалеко от Нисибина, а точнее, в огромном колодце, куда сбросили тела последних сосланных[2223].

В Джезире, самой восточной казе Диарбекирского санджака, концентрация армян была выше, чем в других его районах. Кроме 2716 армян, проживавших в Джезире и одиннадцати окрестных деревнях, по казе странствовали еще 1565 армянских кочевников, христиан, ведущих курдский образ жизни[2224]. Каймакам Джезиры Халил Сами, служивший в этой должности с 31 марта 1913 г., был освобожден от нее 2 мая 1915 г. и сразу заменен Кемаль-беем, выполнявшим обязанности каймакама до 3 ноября 1915 г. Сопротивление в Тур-Абдине, без сомнения, затянуло нападение на этот район. Уничтожение сельских жителей началось 8 августа и продолжалось в течение нескольких дней. Выжили единицы[2225]. Административный центр, тоже под названием Джезира, не трогали вплоть до 28–29 июня. В первый день были убиты православные и католические сирийские священники. На следующий день арестовали, подвергли пыткам и убили всех армянских мужчин и многих православных сирийцев и католиков[2226]. В этом племенном регионе жизнь вращалась вокруг оружия, и властям всегда приходилось учитывать силу влияния местных племен. Здесь, более чем где-либо, население, которое современники называли «примитивным», было втянуто при подстрекательстве властей и при «участии регулярной армии» в безграничное насилие, едва сдерживаемое религиозными представлениями. Здесь мужчинам-христианам перерезали горло на окраине города, как если бы совершили ритуальное жертвоприношение, а их тела сбросили в Тигр. Женщин и детей 1 сентября отправили на плотах в сторону Мосула. Некоторым повезло больше т. к. их похитили курды. Остальные утонули[2227]. 22 сентября на расстоянии трех часов пути от Джезиры на глазах у Халиля [Кута] были ликвидированы двести солдат-рабочих из Эрзурума. Легко представить, какую роль играл Халил в этих последних массовых убийствах[2228].

В южной Нисибинской казе в Месопотамии было всего девяносто армян. Все они жили в административном центре с тем же названием[2229]. Среди других жителей были православные и католические сирийцы, курды и около шестисот евреев. Каймакам Назим, занимавший этот пост со 2 марта по 17 сентября 1915 г., 16 августа арестовал известных христиан, включая православного сирийского епископа, и в тот же день приказал казнить их недалеко от города. Их тела были сброшены в шестьдесят пять колодцев, в которых также нашли место своего последнего упокоения тысячи депортированных, прибывших с севера[2230].

Местечко Дара в северной части Нисибина стало ареной непрекращавшихся кровопролитий. Видимо, руины древнего города были выбраны в качестве «поля смерти». В дополнение к описанным выше массовым убийствам следует упомянуть массовое уничтожение семи тысяч депортированных из Эрзурума совершенное в Даре 11 июля 1915 г. Тела погибших были сброшены в огромные цистерны византийского города[2231]. Согласно данным, собранным британской разведкой, ответственность за совершенные в Нисибинском районе массовые убийства полностью лежит на Али Ихсан-паше, который в то время служил в Месопотамии в составе 6-й армии[2232].

Вопросы, касающиеся погромов в вилайете Диарбекир

Неоднократные замены каймакамов и мутесарифов, которые происходили преимущественно в курдской Диарбекирской провинции в мае-июне 1915 г., говорят о том, что центральным властям и ее представителю в Диарбекире д-ру Решиду было нелегко находить среди местных правительственных чиновников поддержку своей политике истребления армянского и сирийского населения. Курдско-черкесскому роду Зии Гёкалп, в частности Пиринджи-заде Фейзи, пришлось приложить немало личных усилий[2233], чтобы добиться сотрудничества от вождей курдских племен. Однако предпринятые д-ром Решидом в его вилайете действия оказались наиболее эффективными В предъявленных в апреле 1919 военном суду Стамбула показаниях генерала Вехибз говорилось: «Преступления, совершенные в Диарбекирской провинции, по своем масштабу и трагизму не могут сравниться ни с какими другими, упомянутыми мной преступлениями. Как нам теперь известие жертвами этих преступлений стали даже сирийцы и греки, а такие известные роды как Шазазбанис, которые на протяжении веков демонстрировали преданность государству и верно ему служили, были убиты вместе с детьми, а их имущество было незаконно изъято»[2234]. Однако, как подчеркивает Ганс-Лукас Кайзер, Решид не был исключением среди младотурецкой элиты того времени. Напротив он был ее типичным представителем вопреки утверждениям многих современных турецких ученых[2235]. Крайние меры насилия, к которым он прибегал для устранения нетурецкого населения в его вилайете, были, по его мнению, оправданы высшими интересами его партии и всей «турецкой нации».

Зверства, творимые в Диарбекирском вилайете, вызывают также вопрос о характере преступлений, совершенных против католических и православных сирийцев в районе их преимущественного проживания, сохранившего их главные исторические памятники. Имеющиеся свидетельства этих событий показывают, что в результате проведенных местными властями преследований в среднем было ликвидировано 60 % этих групп населения. Однако значение имеет не только масштаб этого преступления, а, что еще более важно, стоящие за ним намерения, направленные на геноцид. Иными словами, следует определить, принял ли Центральный комитет младотурок решение об истреблении этого населения, как в случае с армянами. Как мы уже отмечали, Ив Тернон склоняется к тому, что решение исходило от местных властей, которые, по его мнению, обладали самостоятельностью, хотя бы и не в полной мере. Действительно, содержание телеграммы, направленной Мехмедом Талаатом д-ру Решиду 12 июля 1915 г.[2236], создает впечатление, что местные власти превысили свои полномочия. Но здесь также следует учитывать, что приказ Талаата о приостановлении массовых убийств сирийского населения мог быть вызван бурной реакцией в дипломатических кругах, особенно со стороны австро-венгерских дипломатов и Ватикана, на преступления против католиков и монофизитов[2237]. Центральным властям было гораздо сложнее получить одобрение рассуждений о «внутреннем враге» в отношении этих христиан, у которых, в отличие от армян, не было своего политического представительства в Стамбуле, а также значительного экономического и демографического веса или большой территории расселения.

Тот факт, что массовые убийства в Мардине были приостановлены почти на месяц до поступления «официальной» телеграммы из министерства внутренних дел, даже несмотря на то, что они продолжали свирепствовать на периферии и в сельских районах, является достаточной причиной, чтобы узнать, не была ли пощада неармянских христиан в Мардине (следует напомнить, что их элита погибла вместе с армянской) попыткой Талаата скрыть цели своей партии в отношении сирийцев и представить последствия собственных приказов как превышение полномочий местными властями. Тюркистская идеология иттихадистов, их стремление исключить или уничтожить нетурецкое население склоняет нас к мнению, что Центральный комитет младотурок принял решение об истреблении сирийского населения вместе с армянским в качестве дополнительной меры. Характер д-ра Решида исключает возможность необдуманного шага с его стороны. Он был одним из основателей движения младотурок, дисциплинированным, честным чиновником высокого ранга, который неустанно боролся с халатностью и продажностью османской администрации и моментально принимал решения об увольнении тех, кто не подчинялся его приказам. Можно даже сказать, что он был из числа редких высокопоставленных чиновников, до конца исполнявших все приказы центральных властей, поскольку верил в их полезность. Следует также иметь в виду, что д-р Решид одновременно исполнял обязанности руководителя Специальной организации в Диарбекире и, следовательно, нес ответственность за две иерархические структуры власти, по крайней мере одна из которых, Специальная организация, доказала свою эффективность и способность недвусмысленно навязывать свои решения. Хроническое насилие, характерное для этого региона, можно было бы, хотя и с натяжкой, объяснить местными притеснениями, вызванными в том числе жаждой наживы, но этим никак не могут объяснить те программные методы, которые были применены к сирийскому населению.

Говорящее на сирийском языке население было разделено на множество разных общин, и у каждой конфессии были свои предубеждения по отношению к другим. Но это не должно скрыть того факта, что все сирийцы в целом оказались жертвами геноцида. Истребление сирийцев, не запятнанных обвинениями в ирредентизме, гораздо очевиднее, чем в случае армянского населения, свидетельствует об идеологической природе геноцида, организованного Центральным комитетом младотурок.

Существует множество самых разных источников, касающихся обстоятельств, сопровождавших истребление армянского населения в вилайете Харпут. В дополнение к многочисленным свидетельствам очевидцев[2238] у нас имеются официальные османские документы, обнародованные Константинопольским военным судом во время «Харпутского» процесса[2239] в ноябре 1919 г. — январе 1920 г., и другие документы, опубликованные в сборнике, выпущенном Главным управлением Государственного архива Турции[2240]. Кроме того, в нашем распоряжении подробные отчеты, составленные консулом Соединенных Штатов Лесли Дэвисом[2241] и американскими миссионерами, ставшими свидетелями этих событий[2242]. Присутствие в регионе многочисленных граждан нейтрального государства создавало властям Харпуре дополнительную, менее знакомую другим регионам проблему, так как им приходилось одновременно следить за выполнением своей программы по истреблению армянского населения и сводить на нет усилия американцев по спасению как можно большего числа армян. Иначе говоря, при изучении событий 1915 г. в вилайете Мамурет уль-Азиз следует принимать во внимание проблему турецко-американского антагонизма, оказавшего непосредственное влияние на судьбу армян. Этот антагонизм важен для нас еще и потому, что ответы, которые местное правительство давало на ежедневно задаваемые американскими представителями вопросы, помогают нам постичь некоторые стороны организационного аппарата геноцида, ускользающие от нас в других обстоятельствах. Пусть даже американское вмешательство приносило спасение только одной части армянского населения, а именно членам протестантской общины, оно вынуждало вали принимать некоторые предосторожности и тщательно продумывать оправдания жестким мерам и массовым преступлениям, поскольку консул и миссионеры были их непосредственными свидетелями. Надо отметить, что вали иногда удавалось убедить своих западных собеседников в существовании армянского «революционного заговора», но он полностью потерял доверие, когда, например, выдвинул свои обвинения перед преподавателями главного американского образовательного учреждения в Харпуте, Евфрат-колледжа, поскольку миссионеры были лично знакомы с армянами и знали, что те никак не могли быть замешаны в «заговоре». Именно благодаря этим живым картинам из личного опыта американцев можно оценить, насколько согласованными были аргументы, используемые властями для оправдывания своих преступлений.

Другая особенность вилайета Мамурет уль-Азиз состоит в том, что он играл роль опорного или транзитного пункта для депортированных: в 1915 г. почти все караваны депортированных из Трапизона, Эрзурума, Сиваса и восточной части Анкары прошли через эту «кровавую провинцию»[2243] и потеряли там многих своих попутчиков. Концентрация в санджаке Малатья большого числа полей смерти, к которым были надолго приписаны некоторые отряды Специальной организации, дает нам представление об используемых властями методах уничтожения депортированных, о проводимых бандитами операциях и о маршрутах конвоев. Мезре использовали также как главную тыловую базу 3-й армии. Сюда направляли раненых солдат с Кавказского фронта, а кроме того, он служил убежищем для гражданского мусульманского населения, спасавшегося от наступления русских.

Третьей отличительной чертой этого вилайета можно назвать его северный район, Дерсимский санджак. Практически неподконтрольный в то время властям, он был единственным возможным убежищем для армянских беженцев, которые шли из провинции Харпут или через нее. Такое положение вещей заставило власти разработать механизм, позволявший им контролировать хотя бы доступ к Дерсиму (раз уж они не смогли установить военное превосходство над всем районом), чтобы исключить для депортированных возможность ускользнуть из их системы.

Относительная удаленность вилайета Мамурет уль-Азиза от зон военных действий сводит на нет заявления о необходимости обеспечения безопасности, которые применялись по отношению к другим районам. При ближнем рассмотрении их явно недостаточно, чтобы скрыть стремление младотурок к достижению «однородности» населения. Расположенный в точке слияния двух рукавов Евфрата, этот регион накануне Первой мировой войны включал двести семьдесят девять городов и сел с общей численностью армянского населения 124 289 человек. В нем было двести сорок две церкви, шестьдесят пять монастырей и двести четыре школы, в которых учились 15 632 ученика[2244]. За этой статистикой скрывается достаточно неоднородное общество: большую часть населения составляли крестьяне, производившие основной объем сельскохозяйственной продукции вилайета; также немалый слой представляли ремесленники и торговцы установившие практически полный контроль над местным рынком; и, наконец, в это общество входил целый пласт настоящей интеллигенции, большинство из которой получили образование в американском Евфратском колледже Харпута или Армянском центральном колледже. В вилайете существовала очень большая армянская протестантская община. Но ее значение измерялось не столько размерами, сколько, что гораздо важнее, образовательным уровнем ее членов. Культурный разрыв между армянским и турецким (особенно курдским) населением в предвоенные годы все расширялся, как и социально-экономическое неравенство этих двух групп. Регион был тесно связан со своими 26 917 эмигрантами, большинство из которых обосновались в Соединенных Штатах[2245], что объясняет ускоренную модернизацию армянского общества, по крайней мере его городской части.

Сердце вилайета, его экономический и политический центр, формировали четыре соседствующих города: Харпут, Гусейниг. Кесриг и Мезре. В них было смешанное население, состоящее из 17 198 армян и 13 206 турок[2246]. В Мезре/Мамурет уль-Азизе, который располагался на равнине, размещался целый ряд учреждений: органы государственного управления вилайета, 11-й армейский корпус под командованием бригадного генерала, переведенный в Мезре 25 июля/8 августа, американский госпиталь, мемориальная больница Анни Трейси Риггз, возглавляемая д-ром Генри Аткинсоном, американское консульство и немецкая миссия, возглавляемая Йоханнесом Эйманном, бывшим офицером, который стал протестантским священником.

Всеобщая мобилизация, начавшаяся 8 августа 1914 г., повергла город в хаос. Глава американской миссии Генри Р. Риггз дает нам подробное описание царившего беспорядка. Он вспоминает, что в городе были расклеены объявления и глашатаи сообщали о мобилизации мужчин от двадцати до сорока пяти лет (в других районах соответствующие ограничения по возрасту были от восемнадцати до сорока пяти), которым давалось пять дней для зачисления в армию. По словам Риггза, массы «быстро и лояльно» ответили на призыв, но призывные комиссии работали медленно и демонстрировали некоторую «расхлябанность»[2247]. После нескольких дней ожидания сбора многие курды из Дерсима просто вернулись домой и уже больше не появлялись. Без сомнения, самыми занятыми офицерами были доктора, направо и налево раздававшие освобождения тем, кто не пожалел денег. Риггз объясняет сопутствующие мобилизации беспорядки неопытностью офицеров. В частности, видел, как одни приказы противоречили другим, и если одни требовали в первую очередь призывать мужчин до тридцати одного года, то другие — до сорока лет. В списках людей, освобожденных от военной службы, было невозможно разобрать причину освобождения: по здоровью ли, в результате уплаты выкупа или в силу возрастных ограничений. Основной причиной был царивший в призывном пункте «хаос», где в один прекрасный день «был утерян подготовленный накануне список прошедших регистрацию», в результате чего некоторые получившие освобождение от службы мужчины попали в дезертиры и были арестованы[2248]. Офицерская несообразительность или пренебрежение по отношению к крестьянам, особенно курдам, не понимавшим по-турецки, совершенно не соответствующее жилье для новобранцев, зависимость продовольственного снабжения солдат от щедрости местного населения и нехватка оружия и снаряжения — все это привело к тому, что на фронт фактически прибыли «только пятнадцать процентов мужчин»[2249]. Риггз также отмечает, что между армянскими и мусульманскими призывниками существовала некая связывающая их «солидарность», так как они испытывали одинаковый страх перед предстоящими боями, который не могло побороть объявление священной войны[2250].

Местное население было возмущено злоупотреблениями, сопровождавшими военные реквизиции, что заставило армянского архиепископа Бсага Тер-Хореняна подать местным властям официальный протест[2251]. В результате реквизиций стали возможными массовые незаконные присвоения продовольствия, сельскохозяйственных животных, одежды, шерсти и всего прочего[2252]. Этой коррупцией управляла комиссия, отвечавшая за «военные контрибуции» (teklif-i harbiyye), которая была создана осенью 1914 г., под покровительством местной организации иттихадистов[2253]. Руководил этой организацией Бошнак Реснели Назим-бей, инспектор КЕП в Мамурет уль-Азизе. Его поддерживали ответственный секретарь КЕП и глава школьной системы вилайета Ферид-бей, член местного совета Иттихада Шедих-заде Фехми, депутат парламента от Дерсима и глава регионального отделения Специальной организации Наджи Балош-заде Мехмед Нури-бей, депутат юнионистов Балош Мустафа-эфенди, муфтий Ходжа-бей-заде и член общего совета вилайета Хаджи Фейзи[2254].

У нового вали, Сабита Джемал Шагир-оглу, назначенного на эту должность в начале сентября 1914 г., была довольно интересная биография[2255]. Если такие же посты в Ване, Битлисе и Диарбекире занимали близкие друзья или родственники Энвера и Талаата, образованные люди, говорившие по-французски, то вали Сабит был воспринят американским консулом как «чрезвычайно невежественный и некультурный человек… с грубыми манерами», правда, «с достаточной природной проницательностью»[2256]. Дипломат даже сообщает нам, что новый вали провел всю свою жизнь среди курдов и «единственной государственной должностью», которую он занимал до получения поста в Мезре, была должность мутесарифа Дерсима[2257]. С другой стороны, Дэвис не знал, что Сабит Джемал Шагир-оглу происходил из феодальной семьи, проживавшей в районе Кемах[2258]. Его знакомство с курдами Дерсима и его социальное положение доходчиво объясняют, почему правительство сделало такого человека вали региона, в котором значительный политический вес принадлежал турецким ага и курдским бекам.

11 сентября 1914 г. у американского консула Лесли Дэвиса и главы американской миссии в Харпуте Генри Риггза появился шанс познакомиться с новым вали. Они были представлены вали в тот же день, когда агентство «Милли» объявило об отмене капитуляций (решение должно было вступить в силу 1 октября), что привело его в очень хорошее расположение духа. Риггз не ошибся, когда сказал, что отмена этих привилегий ставит американские благотворительные учреждения в зависимость от милости турецких властей[2259]. Действительно, после отмены капитуляций начался постепенный захват американской собственности, которую власти изымали шаг за шагом под тем или иным ложным предлогом. Основное намерение заключалось в устранении этих «иноземцев» и сокращении их влияния в регионе. В последующие недели консулу и миссионерам напуганным полной потерей своих зданий и земли, оставалось только через некоторых османских друзей взывать к «милостивому великодушию вали»[2260]. Усилия, направленные на завладение американским имуществом были направлены, в первую очередь, на Евфрат-колледж в Харпуте, символ американского влияния в регионе. Была высказана «очень вежливая» просьба о возможности использования одного из зданий колледжа, «зрительного зала», который армия собиралась превратить в казармы. Через несколько недель были конфискованы школа для девочек и семинария. В качестве оправдания этой конфискации вали указал риск эпидемии тифа, заставивший его принять профилактические меры и закрыть американские школы. Усилия правительства завершились только 26 марта, когда власти получили в свое распоряжение Евфрат-колледж (по мнению Риггза, не представлявший для армии никакого интереса) и издали приказ об окончательном закрытии школ. Американский консул попытался вмешаться и направил обращение в посольство в Стамбуле, но его вмешательство не остановило полковника и шефа полиции, лично явившегося взять на себя ответственность за здания, которые американцы отказались сдать «добровольно»[2261].

Другому престижному американскому учреждению, Мемориальной больнице Анни Трейси Риггз, находившейся в Мезре, частично удалось избежать судьбы колледжа в Харпуте благодаря тому, что Американский Красный Крест объявил в декабре 1914 г. что возьмет на себя обязательства по обслуживанию ста койко-мест, предназначенных для раненых солдат, прибывших с Кавказского фронта[2262]. Таким образом, больница до зимы 1915–1916 гг. служила убежищем для ее армянского персонала. Правда, доступ в нее тщательно контролировался постоянно находившимся на территории отрядом солдат. Кроме того, армянам, сумевшим доказать свое американское гражданство, а также некоторым другим членам протестантской общины, рекомендованным консулу миссионерами, было разрешено остаться в американском консульстве или, крайнем случае, в большом окружающем его дворе. Постепенную конфискацию зданий, в которых размещались американские учреждения, можно объяснить желанием младотурок устранить иностранное влияние в стране и, во вторую очередь, нехваткой помещений для казарм и служебных кабинетов. Однако изъятие американских школ по приказу от 26 марта 1915 г. было, без сомнения, спланировано с целью уничтожения любых неподконтрольных властям зон, чтобы перекрыть армянам любую возможность спасения. Об этом свидетельствует и тот факт, что первым действием вали стал арест большинства армянских преподавателей этих школ[2263].

Рост смертности в конце зимы 1915 г. среди призывников, занятых на доставке грузов в Эрзурум, Битлис и Муш, должен был стать причиной для беспокойства среди армян[2264], как и публичная казнь трех крестьян из древни Корпе, расстрелянных комендантским взводом перед военным госпиталем за «помощь и пособничество дезертирам»[2265]. Риггз, представитель того поколения американских миссионеров, которые родились в Турции и знали турецкий и армянский языки, отмечает, что в предшествующие годы «существовали некоторые предпосылки приближающейся бури», но это было совершенно нехарактерно для 1915 г., когда «отношения армян к их мусульманским соседям было более дружелюбным и взаимным, чем раньше»[2266]. Риггз также отмечает, что настроение изменилось в апреле, когда поползли слухи о «подрывной деятельности», за которыми последовали сообщения о зверствах, совершаемых по отношению к мусульманскому населению русскими и армянами в приграничных районах. Он добавляет также, что слышал «фантастические рассказы» подобного рода от самого вали. Конечно, эти истории вызывали у турок определенное возмущение, но следует отметить, что они никогда не распространялись в официальных изданиях[2267].

Вероятно, армяне почувствовали угрозу гораздо раньше. Во всяком случае, 5 февраля 1915 г. в доме Жана Ширваняна в Мезре состоялось собрание главных армянских политических лидеров, цель которого состояла в оценке ситуации и обсуждении возможности организации самообороны в случае ее ухудшения. Собравшиеся пришли к единодушному заключению, что у армян нет для этого соответствующей подготовки[2268]. Возможно, они не знали, что вали Сабит уже начал формировать отряды чете для Специальной организации, о чем свидетельствует телеграмма от 15 февраля 1915 г., на имя мутесарифа Малатьи[2269], дававшая ему три дня для направления чете в Мезре. Армяне, конечно, не могли знать, что вали 16 марта в разговоре с проезжавшим через Мамурет уль-Азиз немецким дипломатом заявил, «что армяне в Турции должны быть и будут уничтожены. Они богатели и прибавляли в численности, пока не превратились в угрозу для правящей турецкой нации. Исправить ситуацию может только их истребление»[2270].

Как бы то ни было, вали Сабит Шагир-оглу вплоть до начала апреля поддерживал отношения с влиятельными армянами вилайета. Дела приняли менее дружественный оборот, когда он собрал этих политических и религиозных лидеров в свой офис, чтобы объявить о начале сбора оружия у населения. Несмотря на вежливое обхождение со своими собеседниками, он очень скоро развязал кампанию против армянских политических активистов: «Вскоре после Пасхи» (4 апреля) 1915 г. в армянских организациях прошли обыски, а их лидеры были арестованы. Среди первых арестованных в Мезре были: члены партии Дашнакцутюн Карапет Демирян, Тигран Асдигян, д-р Ншан Нахигян, Арам Срапян, Карапет Геогушян, члены партии Гнчак Арутюн Семерян и Карапет Ташян, а также либералы Хоеров Тембекиян и Смбат Арсланян[2271]. Поползли слухи о том, что «у некоторых людей, считавшихся членами армянских революционных организаций, замышлявших заговор против турецкого правительства, найдены бомбы и ружья». «Глядя на это в свете последующих событий и в сравнении с тем, что происходило в это время в других частях Турции, — добавляет консул. — Я считаю вполне возможным, что во многих случаях найденные во дворах у людей бомбы были, на самом деле, зарыты там полицией ради доказательства виновности армян»[2272]. Арестованных политических активистов поместили в центральную тюрьму Мезре, где подвергли пыткам с целью, как утверждает официальная версия, получения от них сведений о спрятанных ими тайниках с оружием. Уже шедшие в городах и селах повальные обыски превратились теперь в разрушение и грабеж. Власти не только искали оружие, но в поисках компрометирующих документов хватались за любую записку или клочок напечатанного текста, которые затем передавались на рассмотрение специальной комиссии[2273]. В своем письме от 5 мая глава немецкой миссии в Мезре Иоганнес Эйманн сообщал немецкому послу в Константинополе о проведении обысков у жителей Харпута, Гусейнига и Мезре и о том, что «подозреваемых» арестовывают несмотря на то, что население «подчиняется правительству» и безропотно отнеслось к мобилизации. Эйманн также отметил, что вали Сабит, с которым он встречался, «сам был убежден в миролюбии христианского населения в регионе»[2274].

Преподаватель Евфрат-колледжа Назарет Пиранян сообщает в этой связи о разговоре, который у него состоялся в середине апреля с местным либералом Фейми-беем в лавке аптекаря Гарегина Гурьяна в Мезре Фейми-бей рассказал Пираняну и Гурьяну о своем недавнем присутствии на встрече властей с турецкой знатью, посвященной разоружению армян. Зная о вызванной предстоящими событиями тревоге, Эйманн, которого пригласили на эту встречу предложил выступить в роли посредника пользуясь своим статусом христианского священника[2275]. Работавшая вместе с немецким пастором датчанка Хансина Марчер характеризует его роль в этом деле иначе. По ее свидетельству, это вали попросил Эйманна о посредничестве с армянами (что возможно), после чего священник собрал в городе известных армян и попросил их подчиниться требованиям властей[2276]. Армянские источники, со своей стороны, указывают на то, что бывший немецкий офицер сыграл гораздо более активную роль. Говорят, он отправился с проповедями в апостольские и протестантские церкви Харпута, Мезре, Гусейнига, Пазмашена, Корпе, Хулагиуга и т. д. В селе Базмашен, куда он пришел в сопровождении командира отряда Специальной организации Пулутли Халила и нескольких местных чиновников, он собрал людей в церкви и «очень искусно» прочитал «проповедь», в которой попросил армян сдать их оружие. Он поклялся на Библии, что лично гарантирует им безопасность[2277], в Гусейниге от также пообещал, что добьется освобождения арестованных ранее мужчин[2278]. Пиранян даже утверждает, что священник пользовался цитатами из Библии и своим статусом христианского пастора в целях пропаганды в пользу властей и что, на самом деле, он служил в отделе военной пропаганды (как Шойбнер-Рихтер в Эрзуруме)[2279].

У проводимых в апреле обысков, вероятно, было несколько разных функций. Их «целью было полностью разоружить население и постепенно нейтрализовать сначала армянскую элиту, а затем и все мужское армянское население и одновременно с этим найти обоснования обвинениям в существовании «армянского мятежа». Изучение того, как разворачивались события, показывает, что местные власти методично претворяли в жизнь план, который, вероятно, разрабатывался в Стамбуле. Он отличался тем, что одна ступень естественным образом вытекала из другой. Так, охота за оружием оправдывала аресты, пытки и обыски, которые, в свою очередь, делали правдоподобным заявление об армянском «заговоре». Существование «заговора» оправдывало меры, применяемые ко всем лицам мужского пола старше десяти лет, за которыми шли депортации всего населения. Это был почти идеальный механизм.

Те, кто до этих пор не разобрался в происходящем, после арестов 1 мая 1915 г. начали задаваться вопросами. Среди задержанных были деятели из армянской протестантской элиты, в частности преподаватели Евфрат-колледжа в Харпуте. Таким образом, эти аресты напрямую задевали американские учреждения и «людей, чье отношение ко всем политическим вопросам, как хорошо известно, было безупречно корректным»[2280]. Без сомнения, неожиданный арест этой интеллигенции, «которой одинаково восхищались как мусульмане, так и христиане» и в отношении которой не было никаких «подозрений в какой-либо нелегальной деятельности против правительства»[2281], многое говорил о системе геноцида. Он не только лишал армян их просвещенных лидеров, но и, прежде всего, демонстрировал, что официальные разговоры о «заговоре» на самом деле являются лишь уловкой: и действительно, вали перестал даже делать вид, что его действия имеют законный характер. Из всех арестованных, среди которых были Хачатур Нахигян[2282], Никогос Тенекеджян[2283], Карапет Согигян[2284], Мкртич Ворберян[2285], Ованес Бужиканян[2286] и Тонапет Лулеян[2287], удалось спастись только одному Лулеяну.

Аресты и репрессии коснулись не только протестантской элиты Харпута, но и всех армянских лидеров, таких как руководитель Центрального колледжа («Кентронакан варжаран») в Мезре Ерухан (псевдоним писателя Ерванда Срмакешханляна), известный коммерсант Акоп Жанжигян, чьи служебные помещения были подвергнуты полицейскому обыску, д-р Артин-бей Хелваян, смещенный со своего поста, д-р Микаэл Акопян из Мезре, руководивший полевым госпиталем во время первой Кавказской кампании, широко известный писатель Тлкатинци (чье настоящее имя Ованес Арутюнян), отец Вардан Арсланян из Харпута, Акоп Ферманян, Карапет Экмекян, Карапет Овсепян, Арменак Терзян, Эрзуман Эрзуманян, Хачатур Нахигян, Сероп Вардапетян, адвокат Алексан Налбандян, сделавший себе имя защитой мятежных курдов из Дерсима, Мартирос Мурадян, которого замучили до смерти в ночь после ареста, и т. д.[2288].

Риггз, которому случилось поговорить с членом «комитета» по проверке «документов», найденных у арестованных подозреваемых, узнал от него, «что во всех проверенных бумагах не нашли абсолютно ничего предосудительного, но что другие члены комитета были полны решимости путем неправильного толкования и выдергивания отдельных слов искусственно раздуть против подозреваемых дело»[2289]. В качестве примера такого неверного толкования он приводит обвинительный приговор преподавателю Никогосу Тенекеджяну, лидеру армянской протестантской общины. По информации, «раскрытой» ему депутатом парламента от Харпута Наджи [Балош-заде] Мехмедом [Нури], Тенекеджян был осужден на основании документов, свидетельствующих о том, что он является президентом «кооперативного комитета». Но, как замечает Риггз, всем без исключения было давно известно, что Тенекеджян возглавляет этот «церковный орган, состоящий из миссионеров и представителей протестантской религиозной организации с чисто духовными обязанностями», и чем он занимается. Это не помешало судье заявить, что Тенекеджян признался в «своем участии в нелегальных организациях»[2290]. Материалы, собранные властями для оправдания арестов всем известных людей, вне всякого сомнения, должны были повлиять на местное общественное мнение и убедить общественность в законности принимаемых правительством антиармянских мер. Аресты от сорока до пятидесяти выдающихся армян в период с мая по начало июня[2291] помогли поддержать историю о заговоре, сплетенном сетью таких представляющих угрозу безопасности государства нелегальных организаций, как «кооперативный комитет». По свидетельству Риггза, развернутая властями кампания оказалась успешной: дружелюбное отношение мусульман к армянам сменилось серьезным подозрением[2292].

Что касается другой проблемы, заботившей власти, т. е. конфискации оружия, есть основания думать, что ни вмешательство Эйманна, ни пытки армянских арестантов и ни проводившиеся с апреля обыски в Мезре, Гусейниге, Харпуте и окрестных селах не дали ожидаемых результатов. Надо признать, что влиятельные армяне провели консультации с «турецкими согражданами» на «совместном собрании», состоявшемся в первой половине мая, с целью обсуждения проблемы оружия и договорились о передаче своего оружия под гарантию турок об обеспечении им безопасности[2293]. Вали, однако, заявил, что они передали не все оружие и оставили у себя современные ружья и «взрывные устройства». Угрозы Сабита и обещания влиятельных турок убедили еще остававшихся на свободе армянских лидеров посетить тюрьму в сопровождении приходских священников и неизменного преподобного Эйманна, чтобы убедить арестантов рассказать, где они спрятали оружие. Арестантам сказали, что если они не сделают этого, «на них ляжет ответственность за уничтожение всей общины»[2294]. Вали пообедал также «иммунитет» всем, сдавшим оружие добровольно[2295]. В итоге был собран некий разнородный «арсенал», который выставили на обозрение в полицейском участке, что позволило депутату парламента Хаджи Балозш-заде Мехмеду Нури распространить сведения «о раскрытии опасного заговора и последовавших жестких преследованиях со стороны правительства»[2296]. Вали Сабит, не теряя времени, сфотографировал эти военныне трофеи и послал фотографии в Константинополь вместе с донесением о раскрытии им преступного заговора[2297]. Консул Дэвис, со своей стороны, отметил отсутствие какой-либо информации относительно того, сколько бомб могли подбросить сами полицейские и сколько оружия предварительно раздали невинным людям, чтобы они могли затем сдать его полиции»[2298].

Предварительный этап, который мы только что рассмотрели, продолжался с конца апреля до конца мая. За ним последовал второй, началом которого можно считать 6 июня 1915 г. Он характеризуется резким ростом числа арестов в городах Мезре и Харпут и систематическими обысками всех домов «без исключения», в том числе нескольких зданий, пока еще принадлежавших американским миссионерам[2299]. Риггз сообщает, что он гораздо позднее узнал о том, что местные власти проводили аресты по предварительным спискам[2300]. 7 июня окружили Кесри и Гусейниг и арестовали там немало народа. 8 июня наступила очередь равнинных сел. 10 июня войска окружили Мезре. Власти закрыли все армянские магазины и арестовали всех известных в городе армян[2301]. К 20 июня в тюрьмах Мезре скопилось несколько сотен человек, двести из них в этот день перевели в Харпут[2302].

Арестантов распределяли по разным тюрьмам. Политических заключенных, которых, по теории, должен был судить военный трибунал, содержали в одиночных камерах в центральной тюрьме Мезре, но большинство узников были заключены в «Красный конак» (Kirmizi Konak), находившийся вблизи западного выхода из Мезре. Пиранян, отсидевший в этих военных казармах с 14 по 28 июня 1915 г., описывает их как ад, через который прошли и солдаты трудовых батальонов, и граждане Мезре, Харпута и Гусейнига. В день, когда его заключили в тюрьму, там находились три тысячи рабочих из трудовых батальонов [2303]. Всех их в течение тридцати часов держали без пищи и воды в страшной тесноте и невероятных антисанитарных условиях. 15 июня к ним добавили еще пятьсот новичков, по большей части, мастеровых из Харпута, работавших на правительство и армию. Каждую ночь около пятидесяти мужчин уводили в камеру пыток и возвращали ранним утром, как раз перед приходом сборщиков мусора, задачей которых было забрать тела умерших за ночь арестантов[2304].

Новость о заключении в тюрьму этих трех тысяч пятисот мужчин быстро разлетелась по окрестностям, и в результате к казармам пришли тысячи жен и матерей в надежде, что им будет позволено передать своим близким продукты и питьё[2305]. На третий день заточения арестантам действительно разрешили взять воды и немного еды. Утром 18 июня Пиранян увидел, как в тюрьму прибыл один из командиров «милиционного формирования» Специальной организации Черкез Казим. Его сопровождали кавалеристы и двести пехотинцев, за которыми следовала телега, доверху нагруженная веревками. Власти, очевидно, решили освободить набитые до отказа казармы от более чем двух тысяч еще живых людей, которым было сказано, что их отправляют в Урфу на строительство железной дороги. После полудня они вышли в южном направлении, связанные по четверо, под конвоем, управляемым Казимом[2306]. Наш очевидец, которому удалось спрятаться за казармами, не знал, что затем случилось с этими людьми. До Риггза сначала докатились только слухи, но позднее он получил сведения о том, как расправились с этими мужчинами. Вали в разговоре с ним упомянул, что «те заключенные столкнулись с какими-то курдами, и дело закончилось некоторыми «неприятностями»[2307]. Говоря иначе, он не отрицал, что этих людей убили, но переложил это совершенное чете и солдатами Черкез Казима преступление на курдов.

На следующее утро 19 июня казармы вновь заполнили людьми из окрестных сел с равнины, которых арестовали ночью. На следующий день к ним добавили мужчин из Мезре и Харпута. К 22 июня в «Красном конаке» уже было около тысячи армян, как известных горожан, так и крестьян[2308]. За две недели, проведенные там, Пираняну пришлось наблюдать разные уловки, к которым прибегал командир гарнизона Мехмед Али-бей ради вымогательства денег у заключенных. Так он объявил, что те, кто заплатит выкуп сорок две турецких лиры золотом, будут немедленно освобождены, а остальных на следующее утро отправят в Урфу. И хотя до этого времени все контакты с внешним миром были под запретом, теперь мужчинам разрешили встретиться с женами, без всякого сомнения, для того, чтобы добыть у них требуемую сумму. Сто узников, сумевших найти деньги, поместили в отдельное помещение. Других, приблизительно девятьсот человек, 23 июня отправили на юг под усиленной охраной[2309]. В соответствии с приговором, вынесенным на суде над преступниками Мамурет уль-Азиза, этих людей расстреляли 24 июня у подножия горы Херогли[2310]. Риггз, наблюдавший эти события со стороны, отмечает, что, начиная с 24–25 июня, полиция систематически обходила все армянские дома и арестовывала всех мужчин, которых «толпой загоняли в тюрьму с тем, что, когда она заполнится, ее очистят таким же способом»[2311]. Новость о том, что первые группы мужчин были уничтожены в окрестностях Харпута, быстро достигла Мезре. Можно предположить, что после этого власти решили устраивать резню в более удаленных местах, в частности в ущелье Гюген Богази недалеко от Мадена[2312].

К 25 июня тюрьма была снова заполнена. Тюремная администрация объявила, что на этот раз военные власти набирают мастеровой люд. Лелея надежду избежать участи своих сотоварищей, записалось восемьдесят кандидатов, включая нашего очевидца. Однако на следующий день армейские офицеры объявили, что им нужно только сорок человек, и приступили к отправке их на новые места назначения. Этот эпизод вряд ли стоил бы упоминания, если бы не был таким показательным примером той безжалостной игры, которую военные затеяли со своими жертвами. После того как сорок счастливчиков покинули тюрьму, офицеры обнаружили, что в тюрьме, на самом деле, остались те сорок человек, которых отобрали к отправке, а «счастливчиков» отослали на бойню»[2313].

27 июня в Урфу отправили еще пятьсот заключенных, которых успели арестовать за несколько предшествующих дней[2314]. Это был последний конвой, о котором нам известно, есть все основания полагать, что и в других случаях использовалась та же процедура и что сердце вилайета Мамурет уль-Азиз к концу июня было фактически освобождено от его мужского населения. Возможно, власти ожидали окончания этой стадии своего плана по уничтожению армян, чтобы приступить к следующей.

26 июня глашатай объявил, что все армянские кварталы Мезре, которые были полностью христианскими, будут отправлены на юг и первый конвой отправится через пять дней. Городской глашатай Мамо Чавуш начал свое оглашение такими словами: «Слушайте! Мое послание обращено к неверным, ко всем неверным… По приказу нашего возвышенного государства и короля из королей было решено отправить всех неверных Харпута в Урфу. Все, от младенцев в колыбелях до последнего старца, должны уйти… Первая группа, куда войдут люди из районов Сервит, Найил Бег и Рынок, должна выйти на рассвете первого июля»[2315]. Как видно, из Харпута депортировали не только армян, но и сирийцев. Правда, Риггз сообщает, что в тот же день 26 июня решение о депортации сирийцев сначала было утверждено, а затем аннулировано[2316], возможно, после консультации с министром внутренних дел. На самом деле, как только был обнародован приказ о депортации (beyanname), все иностранные резиденты в Мезре и Харпуте объединились и потребовали встречи с вали. Риггз, как всегда, лучше других описывает царившее в городе настроение. Хотя мужчины и пропадали, город в основном ничего не знал о заготовленной для них судьбе. Все знали только о трагической участи первого конвоя, вина за которую была возложена на курдов. До объявления глашатаем приказа о депортации люди еще меньше знали о своем собственном будущем. Дэвис и Эйманн направили телеграммы своим послам с просьбой о заступничестве, но власти не одобрили этого. Телеграмма американского консула не дошла до адресата. Более того, миссионерам перекрыли телефонные линии. Вероятнее всего, когда программа по истреблению армянского населения вошла в свою критическую фазу, местные власти приняли все необходимые меры для изоляции иностранных граждан и прерывания их сношений с внешним миром[2317]. По мнению Риггза, «нельзя было ничего изменить, потому что все происходящее делалось по приказу из Константинополя»[2318].

«Памятный визит», который 29 июня нанесли вали Сабиту все иностранные представители, начался в очень натянутой атмосфере. Единственный присутствовавший дипломат Дэвис старался подчеркнуть, что его визит не носит официального характера и он пришел с единственной целью — попросить вали проявить «милосердие к несчастным армянам». По свидетельству Риггза, позиция, занятая вали, и сказанные им слова совершенно ясно дали понять, что их «вмешательство не приветствуется»[2319]. Дэвис уже встречался с Сабит-беем с глазу на глаз 27 июня и просил его разрешить американским миссионерам сопровождать конвой, но получил «категорический отказ»[2320]. Во время «памятного визита», о котором у Риггза и Дэвиса остались схожие воспоминания, иностранцы подошли к этому вопросу с другой стороны. Они предложили дать армянам дополнительное время для подготовки к «трудному путешествию». Этим они рассчитывали выиграть время в надежде, что «отсрочка даст возможность обратиться в Константинополь и отменить указ» Сабит-бей очень дипломатично ответил, что знает о трудностях, но не может ослушаться приказов. Большее, что он может сделать, это разрешить женщинам и детям, оставшимся без мужчин, которые могли бы их сопровождать, отправиться с последним конвоем, где «о них будут хорошо заботиться»[2321], а потому нет никакого повода для беспокойства. Риггз приводит заявление вали о том, что армяне сами виноваты в происходящем из-за своего «предательства», особенно в Ване, а также, что в Харпуте у них найдены «оружие и взрывные устройства». Тогда глава американской миссии спросил, является ли это достаточным основанием для осуждения на смерть стольких невинных женщин и детей. Вали «возмущенно» ответил, что «они осуждены не на смерть, а на ссылку».

Сабит-бей также заверил своих посетителей в том, что проследит о предоставлении депортированным транспортных средств и обеспечении их надежным сопровождением[2322].

Следует заметить, что наряду с этими безрезультатными обращениями к местным властям дипломаты в Стамбуле тоже пытались повлиять на правительство младотурок. Так Риггз подчеркивает, что посол Моргентау добился согласия Высокой Порты об освобождении от депортации натурализованных американцев. Совместные усилия нунция Ватикана Его Высокопреосвященства Анджело Мария Дольчи и австро-венгерского посла Иоганна фон Паллавичини также были вознаграждены «царским помилованием» армян-католиков. Протестантам тоже было официально даровано освобождение от депортации[2323]. Освобождение получили и сирийцы Харпута, особенно католики. Таким образом, не менее четырех категорий населения были исключены из обязательной депортации, как, в конце концов, и дети «без семей», которых министр внутренних дел Талаат в телеграмме Сабит-бею от 26 июня лично позволил оставить в городе[2324]. Однако, как отмечает Риггз, приказ об освобождении католиков и протестантов был обнародован только после того, как эти группы населения были депортированы. Местные власти проигнорировали права, предоставленные натурализованным американцам[2325], так же, как и детям, оставшимся «без семей», которых сначала поместили в турецкий приют, а затем, как мы увидим позже, осенью убили. На данном этапе нашего исследования мы, опираясь на все, что нам известно о методах младотурок, можем лишь сделать вывод о том, что выдача Константинополем этих освобождений использовалась исключительно, чтобы «пустить пыль в глаза» иностранным дипломатам в столице и скрыть настоящие цели КЕП. Существуют даже все основания полагать, что местным властям было приказано не учитывать эти дарованные привилегии и депортировать всех армян. Более того, даже небольшую кучку людей, воспользовавшихся этими полученными правами, поскольку им удалось спрятаться, когда началась депортация, в конце концов отследили и депортировали осенью 1915 г. Следует также обратить внимание на то, что уже 27 июня, т. е. еще до отправки конвоя с женщинами и детьми, министр внутренних дел приказал Сабит-бею принять необходимые меры по размещению мусульманских переселенцев (muhacirs) в сельские дома «эвакуированных» армян[2326], иначе говоря «произвести полную замену».

Имеющиеся в нашем распоряжении документы о событиях 1915 г. в Харпуте дают нам возможность взглянуть на процесс уничтожения населения изнутри. Они отражают ситуацию в городе за несколько дней до отправки конвоев. Едва ли стоит напоминать, что эта фаза характеризуется началом передачи имущества армян мусульманам и сирийцам. Она дает нам представление об умонастроении будущих депортированных и о мерах, принимаемых властями для того, чтобы не дать армянам ускользнуть от партийно-государственной машины и ее представителей. Она иллюстрирует готовность американских консулов и миссионеров выступить в роли банкиров и, наконец, показывает нам разное отношение турецкого населения к постигшей армян беде. По свидетельству Риггза, именно женщинам, чьи мужья были заключены в тюрьму или «депортированы», пришлось готовиться самим и готовить семью к отъезду. И хотя некоторые из них обладали мало-мальским опытом в коммерческих или экономических делах, им приходилось ликвидировать движимое имущество или торговые запасы мужей в среднем за десятую долю их реальной стоимости[2327]. Для многих турок это, естественно, стало возможностью легкого обогащения. Некоторые из них не только посещали уличные распродажи, но приходили в дома и под разными предлогами, а иногда и с помощью прямых угроз вымогали у этих беспомощных женщин все, что могли. Правда, другие, особенно из «более благополучных» социальных слоев, были шокированы тем, как обращались с их армянскими соседями, и отказывались наживаться на «незаконном» (haram) приобретении чужих вещей. Некоторые даже бросали на несколько дней свои собственные дела, чтобы помочь вдове соседа распродать ее имущество, не прося за это ни малейшего вознаграждения. Но такие люди, конечно, были исключением, и это были лишь единицы[2328].

Если судьба мужчин была предрешена, то в отношении молодых женщин и девушек Стамбул, казалось, оставлял какие-то лазейки. Незадолго до отправки конвоев власти разрешили армянским женщинам принимать мусульманскую веру и «выходить замуж» за турецких мужчин, становясь их вторыми, третьими или четвертыми женами. Конечно, подавляющее большинство женщин отказались от такого предложения, но некоторые понимали, что это единственный путь для сохранения жизни. Наряду с этими происходящими по принуждению «браками» возникали и более необычные ситуации: например, случай с молодой женщиной, оставшейся в живых благодаря заключению фиктивного брака со служившим в полиции соседом-турком (возможно, за плату), или официально зарегистрированный союз молодой армянской женщины с малолетним сыном соседа-мусульманина[2329]. Хотя в некоторых случаях договоренности выполнялись, большей частью они приводили к трагедиям, и как только молодые женщины отдавали мужу в качестве «приданого» свое семейное имущество, их изгоняли из принявшего их семейства и депортировали.

В отличие от многих других проблем, связанных с депортацией, отношение местных властей к стихийным продажам армянского имущества развивалось достаточно быстро. В первый день они согласились на обложение всех коммерческих операций официальным 5-процентным налогом. Но за день до отправки первого конвоя глашатай объявил о том, что «все что-либо покупающие или продающие будут преданы военному суду»[2330]. Вероятно, вали и его администрация или даже национальное правительство сначала установили несколько расплывчатые правила без анализа их экономических последствий и только потом поняли, что при таких условиях им будет нелегко наложить руку на движимое имущество армян. Дебиторская задолженность армянских «налогоплательщиков» по счетам и долгам также стала источником определенных злоупотреблений. На них обрушился шквал претензий со стороны настоящих и мнимых кредиторов. Это были обычные уплачиваемые коммерческими фирмами задолженности, составлявшие лишь незначительную долю товарооборота или общей стоимости продаж, но они послужили предлогом для многочисленных финансовых нарушений, приведших в итоге к полной конфискации коммерческой собственности. Банк Османской империи сыграл в этом вопросе решающую роль. Он очень «оперативно» приобрел бизнес и магазины армян и продал их сразу после депортации их владельцев. По словам Риггза, Османский банк после уплаты долгов этих предприятий (составивших незначительную долю стоимости проданной собственности) положил оставшиеся средства «в правительственную казну»[2331].

Крупные суммы наличных денег, иногда доходившие до нескольких тысяч лир золотом, которые появились у людей, сумевших распродать свое имущество, также представляли проблему, поскольку банкам не разрешалось принимать вклады. Им, правда, разрешили принимать «переводы», которые некоторые армяне оформляли через банк или почту на свое имя, чтобы получить деньги в том месте, куда их якобы депортировали[2332]. Некоторым уцелевшим позднее удалось вникнуть в тонкости установленных властями банковских правил, и отдельные лица (спасшиеся от резни или прибывшие в предполагаемое место депортации) все-таки воспользовались полученными деньгами, хотя большая часть этих «переводов» была передана в пользу государства. Отравляться в путешествие с наличными деньгами было по меньшей мере неблагоразумно, и это было известно почти всем армянам, знавшим свою страну. Эти соображения и объективная оценка положения дел убедили многих будущих депортированных в необходимости сохранения значительных сумм денег у американского консула и американских миссионеров, находившихся в Харпуте/Мезре. По свидетельству Дэвиса, вали во время «памятного визита» 29 июня не возражал против того, чтобы армяне «оставили свои деньги», драгоценности, ценные вещи и документы у американцев. Некоторые даже дали консулу или миссионерам адреса своих родственников в Соединенных Штатах, чтобы в случае отсутствия от них известий в течение полугода деньги были отправлены их родственникам. Как писал в своем донесении Дэвис, «все предчувствовали, что отправляются на верную смерть, и у них была для этого веская причина»[2333].

Некий порядок был восстановлен после создания комиссии по оставленной собственности, начавшей свою работу с попыток вернуть средства, которые армяне отправили почтой или положили на банковские счета, а также получить доступ к запасам товаров на их предприятиях[2334]. По официальной версии, комиссия была создана с целью обеспечения «охраны» собственности армян к время их отсутствия. По свидетельству Пираняна, который оставался в Мезре после отправки конвоев, власти во избежание мародерства опечатали двери в армянских домов. Затем они наперегонки с турецким населением начали растаскивать все, что можно было унести: двери, окна и все остальное. Под охраной властей остались только дома, расположенные в непосредственной близости от префектуры[2335]. Комиссии было известно о крупных суммах денег, оставленных у американского консула и миссионеров. В связи с этим она от имени правительства потребовала возвращения армянского имущества. В сентябре 1915 г. сам вали потребовал того же в письме, адресованном консулу, который оставил его без внимания[2336]. Мисионеры прибегали к разным уловкам, чтобы обеспечить армянским вкладчикам или беженцам доступ в здания миссии в Харпуте и Мезре и поэтому у них скопилось гораздо больше оставленных средств, чем у Дэвиса (Риггз пишет, что он был «просто завален деньгами»), И хотя миссия в столице была полностью изолирована и оставалась в течение июня без защиты, она после оглашения приказа о депортации была окружена солдатами, не спускавшими глаз с ее главного входа[2337]. Несмотря на строжайший, хотя и запоздавший, запрет вали, Генри и Эрнест Риггзы, а также Генри Аткинсон продолжали принимать от армян их средства. Согласно ходившим в Мезре слухам, в руках миссионеров находились «баснословные суммы», хотя называемые сплетниками величины «никогда не превосходили» суммы, которую Риггз действительно передал своему казначею в Константинополе через местный банк. Казначей, в свою очередь, взял на себя ответственность по передаче этих денег в Америку. Полиция так и не узнала, сколько же денег было на самом деле[2338]. Когда вали через шефа полиции направил Риггзу требование о возвращении ему армянских средств, глава американской миссии ответил, что уже перевел деньги в Соединенные Штаты. В качестве «официального» документа у офицера полиции было только требование, заполненное некой молодой женщиной, чья семья доверила средства американцам. Она находилась в гареме в Мезре… Риггз замечает, что содержавшие армянских женщин турки постоянно закидывали его требованиями такого рода, но неизменно получали одинаковый ответ[2339].

Чтобы оценить умонастроение армян накануне депортации, необходимо учитывать очень важную особенность — их абсолютную неосведомленность о преступлениях, совершаемых в других провинциях. Первые караваны из северных вилайетов прибыли в Мезре сразу после отправления двух первых конвоев, что, скорее всего, не было случайным. Пиранян, познакомившийся во время своего заключения в «Красном конаке» во второй половине июня с двумя беженцами из Ябагчура, отмечает, что только после того, как услышал их историю, начал в полной мере понимать план младотурок, в частности то, что ожидало депортированных по дороге в «ссылку»[2340]. Мы можем судить о настроении армян по случаю, происшедшему накануне отправки первого конвоя. В этот день власти произвели реквизицию Армянской апостольской и Армянской протестантской церквей, поэтому ночное богослужение проводилось в здании немецкой миссии. Темой богослужения, которое проводил преподобный Ован Синанян из Мезре, было «помолимся, чтобы зло сгинуло с армянской земли»[2341]. Во время службы Синанян повернулся к Эйманну и спросил его с сарказмом, хотел ли бы тот отправиться с депортируемыми в пустыню проводником. Он сказал: «пришло время доказать искренность вашей апостольской души»[2342]. Эйманн не принял вызова.

Консул Дэвис по-своему оценил последствия депортации армянского населения. Он отмечает, что согласно официальной статистике девяносто процентов «торговли и коммерции, осуществлявшей операции через банк, принадлежат армянам», чья деятельность теперь была обречена на разрушение «без возможности восстановления». Из его уст прозвучало пессимистическое пророчество о возвращении к мрачному Средневековью[2343].

До сих пор мы рассматривали события, происходившие в Мезре, Харпуте и их окрестностях, т. е. в административном и экономическом центре вилайета Мамурет уль-Азиз. Следует, однако, помнить, что судьба этих городов была тесно связана с судьбой пятидесяти сел Харпутской равнины с общей численностью населения 20 590 человек[2344].

В первый конвой входили люди из трех районов Мезре: Девриш, Наил Бег и Рынки. Общее количество депортированных составляло около двух тысяч пятисот человек. Они шли в сопровождении охраны из пеших и конных жандармов под командованием капитана Адам-паши. 1 июля конвой отправился по дороге на Диарбекир. Кроме женщин и детей, представлявших основную массу, в караване также шли несколько пожилых глав семейств. Среди депортированных можно, в частности, назвать семьи Махманянов, Истамбулянов, Доэртёлянов, Ханигянов, Даракянов и Калпакянов. За конвоем следовала телега, груженная веревками, которые были использованы по назначению вскоре после того, как депортированные покинули Мезре, когда мужчин отделили от остальных и приставили к ним отдельную охрану[2345]. На следующий день депортированные миновали озеро Гёлюк и вечером добрались до Аргана-Мадена в Диарбекирском вилайете. Через неделю они достигли Диарбекира, где их оставили на кладбище за городскими стенами После смены охраны караван на нанятых в Мезре телегах снова пустился в путь. Всю неделю, в течение которой конвой переходил из Диарбекира в Мардин, подконвойные неоднократно подвергались грабежу со стороны чете. Молодых женщин и детей похищали или продавали местным жителям. Самых маленьких и самых старых бросали по обочинам дороги. Через две недели оставшиеся в живых добрались до Рас-аль-Айна. Еще через две недели жалкая кучка уцелевших прибыла в Дер-Зор[2346].

2 июля 1915 г. из Мезре отправился второй конвой, на этот раз в Малатью. В его составе было приблизительно три тысячи депортированных из районов Карачёл, Иджадие и Амбар. Это были представители самых богатых семей: Фабрикаторяны, Харпутляны, Зарифяны, Сарафяны, Дингиляны. Гуряны, Арпиаряны, Тотвяны, Карабогсянь и Демиряны. В этом же конвое шел и преподобный Ован Синапян[2347]. Большое количество автомобилей и присутствие многих мужчин — глав семей, конечно, объяснялось богатством этих армян. Мужчин отделили от остальных только после прихода в Малатью У нас нет сведений о том, как они погибли Оставшиеся в караване продолжили свой путь в Урфу. Некоторые из них несколько недель спустя добрались до Дер-Зора[2348].

4 июля пришла очередь населения Гусейнига которых депортировали в одном конвое по направлению в Малатью[2349]. Депортацию армян Харпута отложили до конца июля. По свидетельству Риггза, каймакам Харпута старался оттянуть отправку населения бывшей столицы провинции в надежде выиграть время для изъятия у депортируемых денег и венных вещей. Но более вероятно, что власти возможно, из-за нехватки кадров, решили сначала покончить с Мезре и Гусейнигом, а затем сконцентрироваться на Харпуте. Аресты всех мужчин старше тринадцати лет начались только в первые дни июля, кроме представителей элиты, которых арестовали гораздо раньше. В субботу 6 июля Мария Якобсен и Трейси Аткинсон узнали о смерти двухсот арестованных, убитых накануне вечером в ущелье поблизости Ханкёя сопровождавшим их отрядом чете. Вместе с ними были убиты мужчины из Мезре — в общей сложности восемьсот человек[2350]. В этот же день глашатай объявил жителям Харпута о требовании открыть магазины и мастерские. Все обнаруженные мужчины были арестованы солдатами регулярных войск и следующей ночью высланы из города. И наконец, вечером датчанка узнала, что всех мужчин и юношей старше девяти лет согнали в мечеть и отправили из города в субботу 6 июля. Охранявшие их «курды и жандармы» вернулись в воскресенье из Ичме в одежде, запятнанной кровью их жертв[2351].

После отправки из Мезре первых конвоев власти, по-видимому, решили обратить внимание на людей, получивших официальное освобождение от депортации. Начиная с 8 июля пожилые мужчины, которым ранее было позволено «остаться», начали получать повестки, после чего их тоже отправили в ссылку[2352]. Якобсен вспоминает случай, как старика восьмидесяти лет Акопа Беннеяна убили пришедшие за ним солдаты прямо перед его домом. Нескольким женщинам и девушкам, получившим разрешение остаться, предложили немедленно принять ислам[2353]. Мальчиков от четырех до восьми лет тоже не обошли вниманием. Их собрали, подвергли обрезанию и поместили в два «турецких» приюта, которые открыли в десятых числах июля[2354]. Власти даже попросили консула Дэвиса пожертвовать на их содержание[2355].

В Харпуте приказ о депортации был обнародован только 10 июля, когда населению было предложено принимать ислам[2356]. В этот же день в сопровождении «курдов и жандармов» был отправлен первый конвой, состоявший из ста пятидесяти семей из «Нижнего квартала» (Вари гаг)[2357]. Бывший каймакам Харпута практикующий врач д-р Артин-бей Хелваян, которого освободили от должности в мае и заменили Асим-беем, тоже был депортирован 14 июля вместе с сорока другими известными людьми. Их везли в запряженных лошадьми экипажах и всем выдали официальную «охранную грамоту», а также гарантировали абсолютную безопасность. По официальной версии, д-ра Хелваяна отправили в Алеппо, в котором якобы не хватало врачей. Вместе с ним ехала его семья, а также католический предстоятель харпутской епархии архиепископ Степан Исраэлян, отец Саркис Хачатурян, отец Гевонт Минасян и четыре монахини из Конгрегации непорочного зачатия. На следующий день 15 июля конвой остановили вблизи Казим-Хана, в десяти часах пути к югу от Харпута, и сопровождавшие его жандармы вырезали всех подконвойных, о чем свидетельствовала одна из трех оставшихся в живых женщин и вернувшиеся в Мезре жандармы из сопровождения[2358].

Второй конвой из Харпута, состоявший приблизительно из трех тысяч человек, был отправлен по малатийской дороге в направлении Урфы 18 июля. Его сопровождали сто жандармов и три офицера[2359]. На рассвете армия окружила Верхний квартал города и начала выгонять жителей из домов. Только пяти армянским ремесленникам и их семьям было разрешено остаться в их домах, как сирийцам и грекам. Якобсен отмечает, что уже к 21 июля офицеры и государственные чиновники переехали в армянские дома в районе Евфрат-колледжа[2360]. Согласно свидетельству шедшего во втором конвое Мушега Ворберяна, караван достиг Малатьи через неделю, потеряв по пути всего двадцать пять человек. В дороге сопровождавшие караван офицеры отобрали у подконвойных деньги. На расстоянии трех часов пути от Малатьи в местечке под названием Чифтлик всех мужчин старше двенадцати лет отделили от остальных и заперли в ближайших казармах, где уничтожили. Четырнадцатилетнюю сестру нашего свидетеля «взял в жены» один из сопровождавших караван офицеров, других женщин и детей отдали в пользование мужчинам[2361].

В своем донесении от 24 июля консул Дэвис указывает, что к этому времени из Мезре и Харпута было сослано от двенадцати до пятнадцати тысяч армян и от одной до полутора тысяч осталось в городе «по разрешению, благодаря взятке или потому, что удалось спрятаться»[2362]. Он добавляет, что в ссылку были уже отправлены тысячи других людей из окрестных сел[2363].

Сразу после завершения депортаций Дэвис выразил удивление «полному отсутствию сопротивления» со стороны депортированных армян, которое, по его мнению, «в большой степени было вызвано продуманным выполнением разработанного плана». Составленный им обзор происходивших событий, несомненно, является одним из наиболее поучительных документов об истреблении армянского населения империи Дэвис находился в самой гуще событий и прекрасно понимал, в чем заключается главная особенность плана по уничтожению населения: каждая его стадия переходила в последующую почти с точностью часового механизма. Это привело его к заключению что «все, наверняка, было спланировано еще несколько месяцев назад». Он также понял что предпринимаемый властями первый шаг, арест «нескольких лиц, как будто бы замешанных в революционном заговоре»[2364], с самого начала устанавливал доказательство «виновности армян», делая законными подозрения властей. Власти же на самом деле настолько мало верили в свои собственные оправдания, что пытались вырвать уличающие показания у иностранцев. Дэвис, например, сообщает, что на встрече с вали, к которому он обратился с просьбой оставить в покое еще не сосланных армян, тот попросил его представить письменный запрос который, как он сказал, будет воспринят благосклонно, если дипломат напишет, что власти депортировали только «тех, кто был в чем-нибудь виновен»[2365]. Вали даже предложил прислать Дэвису начальника полиции чтобы тот «объяснил все более подробно» Дальше намерения вали приобрели более отчетливую форму: начальник полиции должен был попросить Дэвиса подчеркнуть тот факт, что «были вместе с семьями наказаны армяне, замешанные в революционном заговоре», а другим разрешили остаться[2366]. Этот записанный по горячим следам эпизод показывает, что министр внутренних дел велел высокопоставленным чиновникам в провинции создать легенду об армянском «тайном заговоре», используя, если возможно, «свидетельства» иностранных граждан. Возможно, этим можно объяснить, почему начальник полиции Мезре ответил на отказ консула усилением давления и угрозами применить жесткие меры против натурализованных американцев и прочих лиц[2367].

После отправления крупных конвоев произошло последнее знаменательное событие — загорелась центральная тюрьма в Мезре. В этом учреждении, располагавшемся неподалеку от резиденции правителя Сабита, с апреля по июль содержались влиятельные граждане Мезре, Харпута и Гусейнига, которых власти считали наиболее «опасными». Их систематически подвергали пыткам с целью получения от них «признаний», дающих возможность предать их военному суду. Но к началу августа власти сочли эти юридические ухищрения излишними. Пришло время ликвидировать этих людей таким же образом, как были ликвидированы другие менее важные заключенные «Красного конака». Однако, когда солдаты в ночь с 3 на 4 августа объявили этим арестантам об их немедленной отправке в Урфу, д-р Ншан Наигян отказался подчиниться приказу и потребовал, чтобы всем заключенным разрешили покинуть тюрьму днем, «когда все смогут их увидеть», или, если им предназначена смерть, казнь должна быть публичной. Это свидетельствует о том, что до узников к этому времени дошла хоть какая-то информация о судьбе армянского населения и они знали, что отправление в Урфу означает смерть. Политическая элита Харпута и Мезре предпочла поджечь тюрьму и погибнуть в огне, но не дать палачам распорядиться их судьбой[2368].

Оставшиеся в провинции армяне исчислялись единицами, они прятались в степи или в брошенных домах, либо жили в больницах, или в американском консульстве. Те, кто находился в больнице, были врачами или сестрами, ухаживающими за солдатами с фронта, а в консульстве приютили родственников убитых американских граждан[2369] или дипломатов, например, британского вице-консула из Диарбекира Томаса Мкртчяна с семьей[2370].

Пятьсот мальчиков от четырех до восьми лет, которых после депортации в июле отловили за городом или в опустевших городских кварталах[2371] и поместили в так называемые приюты, на самом деле затолкали в брошенные дома в Мезре и оставили без еды и воды. В течение трех дней двести из них умерли. Аткинсон отмечает, что миссионерам запретили посещать эти «учреждения». Исходящее от детских разлагающихся тел зловоние вызвало недовольство турецкого населения, потребовавшего от властей довести этот эксперимент до конца. В итоге 22 октября оставшихся в живых детей отправили на юг. Тех, кто не умер по дороге, сбросили в Евфрат в местечке Изоли недалеко от Малатьи[2372].

У нас нет информации о событиях, происходивших в 1915 г. в каждом отдельном селе Харбердской равнины, но, судя по существующей документации, можно предположить, что везде применялись те же самые методы. Осенью 1914 г. призвали в армию и отправили на фронт мужчин от восемнадцати до тридцати лет. Некоторым мужчинам от тридцати пяти до сорока лет удалось избежать призыва за счет уплаты выкупа, а остальных использовали на работах по транспортировке военных грузов. В начале апреля призвали также подростков от пятнадцати до семнадцати лет, которых приписали к транспортным подразделениям и трудовым батальонам. В начале мая в селах начались систематические обыски. Солдаты или чете арестовали и подвергли пыткам известных сельчан. В июне оставшихся мужчин заключили под стражу в «Красном конаке» в Мезре или убили в уединенных местах недалеко от их сел. Так произошло, например, в Ичме и Хабуси. 26 июня несколько женщин из этих сел пришли в Мезре и рассказали, что их мужей и братьев убили в горах на расстоянии часа пути от этих двух сел[2373].

Как уже ранее отмечалось, глава немецкой миссии в Мезре Йоханнес Эйманн постоянно помогал проводить конфискации оружия в селах Харбердской равнины, таких как Размашен, Корпе, Хулакюг и т. д. Немецкий пастор в присутствии главаря чете Пулутли Халиля и нескольких правительственных чиновников поклялся на Библии, что, если сельчане сдадут свое оружие, им сохранят жизнь. Те послушались, после чего их арестовали и уничтожили[2374]. Нам известно только об одном случае сопротивления в местечке Морениг, где человек десять подростков забаррикадировались в церкви и отбивались, сумев нанести некоторые потери «жандармам», приехавшим в село арестовать мужчин, до тех пор, пока их всех не перестреляли[2375].

Самый полный отчет нам оставил натурализованный американский гражданин Григор Егоян из села Хуйлу, в котором в 1915 г было двести сорок армянских (1201 чел.) и десять турецких дворов. Расположенное в двух часах пути к югу от Мезре, это село славилось кожевенным ремеслом и апостольской школой, чьи текущие расходы оплачивались фондом, учрежденным эмигрантами обосновавшимися в Соединенных Штатах[2376].

Во время всеобщей мобилизации двадцать три жителя Хуйлу заплатили выкуп, а тридцать шесть были призваны в армию. Некоторых новобранцев отправили на фронт а остальных в город. В апреле 1915 г. призвали еще тридцать четыре юноши и старика для перевозки военных грузов в Муш вместе с двумястами шестьюдесятью другими сельчанами с равнины, включая одного турка. На обратной дороге в Муш через Битлис и Диарбекир их постепенно уничтожали. 65 мужчин, не убитых в пути, затем расстреляли по дороге в Харпут, оставив только старика 65 лет и двух 15-летних мальчиков. Их поместили под стражу и через несколько недель депортировали вместе со всеми другими мужчинами Хуйлу[2377].

В начале мая село Хуйлу окружили восемьдесят пять солдат и десяток жандармое под командованием Зунгулдагли Гайдара Жандармы провели обыски в домах, где он искали оружие. Известных сельчан подвергли пыткам. Хуже всего пришлось священнику. После этого настала очередь остальных мужчин, которых отправили в «Красный конак». Наш свидетель сумел на время спрятаться в немецком приюте, пока его не обнаружил Эйманн и не приказал убраться из помещения. Однако краткий перерыв последовавший за объявлением в середг не апреля высочайшего «помилования» католикам и протестантам, дал ему возможность покинуть город и с помощью курдов добраться до Дерсима.

16 июля женщин и детей Хуйлу якобы отправили в Урфу, но на самом деле конвоиры-чете изрубили их топорами в ущелье недалеко — зела Кюрдемлик вскоре после депортации[2378].

Пиранян, бежавший в деревню на северо-западе от озера Гёлюк, 16 июля прошел через заброшенное село Егеки, а позднее через разрушенное село Эртмнег, в котором не осталось жителей. Там он наткнулся на умирающую старую женщину, рядом с которой сидели трое детей от четырех до восьми лет, нагие и со вздутыми животами[2379].

Судьба солдат — рабочих трудовых батальонов из вилайета Мамурет уль-Азиз

Согласно армянскому источнику, осенью 1914 г. около пятнадцати тысяч новобранцев из вилайета Мамурет уль-Азиз были либо отправлены на кавказский фронт, либо обеспечивали тыл в своей родной провинции[2380]. В начале апреля семь тысяч из них обезоружили и под охраной вернули в вилайет, где прикомандировали к трудовым батальонам[2381].

Судьбой этих мужчин распоряжались военные власти, и она была иной, чем у гражданского населения. Главную роль в ней сыграл бригадный генерал Сулейман Фаик-паша, командовавший 11-м армейским корпусом, базировавшимся в Мезре с 8 августа 1914 г. Этот боснийский выпускник военного училища (Harbiye) вступил в эту должность в мае 1915 г., а также заменял вали Сабит-бея, когда тот в начале августа 1915 г. ездил по заданию в Дерсим, и еще раз в ноябре того же года, когда Сабит принимал участие в совещании вали восточных провинций в Эрзуруме.

Из документов, собранных во время проведения предварительного следствия в отношении лиц, ответственных за массовую резню в Мамурет уль-Азизе, явствует, что все военные вопросы решались под непосредственным руководством Сулеймана Файка и что он «не мог отрицать, что приказал казнить семь тысяч армянских призывников»[2382]. Сразу после своего назначения в мае 1915 г. он приказал подчиненным составить список всех армянских солдат независимо от звания, служивших в разных полках и военных формированиях вилайета. Кроме того, он мобилизовал всех армян, которые не были призваны по возрастным причинам, т. е. юношей от шестнадцати до восемнадцати лет и мужчин от сорока пяти до шестидесяти, и отправил их в трудовые батальоны[2383]. По свидетельству очевидцев из этих батальонов, основные подразделения солдат-рабочих базировались в Хабуси, Хоге и Алишами по дороге в Балу[2384]. Одному из наших армянских источников, Назарету Пираняну, бывшему преподавателю Евфрат-колледжа, и еще трем турецким офицерам поручили разработать план проведения строительных работ в Хоге[2385]. 26 мая он прибыл в свой трудовой батальон, состоящий примерно из двух тысяч человек, в сопровождении трех молодых людей из Мезре. Хотя в Хоге была создана служба для отслеживания списков призывников под командованием турецкого офицера Гусейникли Гусейна, в районе не было никаких казарм. Поэтому солдаты из трех трудовых батальонов расселялись, где могли. Пиранян отмечает, что они в то время были в полной изоляции и не представляли, что происходит в городе. Они даже не знали об аресте известных армян. Он также отмечает, что один из офицеров трудового батальона, Карапет Касоян, был армянин[2386].

Следуя описаниям Пираняна, 11 июня на рассвете батальон в Хоге был окружен отрядом кавалеристов под командованием Черкеза Казима. Но только в понедельник 14 июня военных рабочих под конвоем отвели в поле, где к ним присоединились батальоны из Хабуси и Алишами[2387]. Черкез Казим, у которого был список этих солдат, конвоировал их под охраной двухсот пехотинцев и сорока кавалеристов в «Красный конак», куда загнали все три тысячи человек[2388].

Информация, собранная в ходе предварительного следствия по делу преступников Мамурет уль-Азиза, показывает, что Сулейман Фаик-паша провел личный осмотр этих трех тысяч мужчин перед своей официальной резиденцией в особняке Кирмизи. Он сказал им, что, будучи «другом армян», собирается отправить их «в хорошее место»[2389]. В ожидании отправки в «хорошее место» людей в течение тридцати часов держали без воды и еды. Ежедневно около ста трупов сваливали в мусоровозы и увозили за город, где сжигали. Пиранян сообщает, что каждую ночь уводили на пытки приблизительно пятьдесят человек. Для пыток часто использовали большие клещи, с помощью которых отрывали пальцы рук и ног или полоски кожи. Раскаленным железом пробивали головы или протыкали животы, а пилами вскрывали скальпы или отрезали члены и изощренно орудовали топорами[2390].

Как мы уже знаем[2391], 18 июня этих людей отправили по дороге на Диарбекир, а затем уничтожили. В обвинительном заключении по делу преступлений в Мамурет уль-Азизе четко прописано, что все военные рабочие, отправленные в Урфу «на строительство железной дороги», на самом деле были разделены на отдельные группы и казнены в ущелье Деве Бойну или местечке Гюген Богази в нескольких минутах пути от Мадена. Их убивали либо их охранники, либо находившиеся там для этой цели чете[2392].

Шифрованная телеграмма, посланная Сулейманом Файком командующему 3-й армией в Тортум и позже обнаруженная военным судом, дает прекрасное представление о применяемых османской военной элитой методах. Ее стоит привести полностью «Имею честь представить Вам следующую информацию из донесения уполномоченного, отвечающего за конвой батальона рабочих, предоставленных в распоряжение вилайета. Этот батальон, отправленный на Диарбекир, без происшествий прибыл в Маден. После того как он оставил Маден, недалеко от местечка, известного как Гюген Богази, внезапно появились банды армян и открыли огонь с обеих сторон, мешая организованному продвижению конвоя. Все рабочие из батальона дезертировали и примкнули к бандам. Так как они отказались выполнить приказ «стой!», против них и банд было применено оружие. Несмотря на усилия охраны конвоя и предоставленного местными властями подкрепления, было невозможно остановить такую массу людей из батальона и бандитов, тем более что побегу способствовали условия пересеченной местности. Тем не менее подразделения с бойцами продолжали их преследовать. В ближнем бою погиб один солдат, уничтожены три единицы оружия и сломаны ножны сабли. Сопровождавший конвой уполномоченный посчитал ненужным оставаться долее в этом районе и вернулся домой»[2393].

Взяв этот редкий документ за отправную точку, председательствующий судья военного суда Немруд Курд Мустафа-паша подверг Сулеймана Файка перекрестному допросу. Он, в частности, спросил, как конвою удалось уничтожить всех этих людей и не понести потерь, если бандиты были вооружены[2394]. Такой странный способ донесения главнокомандующему об истреблении батальона, безусловно, не мог обмануть генерала османской армии.

Материалы предварительного расследования показывают также роль, какую играл Хашим Бей-заде Мехмед, главарь отряда чете, базировавшегося в Ташпинаре на расстоянии часа пути от Малатьи, в убийстве тысячи двухсот армянских рабочих в Изоли 11 июня 1915 г. Сначала их заперли в мечети села Пирот, а затем вывели небольшими группами к Евфрату, где убили и сбросили в реку. Убийства, вероятно, совершались по приказу Сабит-бея и мутесарифа Малатьи. Хотя к этому обвинению следует отнестись с некоторой долей скептицизма. Вполне возможно, что сделавший это заявление военный хотел обвинить в данных преступлениях гражданские власти, не зная, была ли у них реальная возможность распоряжаться военными формированиями. Конечно, нельзя исключать возможности, что Сабит взял на себя роль посредника, но уж никак не мутесариф Малатьи Наби-бей[2395], которого в начале мая 1915 г., освободили от этой должности, а 20 июня, когда в районе Малатьи началась настоящая кровавая баня, заменили Решид-беем[2396].

Конвои депортированных из северных от Харпута районов

До сих пор мы редко обращались к описаниям недельных переходов, совершаемых депортированными, которые дошли до нас не из армянских источников. Благодаря свидетельствам, оставленным американскими миссионерами и консулом в Харпуте, у нас есть описания таких переходов по дорогам вилайета Мамурет уль-Азиз.

Состав караванов, вышедших с севера в середине мая, ко времени их прибытия на равнину Мезре совершенно менялся. Как правило, эти караваны формировали заною из остатков разных вырезанных по дороге партий. Первый конвой, следовавший с севера в Харпут и прибывший туда 2 июля, включал восемь тысяч депортированных из Эрзурума и Эрзинджана. Люди находились в пути около шести недель, они вышли в разных конвоях, и по дороге их переводили из одной группы в другую. Среди них не было мужчин, только малолетние мальчики[2397]. Группы из разных мест все чаще соединялись в один караван. Так, прибывший 9 июля конвой из трех тысяч человек включал партии людей из Орду, Кирасона, Трапизона, Кыгы, Эрзинджана и Эрзурума. Депортированные оставались в районе Харпута в среднем не более двух дней на окраине Мезре, известной как «Четыре фонтана»[2398]. Туда приходили миссионеры, предлагая посильную помощь. Эти остановки использовались также некоторыми турками из Мезре для приобретения женщин в свои гаремы[2399]. Лесли Дэвис, несколько раз посетивший лагерь «Четыре фонтана», дает наглядное описание условий, в которых содержались депортированные: в лохмотьях, не имевшие возможности помыться или сменить одежду, истощенные. По его словам, «увидевший их едва ли мог поверить, что перед ним человеческие существа»[2400]. Сотни людей умирали в этом импровизированном лагере от изнеможения, а их трупы сбрасывали в общие могилы или просто оставляли брошенными. Трудоспособных снова отправляли в путь. Дэвис отмечает, что метод был безотказным, позволявшим «избавиться ото всех в относительно короткое время»[2401]. Нескольким людям все-таки удалось избежать общей участи благодаря миссионерам, приютившим их в американском госпитале или немецком приюте в Мезре. Некоторым женщинам даже повезло поселиться в каком-нибудь брошенном городском доме, «выйдя замуж за офицера, как, например, Сирануш Хогрогян, которая в свои тринадцать уже была беременна[2402].

Когда эти конвои с севера покидали Мезре, их направляли в сторону одного из двух полей смерти. Первое, как мы знаем, находилось в восьми часах пути на юго-запад от Малатьи в ущельях за Фырынджиларом недалеко от Каты. Здесь заправляли отряды чете под командованием двух курдских главарей племени решван Зейнел-бея и Гаджи Бедри-ага, действиями которых руководили депутат парламента от Дерсима Хадж Балош-заде Мехмед Нури-бей и его брат Али-паша[2403]. Другое поле смерти состояло из многочисленных небольших лощин в скалах спускавшихся к озеру Гёлюк (сейчас озеро Хазар), которое лежало в тридцати милях к юго-востоку от Харпута неподалеку от дороги на Диарбекир.

Кровавая бойня на Гёлюке

Когда Назарет Пиранян нашел убежище в курдской деревне Хавтасар, расположенной на горных склонах, выходивших на северозападный берег озера Гёлюк, спрятавший его курд Ганди Джемо рассказал ему, что в это же утро (сразу за Рамаданом, который в 1915 г. закончился 12 августа) в долину прибыли четыре турецких офицера и попросили собрать ага из курдских деревень. Они привели на берег озера караван, состоявший из трех тысяч депортированных из Трапизона, Эрзурума и Эрзинджана, который охраняли двести чете, и предложили сельским жителям помочь им «закончить» их работу. Курдские сельчане приняли предложение и, вооружившись топорами и ножами и разбившись на семейные группы, напали на конвой. Пиранян отмечает, что после окончания бойни в деревню привели несколько детей с физическими и психологическими травмами. Все они в течение недели умерли. Когда Пиранян через несколько дней покинут свое убежище и спустился к берегу озера, он обнаружил там огромную общую могилу одна из небольших лощин, спускавшихся к озеру, была наполовину заполнена телами этих трех тысяч депортированных[2404]. Но даже это свидетельство очевидца не дает представления о размахе совершенных на берег, озера преступлений. Здесь основным источником информации является рассказ консула Дэвиса, который 24 сентября 1915 г., после того, как некий турок сообщил ему о том что озеро завалено трупами, решил объехать его верхом и осмотреть территорию[2405]. Отправившись тайком в четыре часа утра, консул и его турецкий провожатый в течение четыре часов ехали по направлению к Курдемлику, встречая по пути сотни наполовину засыпанных тел с торчащими из земли руками и ногами, в некоторых случаях изуродованные животными, а также обгоревшие тела людей, сожженных «с целью обнаружения проглоченного ими золота»[2406]. Когда они добрались до озера, консул решил осмотреть скалы на северо-западном берегу, изрезанном «глубокими лощинами». Вероятно, чаще всего чете сбрасывали депортированных с высоких утесов в лощины с крутыми стенками, представлявшие собой настоящие ловушки, из которых не было иного выхода, кроме как в озеро. В этой первой части своего путешествия Дэвис увидел две лощины, заполненные трупами: около тысячи тел в одной и полторы тысячи в другой. Он встретил и множество других, не до конца заполненных ущелий, но долго не мог приблизиться к ним из-за невыносимого зловония[2407].

Местные турки подтвердили консулу, что «жандармы» (на самом деле — чете) действительно переложили задачу по уничтожению депортированных на курдов, живущих в местных селах. «Жандармы» за определенную сумму в зависимости от размера конвоя отдавали его в распоряжение курдов, которые, в свою очередь, отбирали деньги у своих жертв. Дэвис также отмечает, что тела, которые он видел, были нагими. Это указывает на то, что жертв, перед тем как уничтожить, скорее всего, раздевали. Он даже высказывает предположение о том, что именно так поступали во всех восточных провинциях. А еще он отмечает, что почти никто из жертв не был застрелен[2408].

Возвращаясь в Мезре через Кегванк на юго-западе от Гёлюка, Дэвис обнаружил трупы нескольких тысяч наполовину закопанных людей в другой общей могиле. Они уже превратились в скелеты. По его предположениям, это были останки мужчин из Харпута и его окрестностей, которых отправили на смерть до снаряжения больших конвоев с женщинами и детьми[2409].

Во время своей второй поездки в этот район, которую он предпринял вместе с д-ром Аткинсоном 24 октября, американский консул решил осмотреть восточный берег озера. В окрестностях села Гёлюк он увидел разлагающиеся трупы сотен людей, убитых совсем недавно. Проезжая по горным тропам, он обнаружил небольшое ущелье, заполненное телами сотен недавно убитых женщин и детей, на которых были видны следы ран от штыков. Покинув южное побережье, Дэвис и Аткинсон доехали до долины, расположенной на северо-западной оконечности озера, где обнаружили «гораздо больше мертвых тел, чем я [Дэвис] когда-либо видел в обеих поездках». Оба оценили количество тел, покрывавших эти несколько акров земли, в две тысячи. Найденные документы указывали, что жертвы были из Эрзурума и других провинций. В конце своего отчета о второй поездке Дэвис указывает, что в общих могилах вокруг озера Гёлюк лежат останки десяти тысяч загубленных армян: «Это мирное озеро, расположенное внутри Азиатской Турции… вдали от глаз цивилизованных людей, как нельзя лучше подходило для осуществления злодейского плана турок по истреблению армянского населения»[2410].

Стоит остановиться еще на одном рассказе очевидца, «французского протеже» из Смирны С. Падова, изгнанного из Битлиса вали Рами-беем вместе с А. Амадо и Д. Ардитти. 17 сентября 1915 г. эти три человека стали свидетелями массовой резни трех тысяч армян, которая произошла на берегу озера Гёлюк. Они выехали из Харпута в Битлис 15 сентября. По пути к южному берегу озера они «почти на каждом шагу» натыкались на трупы. На берегу им встретился караван. Банды курдов, дислоцированных в горах над озером, открыли огонь по депортированным, а затем окружили их. Падова пишет, что «это походило на нападение разъяренных животных на беззащитных людей». «Жандармы», конвоировавшие караван, стоя наблюдали, как депортированных рубили топорами. Через полчаса эти три тысячи людей уже «тонули в лужах крови». Тогда с гор быстро спустились курдские женщины и начали раздевать трупы[2411].

Заключительные меры по истреблению армян

В телеграмме от 18 сентября 1915 г., адресованной министру внутренних дел, Сабит-бей представил первый баланс проведенных в его провинции операций. По его оценке, из вилайета была депортирована пятьдесят одна тысяча армян и четыре тысячи еще прятались в селах[2412]. С середины августа до середины ноября власти сосредоточили усилия на поимке армян, сумевших так или иначе избежать депортации. Но для того, чтобы найти этих беглецов и выманить их из укрытий, вали Сабиту было необходимо восстановить относительное доверие к властям. Поэтому 18 августа, менее чем через месяц после последних конвоев с депортированными глашатай объявил, что протестанты (фактически, уже все высланные) могут оставаться в своих домах[2413]. Дэвис отмечает, что власти два раза, в частности 26 сентября, объявили о том, что более не будет никаких депортаций[2414]. И действительно, в течение двух недель не было проведено ни одного примечательного мероприятия, за исключением рейда в американский госпиталь, организованного полицией с целью обнаружения там «нелегальных армян»[2415]. Некоторые деревни на равнине, в частности Хабуси, теперь населяли черкесы, турки и курды из восточных провинций, правда, в других, таких как Хоге под Харпутом, по-прежнему жили армяне[2416].

Однако 4, 5 и 6 ноября депортированных из Трапизона, Эрзурума и Орду, нашедших убежище в Верхнем квартале Харпута, армян и сирийцев из города и людей, вернувшихся в деревни на равнине, выловили и согнали в полицейский участок[2417]. 4 ноября американский госпиталь был окружен войсками, а за консульством Соединенных Штатов установлено наблюдение. Работавшие в госпитале армяне, за исключением нескольких врачей были женщины, выхаживающие турецких солдат, такие как школьная учительница Анна, овдовевшая мать троих детей, которая усыновила еще шестерых детей своих погибших сестер. В час тридцать дня полиция ворвалась в госпиталь и потребовала выдаче всех находившихся там мужчин и мальчиков. Одна из матерей отдала жандарму свое старшую дочь, чтобы он помог ей и остальным детям остаться в городе[2418]. В итоге 8 ноября были депортированы четыреста тридцать пять человек, арестованных за несколько предшествующих дней[2419]. По оценкам же Дэвиса, в начале ноября «жандармы» увели уничтожили в «скрытых от глаз ложбинах от тысячи до двух тысяч армян[2420].

Эти действия совершались по приказу генерала Сулеймана Файка, командующего 11-м армейским корпусом и исполняющего обязанности вали[2421] в отсутствие Сабита, въехавшего 19 октября в Эрзурум[2422]. Сабит вместе с вали Эрзурума Тахсином, вали Сиваса Муаммером и вали Трапизона Джемалем Азми принимал участие в собрании, организованном Камиль-пашой. По свидетельству армянского очевидца Миграна Закаряна, значительная часть обсуждений была посвящена принятию мер по обращению конфискованного имущества в собственность государства[2423]. Из-за отсутствия полной информации об этом совещании мы не можем вытвердить заявление Закаряна, но учитывая, что оно проводилось после завершения первой фазы истребления армян, скорее всего, его задачей было дать оценку результатам проведенных операций и, возможно, принять решение о дальнейших мерах по завершению всего плана. Таким образом, октябрьская встреча была своего рода продолжением другого собрания, состоявшегося в Эрзинджане в конце июля[2424]. По крайней мере, такое впечатление создают две телеграммы, представленные стамбульской следственной комиссией в 1919 г. Первая, датированная 3 ноября, очевидно, касается призывников, считавшихся «дезертирами», поскольку им удалось избежать участи, уготованной военным рабочим: «Нам известно что в ваших провинциях повсеместно армянские мужчины живут с армянскими женщинами без охраны, которая прибыла из разных мест. Такая ситуация порождает беспорядок. В течение одного-двух дней эти лица должны быть отслежены и высланы под конвоем в направлении Диарбекира»[2425]. Эту первую телеграмму можно также трактовать как приказ о депортации оставшихся в Харпуте/Мезре армян. По крайней мере, так ее воспринял генерал Файк, в тот же день отправивший вали Сабиту такой ответ: «Создана поисковая группа, которой поставлена задача найти армян, укрывающихся в городе или иных местах. Один конвой недавно отправлен. В будущем, подчиняясь приказу Вашего Превосходительства, мы ускорим проведение операций и доведем ситуацию до конца»[2426]. Другие документы, касающиеся санджака Малатья, гораздо менее расплывчаты. В них четко прописано, что «в соответствии с последними приказами не оставлен ни один местный [армянин]. Равным образом, ни одному лицу, прибывшему из другого места, не разрешено остаться»[2427].

В свете вышеизложенного есть основания считать, что участники совещания в Эрзуруме наряду с прочим приняли решение о ликвидации последних армян в восточных провинциях. После депортации в начале ноября одной тысячи армян, еще находившихся в Мезре и Харпуте, там осталось всего сто пятьдесят девушек под защитой американских миссионеров[2428], от трех до пяти сотен детей в немецком приюте в Мезре[2429] и горстка сирот, бродивших по городу и случайно попавших в миссию в поисках еды. Это были остатки от группы тех детей, которых 22 октября забрали из турецкого приюта в Мезре и бросили в реку у Изоли[2430].

После отъезда 15 ноября некоторых американских миссионеров власти усилили преследования и потребовали, чтобы американцы сдали им девочек из их учебного заведения[2431]. Что касается подопечных немецкого приюта, его датский директор Дженни Янсен сообщает, что в январе 1916 г. власти направили преподобному Эйманну официальное требование о передаче детей в их распоряжение для того, чтобы «отправить их в места пребывания их родителей». После получения «клятвенных заверений о том, что дети будут доставлены по месту назначения целыми и невредимыми», немецкие сотрудники приюта поручили триста мальчиков приехавшим за ними «специальным агентам»[2432]. Спустя два дня два мальчика вернулись в немецкий приют «в поту от долгого бега» и сообщили своим бывшим заступникам, что «их товарищей сожгли заживо» на расстоянии двух часов пути от Мезре. Янсен признается, что сначала не поверила ни одному слову из этой «невероятной истории», но когда на следующий день она с немецкими монахинями отправилась в указанное сиротами место, она увидела «еще тлевшую черную кучу» и «обугленные скелеты бедных детей»[2433]. Власти безжалостно устраняли последние следы армянского присутствия в регионе.

Мы обладаем очень скудной информацией о судьбе семисот восьмидесяти девяти армян, проживавших в Кебан Мадене, административном центре казы с тем же названием, и в селах Аргован и Ашван[2434]. Сведения об оставшихся в живых отсутствуют. В официальном отчете, составленном, возможно, в сентябре 1915 г., кратко указано, что из казы Кебан Маден было депортировано триста восемь армян[2435]. Отсюда следует, что более чем четыремстам человек было разрешено остаться в казе или, что более вероятно, их уничтожили в их родных селах по указанию каймакама Тевфик-бея, занимавшего эту должность со 2 мая по 1 июля 1915 г.

В горной казе Тепюрке/Пётюрге все шестьсот семьдесят девять армян были сосредоточены в селе Варденик[2436]. Согласно официальной статистике шестьсот двадцать два из них были депортированы летом 1915 г.[2437]. Их отправили в одном конвое по просьбе каймакама Рушди-бея, которого, возможно, специально назначили для выполнения этого задания, так как он пробыл в этой должности всего с 8 июля по 31 октября 1915 г. Учитывая близость этих районов к более населенным казам Арабкир и Эгин, разумно предположить, что их армянских жителей постигла та же участь, что и жителей густонаселенных районов.

В этой сельскохозяйственной казе, расположенной на берегах Евфрата, армяне были сосредоточены в административном центре Арабкире, население которого составляли девять тысяч армян и семь тысяч турок. В казе было еще четыре армянских деревни: Амбрга в окрестностях Арабкира (население 250 чел.), Шепиг (население 468 чел.), Банк (население 129 чел.) и Антшинти (население 510 чел.)[2438]. Как и в других восточных провинциях, армяне занимались торговлей и ремеслами, особенно здесь было развито шёлкоткачество. В сельской местности жили в основном оседлые курдские крестьяне, а управление и администрация находились в руках турок. После погромов 1895 г. приблизительно четыре тысячи армян из Арабкира эмигрировали в Америку и Египет, но поддерживали тесные связи со своей родиной[2439].

Во время всеобщей мобилизации из Арабкира в османскую армию были направлены две тысячи триста из трех тысяч мужчин призывного возраста[2440]. Поданные армянами жалобы указывают, что все военные реквизиции были произведены только у них, в то время как богатых турок они не затронули [2441]. В течение зимы жандармы и полицейские регулярно наведывались в армянские дома в поисках дезертиров и возможности чем-нибудь поживиться. По свидетельству Хачика Кардашяна, 26 апреля 1915 г. арестовали армянских коммерсантов, которые избежали призыва в армию, уплатив выкуп. На следующий день глашатай объявил о том, что люди должны в течение пяти дней сдать хранившееся в их домах оружие. Кардашян также сообщает, что в это время начали ходить слухи о том, что армяне и курды вырезали турок[2442]. Галуст Галоян, в свою очередь, отмечает, что у властей не хватало людей для проведения обысков в домах, поэтому из представителей самых богатых турецких семей были сформированы отряды чете для борьбы с «армянскими коммерсантами», отряды были усилены жандармами, полицейскими, бывшими солдатами и авторитетами из окрестных деревень[2443]. Они начали прочесывать районы и проводить обыски в домах, которые фактически подвергали полному грабежу. Каждую ночь кто-то из этих чете пытал людей, заключенных под стражу к соответствии с установившимся порядком. Поиск оружия давал повод для шантажа жителей, которые иногда предпочитали заплатить взятку, чтобы избежать разорения дома[2444]. Тем не менее только 19 июня из тюрьмы вывели тридцать арестованных мужчин в цепях и конвоировали за пределы города. По официальной версии, их, по просьбе вали, переводили в Мамурет уль-Азиз[2445]. Только позже жители Арабкира узнали, что этих людей привели на берег Евфрата, сгрузили на плот и утопили в реке[2446].

Через два дня 21 июня вторая группа из трехсот мужчин, также закованных в цепи, была отправлена якобы в Малатью, а на самом деле, как и прежняя, исчезла в водах Евфрата. Два последних конвоя, по двести пятьдесят человек в каждом, вышли 23 и 24 июня и разделили участь первых двух конвоев[2447]. Иными словами, к этому времени вряд ли в Арабкире остался хоть один мужчина от восемнадцати до сорока пяти лет. Последними арестовали и отправили вторым конвоем католического священника преподобного Крашяна, помощника предстоятеля отца Корюна и городского врача д-ра Акопа Абраамяна, уроженца Кютахьи и единственного гражданского врача в городе[2448]. Жители ничего не знали о судьбе этих людей, но стали в двадцатых числах июня свидетелями прихода колонны депортированных из Эрзинджана, состояние которых не оставляло сомнений в том, что должно было с ними случиться[2449].

В воскресенье 27 июня глашатай объявил об отправке армян Арабкира в Урфу и о предоставлении им одной недели для распродажи имущества и подготовки к переезду. Распродажа проходила на площади перед супрефектурой под наблюдением правительственных чиновников, а милиция в это время патрулировала городские кварталы в целях предотвращения мародерства[2450]. Несколько пожилых людей предприняли последнюю попытку спасти армянское население Арабкира от депортации: они написали телеграмму, в которой предлагали властям все свое имущество и права собственности, умоляя их о позволении остаться в своих домах. Но каймакам отказался посылать эту телеграмму[2451].

Единственный конвой из Арабкира, в котором было более семи тысяч человек, двести пятьдесят из которых взрослые мужчины, вышел 5 июля 1915 г. под охраной приблизительно ста пятидесяти чете и жандармов[2452]. Через пять часов пути конвой остановили и сообщили депортируемым, что они в случае принятия ими ислама могут вернуться домой. Полиция уже составляла списки семей с их решениями, когда поступил встречный приказ. Руководители иттихадистской организации Арабкира нашли такой выход неприемлемым. Для разрешения возникшей проблемы из Мезре даже прибыл инспектор КЕП (возможно, это был Реснели Назим). По-видимому, у муфтия состоялся с иттихадистами резкий разговор, но он не возымел действия: приказ о депортации получил подтверждение[2453]. В день отправки конвоя дома и магазины депортированных опечатали. Представителей самых богатых семей, в частности С. Чагацпаняна, тщательно обыскали, а затем полиция и некоторые члены местной организации Иттихада подвергли их пыткам с целью получения от них признания о тайниках с деньгами и ценными вещами[2454].

После четырех дней пути командовавший конвоем капитан жандармерии потребовал у депортируемых 8000 турецких фунтов золотом, угрожая в случае неповиновения отдать мужчин на растерзание курдам. Люди собрали и отдали ему драгоценности, а также золотые и серебряные монеты. На шестой день, когда конвой подошел к Евфрату на полпути до Малатьи, депортированные увидели на берегах реки трупы армян из предыдущих караванов[2455]. На седьмой день двести пятьдесят мужчин и мальчиков старше одиннадцати лет отделили от остального каравана и повели вниз к Евфрату в сопровождении всей охраны. Оставшаяся часть каравана продолжила путь под присмотром курдов, пока не добралась до моста Кирк Гёз («Сорок сводов»)[2456] через Тома Чай, северный приток Евфрата. Это был один из центров истребления, действовавший под контролем начальника эвакуации (Sevkiyat memuri). Здесь чете, иногда переодетые в форм жандармов, а иногда без формы, перевозили группы ссыльных на другой берег реки Через этот пункт в основном шли караваны с берегов Черного моря или из вилайетов Ангора и Сивас. По обеим сторонам Тома Чае можно было увидеть сотни полузахороненных трупов. На вершине перед караульный постом отдыхали несколько тысяч депортированных, почти одни женщины и дети. Эта был караван из городских жителей Сиваса находившихся в пути уже тридцать дней[2457]. Охрана прибыла немного позже и заняла свои посты вокруг стоянки, как она делала каждые вечер, «чтобы курды не напали» на депортированных. На рассвете было объявлено с возвращении в караван «мужчин». На деле же это оказалась кучка из приблизительно тридцати мальчиков в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет, которых накануне вместе со взрослыми мужчинами якобы переправили на лодках в Харпут. Немного погодя жандарм рассказал, что их расстреляли и бросили в реку[2458].

На восьмой день, когда караван из Арабкира был на расстоянии менее четырех часов пути до Малатьи, охрана направила его на юг в обход города. Этой ночью был инсценирован налет курдов, что дало возможность офицерам из охраны потребовать у людей дополнительного «вознаграждения» за предоставленную защиту. На десятый-одиннадцатый день караван снова отправился на восток к Евфрату. К моменту, когда он достиг села Фырынджилар, находившегося на расстоянии около трех часов пути к юго-востоку от Малатьи, он потерял уже четверть своего состава. В селе скопилась огромная масса народа из недавно прибывших караванов из Токата, Амасьи, Акна, Самсуна, Трапизона и Сиваса[2459].

Территория была покрыта разлагающимися трупами, от которых исходило ужасное зловоние. Пожилой турок объяснил нашему свидетелю, что самое плохое начнется на следующий день, когда караван отправится по «маршруту смерти», проходившему по другой стороне вершин Малатья Даглари[2460]. Многие торговцы, привлеченные таким количеством караванов, открыли в селе Фырынджилар магазин, где продавалось все, что угодно, но по непомерным ценам. Галоян также заметил, что здесь наготове стоял батальон «жандармов» во главе с мудиром, регулярно получавшим приказы по телефону[2461]. Это был командный пункт Специальной организации, где происходила координация отправки конвоев по «маршруту смерти», наш свидетель, кроме того, отмечает, что «жандармы» достаточно вежливо приказали депортированным оставить здесь свои вещи, поручив их комиссии, ответственной за «военные контрибуции» (teklif-i habriyye). По его оценке, у подножия гор скопилось от восьмидесяти до ста тысяч человек[2462].

На двенадцатый день 16 июля власти приказали семьям отдать в их распоряжение девочек в возрасте до пятнадцати и мальчиков до десяти лет. Их должны были поместить в приют, специально открытый для них в Малатье. От трех до пяти тысяч детей погрузили на повозки и увезли. По мнению Галояна, некоторых из них отловили в ходе предыдущих рейдов[2463].

Конвои по очереди направлялись в ущелье за селом Фырынджилар, где находилось одно из главных полей смерти Специальной организации. Здесь всем заправляли депутат парламента от Дерсима Хаджи Балош-заде Мехмед Нури-бей и его брат Али-паша. В их подчинении были два курдских главаря племени решван Зейнел-бей и Гаджи Бедри-ага со своими отрядами чете[2464].

Кардашян, один из семнадцати военных рабочих, трудившихся в казармах Арабкира, которым разрешили остаться в городе после депортации армянского населения благодаря благосклонному отношению офицера Гусейна, видел, как через Арабкир один за другим следовали конвои с депортированными из Эрзурумской и Трапизонской провинций. Он также сообщает, что этот старый офицер не стал наживаться на конвоях, «как другие турки»[2465]. Проходя через Арабкир, конвои оставляли за собой погибших, а также брошенных на произвол судьбы детей. Кардашян указывает, что в связи с этим власти решили открыть «приют», который больше походил на «бойню для детей». Ежедневно в течение нескольких недель его существования оттуда увозили около пятидесяти трупов. После его закрытия оставшихся в живых детей якобы направили в приют в Малатье, а на самом деле их отвели на мост Кирк Гёз и бросили в Тогму[2466]. Но более всего курсанта Кардашяна поразил конвой из Эрзурума, перемещавшийся на повозках, оснащенный палатками и в сопровождении хорошо вооруженных жандармов. Он про себя подумал, что эти люди, несомненно, были хорошо защищены в пути и являлись странным исключением в том потоке горя и отчаяния, который проходил через Арабкир[2467].

Далее Кардашян отмечает, что каждый раз, когда очередной конвой проходил через Арабкир, власти старались зарегистрировать всех, у кого были разрешения на поселение там, с целью возмещения мастеровых людей, отсутствие которых стало заметным после депортации из города армянских жителей. Правда, разрешения на жительство, которые им выдавали, были действительными лишь в течение нескольких недель. Таких мастеров регулярно отсылали в «Урфу»[2468]. Наш свидетель сообщает также о слухах, которые начали распространяться в Арабкире к концу лета, о том, что «правительство высылало армян в ссылку, но курды вырезали их по пути». Такие слухи должны были вызвать раздражение у курдов и настроить их против армян, искавших у них спасения [2469].

Кампания по уничтожению армянского населения в казе Арабкир была, без сомнения, развернута каймакамом Хилми-беем, который был назначен на эту должность 2 марта 1915 г. (и 19 декабря того же года, переведен в другое место). Ему оказывали поддержку такие правительственные чиновники, как начальник жандармерии Кадри-бей, комиссар полиции Хоршид-бей, регистратор (nufus memuri) Мехмед-эфенди, начальник телеграфного отделения связи Решид-бей и начальник почтового отделения Бекир-эфенди[2470]. Но нам также известно, что в этом провинциальном городе значительное, если не сказать решающее, влияние имели лидеры Иттихада, которые был набраны из рядов местной знати[2471]: адвокат Риза-эфенди, землевладелец Нагиб Хамди-эфенди, бывший начальник телеграфного отделения связи Шакир-бей и священнослужитель молла Ахмед-заде Тевфк Эфенди. Эти люди, по меньшей мере, были связаны с процессом принятия решений и старались заручиться поддержкой турецкого населения в пользу политики правительства младотурок. Среди самых известных преступников против армянского народа можно назвать: Деребейоглу Али-эфенди, Чуши Агаси Мустафу, Шеирли Мехмед-бея, Пашеки-заде Луфти-бея, Кучубей-заде Мехмед-бея, Кучубей-заде Тевфик-бея, Кучубей-заде Хаджи-бея, Параджукли Хаджи, Мехмеда-эфенди, Хиранли Бекира, Шотигули Мустафу-эфенди и нескольких «полицейских»: Селамли-заде Шериф-ага, Денизле Фазли, уроженца Малатьи Бекира, Османа Мехмеда, Шабана, Этхема из Мехмеда из Шейлера[2472]. Согласно данным упомянутого выше отчета, представленного министру внутренних дел осенью 1915 г., из Арабкира было выслано восемь тысяч пятьсот сорок пять армян[2473].

В казе Эгин/Акн, по всей территории которой проходил Евфрат, в 1914 г. было двадцать пять армянских городов и сел с общей численностью армянского населения 16 741 человек. Население административного центра, известного как Акн по-армянски и переименованного в Эгин, было смешанным и состояло из 7720 армян и приблизительно шести тысяч турок[2474]. Главными занятиями были виноделие и кожевенное ремесло. В этом горном районе, села которого располагались, главным образом, на склонах возвышающихся над Евфратом гор, не хватало пахотной земли, и его уроженцы столетиями уходили в другие места в поисках работы. Так, многих армянских выходцев из Акна можно было встретить среди банкиров и ювелиров в столице Османской империи, а также среди высокопоставленных правительственных чиновников. Самыми известным государственным деятелем из акнских армян был Габриэль Норатункян, который с 1912 по 1913 г. находился на посту министра иностранных дел в последнем либеральном османском правительстве.

Первые беспричинные аресты в казе произошли 22 апреля. В этот же день глашатай объявил об обязательной сдаче оружия властям. За этим приказом последовали систематические обыски и новые аресты[2475]. По сведениям нашего очевидца, в течение двадцати часов только в одном Акне арестовали двести сорок восемь человек. То же самое одновременно происходило и в селах казы[2476]. По окончании этой первой фазы насилия власти уже по известному сценарию 1 июня приступили к выполнению второй части своего плана, а именно арестовали помощника прелата отца Петроса Каряна и еще тридцать известных горожан, включая налогового инспектора Срапиона Папазяна, члена районного совета Маркоса Нарляна, директора армянского приюта Мартироса Семеряна, а также Б. и Г. Дирадурянов, Г. Вардапетяна, Б Ханаряна, К. Ардзруни, Аветиса Балушяна, Аветиса Гананяна и д-ра Саага Чолакяна. Этих арестованных и еще девяносто других мужчин сразу отправили в Кебан Маден, погрузили на плот и утопили в Евфрате[2477]. Но Акн ничего не знал об их судьбе.

7 июня глашатай объявил о расширении границ призывного возраста, который теперь включал лиц мужского пола от шестнадцати до восемнадцати и от сорока пяти до шестидесяти лет. Это была новая хитрость властей, придуманная для истребления армянских мужчин. В результате было «мобилизовано» четыреста человек, которых под конвоем связанными по пять человек отвели в три места на берегу Евфрата и сбросили в реку. Поскольку годом раньше в Акне уже проводилась призывная кампания, здесь практически не осталось взрослых мужчин, за исключением нескольких стариков[2478].

В конце июня вышел приказ о депортации. Правда, власти объявили о намерении оставить в своих домах семьи, согласившиеся принять исламскую веру. Почти пяти процентам населения удалось избежать депортации таким образом[2479].

Были сформированы три конвоя. Первый включал сельское население. Во второй входили люди из окрестностей Акна и одного из городских кварталов. Третий и последний был составлен из остатков армянского населения Акна, в целом около 7700 человек[2480]. Он вышел 5 июля в сопровождении тридцати «жандармов» под командованием Халиля Чавуша[2481]. Сразу после отправки конвоев все дома и лавки на базаре опечатывались.

Наш главный свидетель, 17-летний юноша по имени Левон Погосян, вышел из Акна с последним конвоем и шел с ним до самого Фырынджилара, куда четыреста уцелевших подконвойных из его партии добрались за двадцать семь дней, т. е. приблизительно 1 августа 1915 г.[2482]. Рассказ Погосяна позволяет нам проследить, как день за днем людей из каравана уничтожали и подвергали методичному грабежу. Так, он отмечает, что в самый первый раз, когда подконвойные разбили лагерь, были похищены молодые привлекательные женщины, а с семей собрали по 2070 турецких лир золотом в уплату «за защиту от курдов». Через неделю в конвое уже оставалось менее тысячи человек[2483]. От обезвоживания, недоедания и истощения погибали самые юные и самые старые члены каравана. Нередкими были и самоубийства, главной причиной которых, без сомнения, было отчаяние. Но среди решивших покончить с жизнью было также много молодых женщин, которые предпочли погибнуть в водах Евфрата, чем отдаться насильникам. Матери тоже часто отказывались подчиниться воле своих мучителей и убивали себя и своих детей.

Погосян также отмечает, что из Акна до моста Кирк Гёз через Тома Чай можно было добраться за четыре-пять дней, в то время как их караван находился в пути двадцать четыре дня. Вероятно, сопровождающим приказывали искусственно продлевать маршруты и нахождение в пути с целью увеличения людских потерь. Предоставленное Погосяном описание пересыльного лагеря в Кирк Гёзе дает основания предполагать также, что огромная скученность депортированных на территории вынуждала власти «менять маршруты» конвоям. Он пишет: «Там проходил целый людской поток, состоящий из жителей всех городов Турции: тысячи людей, из которых ежедневно умирали от четырехсот до пятисот человек»[2484].

Некоторые подробности из описания Погосяном жизни лагеря просто шокируют. В частности, он вспоминает, как в лагерь пришли двенадцатилетние турецкие и курдские мальчишки, чтобы выбрать себе девочек для утех[2485]. Скорее всего, крайняя жестокость, развязанная правительством младотурок, сняла все запреты и дала волю сдерживаемому в обычных условиях поведению до такой степени, что дети решили, что могут делать с этими девочками, все что захотят, потому что те входят в категорию людей, официально объявленных вне закона.

Среди правительственных чиновников, причастных к совершенным в Акне преступлениям, в первую очередь следует назвать каймакама Асим-бея (занимавшего эту должность с 23 июля 1913 г. по 15 октября 1915 г.) и начальника жандармерии Абдулкадир-бея, отвечавшего за отправку всех конвоев и местные массовые убийства мужчин Асиму и Абдулкадиру оказывали поддержку лейтенант жандармерии Арнавуд Мустафа лейтенант жандармерии Мустафа-бей и начальник полиции Хуршид-бей, проводившие аресты, пытки и обыски. Местная организация Иттихада, в которую входили Нурзаде-оглу Бекир Чавуш, Муса Реджебоглу Муса Абджугали Мустафа и член регионального совета вилайета д-р Шериф, отличилась показательным проведением антиармянской пропаганды, в ходе которой они зорко следили за выполнением разработанной их партией программы истребления армянскогс населения и создали комиссию по оставленной собственности во главе с Тевфик-беем и его помощником Ахмед-беем, отцом Тавтили Яшара и Тевфика[2486].

Среди тех, кто играл особенно заметную роль в массовом истреблении людей из Акна и окрестных сел были: Хаджи Мехмед Келешага-заде, Хаджи Хасан-заде, Ибрагим-ага, Джемал Хасан-заде Осман-ага, Акракли Садик Чавуш, Паракоч Омер-ага, Хезинин Кель Ахмед-ага, Дарадаган-заде Халид-ага, Курд Али-ага, Хель Хаджи-заде Мехмед-ага, Кёр Хаджи-ага, Осман-ага, Хаккы-ага, Баба-оглу Али-ага, Арсланоглу Мехмед-ага, Курд Османоглу Реджеб-ага, Чисеноглу Мевлуд-ага, Богойи Хасаноглу Мехмед-ага, Ибологлу Яшар-ага, Исмаил Агаоглу Мемо и Село и трое его сыновей[2487]. Среди этих преступников были лишь отдельные представители курдской знати. Согласно сведениям Армянской патриархии в Константинополе, в конце 1918 г. в турецких семьях Акна росли приблизительно четыреста армянских детей. Кроме них, в живых остались девятьсот армян, половина из которых были сельским жителями казы[2488].

Депортации и погромы в санджаке Малатья

Ранее уже упоминалось о том, что санджак Малатья играл ключевую роль в истреблении конвоев с армянскими ссыльными, которые приходили сюда с четырех сторон Малой Азии. Отсюда естественным образом следует, что сам город Малатья был координационным центром в созданной правительством младотурок системе. В городе проживал только один иностранец, немецкий пастор Ганс Бауернфейнд, который возглавлял учреждение для слепых под покровительством «Немецкого союза помощи христианским деяниям на Востоке». Бауернфейнд был очевидцем событий и вел дневник, в котором описал их[2489]. Патриот и сторонник германо-турецкого альянса, он сначала скептически отнесся к происходящему и назвал мэра Малатьи «сумасшедшим», когда тот объяснил ему, что на самом деле скрывается за успокаивающими рассуждениями властей. И все-таки ему пришлось признаться, что он «от начала и до конца был самым жестоким образом обманут». Его весьма точное описание событий дает нам возможность проследить предварительную стадию геноцида, начиная со второй мобилизации до реквизиций и с арестов мужчин до их уничтожения, с такими мельчайшими подробностями, которых не встретишь при изучении других регионов.

Что представляла собой Малатья накануне войны? Начнем с того, что это был самый крупный город в вилайете Мамурет уль-Азиз с общей численностью населения от тридцати пяти до сорока тысяч человек, в том числе пятнадцатью тысяч армян[2490]. Хотя армяне были в меньшинстве, экономическое развитие региона, славившегося своими текстильными изделиями, красками, коврами и золотыми украшениями, в основном зависело от них. Следует добавить, что они еще получали постоянные денежные средства от уехавших в Соединенные Штаты армянских эмигрантов. Все это закончилось с началом войны[2491]. Если рассматривать население окрестностей Малатьи, тысяча четыреста армян все еще жили в Мелитине или в том, что осталось от этого древнего города, а также в селах Ког Лур (население 150 чел.), Ордуз (население 400 чел.) и Чермек (население 67 чел.). Погромы 1895 г. Малатью практически не коснулись, чего нельзя сказать о сельской местности, где были уничтожены едва ли не все армяне[2492].

Во время всеобщей мобилизации значительная часть армян Малатьи освободилась от военной службы, заплатив выкуп. Была создана комиссия по «военным контрибуциям» (teklif-i habriyye), сразу приступившая к реквизициям, которые один армянский источник описал как «разграбление» фактически только армянской собственности[2493]. Эти операции наряду с ростом цен на продукты питания стали одной из причин быстрого обнищания армянского населения. Из-за тяжелых условий, а прежде всего из-за эпидемии тифа, разразившейся в 3-й армии в феврале 1915 г., участились случаи дезертирства, сначала среди курдских новобранцев, а затем и среди армян и турок. Как утверждает армянский источник, больше дезертиров было среди турок, но дисциплинарные меры были направлены прежде всего на армян. Так, были сожжены дома, в которых жили семьи двух армянских дезертиров, а их самих вернули в казармы[2494]. Вскоре после этого почтовое министерство запретило переписку на армянском языке. 19 апреля разоружили армянских новобранцев[2495]. Тем не менее в мае власти начали призывать мужчин из возрастных групп, которые раньше не трогали, в частности 18-летних и 19-летних, а также от сорока шести до пятидесяти лет[2496] и отправлять их в трудовые батальоны на дорожные работы между Малатьей и Харпутом, в трех часах пути на север[2497]. Османское информбюро объявило, что «армянские мятежники устроили диверсии на горных перевалах, и это затруднило продвижение солдат». Совершенно очевидно, что мусульманское население принимало эти заявления за чистую монету, что поднимало градус напряженности в городе[2498].

4 мая Бауернфейнд написал: «По-видимому, правительство совершенно утратило доверие к армянам»[2499]. Очевидец событий в Малатье Ованес Хангларян, в свою очередь, отмечает, что полиция устраивает обыски в армянских домах с целью конфискации писем, газет и любых печатных документов на армянском языке. Обладателей таких материалов объявляют подозреваемыми, арестовывают и заключают в тюрьму[2500]. Бауернфейнд сообщает об аресте молодой протестантки Вероники Бонапартян за то, что у нее нашли «армянские песни, сочиненные ее пастором и написанные его рукой»[2501]. Как и везде, первая фаза заключалась в коллективном обвинении всех армян. За ней 20 мая последовало объявление о сдаче властям хранившегося в домах оружия «в целях самообороны государства»[2502]. После этого указа город захлестнула вторая волна обысков, которая, в свою очередь, обеспечила основу для ареста еще большего числа мужчин. 22 мая взяли под стражу всех армянских правительственных чиновников, а также других известных лиц, включая армянского помощника архиепископа, членов районного совета, лидеров политических партий и некоторых состоятельных людей[2503].

Второй этап гонений получил дополнительный импульс с приездом в Малатью инспектора КЕП Бошнак Реснели Назим-бея. Он остановился у депутата парламента Хашим-бея, богатого землевладельца, жившего неподалеку от немецкой миссии[2504]. По свидетельству судьи военного суда Малатьи капитана Фазиля, инспектор организовал в доме Хашим-бея собрание, на которое созвал всех городских лидеров младотурок[2505]: члена регионального совета Талаат-бея, Хаджи Чакирдегина-эфенди (впоследствии похоронившего заживо несколько сотен детей), сыновей Хашима Мехмед-бея и Фаик-бея, депутата парламента от Малатьи Эшаф-бея и коммерсанта Мехмеда-эфенди[2506]. Реснели Назима, конечно, также интересовало отношение к происходящему немецкого резидента в Малатье, которому он тоже уделил время. Бауернфейнд описывает его как «самого приятного, хорошо образованного и мужественного представителя турецких властей, которого я когда-либо видел». Это указывает на то, что боснийцу удалось очаровать немецкого священника[2507]. С визитом Назима, несомненно, связано внезапное увольнение мутесарифа Наби-бея, произошедшее 3 июня, и его временное замещение Васифи-беем, каймакамом села Акчадаг/Арга[2508]. Вероятно, Назиму не понравилось, что Наби не проявляет должной инициативы. Но также возможно, что мутесариф стал жертвой интриг местных кругов младотурок. В любом случае, у нового префекта Решид-бея[2509], прибывшего из Стамбула 20 июня, было преимущество: он был курдом, что немаловажно для региона с преобладающим курдским населением. Следует еще отметить, что власти приблизительно 6 июня освободили из тюрьмы уголовников, чтобы включить их в отрядов чете. Отзываясь об этих нерегулярных силах, немецкий священник пишет, что «сначала был удивлен тем, что этим людям немедленно выдали оружие, хотя они были грабителями и убийцами»[2510]. Без всякого сомнения, этот отряд Специальной организации формировался по прямой инициативе Реснели Назима. Трудно представить, чтобы временно исполняющий обязанности мутесарифа мог распахнуть тюремные ворота без приказа сверху. Однако в партийно-государственной системе того времени инспектор КЕП не просто обладал полномочиями для этого, но также обладал правом на создание таких отрядов. Тот факт, что командиром этого отряда (который, как мы увидим дальше, сыграл ведущую роль в массовых убийствах) был назначен Мехмед-бей[2511], сын депутата парламента и лидера местной организации младотурок Хашим-бея, подтверждает, что эти нерегулярные формирования не подчинялись никаким властям, кроме Специальной организации. 9 июня перед отъездом Реснели Назима в Харпут в школьном дворе состоялась церемония прощания при участии всех влиятельных граждан Малатьи. Она демонстрирует степень влияния младотурок или даже страх, внушаемый ими провинциальной знати. Как пишет Бауернфейнд, Назим в качестве прощального жеста продемонстрировал аудитории «копию дешевого низкопробного издания с иллюстрациями большого количества винтовок, бомб и аналогичных предметов, якобы обнаруженных в домах армян из Кухареа [возможно, Кютахья], Диарбекира и т. д.». Временно исполняющий обязанности мутесарифа увенчал речь Назима последним штрихом, когда сообщил немецкому священнику, что накануне «в Мезре было обнаружено около пяти тысяч бомб»[2512]. Возмутительный характер обвинений не уступал творимому властями насилию.

Требование сдачи оружия вызывало у армянского населения Малатьи серьезные затруднения. С началом войны они добросовестно выполняли свой долг османских подданных в надежде, что власти оставят свои тайные подозрения. Но когда дело дошло до сдачи оружия, встал вопрос о намерениях правительства в отношении армян: если они сдадут оружие, у них не будет никакой возможности защищаться. Это воскрешало в памяти резню 1895 г., которая, конечно, никогда не отпускала армян. Заточенные в тюрьму армянские лидеры были очень обеспокоены этой проблемой. Эти люди, ежедневно подвергаемые крайне изощренным пыткам, посовещавшись, приняли решение сделать властям следующее предложение: если их отпустят, они соберут и доставят властям оружие армян. 27 или 28 мая четверых из них отпустили. Среди них был лидер дашнаков в Малатье аптекарь-протестант Хоеров Кешишян. Остальные остались за решеткой. Армяне, без сомнения, передали властям все свое оружие[2513] (под «оружием» здесь понималось все — от охотничьих ружей до более или менее современных винтовок). Те, у кого не было оружия, «тайно покупали ружья на случай, если их будут требовать под угрозой заточения в тюрьму или наказания дубинками»[2514]. Проще говоря, правительство стремилось нейтрализовать армянское население, которое, со своей стороны, имело сомнения относительно истинных намерений властей. Обвинения армян в заговоре, которые более или менее официально распространялись среди населения, слишком хорошо вписывались в стратегию младотурок, чтобы восприниматься всерьез. С другой стороны, само собой разумеется, что здесь, как и в других местах, армянских лидеров волновал вопрос самообороны. Но, вероятнее всего, стратегия постепенного подрыва сил армян сделала возможность сопротивления практически неосуществимой.

Как свидетельствует дневник Бауернфейнда, с 27 мая начались аресты людей из всех слоев населения[2515]. Хангларян, в частности, упоминает аресты подростков, стариков, а также ремесленников и базарных торговцев. В результате к концу мая в заточении находились уже тысяча триста мужчин[2516]. Служащий правительственного финансового управления (muhasebeci), близкий друг Бауернфейнда, живший напротив тюрьмы, где держали арестованных армян, просил немецкого священника взять его на несколько дней к себе, так как не мог долее выносить криков от побоев, первой жертвой которых стал «пожилой» католический священник[2517] Степан Багдасарян[2518]. Палачи требовали от заключенных признания, где они прятали «динамит, бомбы, запасы оружия и пушки»[2519]. Шесть недель спустя Бауернфейнд выразил сомнение в том, «что все эти рассказы о бомбах и погромах были основаны на правде». «Армяне здесь, — продолжал он, — не сделали ничего, что могло бы беспокоить правительство»[2520]. По свидетельству Хангларяна, власти в конце концов представили сто четырнадцать «нелегальных» ружей и пистолетов, разложили их рядом с «оружием из казарм», сфотографировали все это и отправили фотографии в Стамбул. Разумеется, «они не нашли бомб»[2521], которые, казалось, были их навязчивой идеей. Ко времени окончания кампании по конфискации оружия под пытками погибли шестьдесят армян, включая Манука Хантсяна, Хосрова Кешишяна и Наполеона Бонапартяна [sic], который из-за пыток выбросился с верхнего этажа тюрьмы[2522].

На основании имеющихся источников можно сделать вывод о том, что сразу после сбора оружия власти перешли к выполнению третьего этапа своего плана, т. е. систематической ликвидации мужчин, как призывников новых возрастных групп от 18 до 19 и от 45 до 50 лет, мобилизованных в мае и отправленных на дорожные работы в Харпут в составе трудовых батальонов (им дали некоторую отсрочку)[2523], так и тех мужчин, которые были арестованы в конце мая или начале июня и заключены в центральную тюрьму Малатьи. Теперь речь шла не о пытках, а о массовых казнях. 16 июня Бауернфейнд записал в своем дневнике: «Сейчас мы признаем как установленный факт то, что заключенные в тюрьмах умирают, и их тайно хоронят. С другой стороны, мы не верим, что правительство содействует их смерти… Сейчас нам стало известно, где они хоронят людей». Первые жертвы были по недосмотру захоронены в юго-западной части территории, принадлежавшей немецкой миссии, в вырытой за ночь общей могиле[2524]. Повторение этих бесчеловечных ночных сцен и исходившее от гниющих трупов зловоние, наконец, разбудили совесть немецкого пастора, и он попросил у нового мутесарифа Решид-бея «тайной встречи». Рассказ Бауернфейнда об этой «двухчасовой беседе по армянскому вопросу» меняет его первоначальные сомнения по поводу намерений властей в отношении армянского населения. Он сообщает, что мутесариф послал полицейского (saptieh) осмотреть прилегающий к миссии участок с общими могилами. Объяснение которое он получил (что «кто-то похоронил там свою лошадь»), едва ли могло быть достоверным. Поэтому Решид-бей прибег к другой стратегии: он сказал преподобному, что «не в его власти изменить положение вещей», установившееся «до его назначена эту должность и что он не утверждал, будто до него не было совершено ничего противозаконного». Решид-бей сказал, что убийства были совершены «по наущению некоторых богатых людей», более того, что его предшественник «сделал кое-что, чтобы помочь [заключенным] умереть». После этих признаний Решид торжественно заявил, «что до тех пор, пока он будет находиться на этом посту, подобные незаконные действия не повторятся»[2525].

После встречи с этим хорошо образованным, недавно присланным из Стамбула мутесарифом у пастора состоялась беседа с еще одним важным лицом, градоначальником (belediye reisi) Мустафой-ага Азизоглу, который не делал секрета из своего неодобрения применяемых к армянам мер и часто передавал информацию о преступлениях властей. Так, на следующий день после визита Бауернфейнда к Решид-бею градоначальник рассказал ему, что «в шести могилах были тайно захоронены более сотни тел». Ему также стало «достоверно» известно, что 11 июня 1915 г. недалеко от села Пирот были убиты тысяча двести армянских военных рабочих, занятых на дорожных работах в Джифтлике, расположенном на берегу Евфрата между Малатьей и Джоглу. Преступление совершил базировавшийся в Ташпинаре отряд чете, который был недавно сформирован по приказу Хашим Бей-заде Мехмеда, сына депутата парламента Хашим-бея[2526]. Этот же отряд в ночь на 13 июня ликвидировал в присутствии Хашима второй контингент военных рабочих из Малать. Двести четырнадцать из них зарубили ножами и топорами в каменоломне Таш Тепе, после чего сбросили их тела в карьеры. Еще семьдесят четыре человека убили в Кызыл Гёле, в полутора часах пути от Таш Тепе, где их тела сбросили в водоем для разведения рыбы[2527].

По городу поползли слухи о первых массовых убийствах. Хангларян отмечает, что властям пришлось приложить немалые усилия, чтобы приостановить их и оставить людей в неведении. 26 июня власти, наконец, объявили приказ о депортации армянского населения в течение трех дней. Однако на следующий день было объявлено, что депортации не подлежат семьи молодых людей, добровольно вступивших в трудовые батальоны. Записалось четыреста молодых людей младше восемнадцати лет. Их разделили на три группы. Первая группа из Индере, что в часе пути от Малатьи, должна была снабжать водой казармы в Малатье. Вторую отправили на строительство здания для городской организации комитета «Единение и прогресс». Третья шила обмундирование в мастерской некоего османа[2528]. Есть все основания думать, что этих юношей завербовали для того, чтобы удалить из города. Более того, произошедший 1 июля случай показывает, что власти хотели до начала депортации убедиться в отсутствии возможности самообороны со стороны армян. В тот день армянские кварталы окружили конные отряды, которые начали имитировать нападение, очевидно, чтобы понять, будет ли вооруженный отпор. Отпора не было[2529].

За ликвидацией военных рабочих последовала расправа с мужчинами, еще остававшимися в тюрьме Малатьи. 2 июля Бауернфейнд записал в своем дневнике: «Случилось самое страшное: резня». Он еще раз попросил встречи с мутесарифом и, по его словам, мог говорить с ним «более откровенно», т. к. они были одни. Тем не менее Решид-бей начал пересказывать ему ложную версию о судьбе стюарда миссии, армянина. В конце он, однако, перешел на доверительный тон: «Никому не говорите: они убили Карапета и не только его, но еще триста других людей прошлой ночью и еще сто восемьдесят позапрошлой. Всех их отправили в Индару [Индире] и там. Мне не хватило мужества спросить, задушили их или расстреляли»[2530]. Откровение мутесарифа должно было создать впечатление, что он не замешан в убийстве «всех заключенных, иначе говоря, почти всех мужчин», находившихся в тюрьме[2531]. Но Бауернфейнду было известно, что «на языке действующих условных обозначений» «отправлены по месту назначения» означает «убиты» и что «здесь все происходило по тому же сценарию, как и в Мезре, Сивасе, Эрзуруме, Джесаре и т. д. Должно быть, сверху поступил приказ, конечно, тщательно подготовленный. Поэтому нас уже давно не посещали турки… Нас гнусно обманули и предали с дьявольски злым умыслом и коварством»[2532]. 5 июля немецкий священник выразился еще яснее: «Особую боль нам причиняет то, что наши “союзники и братья” предали нас самым подлым и отвратительным образом. Это предательство… разрушило наше доверие к правительству»[2533].

По сведениям, собранным градоначальником Мустафой-ага Азазоглу, «в течение двух предшествующих недель было уничтожено более двух тысяч армян. Большинство из них убиты и похоронены в Индере… Таш Тепе и поблизости от Кюндебега»[2534].

В других провинциях завершение массового уничтожения мужчин, как правило, означало начало депортации. Почему же тогда депортация в Малатье началась только в середине августа? Отсрочку в несколько дней можно было бы объяснить тем, что этой префектуре предназначалась роль бойни. Она должна была в первой половине июня выдержать массовое прибытие караванов депортированных с запада и севера. Но это не могло стать причиной для отсрочки на почти шесть недель. Бауернфейнд был убежден что мутесариф «делает все возможное, чтобы оставить дома женщин»[2535]. Но он не знал, что этот «акт гуманизма» был вызван желанием заполучить от армян крупные суммы денег для личной выгоды, как нам стало известно из представленного военному суду 25 ноября 1915 г. отчета о следствии по делу «о незаконных доходах мутесарифа Малатьи Решид-бея»[2536].

В июле и начале августа Бауернфейнд наблюдал непрерывный поток караванов с севера и запада. 12 июля он увидел первый караван из Сиваса, состоявший из двух тысяч человек, а затем конвой из Мезре и его окрестностей, включавший от трех до четырех тысяч депортированных[2537]. 17 июля он наблюдал, как проходил караван из двух тысяч крестьян Сивасского региона. Садовник-турок сказал ему, что этот караван еще полчаса будет идти на север до места, где «вырыта большая могила». «Там они все и “останутся”»[2538], сказал садовник. 21 июля «еще одна или две тысячи» людей, также из Сиваса, разбили лагерь вдоль дороги[2539]. 22 июля десять тысяч депортированных из Сиваса подошли близко к Малатье, но были перенаправлены в сторону равнины Фырынджилар[2540]. 29 июля от десяти до пятнадцати тысяч человек, пришедших с севера, остановились недалеко от миссии[2541]. 30 июля Бауернфейнд увидел конвой, «включавший от одной до полутора тысяч» депортированных с северо-запада. В один день 1 августа он встретил два каравана из Сивасского региона по тысяче и две тысячи человек, соответственно[2542]. И наконец, 3 и 4 августа немецкий пастор увидел караван, в котором шла тысяча депортированных, и еще один «не кончавшейся в течение двух часов»[2543].

Безусловно, все эти пришедшие по дороге из Сиваса колонны представляли только часть всех конвоев, прибывавших в район Млатьи. Хотя все караваны проходили через мост Кирк Гёк, многие обходили город Малатью и направлялись прямо на равнину Фырынджилар. Более того, вследствие изоляции в которой оказалась немецкая миссия, и очевидного незнания окружающей среды немецкий священник не смог изучить ситуацию со всех сторон. После первого шока, вызванного массовым убийством мужчин, ему еще понадобилось некоторое время, чтобы осознать значение проводимых депортаций. В своей записи от 22 июля он сообщает о своем состоявшемся накануне разговоре с градоначальником Мустафой-ага, отмечая, что «в нем снова проявилось отсутствие способности делать правильные выводы, он заявляет, что Малатья является ловушкой, что людей сгоняют сюда отовсюду, чтобы убить, что никто из них никогда не доберется до Урфы, и т. д.»[2544]. Очевидно, Бауернфейнду было трудно принять суровую действительность создавшегося положения, хотя он уже отмечал, что проводимые властями операции приняли «форму масштабного легального убийства, представленного общественности как патриотическая необходимость и узаконенного, при крайне малом для этого основании, ссылками на немецкий пример в Бельгии»[2545]. Вскоре после этого он задался вопросом, «учитывалось ли это при проведении всех конфискаций оружия»[2546].

Наблюдения священника подтверждает и дополняет армянский свидетель. Описывая одновременное прибытие 12 июля первого конвоя из Сиваса и конвоя из Мезре, Ованес Хангларян сообщает, что «поприветствовать» депортированных из второго конвоя вышли мутесариф, знатные турки и отряд чете в полном составе. Конвоируемых тщательно обыскали и отобрали у них вещи, после чего отвели на площадь перед казармами где оставшихся мужчин отделили от остальных и заперли в гарнизонной тюрьме, а мальчиков младше десяти лет оставили в городе. Наш свидетель, который в то время находился в одном из трех батальонов, сформированных из юношей в конце июня, на следующее утро увидел, что обитателей тюрьмы за ночь эвакуировали[2547]. Караван из Сиваса, прибывший через два часа после каравана из Мезре, теперь почти полностью состоял из женщин, стариков и нескольких юношей. Он в течение нескольких дней оставался в караван-сарае на рынке, где большинство женщин подверглись насилию[2548]. Хангларян не дает подробного описания всех последующих конвоев, но отмечает, что они, как правило, не заходили в Малатью, а шли по дороге, ведущей на равнину Фырынджилар, где недалеко от моста Кирк Гёз подвергались грабежу[2549]. Вполне вероятно, что из-за большого скопления депортированных и, возможно, из соображений гигиены власти в середине июля отказались от провода депортированных через город. С другой стороны, они решили собрать в Малатье девочек младше пятнадцати и мальчиков младше десяти лет. 16 июля они отобрали в Фырынджиларе[2550] первую группу малолетних ссыльных, которая, по некоторым оценкам, содержала от трех до пяти тысяч детей. Такие отборы продолжались всю вторую половину июля и начало августа. По свидетельству Хангларяна, детей в то время разместили в пяти городских армянских апостольских церквях, а также в протестантской церкви, армянских школах и в нескольких больших домах под присмотром еще остававшегося в городе армянского населения. Всего отобрали более четырех тысяч детей, самым удачливым повезло некоторое время пожить в армянских семьях. Туркам и курдам официально разрешалось выбирать себе детей. Освободившиеся места быстро заполнялись новыми детьми из следующих конвоев.

В общей сложности через «приюты» в Малатье прошли сорок тысяч детей[2551]. Бауернфейнд, в дневнике которого вспышки прозрения перемежаются с провозглашениями веры властям, пишет, что этих детей «матери добровольно передали правительству. Таким образом, это следует рассматривать как акт социальной благотворительности»[2552]. Действительность же была гораздо более жестокой, чем ему хотелось думать. По словам очевидцев, у импровизированных заведений, в которых власти надеялись воспитать «настоящих турок», никогда не было средств для содержания их подопечных, санитарные условия в них были катастрофическими, дети страдали от хронического недоедания.

К тому же многих детей унесла страшная эпидемия. Инфицированных детей и трупы умерших сбрасывали без разбора в общие могилы в Гёз Тепе. На их место немедленно поступали партии вновь прибывших[2553]. По воспоминаниям юноши, мать которого работала в одном из таких домов, на пятьдесят детей приходилась одна «мать», а сам он в течение нескольких недель занимался перевозкой детей в турецкие и курдские села, где раздавал их сельчанам[2554]. В результате этих многократных перераспределений образовалось излишнее количество детей (опять по свидетельству Левона Погосяна), что заставило власти принять более радикальные меры для освобождения мест в приютах. Поэтому по ночам жандармы грузили детей на телеги и везли их на берег Тома Чай, в водах которой топили это «потомство неверных»[2555]. Опираясь на эту информацию, можно рискнуть предположить, что, вероятно, идея отуречивания, намеченный в высших эшелонах партии иттихадистов, столкнулся с суровыми жизненными реалиями, а точнее с безответственностью местных правительственных чиновников, которые вместо того, чтобы тратить выделяемые для этих целей, ограниченные средства на проживание и питание потенциальных «турок», предпочло прибрать их к рукам.

Но власти занимались не только детьми В начале августа девять дней подряд в тюрьме Малатьи вырезали юношей из трудовых батальонов и их старших товарищей. Тела свозили на телегах к Томе и сбрасывали в воду. Расправа проходила со средней скоростью триста жертв за ночь. Чтобы после резни не оставалось следов, пришлось вырыть каналы, отводящие потоки крови от бойни за город. Погосян дает нам поистине дантовское описание этих ночей: когда он зашел во двор префектуры, он увидел сотни молодых тел, плавающих в собственной крови. От трупов исходило ужасное зловоние, воздух был настолько сильно пропитан этим смрадом, что мгновенно обволакивал посетителей[2556].

Армяне Малатьи тоже не сидели сложа руки. Приблизительно 16 июля 1915 г. они сформировали делегацию, чтобы подать прошение лично мутесарифу. Тот, «как говорят, проявил большую доброту и был тронут»» инициативой[2557]. На самом же деле есть основания полагать, что к прошению прилагался денежный «подарок», способный убедить Решид-бея оставить просителей в покое. Чтобы избежать депортации, люди прибегали и к разным другим методам: некоторые женщины находили убежище в домах своих турецких знакомых[2558], пообещав хозяину дома взамен все свое имущество. Но как только началась депортация, практически все турки сдали своих «протеже» властям[2559]. Другие армяне искали спасение в принятии ислама, но по словам Бауернфейнда, власти «не были заинтересованы в обращении армян, им хотелось побыстрее убрать их с дороги»[2560]. В отличие от них греков и «сирийцев» не трогали. Что же касается немцев, Бауернфейнд читает, что они «были в наихудшем положении, потому что могли поплатиться только за то, что являлись досадными свидетелями»[2561].

Священник указывает на некоторые достаточно красноречивые признаки, характеризующие царившее в городе настроение: так, «среди горожан было прочно распространено мнение о том, что немцы приняли или собираются принять мусульманство»[2562], возможно, оно возникло в результате слухов, распространяемых властями, желавшими убедить население в законности и силе правительства младотурок, которому якобы удалось, в некотором смысле, взять верх над своим могущественным союзником. Такие слухи также льстили общественному мнению консервативных мусульман, которые с трудом принимали альянс с христианским государством, в то время как значительная часть населения участвовала в физическом устранении христиан. Власти могли воспользоваться и другим стимулом в виде идеи о том, что «собственность убитых армян на законных правах принадлежит туркам». Эти слова, произнесенные приблизительно 7 июля муллой и депутатом парламента от Малатьи Эшаф-беем[2563], красноречиво характеризуют методы приведения населения к согласию на преступления, которые принимали массовый характер[2564]. Что касается экономических аспектов этих преступлений, в дни до 15 августа, когда был отправлен первый конвой, чаще всего использовался метод, заключавшийся в требовании от депортируемых погашения ими фиктивных долгов, учитывая желание властей узаконить такие требования. Более обходительные граждане предлагали своим армянским соседям забрать их имущество, дабы спасти его от конфискации в пользу властей, раз уж им все равно придется умереть[2565]. Бауернфейнд отмечает, что «важную роль в этом бизнесе сыграла» решительность некоторых представителей местной знати, «таких как Хашим-бей и его сыновья, пытавшиеся разбогатеть на приобретении собственности (якобы военных трофеев) убитых армян»[2566].

Первый конвой из Малатьи был сформирован за три дня. Утром 15 августа армия окружила три квартала в окрестностях Малатьи, в том числе район Нияли, и отправила их население по дороге в местечко Сюргю, которое находилось приблизительно в сорока милях к юго-западу от Малатьи, недалеко от Бехесни/Бесни. 16 августа депортировали жителей районов Чавушоглу и Хараза, на следующий день за ними отправились жители района рынка[2567]. Эту первую партию депортированных ограбили и частично вырезали в долине Беглер Дереси на расстоянии двух часов пути от Малатьи. Несколько южнее дело завершили курды из Акчадага Они похитили девушек и женщин, а остальных зарезали[2568].

Второй конвой также формировали в течение трех дней, начиная с 23 августа. Этих ссыльных отправили не в Сюргю, а скорее в сторону Фырынджилара, откуда нескольким оставшимся в живых удалось добраться до Кахты, а затем до Самсата/Самосата[2569].

Последнюю большую партию депортированных, состоявшую из четырехсот завербованных в июне рабочих-добровольцев, вечером 17 августа заключили в тюрьму Малатьи. Нескольких попавших в группу сирийцев освободили по высочайшему указу, даровавшему им «помилование». 27 августа эти рабочие узнали, что в городе не осталось ни одного армянина, а значит, их семьи, до этого пользовавшиеся освобождением от депортации, также были «высланы». 29 и 30 августа этих рабочих забили на тюремной бойне[2570].

30 августа власти провели обыски в домах мусульман в поисках армян старше десяти лет. Мусульманам за неподчинение грозило суровое наказание. Семьи с маленькими детьми должны были их зарегистрировать, а те, у кого были старшие девочки, были обязаны оформить с ними брак (nikah). Нескольким оставленным в городе ремесленникам приблизительно 30 сентября предложили принять ислам[2571]. Эти мероприятия означали конечный этап программы по ликвидации армянского населения. Через месяц 31 октября заменивший Решид-бея Гусейн Серри-бей составил баланс депортационных мер и отчет об оставшихся в городе семьях: «В 1582 домах Малатьи было зарегистрировано 3341 лицо мужского и 3594 лица женского пола Жители 1550 домашних хозяйств, 3246 лиц мужского и 3492 лица женского пола депортированы. Жителям оставшихся тридцати двух домов, девяноста пяти мужчинам и ста двум женщинам было разрешено остаться т. к. они занимались ремеслом. Кроме того в городе находятся отдельные лица [подлежавшие депортации] и прибывшие сюда беженцы, всего тридцать мужчин и шестьдесят женщин. Они были арестованы и подлежат депортации. Имеются также дети мужского и женского пола без опекунов, приблизительно шестьсот мальчиков и четыреста девочек, прибывших из разных мест и помещенных в приюты или проживающих в семьях. В итоге, вследствие отсрочек и в соответствии с полученными приказами начальником жандармерии оставлены сто тридцать мужчин-католиков и сто восемьдесят пять женщин-католичек, пятьдесят мужчин-протестантов и восемьдесят протестантских женщин, а также тридцать мужчин-левантинцев и двадцать семь левантинских женщин»[2572].

С другой стороны, приказ, датированный 12 ноября, отражает более жесткую политику ограничений: «У нас нет возражений против присутствия женщин-ремесленниц, особенно из числа католиков или протестантов, при обязательном условии, что их число не превысит десяти-пятнадцати человек»[2573].

В казе Хюсни Мансур/Адыяман в 1914 г. было двадцать одно армянское поселение общей численностью населения 5202 человека. В административном центре казы Адыямане проживало 3390 человек. Особенностью региона было то, что его северные сельские зоны были населены исламизированными с давних времен армянами[2574].

Первое шокирующее событие в казе произошло 14 мая 1915 г., когда чете[2575] под командованием Хаджи Мехмед Али-бея[2576] уничтожили четыреста армян из каз Бехесни и Адыяман. Супрефект Нури-бей был назначен на эту должность 27 июня 1915 г. и пробыл на ней только до 17 декабря. Он и главарь чете Хаджи Мехмед Али-бей входили в четверку главных преступников региона. Были и другие: начальник жандармерии Мехмед-эфенди, начальник полиции Васфи-бей Мехмед Алиоглу Хаджи Мустафа-эфензи и главарь чете (çetenbaşi) Нуреддиноглу Тыддык, под руководством которого совершались массовые убийства тысяч проходивших через этот район депортированных[2577]. Тыддык мог рассчитывать на поддержку племен зырафкан и зейнел из Колыка. После ареста и уничтожения мужчин остальное население 28 июля отправили в сторону Самсата а затем в Урфу. Двести человек, юношей и нескольких стариков, вырезали в ущелье Каракаик[2578].

В телеграмме от 3 ноября каймакам сообщал мутесарифу Малатьи, что «местных армян не осталось: есть только четыре или пять хозяйств, принадлежащих армянским ремесленникам, пришедшим сюда вместе с семьями и после выполнения необходимой религиозной повинности принявшим ислам»[2579]. Нури-бей также отмечает, что есть несколько мальчиков и девочек, которых «разместили у благонамеренных людей». «Что же касается молодых девушек, которые хотят выйти замуж, — добавляет он, — процесс почти завершен». При этом он сообщает, что не будет обращать в ислам выразивших желание пожилых женщин, т. к. предпочитает выдавать замуж «более молодых женщин»[2580].

Таким образом, большинство армян, которым разрешили остаться в Адыямане, прибыли из других регионов, в частности «женщины из разных мест, которые после обращения в ислам вышли замуж». Другая менее откровенная телеграмма сообщает о том, «как следует обращаться с заключенными»[2581].

1914 г. в административном центре казы Кахта, носившем такое же название, в составе общего населения размером четыре тысячи триста человек проживали две тысячи двести пятьдесят армян. В казе было пятьдесят шесть поселений, располагавшихся в нахие Широ, Гергер, Мердеси и Зеравикан, где более десяти тысяч армян жили рядом с католическими сирийцами, курдами и небольшой популяцией турок[2582]. Расхождение в цифрах между переписью, проведенной здесь патриархией, и официальной переписью огромно: в одних только армянских школах училось больше детей, чем официальная статистика показывала для всего армянского населения казы. Тем не менее сводка о депортациях, представленная мутесарифу Малатьи в сентябре 1915 г., содержала цифры, соответствовавшие данным официальной переписи: в ней говорится о 791 армянине, из которых 715 были высланы, а также о 74 мальчиках и 15 девочках «без отцов или матерей», отданных под опеку «благочестивым людям»[2583]. Более девяти тысяч человек, по-видимому, просто испарились без какого-либо объяснения.

Главная вина за совершенные в регионе преступления лежит на каймакаме Хакки-бее, назначенном на этот пост 9 апреля 1915 г. и остававшемся на нем до 12 июня 1916 г. Он несет ответственность не только за ликвидацию местных армян, как бы много их ни было, но и за операции в полях смерти, находившихся в ущельях самой северной части казы, непосредственно примыкавшей к равнине Фырынджилар. В докладе от 9 декабря 1915 г., представленном Высокой Порте, Хасан Мазхар прямо упоминает «преступления, совершенные каймакамом Кахты». Однако речь идет не о его роли в уничтожении депортированных. Его, скорее, обвиняют в захвате контроля над конвоем армян из Эрзурума, который был в ведении каймакама Хюсни Мансура, т. е. в «превышении своих прав». Мазхар отмечает, что эти двое рассорились, потому что не могли договориться, как «поделить» имущество ссыльных из этого конвоя. Дело еще более осложнилось, когда в него «сунул свой нос» Гаджи Бедри-ага[2584], принадлежавший к племени решван, принимавший участие в «проводах» депортированных, после чего Хакки-бею пришлось отдать ему «часть трофеев, чтобы тот успокоился». Доклад Мазхара возлагает на каймакама Кахты «ответственность за существенный материальный урон», а также за присвоение «законными или личными средствами крупных сумм денег и значительного количества имущества В соответствии с информацией и доказательствами из самых надежных источников, он передал в казну только десять тысяч пиастров». Мазхар отмечает, что «разграбление армянского имущества в казе как официальными лицами, так и населением, приняло невероятные размеры»[2585].

Таким образом, как мы только что увидели, расследование, проведенное Стамбулом, касалось грязного дела о незаконном личном обогащении за счет государственной казны и, прежде всего, депортированных. Тот факт, что Гаджи Бедри-ага и его подчиненные убили этих людей в ущелье Кахта недалеко от Фырынджилара, кажется, не очень сильно расстроил центральные власти. Ясно, что их главной заботой было вернуть отнятое у депортированных имущество, где бы они ни находились. Дело жандармского офицера Джафара Абдаллы, обвиняемого в организации массового убийства полутора тысячи армян в Карлыке, тоже не привлекло должного внимания военного суда[2586].

Эта удаленная каза, где в Карлыкском ущелье были ограблены и уничтожены тысячи ссыльных, почти карикатурно отображает правительство младотурок и османское общество в восточных вилайетах. Два супрефекта поссорились из-за имущества депортированных из Эрзурума, которых вскоре уничтожили. Проведенное расследование касалось только имущества, не попавшего в государственную казну. Курдский главарь, которому поручили «отправку» депортированных, т. е. грязную работу по их уничтожению, настаивал на получении своего куска «пирога». Финансовые злоупотребления и личное обогащение, кажется, были единственным преступлением, за которое можно было предстать перед военным судом, как будто массовые убийства были узаконены загодя. Телеграмма от 12 декабря 1915 г., вероятно, указывает на то, что пока эти дела расследовались, министр внутренних дел издал новые инструкции по «высылке» тех немногих армян, которые еще оставались в своих домах: «В соответствии с последними полученными приказами здесь не был оставлен ни один местный [армянин], равно как не разрешено остаться ни одному лицу, прибывшему из других мест»[2587].

В административном центре казы Бехесни, граничившей с казой Кахта, в 1914 г. проживали 3750 армян, одна треть общей численности населения. Еще приблизительно восемьсот армян были жителями семи других населенных пунктов: Кесун, Сурфаз, Шамбояд, Тут, Рабан, Овасе и Хочгаши[2588]. Каймакам Эдхем Кадри-бей, назначенный на эту должность 11 апреля 1915 г., и остававшийся на посту до 6 марта 1916 г., в начале мая приказал арестовать отца Клемента Сингиряна и еще двадцать влиятельных горожан Бехесни. Их отправили в Кюндебег, где 13 мая с ними расправились чете[2589]. Как и его коллеге из казы Кахта, Эдхему Кадри-бею после проведенного Мазхаром осенью 1915 г. расследования было предъявлено судебное обвинение[2590]. Председатель местной комиссии по оставленной собственности (Mahalli Emvali Metruke) Кадри обвинялся в учинении «значительной утраты собственности, оставленной депортированными армянами, и в злоупотреблениях, связанных с данной собственностью». «Из четырехсот домов и ста двадцати восьми магазинов, оставленных армянами каз», были опечатаны только десять домов и столько же магазинов, а остальная недвижимость оставлена «без надзора». Мазхар обвинил его в найме сотрудников с «заведомо дурной репутацией», что привело к исчезновению большого количества «оставленной собственности», а также в отсутствии «протоколов, на основании которых можно было бы провести инвентаризацию оставленной собственности, и в распродаже имущества, хранившегося в церкви, «служившей складом», приведшей к «незаконному обогащению некоторых лиц». Обвинение также касалось участия в аукционах правительственных чиновников, которые «продали в кредит товаров стоимостью 13 232 пиастра» и никогда не пытались взыскать с покупателей долг. В заключение в обвинении указывалось, что каймакам «не учитывал интересы казначейства». Он обвинялся в фальсификации аукционов, «безвозмездной реквизиции мебели и оборудования одного из самых богатых домов в Бехесни» в собственное пользование и, в общем, в «незаконном получении выгоды от участия в армянских делах»[2591].

Таким образом, представленный осенью 1915 г. доклад Мазхара разоблачает яростную борьбу, которую вели между собой, с одной стороны — казначейство, а с другой — местная знать и правительственные чиновники, за легализацию получения «оставленной собственности» армян. Реальное положение сильно отличалось от официальных заявлений властей, обещавших защищать эту собственность, а действовавших хищническими методами. В своем отчете от 5 ноября 1915 г. мутесариф Малатьи лаконично доложил: «В Бехесни армян нет»[2592].

Присутствие армян в казе Акчадаг было чисто символическим — общее количество армян составляло 1691 человека. Армяне жили в Apre (137 чел.), преимущественно в курдском селе Ансар, являвшемся административным центром казы (167 чел.), Мушовге (380 чел.), Хекимхане (770 чел.) и Хасанчелеби (237 чел.)[2593]. Но, как мы знаем, через этот уезд проходил один из главных маршрутов для депортации армянского населения, поэтому большое значение имел выбор каймакама Акчадага. Васфи-бей, назначенный 27 марта 1914 г., был отстранен от должности 23 июля 1915 г. и сразу же заменен Асим-беем (остававшимся в должности до 12 июня 1915 г.). Замена была неожиданной, т. к. именно в это время в Акчадаг стекались десятки конвоев с севера и запада. Можно объяснить это тем, что Васфи-бей недостаточно рьяно выполнял приказы. Но, вероятнее всего, каймакам стал жертвой решения финансовых вопросов, заключавшихся в том, как разделить экспроприированные у депортированных лиц средства. Али Амруш, начальник жандармерии в Акчадаге/Apre, выполнял также функции финансового инспектора в Хекимхане, месте многочисленных погромов. Замешанный вместе с Хаджи Кариб Ага, начальником отряда чете на этом участке, в убийстве нескольких тысяч депортированных, он предстал перед военным судом в Малатье и был осужден за «злоупотребления» (т. е. финансовые нарушения), но, в конечном счете, оправдан военными властями[2594]. Хаджи Халил Кёр, открыто хваставшийся, что убил сорок девять армянских мужчин, никогда не привлекался возможно, потому что поделился награбленным у депортированных со своим начальством[2595]. Таяр-бей, секретарь жандармерии в Малатье, обвиняемый в том, что он командовал «переодетыми в жандармов» чете, которые стояли в Кирк Гёзе на Тома Чай, ограбил депортируемых, убитых по его приказу, на 5000 турецких лир, но не был осужден[2596]. Согласно отчету капитана Фазиля, заседавшего в военном суде в Малатье, единственным основанием для обвинительного заключения была личная выгода, но ни в коем случае не убийство или насилие.

Как нам известно, мост Кирк Гёз, который депортированные из Нигде, Токата Самсуна, Амасьи, Гюрюна, Арабкира, Сиваса и Эгина пересекали на пути к одном, из полей смерти, находился под контролем начальника эвакуации (sevkiyat memuri)[2597]. Под его руководством чете, переодетые в форму жандармов или без формы, отделяли от караванов мужчин от двенадцати до шестидесяти пяти лет, а остальных группами переводили на другой берег реки. Мужчин убивали на берегу и сбрасывали в воду, а женщин и маленьких детей снова гнали по направлению к равнине Фырынджилар к месту, находившемуся в шести часах пути от этого моста.

Отчет, составленный капитаном Фазилем, бывшим судьей военного суда в Малатье, бесспорно, является самым ценным из имеющихся документов в отношении совершенных в этом санджаке преступлений. Фазиль перечисляет имена пятисот шестидесяти семи военных преступников, которые в той или иной степени были замешаны в зверствах и преступлениях, совершенных в Харпутском вилайете. В дополнение к информации, которую Фазиль получил во время судебных разбирательств по делам о финансовых злоупотреблениях некоторых из этих лиц, он в своем отчете от 30 ноября 1918 г., составившем восемьдесят две страницы, описывает также преступления и доказательства, свидетелем которых был сам и которыми в его присутствии хвастались их исполнители.

Отчет Фазиля о событиях 1915 г., произошедших в вилайете Мамурет уль-Азиз, и в частности в санджаке Малатья, начинается с небезынтересной общей оценки: «Преступления, совершенные в 1915 г. против христиан восточных провинций, представляют одну из самых черных страниц в истории… Эти отвратительные, противоречащие справедливости и цивилизации деяния ранили ислам в самое сердце. Эти тысячи христиан никогда не проявляли ни малейшего неповиновения приказам правительства… Их высылали отовсюду, конвой за конвоем. Все их личные вещи и имущество были разграблены и более миллиона человек уничижены ради удовлетворения жажды крови кучки бандитов… Тысячи детей были разбиты о стены и камни. Подвергшиеся насилию юные девушки бросались в воду. Сотни тысяч мужчин и женщин зарубили саблями или топорами и сбросили в канавы или колодцы, другие тела разбросали по горам и равнинам как корм для хищных птиц»[2598].

В отчете капитана упоминаются дела, представленные на рассмотрение военному суду в Малатье по запросу военного министра, а также министров юстиции и внутренних дел. Но суд, как он отмечает, никогда не выносил приговоров людям, замешанным в погромах, он рассматривал только злоупотребления с собственностью, от которых пострадали армяне, случаи конфискации недвижимости и движимого имущества. По свидетельству Фазиля, представленные на рассмотрение военному суду дела, в частности, касались лиц, подозреваемых в мошенничестве по отношению к КЕП или правительству. Даже в тех случаях, когда судебное разбирательство подтверждало участие в массовых убийствах, приговор по этому вопросу не выносился. По мнению Фазиля, между правительством, КЕП и лидерами Специальной организации существовало молчаливое согласие о том, что военный суд будет рассматривать только преступления, связанные со «злоупотреблениями». Более того, когда все было закончено, прозвучало очень мало реальных осуждений, а наказание, вынесенное обвиняемым, часто ограничивалось конфискацией незаконно приобретенного ими имущества.

Фазиль приводит примеры обычных уголовных преступлений, совершаемых исключительно из жажды наживы. Так некий Февзи-заде Муфти-заде эфенди, обвиняемый в краже ковров и других вещей у армянского врача, которого он якобы приютил ради его спасения, а на самом деле убил, был осужден не за убийство, а за кражу[2599]. У Ходжи Мехмеда эфенди Деллал-заде, убившего армянскую женщину ради овладения ее тремя домами, государство конфисковало имущество, но не осудило за совершение убийства[2600]. Хаджи Ахмед, сын Хаджи Колагаси, признался военному суду в том, что застрелил из револьвера нескольких армян, чтобы завладеть их имуществом. Суд постановил конфисковать у него имущество и приговорил его к двенадцати годам заключения за кражу (позже военные власти смягчили приговор)[2601]. Зия Харарджи, главный секретарь суда и инспектор конвоев депортированных, сопровождал караван, включавший полторы тысячи армян, в Индере, располагавшемся в часе пути от города, где приказал чете убить всех, вырыть яму и сжечь в ней трупы. Но суд не нашел причины для предъявления ему обвинения[2602].

Этот общий, созданный в высших эшелонах иттихадистского партийного государства механизм обусловленной безнаказанности ставит вопрос о персональной юридической ответственности правительственных чиновников, которые в отличие от членов парламентских групп, таких как Специальная организация, по закону пользовавшихся иммунитетом от любого наказания, не имели такого иммунитета. Трудно представить, чтобы Константинополь мог назначить на должность мутесарифа, представлявшего высшую ступень в иерархии местной власти, человека, подозреваемого в противодействии его политике истребления армян. В Малатье Решид-бей, несмотря на неожиданную симпатию к нему преподобного Бауернфеинда, имел самое непосредственное отношение к гонениям на армян, хотя и не обязательно был их главным зачинщиком. Длительное присутствие в Малатье инспектора Иттихада Реснели Назима свидетельствует о том, что главной фигурой, возможно возглавлявшей Специальную организацию в регионе, был не кто иной, как депутат парламента Хашим-бей, руководитель отделения Иттихада в Малатье. Богатый землевладелец и очень влиятельный человек, Хашим, по свидетельству градоначальника Мустафы-ага, был одним из «главных виновников» гонений, инициатором арестов и погромов городских армян. Бауернфейнд указывает, что он и его сыновья извлекли «большую личную выгоду» из захвата собственности убитых армян[2603]. Роль, которую сыграл его сын Мехмед, командовавший действовавшим в Малатье и ее окрестностях отрядом чете, наложила на всю семью Хашима огромную ответственность за убийство армян. Эта же семья получила самую большую прибыль от захвата их имущества. Тем не менее обыски в домах, конфискация оружия у армян пытки и депортации, в общем, все предварительные «административные» действия выполнялись руками гражданских и военных чиновников. Немецкий священник точно охарактеризовал ответственность государства младотурок за эти массовые преступления а также его двуличие: «Внешне все безупречно: законное осуждение тех, кто подстрекал к мятежу, и изгнание остального население в Урфу. Однако большую часть людей тайно убивают в пути или даже непосредственна на местах. Женщинам, как правило, даруют жизнь, что означает погибель. У детей та жа участь — либо их обращают в турок»[2604].

К этим преступлениям были причастны следующие военные и гражданские чиновники: мутесариф Решид-бей (№ 42); преемник Решид-бея мутесариф Серри-бей (№ 77); начальник жандармерии Хамди-бей (№ 69); преемник Хамди начальник жандармерии Абдулкадир (№ 38); секретарь жандармерии Таяр-бей; лейтенант жандармерии Назим (№ 69); инспектор жандармерии Тевфик (№ 60); каймакам Акчадага Васфи-бей; заместитель мутесарифа Салих-бей; бывший мутесариф Кербалы Тахир (№ 72); начальник полиции Хринк Кёйлю Абдулла (№ 52); начальник жандармерии Эрганы Али Чавуш (№ 106); помощник начальника полиции Эгинли Садык-бей (№ 65); капитаны полиции Айвасин Хасан-эфенди, Халил-эфенди и Хаджи Ибрагим; начальник тюрьмы Широли Махмуд (№ 53); Мухезин Юсуф (№ 54); помощник начальника тюрьмы Сулейман-эфенди (№ 59); начальник сельскохозяйственной службы Ахмед-эфенди; служащий отдела земельной регистрации Арабкирли Джемал (№ 74); депутат парламента Эшреф Ходжа; муфтий, написавший фетву об истреблении армян в Малатье; судья Эрзрумли Масуд-эфенди (№ 41); переводчик Гусикоглу Ахмед и учитель Ходжа Али (№ 17)[2605]. Среди подчиненных, выполнявших приказы многие были выходцами из разных племен, например, такие как: убийца католического священника Сариканли Касаб Гусейн; Ядзидже-заде Тахир (№ 35); Демирджи Али Ахмед-ага; полицейский Хасим Эфенди; Агжизагли Велиоглу Гусейн-ага; полицейский Хаски-эфенди; Велиоглу Кёр Али-ага; Бешир-ага, сын Курбагли Кёсе; Сулейман сын, Курбагли Кёсе; начальник жандармерии Аджедага Али Амруш (№ 62); Дедешархинли Юсуф-ага; полицейский Беджет (№ 57); Делибашли Сулейман-ага; Бойразин Хасан-ага; Магмурлиоглу Юсуф-ага; Муфти-заде Фазиледдин Фейзи-эфенди; Хаджи Хасан, сын Томмо; Хасан Онбаши (№ 71); Чологлу Махмуд-ага; Боранли Курд Хамо-ага; отставной каймакам Луфти-бей; Гусейн-ага, сын Чешо; Кючюгюн Вахаб-ага; Тортунли Хаджи Хафиз-ага; Теллал-заде Ходжа Мехмед-эфенди; Кеседжиоглу Касаб Сулейман; Бедри-ага Кахтали; Хаджи Абдулла-заде Хасан-бей (№ 81); Селуки-заде Ахмед-ага; Решувалоглу Хаджи Эфенди; Хаджи Паша; Хаджи Рол Агасинеоглу; Хаджи Ахмед; Кандароглу Хаджи Абдулла; мюдир Сулейман-заде Кадир; Алибей-заде Хаджи Решид; Мехмед Эфенди; Эодегунуниоглу Абдулла; Мафузэфендиоглу Юсуф и Эрзрумли Файк[2606].

Санджак Дерсим — убежище депортированных армян

Дерсимский санджак играет особую роль в тысячелетней истории Малой Азии. Эта потерявшаяся в горах, покрытая лесом территория почти всегда находилась на задворках истории. Население санджака оставалось в изоляции и отличалось особым местным колоритом, сохранившимся с незапамятных времен. Разделенный в древние времена на несколько армянских княжеств, этот регион никогда не был полностью армянским, хотя руинны внушительного количества церквей (107) и монастырей (50) свидетельствуют о высоком распространении в нем христианства. Отрезанный от внешнего мира и неподвластный внешним влияниям, Дерсим никогда не подчинялся Османскому государству, которое не собирало в этом районе никаких податей и было не в состоянии навязать ему свою власть. Хотя район считался опасным для чужаков, несколько армянских торговцев и смелых священнослужителей отважились проникнуть в него под защитой местных беев.

Благодаря нескольким свидетельствам таких людей мы можем дать приближенное описание общественно-политической ситуации, сложившейся в Дерсиме накануне Первой мировой войны. В этот период там проживали 16 657 армян наряду с двумя популяциями, которые вместе составляли большинство: на юге и юго-востоке селилось племя сеид хасан, которое, предположительно, пришло из персидского Хорасана, а в другой части санджака, в самых его недоступных местах, племя дерсимли. Оба народа, особенно дерсимли, несмотря на частичную отуреченность, создали под влиянием различных течений очень особый религиозный синкретизм, который стал религией преобладающего большинства населения обоих племен. В нем были соединены несколько направлений: язычники, последователи Заратуштры, христиане и мусульмане. Из-за тайного отправления религиозных обрядов последователи кызылбаши (Kızılbaş) в этой вере считались «неверными» (gâvurs), как и христиане. Действительно, одних церемониалов и внешних атрибутов веры кызылбаши было достаточно, чтобы привести в замешательство ортодоксального мусульманина. Наряду с праздниками в честь Святого Сержа, которому предшествовало семь дней поста, или Двенадцати Апостолов, Святого Креста и «Гаке сун» (праздник «красных яиц») т. е. Пасхи, которые кызылбаши праздновали вместе с армянами, последователи этой синкретической религии поворачивались во время молитвы на восток и отправлялись в паломничество по монастырям, которые они защищали от любых нашествий, как если бы они были частью их собственного наследия. Это не мешало им поклоняться Али, Гусейну и Моисею, но совершенно игнорировать Рамадан. В то же время у них был собственный ритуал, который, по сведениям хорошо информированных источников, состоял из песен и танцев, тайно исполняемых ночью в соответствии с детально разработанными правилами. Члены религиозной касты, все из одного племени, следили за исполнением этих правил. Среди сорока проживающих в Дерсиме племен армянскими были племена миракян и тер-ованцик. Миракяне, чья территория лежала вблизи Дуика, Чукура, Экеза и Торуда, могли мобилизовать три тысячи бойцов. Этих горцев, занимавшихся главным образом разведением овец, а также изготовлением ковров и килимов, частично ликвидировали в 1915 г., но меньшинству все-таки удалось укрыться в Дерсиме[2608].

Поэтому неудивительно, что во время событий 1915 г., этот регион должен был стать убежищем для десяти-пятнадцати тысяч армян с Харпутской равнины и западных районов Эрзинджанского санджака[2607], а также многочисленных жителей соседних каз, особенно армян из Парди/Оваджика (население 50 чел.) или Назимье/Кызылкилисе (население 89 чел.)[2609]. Имело ли оказанное этим беженцам гостеприимство политический оттенок? Возможно, нет. И преподобный Риггз, и Назарет Пиранян свидетельствуют, что эти перемещения населения осуществлялись за высокую плату. Первые беженцы платили по сто турецких лир за возможность попасть на эту территорию, хотя позднее курдские беи снизили цену до десяти лир. С другой стороны, были случаи, когда в Дерсиме принимали людей, не имевших средств. Правда, жизнь там была тяжелой для всех без исключения, и многие армяне выжили только благодаря тому, что работали на местных богатеев. При этом курдские вожди из Дерсима никогда не позволяли властям вторгаться в их владения. Вероятно, 10-дневная поездка вали Сабита в Дерсим, которая началась 31 июля 1915 г., имела целью убедить курдских вождей сдать армян[2610].

В административном центре Хозате, скверном селе с населением не более тысячи человек, в 1914 г. было триста пятьдесят армян. Еще здесь были смешанные села, где вместе жили армяне и кызылбаши, общее население армян в которых составляло 1949 человек[2611]. Согласно данным официального доклада, из казы Хозат было депортировано 1088 армян[2612]. Если верить официальным цифрам в отношении численности армянского населения, которые лишь немногим выше, то получается, что все армяне казы были убиты или депортированы. При учете географического расположения района это выглядит маловероятным. Скорее можно предположить, что около половины армян стали жертвами преследований, другая сумела скрыться в Дерсимских горах.

Из 1835 армян казы Медзгерд/Мазгирт тысяча двести человек жили в Хозате, который в Средние века был важным крепостным армянским городом. Другие жили в восьми деревнях со смешанным населением армян и кызылбаши: Лазван, Дилан-Огче, Тамудаг, Дана-Буран, Шордан, Хозенкиуг/Кушдун, Пах и Чукур. Рядом с этими селами должны были находиться руины около пятнадцати средневековых монастырей[2613]. Здесь, согласно официальной статистике, депортация также унесла практически всех армян, т. е. 1423 человек[2614]. Эта цифра в первую очередь свидетельствует о рвении людей, отвечавших за депортацию в районе. Они, без сомнения, более стремились продемонстрировать Стамбулу свое усердие, чем установить точное количество депортированных.

В 1915 г. в Пери, административном центре было 1763 армянина, и еще 6200 жили в сорока двух селах[2615]. Каймакам Али Реза занимал эту должность с 2 марта по 15 июля 1915 г., а значит, первые погромы 26 июня в Пертаге/Пертаке, недалеко от переправы через Евфрат между Харпутом и Дерсимом, происходили при нем[2616]. Официальная цифра депортированных из этой казы, 6537 человек[2617], выглядит в сравнении с указанными выше данными переписи совершенно нереальной, если учитывать количество призванных в трудовые батальоны и людей, сумевших укрыться в Дерсимских горах.

В административном центре Чемашгадзаке/Чемишкезеке проживало 1348 армян, что составляло около трети общей численности населения казы. Еще 3146 армян были жителями двадцати одного села. Особенной эту казу в 1915 г. делало то, что к концу XVIII века в ней было 4935 армян, принявших ислам. Большинство из них проживали в нахие Святого Тороса, находившегося в северо-западной части района вблизи небольшого городка Барасор на левом берегу Евфрата. В казе были также православные армяне (в османской статистике их называли «греками»), которые были жителями сел Мамса, Хнтргиг и Сетрга, где они жили вместе со своими апостольскими соотечественниками. Названия других деревень: Дзагари, Ардга, Сиена, Стркех, Гармри, Миадун, Пазапон, Моршка, Харасар, Мезра, Багча/Бардизаг, Экрек/Ерицакраг, Мурна, Брекхи и Цнцор[2618].

Первые слухи о разоружении армянских солдат, служивших в войсках, дислоцированных в Эрзурумском и Эрзинджанском регионах, докатились до Чмашгадзака во время пасхальных каникул приблизительно 4 апреля. Вскоре после этого начали распространяться истории об армянских солдатах, перешедших на сторону врага и выдававших «военные тайны»[2619]. Как раз в это время каймакам Селим Ахмед начал первый этап преследований армян. 1 мая 1915 г. были проведены обыски в армянских школах, домах служащих и лавках на базаре. Арестовали восемнадцать известных горожан. Особенно властей интересовали официальные печати партий Гнчак и Дашнакцутюн, а также предполагаемые тайники с оружием. На следующий день за решеткой оказались не менее ста человек[2620]. Пытки, которым их подвергли, наверное, были гораздо более жестокими, чем в других местах (нескольких мужчин прибили гвоздями к стене), и продолжались до 20 июня, когда каймакам объявил, что заключенных отправляют в Мезре, чтобы судить[2621].

1 июля 1915 г. глашатай огласил приказ о депортации и незаконности продажи недвижимого и движимого имущества, которое впредь объявлялось «государственной собственностью». В пятницу 2 июля около тысячи человек были отправлены по дороге на Арабкир, после того как турецкие семьи забрали себе нескольких детей и молодых женщин. Конвой шел до Арабкира четыре дня и после трехдневной остановки был направлен в Харпут. Обычно до Харпута можно было добраться за полтора дня, но караван невероятными обходными путями шел туда три недели. Он остановился в Мезре на расстоянии часа пути от города, а затем двинулся по дороге на Диарбекир через Ханли Хан, где от него отделили и расстреляли в караван-сарае всех лиц мужского пола от десяти до пятнадцати и от сорока до семидесяти лет. Остатки каравана отправились дальше, пока не достигли Аргана Мадена, где перед ними предстала ужасающая картина: сотни разлагающихся трупов на берегах Тигра[2622].

После 6-недельного марша конвой добрался до Северека, где депортированных подвергли грабежу, а некоторым перерезали горло. Следующей промежуточной остановкой была Урфа. Там остатки каравана разделили на две группы: одну направили на юго-запад в Сурудж, а другую прямо на юг в Ракку. Наш очевидец отмечает, что к этому времени в конвое не осталось стариков. До Алеппо, пройдя через лагеря Мумбудж и Баб, добрались сто пятьдесят женщин[2623].

У нас есть информация о событиях, происходивших в сельских районах казы, полученная от трех свидетелей из деревни Гармриг, располагавшейся в одной-двух милях к западу от Чмашгадзака[2624]. Здесь поиски оружия проходили 19 июня. В воскресенье 4 июля к арестованным накануне мужчинам Гармрига присоединили двести мужчин из окрестных деревень. Их в сопровождении жандармов и чете «послали на работу»[2625]. В этот же день из семей забрали всех мальчиков младше десяти лет. 5 июля женщин созвали в церковь, чтобы до подготовки к отправке в Урфу зарегистрировать их вещи. Конвой женщин из деревень Чмашгадзака отправился в путь 10 июля. Когда они этим же вечером дошли до Евфрата, охранники показали им окровавленную одежду их мужчин[2626].

По словам свидетелей, в Арабкире их конвой соединили с другим, более крупным конвоем сельских жителей Чмашгадзака. Несколько недель спустя в Алеппо через Урфу, Мумбудж и Баб пришли двенадцать из ста женщин, отправившихся из Гармрига 5 июля[2627].

Нескольким сельчанам, особенно из северных поселений, удалось укрыться в курдских районах, где они выживали, как могли до весны 1916 г., Когда русские войска взяли контроль над регионом, они перебрались в Эрзинджан[2628].

Уничтожение следов

Архив досудебного следствия по делу преступников, обвиняемых в совершении массовых убийств и депортации населения, включает переписку между вали Мамурет уль-Азиза и мутесарифом Малатьи, а также между Сабит-беем и министром внутренних дел. Единственный, волнующий их вопрос заключается в том, как скрыть следы преступлений и, в частности, как захоронить разбросанные по дорогам трупы Первая телеграмма на эту тему была направлена Сабитом мутесарифу Малатьи Решиду 21 августа 1915 г., т. е. вскоре после того как основные конвои депортированных с севера и запада дошли до санджака Малатья. Из нее мы в первую очередь узнаем что в этом санджаке «вдоль дорог разбросано много трупов со всеми вытекающими отсюда последствиями». Сабит также дает понять, что эти трупы были похоронены без должной «осмотрительности» и что «виновные в этой халатности лица» должны немедленно понести наказание[2629]. Однако, вероятно, его указания не возымели действия.

16 сентября он повторяет свои наставления Рашиду. Он писал: «Нам стало известно, что на границе между [казами] Хюсни Мансур и Бесни имеются разлагающиеся трупы… Недопустимо, как с точки зрения правительства, так и из соображений гигиены, чтобы гниющие [трупы] оставались под открытым небом»[2630]. Справедливости ради следует признать, что многократные переходы конвоев одним маршрутам вынудили мутесарифа Малатьи прибегнуть к регулярной очистке дорог, и эта неприятная работа, что любопытно, была поручена жандармам. «С точки зрения правительства», эти разлагающиеся трупы слишком откровенно выдавали истинные цели депортации.

Спустя три месяца и, конечно, в ответ на информацию, дошедшую до Стамбула по дипломатическим каналам, министр внутренних дел сделал выговор вали Мамурет уль-Азиза, выразив недовольство тем, что «все еще в открытую лежат трупы… или останки»[2631]. Вероятно, каймакамы и жандармские начальники, получив эти указания, угрожавшие им военным судом[2632], в конце концов, решили «вскрыть канавы и закопать трупы поглубже, чтобы их не могли достать собаки»[2633]. Обычно конвои с армянским населением гнали пешком, что, безусловно, снижало проблемы, связанные с обеспечением их транспортными средствами, но в то же время создавало некоторые побочные эффекты: за конвоируемыми катилась волна эпидемий, захватывавшая и гражданское население.

Ответственные за погромы в вилайете Харпут

Если мы совершенно четко можем определить роли, которые вали Сабит Джемаль Сагироглу[2634], командующий 11-м армейским корпусом генерал Сулейман Файк Паша[2635]начальник полиции Решид-бей играли в организации арестов, пыток и обысков, а также проведении депортации населения, устройстве «приютов» и обеспечении «защиты конвоев», то оценить их участие в зверствах, которым подвергали заключенных и депортируемых, гораздо сложнее. Очевидно, национальные власти стремились отделить административные меры, для которых создавалась видимость законности, от погромов, порученных отрядам Специальной организации и обычно совершавшихся в отдаленных районах в отсутствие свидетелей.

В вилайете Мамурет уль-Азиз некоторые влиятельные члены организации младотурок принимали активное участие в секретных операциях, сопровождавшихся массовой резней. Из ряда виновников этих преступлений выделяется их вдохновитель и инициатор — депутат от Дерсима Хаджи Балош-заде Мехмед Нури-бей[2636], которому помогал его брат Али Паша. Это тот самый Мехмед Нури-бей, кто сформировал и руководил отрядами чете под командованием двух курдских главарей из племени решван Зейнел-бея и Гаджи Бедри-ага. Полем их действий была равнина Фырынджилар и непосредственно примыкающие к ней ущелья[2637]. На нижестоящем уровне аналогичные функции в этом санджаке выполняли депутат от Малатьи Хашим-бей и его сын Хашим Бей-заде Мехмед, начальник отряда чете, дислоцированного в Ташпинаре, на расстоянии часа пути от Малатьи[2638]. Труднее оценить преступную деятельность других сторонников младотурок в Мезре и Малатье, имена которых мы перечислили ранее[2639]. Еще больше вопросов вызывает деятельность инспектора КЕП в вилайете Мамурет уль-Азиз Бошнака Реснели Назим-бея. Несмотря на то, что в столице вилайета проживало достаточно иностранцев, никто из них ни разу не упомянул его имени в своих свидетельствах. Все, что нам известно благодаря записям немецкого священника Ганса Бауернфейнда и из отчета судьи, заседавшего в военном суде Малатьи, — это то, что он провел в этом городе более двух недель, организовал собрание всех лидеров младотурок в доме Хашим-бея, где остановился, и содействовал подготовке того отряда чете, который затем вырезал военных рабочих из трудовых батальонов региона[2640]. Есть все основания полагать, что он занимался тем же самым в Мезре, где он, однако, подвергся критике (как и Хаджи Балош-заде Мехмед Нури-бей) со стороны генерала Сулеймана Фаик-паши и других офицеров, обвинявших обоих в том, что они, пользуясь своим положением, вымогали крупные суммы «от имени комитета «Единение и прогресс» и тем самым «обогащались за счет армянских депортированных и сирийцев». Эти офицеры даже требовали отзыва Реснели Назима и наказания депутата от Малатьи Хашим-бея, предлагая вали довести эти требования до сведения «достопочтенного Комитета»[2641].

Мы также располагаем очень скудными сведениями об отношениях Назима с обеими иерархиями, от которых он зависел, т. е. с Центральным комитетом Иттихада и политическим руководством Специальной организации. Существует телеграмма, датированная 21 июня (Газиран по-турецки)/4 июля, которую руководитель Специальной организации Бехаеддин Шакир, направил Назим-бею. Подлинность этой телеграммы была дважды засвидетельствована военным судом Стамбула в 1919 г. Видимо, она никогда не подвергалась исследованиям историков, которые, цитируя ее, один за другим повторяют ошибочную дату 21 апреля, лишая тем самым эту телеграмму ее значимости. Реальная дата показывает, что она была отправлена на следующий день после того, как из Мезре вышел второй конвой с депортированными. Сообщение недвусмысленное и дает ясное представление о том, как глава Специальной организации Бехаеддин Шакир руководил из Эрзурума преступным операциями на территории, находившейся в юрисдикции 3-й армии: «№ 5. Назим-бею. Провел ли ты ликвидацию депортированных из провинции армян? Истребляешь ли ты опасных людей, которых ты депортировал или выслал, или ограничиваешься их переселением? Дай ясный ответ, брат мой»[2642]. Здесь отчетливо проявляется связь между «Специальной организацией» и Центральным комитетом Иттихада, как и характер их отношений.

Находившиеся в этом регионе офицеры часто становились свидетелями того, как на практике проводилась политика государства в отношении армянского населения. Не многие из них непременно одобряли эти меры, многие по меньшей мере имели о них ясное вдставление. Аракс Мкртчян, дочь бывшего британского вице-консула в Диарбекире Томаса Мкртчяна, 21-летняя выпускница Евфрат-колледжа, сообщает о разговорах, которые она вела или которые слышала, ухаживая за турецкими офицерами в американцем госпитале в Мезре летом 1915 г. Отвечая на вопрос сослуживцев, спрашивавших, на самом ли деле армяне виновны в том, что им инкриминирует правительство, капитан Ахмед Риза хитро заметил: «Даже армяне начали интересоваться, действительно ли они виноваты в изготовлении бомб и динамита. Несчастные идиоты!»[2643] В другом случае Мехмед Али, офицер, насильно «взявший в жены» дочь профессора Ворберяна, преподавателя Евфрат-колледжа, воскликнул: «Неужели вы думаете, мы не смогли бы наказать только тех, кто был виновен (если таковые вообще были)? Почему, по вашему мнению, гражданский суд не стал этим заниматься, а предоставил все военному суду, который на этой войне действовал без всякой пощады? Этому плану уже четыре года»[2644]. Такие заявления, возможно, не столь редкие среди османских офицеров, показывают, до какой степени пропаганда, предназначенная опорочить «конкретных» армян, повлияла на широкие слои населения, пока не коснулась самих армян.

Среди гражданских служащих, работавших с вали и до той или иной степени замешанных в гонениях на армянское население, были: ответственный секретарь вилайета Джемаль-бей, начальник почтового управления Мектубджи Шевки-бей, являвшийся также влиятельным членом организации младотурок, начальник тюрьмы в Мезре Хасан-эфенди, каймакам Харпута до августа 1915 г., Асим-бей, глава управления по разрешению хозяйственных споров (umum hukukiye) Хикмет-бей и каймакам Бехесни Эдхем Кадри-бей. Среди военных чиновников и жандармских офицеров, сыгравших ключевую роль в арестах и пытках людей, особенно в «Красном конаке», известны: командующий Одиннадцатым армейским корпусом Сулейман Фаик-паша, дивизионный командир майор Ферид, секретари жандармерии Арабкирли Мехмед, Арабкирли Али-эфенди и полковник Мехмед Вехиб заместивший Сулеймана Файка в конце ноября 1915 г. Комиссия, отвечавшая за оставленную собственность, во главе с Мехмедом Али при содействии Сулеймана Суди-эфенди, Кухеддин-бея и его сына, а также Шериф-бея и его двух сыновей руководила конфискацией армянского имущества и, конечно, не без личной выгоды для ее членов. Среди исполнителей массовых убийств были командиры отрядов чете Специальной организации: Мулазим Этхем Шевкет, Хаджи Кахья из Изоли, Акчадагли Синаноглу, Пулутли Халил, Хаджи Шейх-ага, Мехмед-бей и главари племени решван Зейнел-ага и Гаджи Бедри-ага. Им оказывали всяческую поддержку некоторые главари банд: Араб Мустафа-эфенди, Арабкирли Генджо-ага, Хаджи Фейзи, Арабкирли Чобан-заде Халил-паша Асим-бей, Арабкирли Кенан и Арабкирли Налбандбаши Мехмед Али[2645].

Фазиль в выдвинутом против Сабит-бея обвинении указывает, что вали взял у Ованеса Харпутляна 15 000 турецких лир золотом, после чего убил его и отправил в ссылку его семью[2646]. Другой документ обвиняет Сабита в хранении в Эрзурумском почтовом отделении крупных сумм, а также платежных поручений, подписанных людьми, депортированными и убитыми по дороге в Малатью. Вали также обвинялся в том, что в октябре 1915 г. приказал начальнику почты положить на его счет 8000 турецких лир золотом[2647]. Судебный приговор, вынесенный генералом Вехибом-пашой в отношении совершенных в вилайете Мамурет уль-Азиз преступлений, подтверждает, что местные чиновники под защитой высших органов партийно-государственной власти действовали с полной безнаказанностью: «Злодеяния, совершенные в Мезре, Харпуте и их окрестностях, в частности в Малатье, в высшей степени заслуживают выделения в отдельное производство и протоколирования. Тот факт, что этот смертоносный аппарат, не пощадивший даже женщин и детей, иногда действовал под самым носом у руководителей исполнительной власти и ответственных государственных чиновников и с их ведома, как и то, что несмотря на веские для того основания, ни жандармерия, ни судебные органы не провели никаких уголовных преследований, по меньшей мере, означает, что руководители правительства и государственные чиновники закрывали на происходящее глаза. Подстрекаемые таким положением преступники без всяких ограничений вершили свои преступления, поскольку власти их считали допустимыми»[2648].

Поэтому не удивительно, что на судебном процессе (проходившем с 20 ноября 1919 г. по 14 января 1920 г.) из всех людей, причастных к депортациям из вилайета Мамурет уль-Азиз[2649], на скамье подсудимых оказались только два виновника этих преступлений[2650]: депутат парламента Мехмед Нури и руководитель отдела образования Ферид. Не более удивительно, что на процессе не присутствовали Бехаеддин Шакир, приговоренный к смертной казни «по статьям 171 и 181 Османского уголовного кодекса», и Реснели Назим, приговоренный к пятнадцати годам тюремного заключения. Что касается Хаджи Балош-заде Мехмед Нури-бея, он был оправдан[2651].

Поскольку к этим действиям были подключены все механизмы партийного государства, приговоры были предсказуемыми. Более того, когда военный министр Энвер-паша проезжал в мае 1916 г. через Мезре в сопровождении немецкого военного атташе Ганса Хуманна, он дал понять американскому консулу, что знал о донесениях, касающихся творимых в этом регионе злодеяний против армян, которые консул посылал в Стамбул. Он также не мог не знать, что люди принимавшие его в этот день как почетного гостя, убили хозяев дома, в котором его принимали (позднее его приобрел Сабит-бей)[2652]. Еще одна деталь характеризует стремление младотурок ликвидировать всех армян до последнего мужчины, женщины и ребенка, когда Лесли Дэвис 16 мая 1917 г. уезжал из Мезре, ему не разрешили взять с собой «американских» граждан, живших в его доме с начала лета 1915 г.[2653].

В обширном вилайете Сивас, одном из самых густонаселенных вилайетов Малой Азии, по состоянию на 1914 год проживал примерно один миллион жителей, в том числе 204 472 армянина и около ста тысяч греков и сирийцев. Самыми приметными обитателями городских центров были армяне но значительное их количество населяло также и сельскую местность; они проживали в двухстах сорока деревнях и селениях, являясь прихожанами 198 церквей, двадцати одного монастыря и 204 школ, и составляя в общей переписи населения 20 599 человек[2654]. В отличие от исследованных нами до этого времени вилайетов армяне здесь жили бок о бок скорее с говорящими на турецком языке мусульманами-суннитами, нежели с говорящим на курдском языке населением, включающим десять тысяч мухаджиров, надпивших этот регион в результате Балканских войн[2655].

Назначение 30 марта 1913 г. нового вали, Ахмеда Муаммера-бея, который находился на данном посту до 1 февраля 1916 г.[2656], позже, ознаменовало собой ухудшение положения немусульман. После поражения Османской империи от рук Балканской коалиции и в угоду желаниям младотурецких кругов, вали, едва приняв свой пост, инициировал политику бойкотирования христианских предпринимателей и торговцев. Ахмед Муаммер-бей, уроженец Сиваса и сын магистрата, сыграл решающую роль в создании, начиная с 1908 г.[2657], сети клубов иттихадистов в своем родном вилайете. Будучи на момент вступления в должность в возрасте тридцати двух лет, этот вали представлял собой образец человека нового типа, который был нужен организации КЕП для осуществления ее политики создания в данных провинциях «национальной экономики»: он одновременно являлся и вали, и представителем центрального комитета юнионистов в данном вилайете и в центре Малой Азии, по которой он активно путешествовал с целью расширения количества активистов иттихадистской партии и пропаганды ее идей[2658]. Согласно армянским источникам, настоящие проблемы возникли лишь после принятия реформ в восточных провинциях. Также как и греки, проживавшие на побережьях Эгейского региона, армяне Сивасского вилайета были жертвами все ужесточающейся политики младотурок. В частности, Ахмед Муаммер привел в действие план экономических преград, который имел своей целью положить конец «процветанию» армян и создать объединения турок[2659]. Похоже, что он даже призывал ходжей проводить свои проповеди в соответствующем ключе[2660]. Этот целеустремленный вали также учредил школы, в которых ученики обучались армянскими учителями[2661]. Этим самым он пытался искоренить то, что, на его взгляд, представляло собой монополию армян на ремесленное производство. Однако Муаммер также нападал и на религиозные учреждения: так, он конфисковал расположенную возле города землю, принадлежащую монастырю Святого Ншана, с целью строительства на ней бараков для корпусов 10-й армии[2662]. Завуалированный экономический бойкот со стороны властей, по всей видимости, не полностью разорил армян. В апреле и мае 1914 г. на базарах городов Мерзифон, Амасья, Сивас и Токат один за другим случилось несколько пожаров подозрительного происхождения. В городе Токат, со слов армянского учителя в средней школе, 1 мая 1914 г пожаром, бушевавшим на Багдад Кадеси — улице, на которой располагалось много городских бизнес-заведений, было сожжено дотла восемьдесят пять магазинов, сорок пять домов и три караван-сарая[2663]. В городах Мерзифон, Амасья и Сивас пожаром также было уничтожено три больших мукомольных завода[2664]. У нас нет доказательств того, что местные власти приложили руку к этим криминальным поджогам, но армянские круги небезосновательно полагали, что эти пожары были организованы по инициативе Ахмеда Муаммера. Когда 3 августа в Сивасе был оглашен приказ о всеобщей мобилизации (seferbelik), каждый достигший призывного возраста мужчина пошел записываться в центр рекрутирования, организованный в Улу ками (храме), ранее являвшемся церковью Святого Ераноса. Спустя следующие несколько недель церковь Святого Креста и несколько школ, принадлежавших двадцати тысячам армян Сиваса, такие как Арамянская средняя школа или Санасарянски лицей, были постепенно конфискованы военными властями, пожелавшими использовать их в качестве бараков[2665]. Заплатив выкуп, некоторые армянские призывники смогли избежать мобилизации или были приписаны к Красному Кресту. Как и в других местах, в «Теклиф-и Харбийе» (Teklif-i Harbiyye) был созданы условия для явно противоправного использования имущества армянских торговцев: были реквизированы все транспортные средства в городах и селах[2666]. Более того, национальный армянский госпиталь взял не себя затраты на содержание ста пятидесяти переданных в распоряжение армии больничных коек[2667].

Среди впечатляющих мер, наблюдавшихся в Сивасе после вступления Османской империи в войну, была отправка на Кавказский фронт корпусов 10-й армии, сформированных из рекрутов из данного вилайета; эта армия насчитывала порядка пятнадцати армянских докторов и бесчисленное количество армянских солдат[2668]. Кроме того, в два рабочих батальона было назначено две тысячи пятьсот солдат-рабочих. Первый батальон улучшал дорогу, ведущую из района Конак к каменному мосту в Кизыл-Ирмаке; второй батальон строил трубопровод протяженностью два километра для снабжение города питьевой водой[2669]. Город Сивас также служил в качестве тыловой базы для Кавказской армии; в частности солдаты, ставшие жертвами эпидемий дизентерии и тифа, захлестнувших эту армию из-за катастрофических санитарных условий, отправлялись именно сюда[2670]. После ухода священника французской иезуитской церкви[2671], единственным оставшимся в городе Сивас иностранным учреждением стала американская миссия Эрнеста Партриджа. Национальный армянский госпиталь и учреждение американского Красного Креста, возглавляемые д-ром Кларком, играли ведущую роль в борьбе с этими эпидемиями; тем не менее официально было зарегистрировано двадцать пять тысяч жертв эпидемии[2672].

Два события, произошедшие в Сивасском вилайете, характеризуют царившую в этом административном центре напряжению атмосферу. Поскольку никто в данном регионе не занимал пост архиепископа, Аренский патриархат назначил двух архиепископов викарных в епархии городов Сивас и Эрзинджан — епископа Гнела Галемкаряна и отца Саага Одабашяна. В этот сложный период патриархату представлялось необходимым поддержание своего официального присутствия в этих районах, в которых власти признали его право представлять армянскую общину. 20 декабря оба этих священника прибыли в Сивас. Одабашян, будучи уроженцем этого города, остался на несколько дней со своей семьей в ожидании, пока найдется транспорт, который доставил бы к месту его нового назначения. Однако, похоже, что у министра внутренних дел возникли сомнения по поводу истинной цели назначения указанного священника. Направленная Муаммеру 21 декабря 1914 г. шифрованная телеграмма информировала вали о том, что «имеются серьезные основания полагать, что он планирует спровоцировать беспорядки среди армян», и в ней также приказывалось «организовать за ним наблюдение сразу по его прибытии»[2673]. Наблюдение за этим 38-летним клерком было поручено командиру бандитских отрядов Халал-бею, черкесскому лидеру из Узуньяйла Эмирпасаоглу Гамиду, бандиту Баканакоглу Эдгему, бандиту Кутушоглу Хусейну и бандиту Зарали Магиру. Утром 1 января 1915 г. на дороге между Сушехир и Рефахие близ деревни Агванис они убили Одабашяна[2674]. Расследование, последовавшее за этим убийством, сопряженным с убийством водителя Одабашяна — Аракеля Арсланяна, представляет собой яркий пример формализма и двуличия администрации[2675]. Первоначальное доказательство указывало на то, что «были использованы два разных типа оружия, похожих на “маузер” и “мартини”», однако, «поскольку оружие такого рода не валяется просто так вокруг, кроме домов армян, вполне возможно, что убийцами были армяне, которые совершили это преступление с определенным умыслом»[2676]. Следователи сосредоточили оперативно-розыскные мероприятия на близлежащих армянских и греческих деревнях, опрашивая людей, которые отсутствовали в своих деревнях в день убийства, о том, «как они провели время»[2677]. Каймакам Сушехира, судья-следователь, и командир жандармерии прибыли на место преступления и опрашивали свидетелей. Так, было установлено, что «убийство было совершено двумя лицами, седлавшими серых лошадей, в то время как другие верховые животные имели другой окрас», что банда была вооружена винтовками «Маузер Грас и Мартини» и что рассматриваемые лица говорили на армянском, греческом и турецком языках. Судья Зехни отметил «тот факт, что они не тронули принадлежавшие жертве семь золотых (piasters), часы, багаж или иные личные вещи, по всей видимости указывает на то, что мотивом преступления не являлась кража и что у преступников была другая цель»[2678]. Подозрение в основной пало на грека Кристаки-эфенди из деревни Алакахан в казе Рефахие, который был опознан «по голосу». Однако каймакам Сушехира полагал, что «виновными были армяне или греки из района Эрзинджана»[2679]. Армяне Сиваса прекрасно поняли, что это «расследование» представляло собой маскарад со стороны властей с целью сокрыть свою роль в убийстве священника, событии, которое при прочих обстоятельствах породило бы беспорядки. Однако никто не удосужился протестовать ни в Константинополе, ни в Сивасе[2680]. Эти обвинения, безусловно, были настолько неправдоподобными, что Муаммер почувствовал необходимость прибегнуть к отвлекающим тактикам. Патриарх Завен отмечает в своих мемуарах, что сразу же после убийства Саага Одабашяна местные власти обвинили армян в совершении мести, выразившейся в том, что они отравили поставляемый турецким солдатам хлеб; это обвинение распространилось среди населения, что привело к открытому неприятию армян[2681]. В ночь с 5 на 6 января у нескольких солдат из бараков Кавакуази появились признаки расстройства желудка. Виновником этого «отравления» сочли хлеб, в котором были синие прослойки, что посчитали доказательством того, что в тесто было подмешано какое-то подозрительное вещество. Незамедлительно прибывший в бараки Ахмед Муаммер заметил, что у армянских солдат не наблюдалось этих же симптомов, и пришел к выводу, случившееся явно было преступлением, которое армяне совершили против турецких солдат. Армянские солдаты сразу же были заточены в подвале барака, в то время как их турецкие коллеги были приведены в состояние боевой готовности; армянские окрестности были окружены вооруженными людьми, а власти призвали турецкое население к действиям в случае «мятежных действий» со стороны армян. Той же ночью обвиненных пекарей арестовали и пытали, чтобы получит от них показания о том, какая из сторон, дашнак или Гнчак, приказала им отравить хлеб для солдат[2682]. В течение нескольких часов Сивас превратился в город с осадным положением; пожалуй, дошло бы и до массовых убийств, если бы не вмешался Константинополь и не наложил на них запрет. Исследование, проведенное на следующий день военным врачом Хаси Хусни, д-ром Арутюном Шириняном и турецкими и армянскими фармацевтами, показало, что рассматриваемый хлеб изготовлен из смеси пшеничной и ржаной муки, что привело к появлению в нем синих прослоек, и который был абсолютно безопасен для употребления в пищу. Затем они отметили, что появившиеся прошлой ночью симптомы исчезли и что никто не отравился[2683]. Тем не менее местная пресса, а вскоре после этого и пресса Стамбула огласили официальную версию событий, согласно которой солдаты были отравлены армянскими пекарями. От этой версии так и никогда не отказались, несмотря на многочисленные призывы к вали со стороны епископа Гнела Галемкаряна[2684]. Некий свидетель доложил о найденном в окрестностях Ногтара искалеченном теле, которое было выставлено перед городской администрацией на двадцать четыре часа «с целью провоцирования турок против армян»[2685].

Случившееся вскоре после этого событие не улучшило положения армян: 18 января 1915 г. в Сивасе состоялся прием в честь вице-генералиссимуса Энвера, который возвращался с фронта после поражения Османской империи у города Сарыкамыш. Известный Мурад Хримян (Себастаци Мурад), бывший дашнак, который был реабилитирован после провозглашения Конституции[2686], вышел поприветствовать Энвера и побеседовал с ним; министр особо отметил двух членов дашнакского руководства города Сивас — Вагана Варданяна и Ованеса Полдяна, которые проявили большую отвагу во время борьбы, но также он отметил, что войска были слабо подготовлены[2687]. Когда же Энверу нанесли визит армянские религиозные и политические лидеры, он также напомнил им о том, что несколькими днями ранее он был спасен лейтенантом Ованесом Агиняном, который вскоре после этого скончался от ран, и добавил, что армянские солдаты сражаются отважно[2688]. Эти замечания, однако, не вышли за рамки данного визита вежливости. Как и в случае с другими провинциями, в течение первых нескольких месяцев войны дашнаки оставались предпочтительными собеседниками для местных властей. Мурад Хримян часто встречался с Муаммером для внесения ясности по поводу «недопонимания» с ним — то есть для сглаживания провокаций. Так, весной 1914 г. он смог договориться с властями о поэтапной мобилизации когорт различного возраста, несмотря на отрицательное отношение со стороны вали к этой идее[2689]. И все же недоверие с обеих сторон продолжало расти. Как и вали Диарбекира и Трапезунда, Ахмед Муаммер также являлся лидером местной ячейки. И именно по его приказу в ноябре 1914 г. председатель вилайетского суда освободил из тюрьмы Бюнян сто двадцать четыре преступника; они вошли в состав сформированного в последующем подразделения[2690]. Армянский источник отметил, что отряд бандитов, сформированный в конце осени 1914 г., изначально проводил операции «в режиме максимально возможной секретности, а затем и в открытую»[2691]. Однако Сивас также являлся городом, через который из западных частей империи переправлялись нерегулярные войска. Например, 10 декабря 1914 г. в Сивас прибыло подразделение из тысячи двухсот преступников, двигавшееся на Эрзурум; турецкое население приветствовало их как героев. Воспоминания армянских сельских поселенцев о прохождении этих людей по указанной местности, наоборот, были гораздо менее приятными, поскольку те творили бесчинства в деревнях указанной долины[2692]. Группа Бекира Сами-бея, насчитывавшая восемьсот солдат нерегулярных войск, из которых двадцать офицеров, весь январь провела в деревне Говдун близ города Хафиз, в котором жил Мурад Хримян. Однако эти чете были достаточно осмотрительны, чтобы плохо обращаться с жителями, у которых они были расквартированы, они даже выказывали уважительное отношение к бывшему фидайи, пользовавшемуся большим уважением[2693]. Более того, перечень отмеченных за данный период времени преступлений мог попросту быть сведен к предыдущему криминальном, прошлому этих людей. Сивасский вилайет по-настоящему не начал ощущать влияние войны до момента, последовавшего за неудачным нападением на Сарыкамыш. Так, начиная со 2 февраля армянские деревни на равнине города Сивас были отданы в распоряжение остатков расквартированной здесь 3-й армии. Среди солдат бушевал тиф, который распространился и на жителей этих деревень. Деревни Кизибаса также были вынуждены оказывать помощь в предоставлении продовольствия и крова этим людям Турецкие же поселения были от этого освобождены[2694]. Похоже, что от деревни Говдун потребовали сделать серьезный вклад в обеспечение военной кампании, возможно потому, что здесь жил Мурад. Хотя в данной деревне уже было расквартировано полтора батальона регулярной армии, 30 января из Стамбула на расквартирование прибыл новый отряд чете. Но теперь тон сменился: командующий данным подразделением черкесский офицер сразу же бросился с нападками на Мурада за противодействие «исламу на протяжении двадцати лет» и начал угрожать жителям деревни. Партизан ответил, что единственной целью его борьбы было принятие «конституции», добавив, что «данная деревня не находилась в состоянии переворота»; он призвал к сотрудничеству офицера, ответственного за войска расквартированной в этой деревне регулярной армии. На следующий день, когда Мурад пришел к находившемуся в данном секторе бригадному офицеру просить об отправке обратно этих преступников, ему было сказано, что этот отряд подчиняется непосредственно вали, а не военному командованию[2695]. Затем Мурад покинул Сивас с тем, чтобы увидеться с Муаммером: он описал плачевное положение сельских поселенцев данного вилайета, от которых ожидалось, что они смогут прокормить и расквартировать тысячи солдат. В своем ответе вали заметил: «Похоже, что армяне недовольны нашими успехами». Иными словами, «успехи» Османской империи — о поражении при Сарыкамыше еще не было объявлено публично — якобы должны были раздражать армян, которые подозревались в выказывании симпатии русским. Мурад понял послание очень отчетливо и сразу же созвал собрание армянских представителей всех конфессий для оценки намерений властей, которые казались настораживающими. Армянские лидеры решили быть бдительными, дабы избегать провокаций[2696], которые они уже наблюдали, когда в январе 1915 г. близ дороги между Эрзинджаном и Сивасом были убиты армянские солдаты, отвечающие за транспорт; власти на это не среагировали[2697]. Обеспокоенность армян выросла, когда они узнали о том, что 8 февраля деревня Пьюрк, расположенная в казе Сушехир, была разрушена при загадочных обстоятельствах недавно сформированной группой чете, в которую входил Зарали Магир, один из людей, убивших Саага Одабашяна[2698]. Это убийство, в ходе которого было в убито несколько человек, было особенно символическим потому, что оно было совершено в деревне Пьюрк, которая во времена Абдул-Гамида являлась центром партизан[2699]. Согласно д-ру Хайраняну, военному врачу, получившему образование в Германии, который являлся другом д-ра Пауля Рорбаха, армяне также были обеспокоены и по поводу тех замечаний, которые, как предполагалось, должны были сделать находившиеся в Сивасе немецкие офицеры[2700]. Немецкий врач, которого Хайранян попросил обратиться к властям после атаки на Пьюрк, ответил: «Что мы можем сделать? Что я могу сказать? Лучше подумай о том, как умереть с честью»[2701].

Прибытие в первой половине января в долину Сиваса от 1500 до 1700 русских военнопленных дало властям еще одну возможность выставить армян в качестве подозреваемых. От некоторых деревень потребовали предоставить этим русским кров и продовольствие. Восемь человек, которые прибыли в тяжелом состоянии и страдали тифом, умерли в первую же ночь, несмотря на уход за ними со стороны жителей деревни. Тем не менее сопровождавшие этих пленных солдаты противились тому, чтобы похоронить умерших. Армянские поселенцы, которые проигнорировали запрет на захоронение, сразу же были обвинены в мятеже и с ними поступили соответствующим образом[2702]. Власти решили сослаться на то, что им не было известно то, что для похорон мертвых, даже если их личность не установлена, требуется совершение христианского похоронного обряда. Однако эти события можно списать на озлобленность, порожденную поражением при Сарыкамыше.

В марте ответственный секретарь КЕП Эрзумли Гани пригласил в Сивас младотурецких членов парламента из Чангири, Харпута и Эрзурума для того, чтобы те выступали перед младотурецкой организацией и в мечетях[2703]. Согласно ряду подтверждающих друг друга источников Фазил Берки, представитель от Чангири, заявил: «Истинные наши враги рядом с нами, среди нас — это армяне… которые подрывают основы нашего государства. Именно поэтому мы сначала должны выдворить этих врагов государства»[2704]. Эти замечания, основывавшиеся на речи, произнесенной в тот же период Бехаеддином Шакиром[2705], ходили по Сивасу настолько открыто, что священник Галемкарян ощутил необходимость встретиться с вали и попросить разъяснений того, что имелось в виду[2706]. Именно здесь впервые проявляется роль ответственного секретаря иттихадистов Эрзрумли Гани-бея. Этот лидер младотурок, уроженец Эрзурума, выучившийся на офицера в Стамбульской военной академии (Харбийе), прибыл в Сивас осенью 1914 г.[2707]. Тут, вероятно, возвращаясь в Стамбул в начале марта 1915 г., он написал лекцию, которую д-р Бехаеддин Шакир читал в клубе иттихадистов[2708]. Работая над планом по искоренению армян, Гани сотрудничал с вали Муаммером и его ставленниками: с представителем парламента из Чангири д-ром Фазилем Берки, с представителем из Сиваса Разимом-беем и полковником Али-эфенди, заместителем командира корпусов 10-й армии[2709].

Однако же в марте 1915 г. задачу по организации новых отрядов чете в этом вилайете Муаммер поручил представителю парламента Разиму-бею[2710]. Было рекрутировано и снабжено униформой жандармов примерно четыре тысячи чете; они отбирались предпочтительно из курдского населения Даренде, пришедших с Кавказа карапапахов и освобожденных преступников. Две тысячи этих «жандармов» предполагалось направить в Сивас, тогда как остальные должны были отправиться в близлежащие деревни[2711]. В тот же период было отмечено резкое количество случаев дезертирства среди армянских новобранцев, которые пострадали от усилившихся случаев насилия и гонений Духовные училища городов Шифахдийе и Гок были превращены в места предварительного заключения армянских солдат[2712]. Так, к марту уже можно было распознать первые признаки грядущих событий. Наиболее значимым явлением был имевший примерно 15 марта арест семнадцати политических лидеров и учителей в городах Мерзифон и Амасья; среди них были Гагик Озанян, Мимикон Варжапетян и Хачик Адамян, которые немедленно были доставлены в Сивас и интернированы в духовное училище города Шифахдийе[2713]. В армянских источниках ничего не говорится о мотивах, которыми власти обосновывали эти аресты, однако отмечается, что аресты политической и интеллектуальной элиты Сиваса продолжались две недели. Якобы случившаяся в столице провинции драка русского офицера послужила основанием для ареста хозяина гостиницы Манука Белеряна, Чолака Амбартцумяна и ареста 28 марта фармаколога и дашнакского лидера Вагана Варданяна и его коллег — Ованеса Паладяна и Арутюна Вартигяна, членов партии Гнчак Григора Кара-Манукяна, Мурада Гуригяна и Тиграна Апеляна, а также переводчика данного вилайета Мартироса Габриеляна. Все эти лица были отправлены на встречу с Муаммером, а затем сразу же взяты под арест 7 мая, по прошествии сорокадневного срока ареста в центральной тюрьме, эти люди были закованы кандалы и направлены в Йени Хан, расположенную на дороге Сивас — Токат — Самсун. Вали Муаммер, ответственный секретарь КЕП, Гани-бей и командир корпусов 10-й армии полковник Пертев присоединились к ним в местечке, именуемо» Масадлар Ери, где они допрашивали армянских лидеров об их планах мятежа и количестве имеющегося оружия, а затем убили их[2714]. Обращенные к вали протесты священника Галемкаряна оказались тщетными, равно как и просьбы армейского врача Хараняна освободить задержанных; наоборот, смелое вмешательство Хараняна стоило ему жизни[2715]. Но наибольшую обеспокоенность у Муаммера вызывал Мурад Кримян. В понедельник 29 марта, то есть на следующий день после ареста лидеров Сиваса, вали направил в этот город командира жандармерии Келеса-бея в сопровождении отряда. Келес-бей приказал Мураду идти с ним в Сивас, поскольку Муаммер «хотел» видеть его. После дачи распоряжений о накрытии для своих гостей шикарного стола этот партизан бесследно исчез[2716]. Отправленные на поиски Мурада силы жандармерии арестовали все мужское население деревни Ханджар, в которой, как предполагалось, его укрывали. Затем этих мужчин убили в месте, расположенном в двух часах пути к востоку от указанной деревни, в каньоне Сейфе[2717]. Этот погром, имевший место в начале апреля, ознаменовал конец первого этапа операций, главной целью которых стала политическая элита Сиваса и призывной контингент из этого города.

Депортации и массовые убийства в санджаке Сивас

В 1914 г. армянское население санджака одного лишь города Сивас насчитывало 116 817 человек. Эти армяне проживали в сорока шести городах и деревнях[2718]. В Сивасской казе насчитывалось тридцать семь городов и деревень с общим армянским населением, равным 31 185 человек, из которых почти двадцать тысяч проживали в столице данного региона[2719]. Пожалуй, демографические соображения объясняют, почему первые операции, целью которых было отслеживание дезертиров и сбор оружия, были нацелены лишь на долину Халис/Кизилирмак, с акцентом на деревни северной части этой долины. Более того, в начале апреля 1915 г. власти предприняли все меры, необходимые для полного прерывания связей и сообщения между Сивасом и близлежащими деревнями: «никто не знал, что происходит, даже в деревне, расположенной в одном часе пути»[2720].

Мы располагаем информацией об одном из батальонов чете, созданном по инициативе Муаммера, которым руководили Кутушоглу Гусейин и Харали Магир — убийцы отца Саага Одабашяна[2721]. Этот батальон проводил свои операции в окрестностях долины Кизилирмак начиная со 2 апреля[2722]. Его задача заключалась в аресте не призванных на военную службу подростков, деревенских священников, школьных учителей и выдающихся жителей деревень. Согласно армянским источникам, эти операции сопровождались грабежами, изнасилованиями и убийствами, после чего имело место перемещение арестованных мужчин в Зару/Кошисар или в Сивас. Некоторые из этих людей были убиты в каньоне Сейфе или в районе моста Богаз; другие же были интернированы в город, в духовные училища городов Шифахдийе и Гок[2723]. Также нам известно, что в этой долине проводил операции батальон жандармов под командованием Али Сксерифа-бея. Именно они убивали людей в деревнях Хорасан и Агдк, расположенных в окрестностях Кошисара. Жители этих деревень были убиты в каньоне Бунаг[2724]. Вполне возможно, что в рамках этих майских и апрельских операций четырем тысячам чете, останавливавшихся по всей территории этого санджака, давались аналогичные задания в иных районах. В окрестностях Сиваса, на берегу реки Кизилирмак, в местечке под названием Паса Кайири даже стоял отряд, превратившийся в лагерь для пыток заключенных, интернированных в столицу этого региона[2725].

До мая 1915 г. на армян Сиваса по-настоящему не нацеливались. Одна из первых предпринятых мер затронула армянских работников почтовой и телеграфной службы: соответствующий министр дал по телеграфу указание, призывающее к их немедленному увольнению[2726], после чего эта же мера коснулась и всех армянских гражданских служащих, таких как муниципальные врачи и фармакологи, жандармы и т. д.[2727]. Монастырь Святого Ншана перешел под полный военный контроль. Наконец, власти приказали населению сдать свое оружие под угрозой осуждения военным трибуналом. По просьбе вали священник Гнел Галемкарян на воскресной службе призывал свою паству слушаться приказов правительства. Армяне и турки сдали свое оружие, так как для вида этот декрет касался всего населения. Разумеется, Муаммер использовал недостаточное сотрудничество армян в качестве оправдания начала кампании массовой конфискации имущества, что, в свою очереди привело к арестам знатных людей города Одним их первых заключенных стал известный сивасский ремесленник Мкртич Норхадян[2728]. Правительственная пропаганда обрела теперь более резкий тон. Власти начали выкладывать на всеобщее обозрение сданное армянами оружие; к общей куче они добавили и боевое оружие, а затем сфотографировали. Вали направил в Высокую Порту отчет, в котором обвинял армян в измене[2729].

Также имеются отчеты о собрании, проведенном в Сивасе в мае. На нем присутствовала турецкая знать и черкесские и курдские руководители (из казы Кочкирг которым вали дал указания по поводу обращения с армянским населением. После очернения армян на протяжении несколько недель ситуация, похоже, обострилась да перехода к стадии практического истребления. Турецкий либерал Эллез-заде Халил-бей сказал одному из своих армянских друзей: «Ты даже представить не можешь, что они собираются сделать с вами»[2730]. Среди армян эти слухи породили молву о том, что по каждому кварталу города были составлены «черные списки» с именами жителей, которых следует арестовать в первую очередь. Казалось, будто этот общий список был составлен путем совмещения материалов из трех источников: правителей различных соседних районов, объединений ремесленников, которых организация иттихадистов попросила предоставить имена, и полиции. Были обысканы организации партии Гнчак и партии Дашнакцутюн, а их архивы — конфискованы[2731]. До самого конца мая по всем вилайету проводились аресты, которые затронули от четырехсот до пятисот человек[2732].Наконец, имеются указания на то, что в конце мая — начале июня Муаммер совершал объезд каз данного вилайета, в особенности Мерзифона[2733] и Токата[2734].

Первыми жертвами этой фазы операции здесь также стали люди, которые были более всего вовлечены в местную политическую и социальную жизнь, или же те, кто был связан иностранными учреждениями, такие, как например, врачи армянской больницы или учителя в Мерзифонском отделении колледжа Анатолии. Так власти постарались изолировать эти учреждения: они постепенно реквизировали их здания, а затем вынудили миссионеров покинуть этот район[2735]. 15 июня Выло публично повешено двенадцать человек. Повешенными были политические активисты, четверо дезертиров из Диврига и люди, обвиненные (очевидно, незаконно обвиненные) в совершенном несколько лет тому назад убийстве[2736]. Этот спектакль был разыгран незадолго до начала систематических операций, проводившихся полицией и жандармерией, которые начались в среду 16 июня 1915 г. В этот день на рабочих местах или в домах было арестовано и интернировано в центральную тюрьму или в камеры духовных училищ городов Шифахдийе и Гок от трех до трех с половиной тысяч человек[2737]. Среди них были учителя из лицеев Арамяна и Санасаряна, в том числе Мигран Испирян, Мигран Чукасезян, Агоп Мнджугян, Гайк Срапян, учитель американской средней школы Микаэль Френгилян, Аветис Самерян, Григор Гдигян и Сеник Балиозян из иезуитской средней школы, а также члены епархиального совета, включая ведущих членов — Воксана Аслана и Беньямина Топаляна, персонал благотворительных организаций, политические активисты, врачи, фармакологи и все те, с кем считались в Сивасе, как, например, офицеры полиции Ара Балиозян и Мкртич Буджакджян, инспектор Серопе Одабашян, юрист Мкртич Поладян, работник отделения телеграфной службы Арам Агинян, городской архитектор Ованес Френгилян, фотограф X. Энкабабян и бывший переводчик французского консульства Манук Ансурян[2738]. Эрнест Партридж отмечает, что не было предоставлено никаких доказательств вины этих людей, они иногда ранее не осуждались, и никто не знал, почему власти арестовали их. Вали неоднократно уверял американского министра, что «они будут освобождены и отправлены к своим семьям»[2739]. Американскому священнику было дано более оригинальное объяснение: Муаммер сказал ему, что он заключил этих людей под стражу для того, чтобы защитить от возможности массового убийства, так как «тюрьма — самое безопасное место» для них. Он также посоветовал священнику не вмешиваться в эти дела, поскольку тот еще не сталкивался с армянами из Сиваса и лишь он, вали, знает «насколько опасным элементом они являются»[2740].

За первой операцией последовала вторая волна арестов, начавшихся 23 июня, которая привела к задержанию около тысячи человек. Всего в центральную городскую тюрьму и камеры духовных училищ было заточено около пяти тысяч человек[2741]. Аналогичные операции были проведены во второй половине июня в Токате, Амасье, Мерзифоне, Зиле, Никсаре, Хереке и других городах: задержанные люди были немедленно убиты на окраинах своих селений[2742]. Однако в Сивасе Муаммер, по-видимому, предпочел другой метод: как мы увидим ниже, к счастью пленников, в начале августа они были лишь депортированы по указанию самого Муаммера. Армянский национальный госпиталь Сиваса, который отдал в распоряжение армии 150 коек и играл важную роль в борьбе с эпидемией тифа, несмотря на свою значимость, подтвержденную на практике, был конфискован властями, а большая часть его персонала была арестована[2743] и вскоре после этого убита.

В материалах досудебного расследования Гани-бея, ответственного секретаря КЕП в Сивасе, упоминается о поездке, которую тот совершил в Стамбул во второй половине июня 1915 г. с целью участия в координационном совещании с коллегами их других вилайетов[2744]. Мы не располагаем более подробной информацией касательно того, какие инструкции были даны представителем иттихадистской организации, однако логично предположить, что они касались депортаций, начавшихся в многочисленных населенных пунктах в начале июля.

Первыми были депортированы жители деревень, расположенных в верхней части долины Кизилирмак, в казах Кошисар и Кошкири. Они были отправлены в путь во второй половине июня до официальной публикации декрета о высылке. Здесь, как и везде, сначала арестовали и убили подростков и взрослых, после чего женщины и дети были отправлены на юг. К 29 июня депортация поселенцев из долины Кизилирмак была завершена[2745].

Официальный приказ о депортации не был обнародован до конца июня, если быть точным — до 30 июня[2746]. 1 июля Ахмед Муаммер вызвал первосвященника ортодоксальной армянской церкви, священника Галемкаряна, а также его коллегу, католического священника Левона Кечаряна с тем, чтобы проинформировать их о том, что первый конвой должен покинуть город в понедельник 5 июля и держать курс на Месопотамию. В присутствии Галемкаряна вали обосновал эту меру тем, что армяне жили «шестьсот лет под славной защитой Османской империи» и пользовались терпением султана, что позволило им сохранить свои язык и религию и достичь такого уровня процветания, что «торговля и ремесло оказались полностью в их руках». Наконец, Муаммер отметил то, что если бы не его бдительность и предпринятые заблаговременно действия, «разгорелся ба мятеж и вы — не приведи Господь — нанесли бы удар по тылам Османской армии»[2747]. Такой насыщенный исторический экскурс, безусловно, отражал господствовавшее в то время в среде младотурок отношение, равно как лейтмотив официальной пропаганды.

Армянские источники описывают отчаянные попытки некоторых армянских женщин увидеться с вали и турецкими высокопоставленными лицами Сиваса, которые советовали им сменить свои взгляды, пока «этот шторм не разрушил все». Не более чем нескольким десяткам ремесленников было бы позволено остаться в городе после того, как они согласились бы обратиться в мусульманство. В любом случае такая возможность избежать депортации пусть вкратце, но непременно обсуждалась[2748] задержанными, которые свели эти обсуждения к семейном кругу, как только поняли, что появилась такая полуофициально анонсированная соблазнительная возможность. В воскресенье 4 июля в костеле была проведена последняя служба, по завершении которой священник передал ключи от этого здания вали, который отказался их принять[2749]. Со слов Г. Капигяна который с некоторой проницательностью наблюдал эти события, Муаммер искусно воспользовался этим общим отчаянием для того, чтобы пустить слухи о том, что эти антиармянские меры носят временный характер, и даже позволил депортированным надеяться на обратное возвращение. Все указывало на то, что Муаммер до последнего момента опасался, что армяне могут восстать к революции, даже несмотря на то, что наиболее видные члены их общества уже были за решеткой. Как и в Элязыге, армяне старались передать свои самые ценные вещи на хранение американским миссионерам, в особенности д-ру Кларку и Мэри Граффман, но полиция ограничила им такую возможность, перекрыв вход в здание американкой миссии. Также по приказу Муаммера были заморожены, а затем и конфискованы средства, хранившиеся в Банке Османской империи. Вали рекомендовал армянам регистрировать свое имущество и передавать на хранение костелу, который к тому времени превратился в склад. Однако же многие армяне предпочли зарыть свои сбережения. Ко всему прочему стоит добавить, что власти заранее запретили продажу движимого имущества; это постановление в целом соблюдалось[2750]. Иначе говоря, имущество армян было полностью передано комиссии, уполномоченной им «управлять». Наконец, стоит отметить, что незадолго до отправки первого конвоя в районе Шабин Карахисара расположились три полка под командованием Неседа-паши для подавления организованного здесь восстания армян.

В период с понедельника 5 июля по воскресенье 18 июля в четырнадцати конвоях из Сиваса было депортировано 5850 армянских семей, с периодичностью один конвой в день, причем в каждом караване в среднем насчитывалось по четыреста домочадцев[2751], операция проводилась от округи к округе, даже от улицы к улице, в порядке, предполагавшем депортацию более зажиточных семей в первую очередь, а самых бедных ей — в последнюю. Однако было позволено остаться примерно семидесяти домочадцам ремесленников, девяти студентам анасарянского лицея, учителю сына вали К. Кояняну, преподававшему игру на виолончели, четырем врачам — Арутюну Шириняну, Гарегину Суни, Н. Баендеряну и Гозману Мессиаяну; восьмидесяти сиротам швейцарского детского дома, трем офицерам (Тиграну Кийюмджяну, Вардану Парунагяну и Вардану Телаляну), фармакологам Ованесу Мезяляну и Арташесу Айвазяну, а также примерно четырем тысячам новобранцев из этого района, которые были направлены в рабочие батальоны[2752]. Жителям расположенной возле города деревни Тавра также было позволено временно остаться, поскольку те были мельники, снабжавшие город и армию мукой. То же самое касается и крестьян из Пркеника, Улаша и Тетмадж, которые снабжали этот вилайет пшеницей[2753].

Утром 5 июля с балкона своей резиденции Муаммер наблюдал за отправкой первого конвоя. Большая толпа с очевидным удовольствием наблюдала за этим действом, восклицая: «Нахлебники уезжают». Мост, известный как Скрученный Мост, послужил в качестве отправной точки: стоявшие на нем правительственные служащие записывали в отдельные списки имена мужчин, женщин, мальчиков и девочек[2754].

Первой предпринятой вали мерой была отправка эскадрона Специальной организации к оврагу Йирихи Хан, на другую сторону реки Кизилирмак. Эта группа, названная «Комиссией безопасности», возглавлялась главой черкесов из Узуньялы Эмирпасоглу Гамидом, командующим офицером отрядов бандитов и помощником Муаммера Халил-беем, Бекаканоглу Эдемом, Кутушоглу Гусейном, который говорил по-армянски и был самым осведомленным насчет армян Сиваса, а также Тутнчи Гаджи Халилом. Задача этих бандитов состояла в том, чтобы выделять из конвоя людей, особенно молодых, и убедиться в том, что депортируемые оставили все деньги и ценности. Первую группу депортируемых они обыскали даже до того, как их отправили в путь[2755]. Все конвои депортированных из Сивасского санджака проходили примерно по одному и тому же маршруту и всех ждала одна и та же участь. Эти депортации производились по маршруту, который пролегал через Сивас, Тесирчан, Манату, Кангал, Алакахан, Котихан, Насанцелеби, Некимхан, Насанбадриг, Азури Язи, мост Крик Гоз, Фырынджилар, Зейдаг и Гергердаг (горы Канли Дере, где официально правили курдские правители племени ресван — Зейнел-бей и Гаджи Бедри-ага), далее маршрут вел к Адьяману и Самсату, пересекал Евфрат возле Гозена и пролегал через Сурук, Урфу, Варансегир и Рас-эль-Айн или по дороге на Мосул, либо по дороге, ведущей обратно в Алеппо через Баб и Мумбик. Немногие уцелевшие, о которых известно, достигли Хамы, Хомс, или же наименее удачные — Ракка или Дер-Зор[2756]. Ниже подробно описывается судьба, которая постигла одиннадцатый караван, отправившийся из Сиваса 15 июля. Караван этот состоял их четырехсот семей из Карод Сокака, Дзадзуг Агхпьюра, Холи Савьора, Ганли Багше, Гасанли, Тайкесенс и Хан Паси. Среди них была и семья Карапета Капигяна, привилегированные очевидцы событий, о которых стало известно в Сивасе. Капигян, бывший активист партии Гнчак, долгое время жил в Стамбуле и был одним из тех немногих людей в возрасте за зорок, которые все еще были «свободны». Эскортом жандармов командовал Али Кавус, турок, который был хорошо известен определенному числу депортированных[2757]. Будучи впервые обысканными на окраинах Сиваса, депортированные продолжили свой путь переселения Марата и Кангал, армяне из которых к тому времени уже были депортированы. Однако Капигян отмечает, что банкир из Сиваса Гхазар Тандерян, ушедший в первом конвое, смог остаться в Кангале и вернуться ко всей своей семье. В поле у этой деревь которое служило в качестве лагеря, депортированные из Сиваса встретили два каравана, которые пришли днем ранее из Самсона, Мерзифона, Амасьи и Токата. Та скудная информация, которую они выудили у этих депортированных, подтверждает, что то же самое происходило и в их городах. Стоит однако, отметить, что по приказу командира бандитских отрядов Халил-бея из эти конвоев были выведены все лица мужского пола старше восьми лет и убиты в Саркисяа поселенцами турками и черкесами. Перед тем как конвой ушел, Капигян видел, как прибыла бригада армянских солдат-рабочих, которым было поручено взорвать церковь Кангале[2758].

24 июля одиннадцатый конвой из Сиваса прибыл к оврагу Йирихи Хан, расположенному за деревней Алакахан. Как и предшествующие группы, этот караван не проходил через место досмотра, где их ожидали бандиты под командованием Эмирпасоглу Гамид-бея. Гамид сразу же приказал все мужчинам выйти из конвоя и построится в линию перед ханом, так как тот желал ним обратиться с речью. Его замечания, по словам Капигяна, заслуживают непродолжительного молчания. Очень вежливо этот лидер преступников извинился за то, они не смогли уберечь эти дороги «от постоянных набегов курдских дикарей». Именно из-за этих атак он здесь появился, так как правительство «всегда радеет о вашем благополучии» и именно поэтому оно отправило «Комиссию безопасности» к оврагу Йихире Хан и предоставило ему полномочия зарегистрировать и переписать на имена депортированных все имеющиеся у них с собой золото, деньги, драгоценности и иные ценные вещи: «Все, что у вас имеется». Гамид-бей пообещал, что эти вещи будут возвращены их владельцам, как только конвой достигни Малатьи. И менее дружелюбным тоном он предупредил, что периодически будут проводиться личные досмотры и что любой, кто попытается спрятать даже мелкую монету, будет застрелен на месте. Капигян отмечает, что еще до того, как эта группа растворилась в толпе, на поляну галопом на лошади въехал «жандарм» и объявил, что конвой из Самсуна, выехавший этим утром, был атакован курдами, которые обыскали депортированных и убили несколько человек. Это постановочное шоу, имевшее своей целью продемонстрировать депортированным те опасности, которые поджидали их в окрестностях Йирихи Хан, с трудом могло убедить депортированных, и, по словам Капигяна, скорее озадачило их[2759]. Как при таких условиях им следовало спрятать свои сбережения — средства, являвшиеся гарантией их выживания? Очевидно, что все депортированные или, по крайней мере, те, у кого имелись средства, были озадачены этим вопросом. В этой любопытной игре, заключавшейся в том, чтобы избавить депортированных от их пожитков и тем самым лишить средств к существованию, жертвы и их палачи стояли лицом к лицу. Капигян перечисляет уловки, к которым прибегали армяне: одни глотали монеты, другие прятали драгоценности в детях, в то время как прочие поспешно закапывали свои кошельки. В этот момент просьба правительства исчезла. Чете перешли к систематическим личным обыскам депортированных. Уже умудренные опытом, они лучше своих жертв знали различные способы утаивания монет и драгоценностей. Угроз, шантажа и насилия было достаточно для того, чтобы заставить передумать депортированных, которые пытались придержать хоть что-то из своих пожитков, чтобы быть в состоянии продолжить свой путь.

Так, «Комиссия безопасности» выступала в качестве прикрытия для официального грабежа депортированных перед тем, как их отдавали в руки мародерам. Иначе говоря, система, приведенная в действие Муаммером в Йирихи Хан, была задумана для того, чтобы обеспечить переход львиной доли богатств депортированных к иттихадистской партии прежде, чем те депортированные попадали в руки чете или мобилизованных крестьян на всем пути следования конвоя. Официальным органам КЕП, однако, в вопросе рекрутирования предстояло решить проблему бестактности и алчности «гражданского населения», которое выступало в качестве официальных механизмов отчуждения имущества армян. Этим объясняется необычный формализм, свойственный операциям, в ходе которых депортированные обдирались до нитки, и тот факт, что это обычно было на руку приближенным к вали лицам, которые, как правило, контролировали ход таких операций. Капигян отмечает ту тщательность, с которой комиссия зарегистрировала имущество депортированных, подсчитывая и пересчитывая наличные деньги и очень подробно описывая их драгоценности.

Однако этот формализм давал возможность применять силу к вызываемым одному за другим главам семейств. Мужчины редко выступали в качестве таковых, чаще перед возглавляемой Гамидом-беем комиссией являлись именно женщины — чтобы оставить свои сбережения. Им систематически говорили, что они отдали далеко не все, чем владеют, и для пущей убедительности комиссия прибегала к битью дубинками, в результате чего у депортированных находились еще какие-то ценности. Комиссия работала намного лучше оттого, что ее члены лучше знали жертв, были осведомлены о позиции, которую те занимали в обществе и, соответственно, имели более ясное представление об имеющихся у них средствах. После этого ритуала, который длился несколько часов, чете проводили обыски членов конвоя, вплоть до обыска самых интимных частей тела, На последнем этапе этой операции знатных людей, избежавших облав в городе, вывели из конвоя и бесцеремонно убили[2760]. Сделанное Капигяном краткое описание текущего и последующего конвоев демонстрирует, что всегда применялась одна и та же процедура.

Когда конвой достиг Коту Хан на границе между вилайетами Сиваса и Мамурет уль-Азиз, конвой был распущен. На место турецких жандармов прибыли курдские жандармы. По словам Капигяна, обычного количества кувшинов вина было недостаточно для того, чтобы удовлетворить новый конвой и убедить его вступаться за депортированных в случаях, когда местные жители во время прохода армян по их территории пытались разжиться ценностями или похитить какую-нибудь девушку. Однако вмешательство муллы помогло обуздать их аппетиты: местные зарабатывали на продаже свежего провианта, отпускавшегося по явно завышенной цене[2761].

Лишь после того, как они достигли Гасаншелеби в северной части санджака Малатья, конвои стали систематически подвергать децимации. Теоретически это был 30-часовой поход из Сиваса в Гасаншелеби, но одиннадцатому конвою из Сиваса понадобилось не менее пятнадцати дней на то, чтобы совершить этот переход, что говорит о том, что отдельные этапы этого пути не были долгими и, пожалуй, были по силам даже для пожилых людей. Более того, во время первого этапа данного пути человеческие жертвы сводились к лицам, убитым в Йирихи Хан. Все обстояло так, словно прежде, чем приступить к этапу истребления депортированных в настоящем смысле этого слова, их было решено вывести из родного санджака: все было так, будто местные власти желали возложить вину за запланированные убийства на гражданских служащих соседнего региона или на курдское население, которое систематически выступало в роли «паршивой овцы».

Гасаншелеби был заведомо выбран в качестве места для систематического истребления всех лиц мужского пола из конвоев, шедших из Самсуна и каз Сивасского вилайета. Преимущество данной долины, тянувшейся от расположенной на ее окраине деревни, заключалось в том, что она проходила между высоких гор: депортированные лица из конвоев, прибывавших в предыдущие дни из Самсуна, Токата, Амасьи, Сиваса и примыкающих к ним сельских окраин, скапливались в расположенном в этой долине лагере в огромном множестве. В неописуемом хаосе эти группы останавливались в двух различных районах. Курдские бандиты из всей этой массы выбирали детей, подростков, взрослых и стариков. Этот контингент малыми группами выпровождался из лагеря и вскоре интернировался в места, служившие в качестве тюрем. Со слов Капигяна начальство лагеря дало вновь прибывшим день передышки, то есть время, которое им требовалось для того, чтобы разгрузить свои повозки и установить палатки. Именно так обращались с примерно тремястами людьми из одиннадцатого конвоя из Сиваса[2762]. Указанная процедура здесь тоже была доведена почти до автоматизма. Каждую ночь арестованные утром люди выводились из конюшни, связывались по двое и препровождались к месту в овраге, расположенному за холмом. Здесь палачи убивали своих пленников ножами или топорами, а тела сбрасывали с холма. На следующее утро приводили новых арестантов и так далее. По оценке Капигяна в Гасаншелеби было убито более четырех тысяч лиц мужского пола из четырнадцати конвоев из Сиваса. Тем не менее мальчиков до десяти лет не тронули[2763].

Реверенд Бауернфейнд, покинувший свою миссию в Малатье 11 августа, прибыл в Кирк Гёз на рассвете того же дня[2764] и прекрасно понял «почему наши наставники-проводники хотели любой ценой достичь Гасаншелеби до наступления полуденной жаре. Вонь от трупов, которая слишком хорошо нам знакома, — около сотни, или, возможно более чем сотня отдельных и массовых захоронений слева и справа, трупы в которых были настолько неглубоко закопаны, что тут тут то там из земли виднелись отдельные части тел. Далее нет могил, но есть трупы: мужчины, женщины и дети плотной вереницей лежали вдоль дороги, в пыли, в лохмотьях или голые, в ужасном состоянии, их тела уже начали разлагаться. В четырех часах пути от Гасанбадрига (примерно в двадцати километрах) мы насчитали сто трупов Не стоит и говорить, что в этих местах много долин, и наши взоры не достигли многих трупов». Дальше на север, недалеко от Хекимхана, Бауернфейнд снова увидел трупы «как правило, снова по парам лежали трупы мужчин — в состоянии, непременно дающие повод думать, что они умерли насильственной смертью. Поскольку эта местность имела неровный рельеф, мы не могли видеть остальное множество трупов, но мы чувствовали их вонь». Последующие наблюдение сделанные немецким министром, который пошел по иному маршруту, нежели маршрут конвоев, подтверждают, что за пределами Гасаншелеби к депортированным насилие особо не применялось[2765].

Хекимхан — следующая остановка — вероятнее всего служил в качестве места для сокращения избытка лиц мужского пола, которым удалось избежать участи быть убитыми в Гасаншелеби[2766]. В свою очередь, пересыльный лагерь, расположенный дальше на юг близ моста Кирк Гёз над водопадом Токма, где секретарь жандармерии Малатьи Тайар-бей руководил операциями отряда чете, «переодетых в жандармов»[2767], предназначался для регулирования потока конвоев, прибывавших сюда из района побережья Черного моря, Эрзурума и северной части Харпута. Это, несомненно, объясняет, почему власти назначили сюда «Sevkiyat Memuri» (директора по вопросам депортации»)[2768]. Начиная с этого места конвои из Самсуна и различных каз Сиваса следовали по тому же маршруту, что и остальные, и разделяли ту же судьбу.

Депортированные из Сиваса, равно как и их соотечественники из других регионов, также скапливались в многолюдном лагере в Фырынджиларе, являвшемся одним из основных полей для убийства, выбранным «Специальной организацией». Этот лагерь контролировался Гаджи Балош-заде Мехмедом Нури-беем, парламентским представителем из Дерсима, и его братом Али-пашой[2769]. Как и в случае с другими группами, власти исключили мальчиков до десяти лет и девочек до пятнадцати лет из конвоев с тем, чтобы отправить их в Малатью, где они сразу же были убиты[2770]. Капигян, выживший в этом лагере благодаря тому, что переоделся в женщину, подтверждает плачевное состояние этих изгнанников, которые ослабели за время перехода, лишились транспортных средств и распрощались со всеми своими пожитками в результате многочисленных актов мародерства, которым они подвергались[2771]. Именно в Фырынджиларе депортированные из Сиваса лишились транспортных средств, которые, согласно официальной формулировке, были конфискованы реквизиционной комиссией для удовлетворения нужд армии[2772].

Здесь Капигян наблюдал за прибытием караванов с побережья Черного моря, в частности из Кирасона, Орду и Каршамбы, а также из деревень Шабин Карахисара. Они были в более плачевном состоянии, так как женщины — в этих группах не было ни одного мужчины — весь путь прошли пешком. Фырынджилар также служил в качестве места захоронения самых пожилых депортированных, которые были не в состоянии продолжить путь, а также малых детей, которых оставили их матери, ибо больше не могли их нести[2773].

Конвой Капигяна покинул Фырынджилар 18 августа, как раз перед самым прибытием третьего каравана из Эрзурума. Все группы выдвинулись на горную тропу, известную как Нал Токен («та, что заставляет подковы слетать»), а затем пошли в соответствующим образом названный овраг Канли Дере («кровавая долина»), где их ожидали два курдских вождя племени ресван — Зейнель-бей и Хаджи Бедри-ага вместе со своими отрядами бандитов[2774]. С депортированных по очереди снимали всю одежду и отбирали последние ценности. Все те немногие мужчины, которые еще находились среди них, были убиты, а самых привлекательных девушек и молодых женщин увели[2775]. Окрестности Фырынджилара и Канли Дере перестали использоваться в качестве площадки для проведения этой операции в сентябре, когда истощился поток конвоев. Со слов господина Аристакесяна, работавшего поваром для командира, руководившего «лагерем» Фырынджилар, последние ушедшие отсюда депортированные, как правило, больные и пожилые, были умерщвлены в близлежащей долине[2776].

Депортированные, прибывшие на следующую остановку, Самсат, были физически ослаблены и психологически надломлены, если не травмированы. Из Самсата они направились в Урфу через овраг Каракайик. По пути эти группы подвергались атакам в определенных местах и в определенной степени подверглись децимации: убийства происходили в основном на берегах Евфрата к югу от Самсата, возле деревни Осин. Некоторый уцелевшим из этих конвоев все же удалось достичь Сурука, Урфы, а затем Рас-эль-Айна или Дер-Зора[2777]. В пятом разделе данного исследования мы станем свидетелями той судьбы, которая была уготована выживши на втором этапе геноцида.

Эта каза, расположенная на границе Сиваса, находилась в верхней долине Халис/Кизилирмак. В 1914 г. в ней насчитывалось тридцать армянских населенных пунктов с 13 055 жителями и двадцатью восемью школами с общим количеством учащихся, равным 2483 человека. Главный город данной казы — Кошисар — едва ли насчитывал три тысячи жителей, из них 2037 составляли армяне[2778].

Основными организаторами депортаций и массовых убийств здесь были временный каймакам Вефа-бей, глава и член иттихадистской ячейки Кукушоглу Шюкрю, сержант жандармерии Кошисара Салахэддин, работник табачного предприятия Мустаф, Адали Гасан, лично организовавший депортации в этой казе, турецкие знатные граждане Хамди-эфенди, Риза-эфенди и Сехид Осман Нури, а также главарь чете Мехмед Чавуш[2779].

Как уже было отмечено[2780], первые аресты здесь имели место в самом начале апреля, в городе и в деревнях. Аресты проходили под руководством главаря чете Кутушоглу Хусейина и Захара Махира. Некоторые из арестованных были убиты в овраге Сейфе или возле моста Богаз, другие же были интернированы в город — в бывшие духовные училища городов Шифахдийе и Гок. Однако систематические аресты мужского населения не начинались до июня, особенно в деревнях, когда наряду с обычной процедурой две тысячи человек, включая всех священников данной казы, были отправлены в тюрьму Кошисара, а затем убиты до начала депортаций. Каждую ночь этих людей забирали из городов группами по сто человек и убивали в овраге Сейфе или возле моста Богаз[2781].

Первый состоявший из жителей деревень конвой ушел примерно 20 июня. За ним последовал караван, состоявший из жителей Кошисара, среди которых было пятьсот лиц мужского пола. После первой атаки черкесов из Кустепе этот конвой достиг деревни Улаш, населению которой было позволено остаться до этого времени для того, чтобы они присоединились к этому конвою. В деревне Улаш конвой пополнился еще одной тысячей женщин и двумя сотнями мужчин из остальных районов этой казы. Спустя два дня эта группа прибыла в Гасаншелеби, где из конвоя вывели и убили двести подростков. На следующий день в Хекихмане из конвоя были выведены и убиты пожилые мужчины. Через тридцать шесть часов после пересечения на пятый день моста Кирк Гёз, депортированные достигли Фырынджилара Здесь они находились семь дней: было похищено некоторое количество мальчиков и девочек[2782]. На самом деле этот конвой, перейдя горы Нал Токен, одним из первых проверил на себе приведенную в действие властями систему. Со слов выжившего именно Зейнел-бей, а не Гаджи Бедри-ага, приказал убить все еще находившихся в живых двести мужчин, ограбить депортированных, раздеть женщин в овраге Канли Дере, где к тому времени на земле уже виднелись тысячи трупов[2783]. Пройдя через Адийаман, конвой достиг Гоксу близ Аксадага. Здесь курды бросили в реку некоторое количество женщин, других похитили. После того как конвой выдвинулся на Сурук, уцелевших объединили с выжившими из других конвоев, сформировав тем самым караван из тысячи пятисот человек. Около половины их них остались в Суруке, тогда как остальные продолжили свой путь к Биресику, Бабу и, наконец, Гаме — их «месту жительства», куда с осени 1915 г. смогли добраться несколько десятков женщин из Кошисара[2784].

В этой преимущественно горной казе, расположенной в верхней долине Хэйлиса, в 1914 г. находилось не более дюжины армянских селений с общим населением, равным 7651 человек. Главный город данной казы — Зара — насчитывал шесть тысяч жителей, из них три тысячи — армян. Пересекаемый дорогой из Сиваса в Эрзурум, Зара в основном был фермерским городом, но он также служил в качестве промежуточной станции, располагая огромным караван-сараем, который принадлежал Чилу Ованесяну[2785].

Как видно, армяне этого региона очень рано начали подвергаться атакам чете, в основном из отряда, возглавляемого Зарали-Магиром, уроженцем этих мест, который начиная со 2 апреля 1915 г. играл ключевую роль в убийстве людей из этой казы в овраге Сейфе или возле моста Богаз[2786]. Нам не известна точная дата, когда эти конвои покинули Зару, это было между 20 и 29 июня. Нам известно, что они шли маршрутом, отличным от маршрута, которым шли депортированные из Сиваса, так как они направлялись в Дивриг, а затем в Харпут, Маден, Северек, Урфу, Вираншехир и Ракку[2787].

Не считая чете Магира, среди основных виновников убийств были каймакам Хусейин Хусни (служивший на этом посту с 13 октября 1912 г. по 5 августа 1916 г.), Кор Хакки, Кебабци Ахмед и Беккальчи Ахмед[2788]. Нескольким ремесленникам, в частности кузнецам, было позволено остаться в этой казе при условии их обращения в ислам, поскольку армия нуждалась в их услугах[2789].

Два армянских селения данной казы — столица Йени Хан (с населением, равным 461 чел.) и Кавак (с населением, равным 530 чел.) располагались возле дороги, шедшей из Сиваса в Самсун[2790]. Ответственным за организацию депортаций, осуществлявшихся вплоть до конца июня 1915 г., с последующим убийством этих людей в Масадлар Йери, возле Йени Хан, был каймакам Йени Хан — Решид-бей, занимавший свой пост со 2 декабря 1914 г. по 12 ноября 1915 г.

Эта расположенная недалеко от Сиваса земледельческая каза, пересекаемая рекой Хэйлис, в 1914 г. насчитывала двадцать шесть армянских населенных пунктов с общим населением, равным 21 063 человека. Наиболее важным армянским населенным пунктом был Гемерек, дававший кров не менее чем 5212 армянам. В этой казе находилось около двадцати церквей и двадцать одна школа, которые посещали 1988 человек[2791].

Каймакам Джемил-бей, служивший с 8 мая 1914 г. по 4 сентября 1915 г., впервые организовал арест четырехсот сельских жителей в окрестностях Шаркишлы. Этих жителей убивали ночь за ночью, группами по двадцать человек. Депортации начались в начале июля. В Кангале один из первых конвоев был объединен с караваном из Сиваса, в результате чего была образована группа из пяти тысяч армян. Затем этот конвой пошел обычным маршрутом, проходя через Алакахан, где мужчин выделяли из толпы и убивали, и через Коту Хан, где его ожидали чете Эмирпасоглу Гамид-бея. Здесь было схвачено, связано и приведено к Гамиду две тысячи армян из Сиваса и окрестностей Шаркишлы. Гамид знал большинство людей из Сиваса и то, сколько имущества было у каждого из них. Перед тем как отправить армян на Гасанцебели, Хекимхан, Гасанбадриг, Кирк Гёз и Фырынджилар, он умудрился изъять у них семь мешков с золотом. Во время этих этапов своего пути почти все из них были истреблены, никто не достиг Саксата[2792].

В Гемереке, окруженном деревнями и формировавшем густонаселенную зону обитания армян, было особое обращение. Его правитель — черкес по имени Юсуф-эфенди — был призван своими соотечественниками черкесами из Яйлы (в казе Азизийе) на помощь в деле убийства людей из Гемерека Цисанлу и Карапунара. Несколько заметных жителей Гемерека даже были публично повешены, после чего женщин и детей отправили в путь на Кангал, присоединив их к веренице лиц, депортированных из Сиваса и расположенных севернее районов[2793]. Помимо правителя нахие Гемерека, основными организаторами массового убийства лиц мужского пола (подростков старше тринадцати лет ждала та же участь, что и взрослых) — были Кор Велиоглу Уммет, Кайсерли Джемал-эфенди, Таласли Мюкремин, Шаркишлы Мехмед-эфенди, полковник Талаш Бехсет-бей и местный правитель Ахмед-эфенди[2794].

Около трех тысяч армян из деревень Шепни, Дендел, Бурхан и Текмен укрылись в огромной пещере в горах около Ак Дага, где в течение нескольких дней сражались с двумя тысячами человек регулярной армии, которых прикрывали еще и нерегулярные войска. Последовавшее за этим сражением массовое убийство пережили около пятнадцати человек. Женщины и дети были депортированы[2795].

Накануне Первой мировой войны в казе Бунян и Азизийе насчитывалось лишь 5887 армян: 1106 проживали в последней из указанных каз, и почти все из них — в главном городе[2796]. Здесь арест видных армянских жителей проходил под контролем главы местной ячейки иттихадистской организации Хазасоглу Гаджи Хусейина при поддержке каймакама Гамида Нури-бея (который занимал свой пост с 17 октября 1914 г. по 22 октября 1915 г.). Решение о разграблении имущества армян принял Хайреддин-бей — глава «Оставленного имущества». В выгоде от этого остались несколько турецких знатных лиц из данного округа: Софойоглу Мехмед, Фейзи-эфенди, Хазнедар-заде Кадар, Имам-заде Хаски, Гаджи Ахмед Ариф, Юсуфбей-заде Адил, Юсуфбей-заде Садик, Царци Гасанин Али и Хацимусаоглу Начи Омер[2797]. Маршрут для депортации проходил через Гурун и Аксадаг и лежал в Фырынджилар.

Армяне из пяти прилегающих к казе Бунян населенных пунктов: столицы данной казы — Буняна (где проживало пятьсот армян), Гиджи (с населением, равным 350 чел.), Сариоглана (с населением, равным 336 чел.), Севегхена (с населением, равным 829 чел.) и Экрека/Акарага (с населением, равным 2700 чел.) — также были депортированы в Гурун по приказу каймакама Наби-бея, занимавшего свой пост с 4 июня 1915 г. по 31 августа 1916 г.[2798].

В 1914 г. каза Кангал насчитывала 7339 армян. Тысяча из них проживали в столице данной казы — Кангале, из которой они были депортированы в конце июня. Остальные проживали в деревнях данного округа — Магахаре (с населением, равным 951 чел.), Йаршисаре (с населением, равным 703 человека), Бозармуте (с населением, равным 224 чел.), Комсуре (с населением, равным 343 человека) и Манцилике (с населением, равным 1919 чел.)[2799]. В последней из указанных деревень ликвидация жителей проходила в мае и начале июня. Одного известного жителя этой деревни, Степана Хекимяна, даже прибили к кресту и пронесли через всю деревню. За казнью примерно сотни человек в Дашли Дере лично следил глава отряда чете Сиваса Кутушоглу Хусейин. Среди убитых оказались Мурад, Асатур и Ованесе Карама-нукяны, Мисак Дзерюнян и Вардан Степанян. Остальное население, в том числе мужское, было депортировано 14 июня. На время были оставлены лишь две тысячи жителей Улаша для того, чтобы те могли предоставить необходимый для армии урожай пшеницы. В сентябре 1915 г. и они были депортированы в сирийские пустыни через Малатью, Адийаман и Сурук по приказу каймакама Мохамеда Али-бея, занимавшего свой пост до 11 марта 1917 г.[2800]

Население административного центра казы — Диврига — насчитывало около двенадцати тысяч человек, почти треть из которых составляли армяне. Армянское население восемнадцати армянских деревень этого округа насчитывало 10 605 человек[2801]. Среди разбросанных по этому району бесценных пережитков средневековой эпохи был монастырь Святого Григория Просветителя — шедевр средневековой армянской архитектуры, построенный в XI веке. Этот монастырь был возведен на выходящей наружу горной породе в трех часах пути к северу от Диврига, близ деревни Норадунгянцев (с населением, равным 320 чел.). В соседней деревне Кесмех (с населением, равным 580 чел.), родной деревне Норадунгянцев тоже имелась средневековая церковь, также как и в деревне Зимара/Зммара (с населением, равным 1250 чел.). Деревня Бинга (с населением, равным 1300 чел.), расположенная на правом берегу реки Евфрат, представляла собой почти недосягаемую крепость, так как она стояла у самой скалы, расположенной возле Евфрата. Единственный путь в эту крепость проходил через подвесной мост, построенный в XI веке. В юго-западной части данной казы по обоим берегам Лик Су вереницей располагались армянские деревни: Аршушан (население — 310 чел.), Куресин (население — 240 чел.), Одур (население — 215 чел.), Парзам (население — 510 чел.) и деревня вокруг монастыря Святого Якова, которую турки называли Венк (население — 290 чел.) (от армянского слова «vank», монастырь). И наконец, на правом берегу Чалдичай, в самой восточной части данной казы, располагалось пять армянских деревень: Армдан (население — 1605 чел.), Паланга (население — 480 чел.), Синян (население — 395 чел.), Мрвана и Шигим[2802]. Когда был издан приказ о всеобщей мобилизации, новобранцы из округа Дивриг были назначены в рабочие батальоны, расположенные в Заре[2803].

В конце марта архиерей Григор Зардарян был вызван в столицу данной казы — Дивриг — на аудиенцию к каймакаму Абдулмешид-бею (который занимал этот пост с 1 марта 1914 г. по 29 ноября 1915 г.). Абдулмешид потребовал, чтобы в течение одной недели армяне сдали ему имеющееся у них в этом городе и в деревнях оружие, а также выдали дезертиров. По всей видимости, ответ армян был расценен как неудовлетворительный, так как помощник архиерея отец Серовпе Пригян, некоторые политические лидеры, такие как Хачатур и Арменак Менендяны, Карапет Айруаян, Мкртич и Акопос Келеджяны, Григор, Тигран и Мкртич Каканяны, Мелкон и Суюрен Гюзеляны, Мигран Докторян, Геворг, Гайк, Торос и Татул Найраняны, Ншан Тахмазян, Сакрис Люсигян, Ованс Шахабян, Хачатур Деомбелекян, Гарегин и Арам Торигяны, среди прочих — всего сорок пять человек — были арестованы, две недели подвергались пыткам (некоторые в том числе помощник архиерея, в результате умерли), а затем были отправлены в Сивас[2804].

Жертвами второй волны арестов стали ремесленники и торговцы Диврига, а та же их дети допризывного возраста, общей численностью около двухсот человек. После длившихся несколько дней подряд пыток этих людей увели из деревни, связали и отправили в находящийся в часе пути овраг Дерен Дере, где их убили топорами. Со слов нашего свидетеля, так поступили со всеми этими людьми, за исключением двухсот человек, которым удалось сбежать в горные деревни, населенные племенем алеви. Некоторые из них пережили совершавшиеся турками акты мародерства деревень данного региона[2805].

Депортации из деревень данной казы к начинались до 28 мая 1915 г. Поначалу крестьян собирали в Дивриге, где подростков мужчин от четырнадцати до восемнадцати вывели из общей массы и, прежде чем убить заперли в церкви. Остальное сельское население депортировали в Малатью через Акн Арабкир[2806]. Жителей Диврига отправили в путь немного ранее. 28 июня в этом городе практически не осталось мужчин. 29 июня городские глашатаи огласили приказ о депортации, который давал людям три дня на то, чтобы собраться и покинуть город. 1 июля дома армян Диврига были окружены войсками регулярной армии, которые начали выдворять жителей. Их перегруппировали возле юго-западного выхода из города и отправили на Арабкир, после того, как похитили молодых женщин и девушек для гаремов местной знати. Вскоре после остановки у Сари Шишек конвой подвергся акту мародерства со стороны курдского населения из прилегающих территорий[2807].

Согласно свидетельству Амайака Зардаряна, антиармянские операции в этих местах проводил отряд чете под командованием Кора Адила, уроженца Трапезунда. Ему помогали: Шадироглу Абдулла, Топку-оглу Гусейн, Гасаб Сулейман Чавуш, Хафиз-эфенди, Леблебци Болис Мохамед, Короглу Полис Юлуси, Ксзет-бей, Сивасли Кюрегриз Хафиз и другие[2808].

Благодаря свидетельствам выжившего Л. Гошгаряна нам также известно о судьбе 1300 армян из деревни Бинга, располагавшейся на правом берегу реки Евфрат. Со слов Гошгаряна, сто новобранцев из этой деревни были назначены на работы на дороге Эрзинджан — Эрзурум в местечке под названием Санса Дере. Здесь они разделили судьбу четырех тысяч солдат-рабочих, назначенных в находившийся в этом регионе рабочий батальон. Однако нескольким молодым парням и взрослым мужчинам удалось сбежать в горы и попасть в Дерсим, остальных 23 июня 1915 г. депортировали в Арабкир[2809].

В 1914 г. армянское население казы Даренде составляло лишь 3983. Чуть более двух тысяч из них проживали в столице казы, носившей название Даренде, тогда как еще одна тысяча сто человек проживали в соседней деревне Ашоди[2810]. Назначенный 8 февраля 1913 г. каймакам Решеб-бей был снят с поста и 14 июня того же года замещен Сулейман-беем. Это может указывать на то, что Решеб отказывался исполнять приказы Муаммера. Нам вообще ничего не известно об обстоятельствах, при которых избавлялись от армянского населения казы Даренде. Однако тот факт, что эти жители лежат на дороге между Гуруном и Малатьей, позволяет сделать предположение о том, что их постигла та же участь, что и армян из расположенных к северу от них окрестностей.

В казе Гурун, насчитывающей пять сугубо армянских деревень и еще с дюжину разбросанных по другим деревням армянских общин, в 1914 г. население армян составляло 13 874 человека. В столице данной казы, Гуруне, который в самой узкой своей части был изолирован долиной с крутыми обрывами, проживало 12 168 жителей, 8406 из которых составляли армяне. Этот город стоял на двух берегах реки Мелос/Тохмак и был образован путем слияния окрестностей, простиравшихся вдоль этих малых долин. В Гуруне у армян было двенадцать школ. В городе со времен его славы сохранялись руины средневековой крепости, восстановленные в начале XI века, а также «приют» Святой Матери Господней в Сагхлу. Это место славилось не только своей торговлей и ремеслом, но также и производством ковров, хлопчатобумажной ткани и изделий из шерсти. В непосредственной близости от Гуруна располагались три армянские деревни: Кавак (население — 220 чел.), Карасар (население — 410 чел.) и Кристианйорен (население — 80 чел.), и еще две деревни севернее, на дороге в Манцилик: Карайорен (население — 560 чел.) и Цахиринкой (население — 140 чел.)[2811].

В отличие от того, что происходило во многих других районах, каймакам Сахиб-бей, занимавший свой пост с 30 августа 1912 г. по 7 ноября 1915 г., по всей видимости, не играл определяющей роли в преследовании армян. Согласно армянским источникам, такую роль играл военачальник из Сиваса Пертев-бей, лично прибывший в Гурун для того, чтобы передать приказ о начале операций против армянского населения. Знатный турок этого города Авундук-заде Мехмед-бей и трое его сыновей: Озер, Хусейин и Есреф организовали митинг, на котором с помощью клуба иттихадистов была сформирована местная ячейка Специальной организации под названием «Милли Джендарма». Командиром данной дружины был назначен капитан Ибрагимоглы Мехмед. К данному отряду, уполномоченному осуществлять массовые убийства и депортации, присоединились и другие знатные члены организации младотурок: Ибрагимбейогы Дилавер, Куцукали-заде Бахри, Эминбейоглы Мехмед, Мамоага-заде Эмин, Косеахмед-заде Абдулла, Садик Кавус, бывший также главарем отряда чете, Ехуаоглы Мехмед, Карамевутоглы Талаат-эфенди и Накар Ахмед Абдулла Карпуззаде[2812]. Данный комитет уполномочил командира жандармерии и хорошо известного младотурка Камиля-эфенди на составление списков подлежащих аресту известных армян. Первые аресты состоялись в мае, а первыми задержанными стали армянский архиерей Хорен Тимаксян и преподобный Петрос Мугхалян[2813], после чего последовали аресты знатных горожан, которые были заточены в Минасян хан, расположенной в окрестностях Сагха, а также в турецких банях в Каратепе. В частности, Делибекироглы Мехмед Онбаси был уполномочен надзирать за пытками, которые здесь также были призваны заставить жертв дать показания о местах нахождения возможных тайников с оружием и о характере «замысла», для которого они предназначались.

Убийства видных горожан Гуруна начались 10 июня 1915 г. Двенадцать облаченных в униформу жандармерии чете под предводительством Шендарма Али Чавуша убили 74 мужчин из поселка Улаш близ деревни Кардаслар. 27 июня та же участь постигла еще сорок видных граждан возле Цаликогы[2814]. 22 июня 1915 г. на дороге в Албистан Тутунци Гусейн Чавуш и его войска регулярной армии убили еще около двадцати человек[2815]. Лидер отряда бандитов Ибрагимоглы Мехмед, а также Гурунли Узейер-эфенди, Омер-ага из Сетрака (деревни в Албистане) и Хакки-эфенди, уроженец Айнтаба, также играли заметную роль в уничтожении мужского населения из района Гуруна, а позже и Акшекира[2817].

Затем комитет решил арестовать и убить всех мальчиков в возрасте от десяти до четырнадцати лет. Касап Осман, один из убийц из Специальной организации, наоборот, согласился на задание отвести группу из ста мальчиков в долину Сачджигаз, в турецкую деревню неподалеку от Гуруна, где они были убиты при помощи ножей и топоров[2816].

Куцикали-заде Бахри, один из самых влиятельных членов местной ячейки иттихадистов «Милли Джендарма», лично убил в Теле, близ Арянпунара, трех главных армянских лидеров главного города данной казы — Гаджия Акопа Булдукяна, Акопа Шахбазяна и Гаджия Артина Гергеряна. И снова Бахри надзирал за актами мародерства двух конвоев депортированных из казы Кавак, турецкой деревни, расположенной на дороге в Албистан. В начале июля, после убийства мужчин, депортации проходили под надзором Бахри при содействии местных полицейских (Абдуллы, Хамди и Сабри). Эти конвои вели инспектор этих конвоев Катирши Нури-эфенди и Дели Бекир Мустафа при содействии Гаджиоглы Юсуфа[2818]. Первый конвой проходил через Албистан, Канли Дере, Канли Дат, Айранбунар, Сатин Богаз, Азизийе, Гобег Ёрен и Фырынджилар, а затем через Айнтаб, Мараш, Урфу и Карабрийк до Дер-Зора. Второй конвой шел тем же маршрутом, но потом взял направление на Хаму, Хомс и Хауран. Многие депортированные из Гуруна были убиты в окрестностях Мараша[2819].

Депортации и массовые убийства в санджаке Токат

Собранная патриархатом статистика указывает на то, что в 1914 г. армянское население санджака Токат составляло 32 281 человек, которые проживали в двадцати семи городах и деревнях, на территории которых имелись двадцать восемь церквей, два монастыря и четырнадцать школ с общей численностью прихожан и учащихся, равной 3175 человек[2820]. Так, присутствие армян в этом западном округе Сивасского вилайета было достаточно скромным, хотя, с экономической точки зрения, оно было спорным. Токат, где находилась префектура, простирался вдоль по долине на два километра, а его многочисленные пригороды располагались по краям долины, формируя нечто вроде амфитеатра. Накануне войны в данном городе насчитывалось 11 980 армян и 15 000 турок. В остальной части казы Токата проживало еще 6500 армян. Они проживали в семнадцати сельских общинах: к востоку от города, в долине Тозанлу Су и на равнине Ганова; таким образом, численность армянского населения в этой местности составила: в Эндизе (280 чел.), Гесаре (100 чел.), Сонгуре (160 чел.), Варазе (90 чел.), Шерши (220 чел.), Бискуршуке (550 чел.), Базаркое (130 чел.), Курши (80 чел.); южнее города, в долине Артова, на дороге в Йени Хан, в Болусе (300 чел.), Яртмесе (400 чел.), Кервансерае (350 чел.), Шифлике (326 чел.), Тахтьебыге (262 человека), Гедагазе (308 чел.); и к востоку от города, возле дороги между Токатом и Никсаром — в Григоресе, на левом берегу реки Ирис (600 чел.), в Бизери, на правом берегу (280 чел.)[2821].

Самым шокирующим событием в предвоенные месяцы был пожар в Токате, захлестнувший 1 мая 1914 г. улицу Багдад Кадеси, на которой располагалось много коммерческих заведений. Как мы могли видеть, это не было единичным актом[2822]. Имеются даже все основания полагать, что эти события отражают принятую в феврале 1914 г. иттихадистами общую стратегию, направленную на снижение экономической роли греков и армян. Когда была оглашена всеобщая мобилизация, многие армяне во избежание внесения их в списки призывников платили выкуп. Так, в рабочем батальоне, сформированном для строительства бараков в Токате, было всего двести восемьдесят рабочих-солдат из Токата и Григореса. Изданные патриархатом директивы наряду с реквизициями имущества со стороны армии, дававшими повод для превышения полномочий, все же не вызвали протестов[2823]. Ситуация усугубилась в конце апреля 1915 г., когда КЕП направил в провинции Малой Азии своих парламентских представителей с целью произнесения речей об искоренении «внутреннего врага». Несколько армян-свидетелей присутствовало на митинге, организованном в Паса Ками, на котором представители клуба иттихадистов нападали с речами на «тех, кто, находясь среди нас, кажутся нашими друзьями», но от кого «турецкий народ должен очиститься в первую очередь»[2824]. Это заявление привело к тому, что молодой армянский архиерей отец Шаварш Саакян обратился к местным властям, ссылаясь на неоднократные проявления воли Господней. Декрет, призывающий население взяться за имеющееся у них оружие, вывешенный во всех общественных заведениях, побудил этого архиерея организовать обсуждение с лидерами всей армянской общины. Согласно свидетельству Ованеса Йотгханджяна, который присутствовал на этом митинге, все были поставлены в известность о приближающейся угрозе, однако имелись разногласия по поводу того, что в этой связи предпринять. Шаварш Саакян и лидер местной ячейки Гнчака М. Арабян противились тому, чтобы сложить оружие, и предлагали предпринять меры для организации самозащиты близлежащих армянских селений. Большинство присутствующих, однако, отметили, что в городе нет армянских борцов, кроме нескольких нашедших в нем убежище дезертиров. В конце концов все оружие было сдано церкви Святого Степанова и передано властям.

Последующие события повторяют все то, что мы наблюдали в других местах. В сельской местности силы нерегулярной армии проводили операции по поиску и облавам, тогда как жандармы или солдаты обыскивали хозяйства армян в Токате на предмет наличия оружия, а также любых документов, напечатанных на армянском языке. В начале мая были арестованы, подвергнуты пыткам и казнены в тюрьме лидеры партии Гнчак Бейекх Симон и Карапет Говян и лидеры партии Дашнакцутюн Хачик Сераядарян (военный врач) и Карапет Арендерян[2825]. Во время визита в Токат Муаммера, совершенного в этот же период времени, вали потребовал от архиерея армян сдать «привезенное оружие», а также уволил всех гражданских служащих-армян из полиции и жандармерии. Очевидно, что власти сочли имевшуюся на тот момент ситуацию достаточно взрывоопасной, и поэтому 18 мая 1915 г. они произвели аресты всех видных армянских граждан и учителей-армян Токата. Использованный властями во время этих облав метод также был скорее классическим. Мутесариф Джевдед-бей (занимавший свой пост со 2 мая 1915 г. по 4 февраля 1916 г.)[2826] в очень вежливой форме вызвал к себе всех знатных армян — Геворга Пасбаняна, Акопа Бояджана, Ованеса Казаняна, Аветиса Хедеряна, Назара Шишманяна и прочих — в конак, а по окончании встречи арестовал их и направил в полицейские участки. В течение этого дня на улицах также были арестованы подростки, которых направили на склад продовольствия возле центральной площади, где их подвергали систематическим пыткам[2827]. Замечания, сделанные в начале июня армянскому архиерею Ахмедом Муаммером в ходе своего рабочего визита в Токат, ясно демонстрируют, что власти сочли конфискованное к тому времени количество оружия недостаточным. Вали потребовал, чтобы священник, «от которого все зависит» сделал все необходимое для того, чтобы убедить свою паству сложить оружие. В воскресенье 13 июня Саакян во время своей последней службы высказал перед находившейся в смятении толпой свои соображения как есть: он сказал, что трижды встречался с Муаммером, что вали пытался убедить его «сдать оружие и дезертиров», что главы армянской общины решили исполнить приказы правительства «для того, чтобы предотвратить эту угрожавшую им опасность», но он по-прежнему не мог произнести «ни единого слова об объединении, ибо мы потеряны»[2828]. По всей видимости, этот священник очень точно оценил ситуацию. На следующее утро, когда перед церковью собрались три сотни готовых сдаться дезертиров, он отказался идти с ними к военное командованию «дабы не быть их палачом». В среду 16 июня новый этап гонений начался с систематических арестов мужчин, первым из которых был арестован отец Саакян. В полдень того же дня Саакян был доставлен в конак, где начальник полиции Мехмед-эфенди сообщил, что тому немедленно следует отправляться в Сивас для встречи с вали. Тем же вечером на пути туда, в Кизин Энисе, священник был убит[2829].

Аресты продолжились 17 июня. 1400 человек, связанные в группы по десять, были выведены из города в конвоях на Ардову, Газову и Бизери, где они были застрелены. Со слов Люсии Жамгочян, 18 июня в цитадели Токата после изощренных пыток были убиты семнадцать священнослужителей, включая епископа викарного Нерсеса Мкртчяна (1861–1915) и отца Антона Серайдаряна. Также были убиты молодые парни в возрасте от четырнадцати до двадцати лет. К концу июня на свободе по-прежнему оставались лишь 280 рабочих-солдат занятых на строительстве бараков Шубе, три военных врача: Серайдарян, Эминян и Мисак Паносян, и несколько крестьян, работавших на армию, где власти имели «свободу» действий[2830].

Оставшееся население депортировалось не все сразу, и исходя из возрастных категорий. Азархан служил местом заключения пожилых женщин, которые были арестованы полицией, а через два дня были отправлены в в путь, за ними последовали более молодые женщины, а затем — остальные армяне, которых отправляли ниже по дороге Сиваса в направлении Шифтлик-Йени Хан до Саркисла-Мараш или, чаще всего, до Кангал-Малатьи[2831].

Помимо мутесарифа Джевдеда-бея, основными ответственными за насилие в Тоета лицами являлись депутат парламента и член клуба иттихадистов Хока Фехми, командир жандармерии Осман-бей, начальник полиции Мехмед-эфенди, знатный гражданин и член комиссии, ответственной за «оставленное имущество» Мутевели Нури-бей, член клуба иттихадистов Латифоглу Ибрагим, полицейские Юзун Махмуд, Нури, Зийя и Ибрагим, жандармы Ресидсглу Фехми (сержант), Салих, Муфтиоглу Асем и Хайреддин, мудир Газовы Гурчи Ахмед, который надзирал за массовыми убийствами в своем округе; бандиты особой организации Салих-ага, «мясник» черкес Мирза-бей, черкес Осман-бей, черкес Махмуд-бей, черкес Элмайли-заде Гаджи-эфенди, Салих Мехмед-бей, Алипаса-заде Энус-бей, Дебеледже-эфенди, Элмайли-заде Изет, Элмайли-заде Тевфик, Элмайли-заде Осман, Карадервис Шюкрю, Экмеджи Гюзеллер, Гаджи-бей Апулкавусоглы Мустафа, Гепроглы Осман Назиф, Абдулла, Кор Бинбаси Ферид, Цинкоглы Ахмед, Латиф-заде Осман, Латиф-заде Филми, Каймакам-заде Тацир-бей, Целани Гаджи, Истамболу Хикмет-бей, Муфти-заде и Шигероглы Осман-бей, сын Осман-бея[2832].

Из 3560 армян казы Никсар 2830 проживали в главном городе, также называемом Никсар. Город Никсар, в античные времена называвшийся Неокесария, располагается в тридцати шести километрах к северо-западу от Токата в плодородной равнине Келкит Шау. Почти все здешние армяне были турецкоговорящими. За исключением немногих, все они зарабатывали на жизнь ремеслом, торговлей или фермерством. 8 июня 1896 г. на армянскую общину обрушились массовые убийства, а имущество систематически забирали мародеры. После этих событий армяне более никогда не достигали того уровня процветания, который был присущ им в прошлом. В этой казе также находились две армянские деревни: Капуагли (с говорящим на армянском языке населением, равным 650 чел.) и Карамесе (население — 80 чел.)[2833]. Здесь в конце июня мужчины были убиты, а остальное население депортировано в конце июня[2834]. Эти операции проводились под началом каймакама Рахми-бея, который занимал свой пост с 4 мая 1914 г. по 8 августа 1915 г.

В данной расположенной в северной части вилайета казе, длинной как часть вилайета Трапезунда, в 1914 г. располагалось девять армянских населенных пунктов с населением, равным 6948 человек. Половина армян этой казы проживали в главном городе, Хереке, расположенном на левом берегу реки Ирис, в пятидесяти пяти километрах от Токата. Помимо занятия своими традиционными видами ремесла, армяне Херека, которые говорили на турецком языке, выращивали коноплю и опиум. Восемь армянских деревень данной казы были полностью населены армяноговорящим населением из Хамсина, осевшим в этих местах в начале XVIII века: Агабаг (279 чел.), Цозлар (292 человека), Айваза (313 чел.), Сарикайя (263 человека), Сахарцал (180 чел.), Хаятгериз (120 чел.), Герасан (220 чел.) и Цибраил (320 чел.)[2835]. Власти следовали той же процедуре, что применялась и в других местах: здесь также женщин и детей отправили в путь по маршруту Сивас — Кангал — Хасенчелеби — Фырынджилар и далее[2836]. По всей видимости, назначенный на свой пост 19 апреля 1914 г. каймакам Абдели Сеттар-бей не выполнял приказы, так как 1 июня 1915 г. он был замещен прибывшим из Никсара Рахми-беем.

В 1914 г. в казе Зиле, расположенной в тридцати километрах западнее Токата, проживало 4283 турецкоговорящих армян. Все они проживали в столице казы, а основным родом их занятий являлось ковроделие[2837]. В июне эти люди, среди которых был врач и член партии Гнчак Тигран Серайдарян, были арестованы, отправлены (вместе с ведомым во главе процессии местным священником) в путь на Газ Гол и убиты[2838].

Депортации и массовые убийства в санджаке Амасья

Санджак Амасья с населением приблизительно в двести тысяч жителей, из которых 31 717 были армяне, а 39 676 — греки, — накануне Первой мировой войны это был своего рода музей национальных обычаев народов Малой Азии. В одноименной казе, которая располагалась в узкой долине, пересеченной рекой Ирис, проживали 13 788 армян. Самое крупное армянское сообщество, известное как Савайид, проживало на обоих склонах этой небольшой долины. Здесь находились: собор Богоматери, епархия, церковь Святого Якова, армянская больница, большая бартевианская средняя школа, протестантская церковь, иезуитская средняя школа и армянский костел. Большое число армян проживало также в общине Деве. Всего в округе было двенадцать школ, которые посещали более тысячи шестисот детей. В то время своему процветанию Амасья в значительной мере была обязана ткачеству, которое армяне частично механизировали[2839].

Как мы уже отмечали, в Амасье первые аресты случились рано, приблизительно 15 марта. Целями были политические лидеры и учителя: Григор Джерян, Минас Ипекджян, Арутюн Бахчегулян, Ншан Адзигян, аптекарь Торос Каймакян, Татеос Мсерян, учитель младших классов Григор Вардапетян и другие. Этих людей систематически пытали, чтобы вынудить их выдать архивы своих партий и раскрыть местоположение тайников с оружием, которое предположительно у них было, вскоре после этого их перевели в Сивас и содержали в духовном училище Шифахдийе[2840]. Другие видные люди Амасьи были арестованы 18 мая, их несколько дней пытали, а затем казнили 23 мая в уединенном месте Саз Даг[2841] в трех часах ходьбы от города. Сразу после неожиданного визита вали в город 14 июня начались массовые аресты, пытки и убийства мужчин, в особенности ремесленников. 29 июня триста шестьдесят ремесленников, связанных в группы по четыре человека, вывели из города под покровом ночи. Такую процедуру повторили еще четырежды, прежде чем истребили их всех[2842]. В городе, тем не менее, не знали о том, какая судьба была уготована для этих людей. Ходили слухи, что они целы и невредимы. Были даже разговоры об имперской амнистии, но, в конце концов, временный губернатор Джелал-бей объявил приказ о выселении своему помощнику Мамбре Фахиряну, Фахирян приказал звонить в соборные колокола, жители устремились в собор, где и узнали о необходимости в кратчайшие сроки покинуть город[2843].

Выселение началось 3 июля: по одному каравану в день в течение пяти дней. В последнем караване, в котором был и наш свидетель, насчитывалось около тысячи человек, из них двести подростков и стариков, которых убили вместе с остальными мужчинами[2844]. После прохождения Кангала приблизительно 15 июля в Шаркышле все лица мужского пола старше 8 лет были убиты турками и черкесами по приказу Халил-бея, командира ополченцев в вилайете Сивас, убийства происходили в присутствии местного каймакама[2845]. Впоследствии этот караван проследовал тем же маршрутом, что и предыдущие, однако прибыл в Гасанчелеби лишь 28 августа, а в Фырынджилар — 7 сентября, что показывает, насколько медленно власти его вели[2846]. Зейнел и Бедри ожидали их дальше, в ущелье Канли Дере, где по свидетельствам очевидцев, никто из мужчин старше восьми лет не был оставлен в живых[2847]. Остаток пути для караванов из Амасьи проходил по одной и той же схеме: сначала они проделывали путь до Сурудж и Арабпунара, после чего горстка выживших двигалась в Баб, Алеппо или Мескене-Дер-Зор[2848].

Как можно догадаться, определенный интерес для властей представляли материальные выгоды от дележа армянской собственности. Джелал-бей, временный губернатор, Серри-бей, член комиссии по депортации (стал мутесарифом Чанкыры в 1919 г.); Осман Нури, известный как Кёргузи Раши Нури, командующий жандармерией; Мюневер-заде Гаджи Тевфик Хафиз и Гёзлуглу Хафиз Ходжа, муфтии; Рюшди Хафиз; Салим или Салех-бей, президент местного иттихадского клуба; Налбанд Иззетоглу Камил; Тинтин Гасан и Гаджи Тевфик, профсоюзные деятели; Налбанд Иззет-заде Гаджи Кизмил, профсоюзный деятель и мэр Амасьи; Нафиз-бей, парламентарий от Амасьи, Фатар Резми, инженер; Хамди-бей, глава Беледийе; Топчоглы Мустафа, генеральный секретарь в городской ратуше; Кюрдоглы Серхос Гасан, бывший депутат от Амасьи, и Али-эфенди, директор приюта. Все эти люди несут ответственность за аресты, обыски, пытки и мародёрство в отношении армян[2849].

Представитель Специальной организации в Амасье, Тимарханеджи Халил, который был видным членом местного иттихадистского клуба и был ответственным за отряд чете, разместившийся в городе, а также Топчоглы Шюкрю, офицер группы, сыграли главную роль в расправе над мужчинами и мальчиками из Амасьи. Их главными пособниками были: Топчи-заде Халил, Осман, Конфиктен Риза, Тлатис Гасан, Контраджи Гасан и его брат Габас Али; Джин Сарак; Татар Арабаджи Мехмед; Топчоглы Зия; Гёв Омероглы Гасан, Бакал Кёр Ахмед, Кел Османоглы Бесим; Арпаджи-заде Гаджи Осман и четверо его сыновей; Тутунджи Мустафа; Базадоглы Мехмед и его брат, Дели-бейлер; Сайджи-заде Нури-бей; Абдоглы Хулуси и Ладикли Экизлер[2850].

В 1914 г. в административном центре казы Мерзифона/Марзевана насчитывалось 10 381 армян, 11 школ с 1221 учащимися. Также в округе были две небольшие армянские деревни: Йенис (население 140 чел.) и Лидзь/Коркёй (население 145 чел.), что находились возле монастыря Богоматери, который служил резиденцией для епископа объединенной епархии Амасьи и Мерзифона[2852].

Благодаря более полным документальным свидетельствам, найденным в других населенных пунктах, мы можем рассмотреть конкретный случай грабежа армян в пользу местных вельмож, который имел место еще до войны. Когда осенью 1914 г. начались реквизиции для армии, четверо мужчин попытались присвоить от восьми до десяти тысяч мешков с мукой, произведенной на семи мельницах армян из Мерзифона. Салихбей-заде Хусейин, председатель муниципалитета, ответственный секретарь местной ячейки «Единение и прогресс», командующий жандармерией Махир-бей и младотурецкий купец Киремиджи-заде Хади официально конфисковали эти запасы для «нужд армии», вскоре перепродали их «по высоким ценам» и разделили прибыли между собой[2851]. Есть все основания полагать, что за одним задокументированным эпизодом скрываются массовые злоупотребления властью со стороны младотурок, которые пользовались своим статусом активистов правящей партии.

Первые аресты в Мерзифоне произошли в апреле: целями были пятьдесят видных деятелей, которых либо замучили до смерти либо сослали в Сивас, как ответственных за угрозу государственной безопасности. В мае местные власти рекрутировали из жителей ополчение в сто человек. В это же время вышло постановление, предписывавшее жителям сдать всё имевшееся оружие, что позволило ополченцам проводить обыски и аресты членов армянской общины[2853]. Муаммер после визита в Амасью 14 июня также посетил и Мерзифон, видимо, с целью ускорить ликвидацию армянского населения Более того, 1200 жителей, арестованных 12 июня, незадолго до его прибытия в город были убиты в понедельник 15 июня[2854]. Первую группу, состоявшую из трехсот молодых парней, под непосредственным контролем Файк-бея, каймакама[2855], и Махир-бея, командира жандармерии, сопроводили до Елек Дерези, что возле деревни Теник по дороге в Корум. Там их раздели и казнили при помощи топоров. Оставшихся мужчин ожидала та же судьба в течение нескольких последующих дней[2856].

Приказ о депортации был предан огласке вскоре после этого, 21 июня. Наспех были собраны караваны, которые проследовал, тем же путем, что и караваны из Амасьи. До Алеппо добрались около двадцати мужчин и чуть менее сотни женщин и детей[2857]. Согласно анонимному свидетелю, оставшемуся в городе, «оставленную мебель и прочее имущество без всякой инвентаризации грузили на телеги и сгружали в городской армянской церкви, в то время как в армянских лавках мародерствовали турецкие чиновники и простые жители. Опустошенные магазины не менее опечатывались как «оставленное имущество»[2858].

Кроме немногих армян, которым было разрешено остаться в городе за переход в ислам, в городе оставалось значительное число школьников, учителей и медперсонала Колледжа Анатолии, которым руководил д-р Джордж Е. Уайт. Этих людей спасла защита со стороны американского посольства и консула в Самсуне Уильяма Петера, который был ответственным за соблюдение интересов этих учреждений и неоднократно посещал Мерзифон для переговоров с каймакамом[2859]. Вскоре местные власти нацелились на Колледж Анатолии, который находился под управлением американского совета комиссаров по делам зарубежных представительств. Они хотели взять его под контроль и избавиться от находившихся там армян. Для американцев было неприемлемо даже малейшее вторжение местных властей в дела колледжа. Д-р Уайт и д-р Марден, ответственные за колледж и госпиталь, письмом напомнили каймакаму Мерзифона о том, что «посольство сообщило по телеграфу, что министерством внутренних дел и пашой вооруженных сил местным властям были отданы четкие указания по обеспечению необходимой защиты нашему учреждению, колледжу, а также всем связанным с ним лицам без исключения»[2860]. Турецкая администрация отказывалась сделать исключение для Колледжа Анатолии и требовала, чтобы все армяне, входящие в состав персонала, а также армянские студенты были депортированы вместе со своими соотечественниками., Как следствие этот запрос был направлен вали Сиваса, которому Уайт и Марден отослали телеграмму следующего содержания: «В связи с тем, что всем армянам предписано следовать в определенный пункт назначения, каймакам сообщил нам касательно определенных наших работников, прислуги и профессоров, которые долгие годы были частью нашего коллектива и являются выпускниками высших школ, что местные власти не могут сделать для них исключения»[2861]. Марден и Уайт также пытались в тот же день отправить телеграмму американскому послу Моргентау. Каймакам, однако, отказался передать их сообщение, в котором указывалось, что «сотрудники нашего госпиталя будут включены в общую высылку армян», и далее, что «если эти люди будут высланы, невзирая на нужды организации, все наши здания, построенные в благотворительных целях, а также места для богослужений будут закрыты за ненадобностью»[2862].

31 июля Уильям Петер прибыл в Мерзифон в надежде повлиять на позицию местных властей, в особенности каймакама Файк-бея, и избавить армян, работавших в колледже, от обязательной депортации. Записи его переговоров с каймакамом, тщательно и подробно изложенные американским консулом в отчетах для Моргентау, отражают ту настойчивость, с которой местные власти хотели добиться выдачи учителей, медицинского персонала и молодых девушек из колледжа[2863].

В большом отчете, который Петер адресовал Моргентау после первого визита в Мерзифон[2864], он отмечал, что профессор Манисаджян и профессор Акопян, оба из Колледжа Анатолии, арестованные одними из первых, были позднее «отпущены на свободу после соответствующего вмешательства, но только на некоторое время», т. е. после того как он «подмазал» командира жандармерии Махир-бея, передав через их адвоката 275 турецких фунтов». Кажется, американец был уверен в том, что в результате «армянский вопрос был решен ровно настолько, насколько он их касался, но это было огромной ошибкой, так как это было лишь прелюдией к последующим действиям». Каймакам обвинил американцев в согласии защищать «множество объектов армянской собственности», а также предоставить убежище «многим беженцам». Согласно отчетам американских врачей каймакам, командующий жандармерией Махир и мэр Хусеин-эфенди «успокоили армян», утверждая, что «они могут остаться, а в это время вытрясали из них столько денег, сколько возможно, и затем, когда взять с них было уже нечего, подвергали их высылке». Эмин-бей, командующий войсками, также указывал на некоторые методы, которые использовались этими бесчестными чиновниками для грабежа армян: «эти трое совершили вымогательство в размере 500 турецких фунтов с тридцати пяти жителей, что в итоге дает кругленькую сумму в 17 500 турецких фунтов». Эмин, видимо шокированный этими методами, заявил, что он может засвидетельствовать эти факты, и предложил американскому дипломату проинформировать об этом своё руководство. Отчет консула показывает, что каймакам некоторое время держал в монастыре — несомненно, речь идет о монастыре Богоматери в Коркёй — «несколько сотен армян», где из них «нещадно вытряхивали деньги перед высылкой»[2865].

В разговоре, который имел место 2 августа, Петер попросил каймакама впредь не вмешиваться в «интересы Америки», на что Файк ответил, что ему предписано выслать «всех армян из колледжа и госпиталя — медсестер и прочий персонал — и он ничего не может с этим поделать». Замечание Петера о том, что в таких условиях д-ру Мардену придётся закрыть госпиталь и тем самым оставить Мерзифон «без медицинской помощи», не оказало на собеседника должного эффекта. «Более того, он недоумевал по поводу того, что заставляет иностранцев в это ввязываться, и я видел, что мы имеем дело с фанатиком»[2866]. Казалось, власти Мерзифона применяют методы, опробованные ранее где-то еще и нацеленные на то, чтобы ускорить отъезд миссионеров, затем занять их помещения и ликвидировать армян, занятых в учреждениях. 10 августа начальник полиции и их люди неожиданно появились в Колледже Анатолии и потребовали выдачи армян из колледжа и госпиталя. Согласно свидетельствам Уайта, семьдесят два человека, включая профессоров, сдались добровольно, чтобы предотвратить вторжение полиции в учреждение; их сразу же направили в Зиле в сопровождении жандармов. Мужчин вывели из группы в Йени Хате, связали и убили[2867].

Согласно информации, собранной Петером, каймакам «запросил дополнительно от двух до трех тысяч турецких фунтов в обмен на освобождение школьниц», дипломат же был убежден, что «давать ему деньги не имело смысла, так как в конечном счёте высылке подвергались все без исключения»[2868]. Его предсказание оказалось верным: утром 12 августа полицейские и жандармы силой вошли в колледж и взяли под стражу 73 студентов-пансионеров, а также некоторых учителей. Петер отмечает, что «каймакам командующий жандармерией и мэр, по-видимому, не смогли договориться о разделе денег и, пока они спорили, девушек отправили в путь»[2869]. Согласно Уайту, каймакам пришел к нему лично и предложил «сменить девушкам имена», что означало бы переход в ислам и, как следствие, «под покровительство турецкого правительства и чиновников», раз уж у большинства из них уже не было родителей.

По всей видимости, офицеры, жандармы и чиновники, работавшие в Мерзифоне, выразили желание «приютить» школьниц из американской школы, которые имели репутацию благовоспитанных; тем не менее ни одна из них не согласилась сменить веру, и «они были высланы в Амасью». Мисс Гейдж, Уиллард и д-р Уайт смогли проводить своих подопечных до Амасьи, где мутесариф Джелал-бей попытался их арестовать, американцам удалось однако продолжить свой путь до Сиваса[2870].

После ликвидации Колледжа Анатолии остался только американский госпиталь, который еще функционировал благодаря персоналу из пятидесяти двух армян, за которых перед властями ходатайствовали Уайт и Петер, указывая на то, что их депортация будет означать закрытие госпиталя. Тем не менее в ночь с 18 на 19 августа была сделана первая попытка арестовать этих армян. «Однако в моем присутствии, — отмечает Петер, — они на это не решились»[2871]. Однако вторая попытка была успешной. В письме, которое Петер отправил вали 26 августа, он сообщил, что «глубоко сожалеет о том, что для американского колледжа и госпиталя, которые приносили округу только благо и выгоду, не было сделано исключение. Так много ваших солдат было принято здесь прошлой зимой и обеспечено полным уходом»[2872].

Согласно Петеру и Уайту, около тысячи армян, в основном девочки и девушки, согласились «зарегистрироваться» как мусульманки и пошли в гаремы, чтобы избежать депортации[2873].

Построенная на руинах древнего Неаполя каза Везиркёпрю, также называемая Везиркёпрю, насчитывала лишь 6300 жителей в 1914 г., из которых 1612 были армяне. У армян было две школы (всего 150 учеников) и церковь Св. Георгия. Каймакам Бекир-бей, который занимал свой пост с 16 мая 1914 г. по 21 января 1916 г., организовал здесь истребление мужчин и впоследствии депортацию остального населения в Сивас и Малатью через Хавзу, Амасью и Токат[2874]. В 1914 г. все 4064 армян из казы Гюмюшгаджикой жили в её столице поблизости с Мерзифоном. В городе было две церкви и шесть школ. Округ был известен своими серебряными и медными шахтами. Каймакам Ибрагим Ниязи-бей, занимавший эту должность с октября 1914 по 2 июля 1916 г., контролировал массовые убийства и депортацию армян по тем же маршрутам, что и в Мерзифоне[2875].

В казе Ладик, которая находилась по дороге из Амасьи в Самсун, находилось триста пятьдесят армян, триста из которых жили в Ладике, а пятьдесят — в Яремчакое, в часе ходьбы от Ладика. Еще триста тридцать три армянина проживали в казе Хавза, известной своими минеральными источниками на месте бывших римских бань. Семьсот армян проживали в последней казе санджака Амасья — Меджитузу, причем все — в Гаджикое[2876]. У нас нет данных о судьбе этих небольших общин. Они, по всей видимости, затерялись в потоке караванов из Самсуна.

Сопротивление и погромы в санджаке Шабин-Карахисар

В 1914 г. в санджаке Шабин-Карахисар, расположенном в самой восточной части вилайета Сивас, проживало 23 169 армян. Они проживали в сорока четырех городах и деревнях, находившихся под юрисдикцией епархиального совета, основанного в Шабин-Карахисаре; в ведении совета находилось тридцать восемь церковных приходов, два монастыря и тридцать шесть школ, рассчитанных на 3040 учащихся. В этом горном лесистом регионе находилась единственная равнина, имеющая большое значение, — равнина Акшари/Садага, расположенная к югу от Шабин-Карахисара; в восточной части этой равнины находился город Эндерес/Сушехир. Здесь было сосредоточено почти все армянское население санджака[2877].

Накануне Первой мировой войны в Шабин-Карахисаре, в котором располагалась префектура, проживало 4918 армян; армянское население здесь преобладало. Армяне были сосредоточены у подножия средневековой крепости, расположенной на скалистой поверхности, в верхних кварталах, окружающих собор Богоматери. Их дома, нагроможденные друг на друга, с соприкасающимися плоскими крышами были взаимосвязаны друг с другом: крыши одного ряда домов выполняли функцию улиц для жителей верхнего ряда. В конце XIX века на северо-западе сформировалось новое армянское поселение, известное как Копели.

В 1914 г. в непосредственной близости от Шабин-Карахисара располагалось пять больших армянских поселений, общая численность которых составляла 9104 человека. Поселение Тамзара располагалось в четырех километрах к северо-западу от города (в нем проживало 1518 армян). Бусейид (510 чел.) и Анерджи (646 чел.) располагались в пяти километрах на юго-западе Зибер (752 человека) и Ширдак (667 чел.) располагались на юге[2878].

По утверждению нашего основного свидетеля, который принимал участие в сопротивлении в Шабин-Карахисаре, в ноябре 1914 г. после всеобщей мобилизации триста армянских призывников отправились в Эрзинджан и Байбурт; довольно большое количество стариков имели возможность выплатить налог, освобождающий от призыва, который составлял сорок три турецкие лиры[2879]. В своем донесении Патриарху Константинопольскому Вагинак Ториджян, архиепископ Шабин-Карахисара, отметил, что «каждый день приносит новое доказательство ненависти по отношению к армянам» в виде реквизиций, больше напоминающих мародерство, особенно в деревнях, находящиеся в непосредственной близости от города. Власти требовали, чтобы жители этих деревень доставляли реквизированные продуты своими собственными силами, несмотря то, что большинство их повозок, лошадей и быков уже забрала армия[2880]. Однако это едва ли можно было назвать ужасающим в стране, в которой руководство имело репутацию грабителя. Новость от 1 января 1915 г. об убийстве Саака Одабашяна, назначенного архиепископом Эрзинджана, расположенного между Сушехри и Рефахие[2881], то есть в непосредственной близости от города, встревожила армянских руководителей Шабин-Карахисара. Более того, именно архиепископ Шабин-Карахисара отец Ториджян приехал на место преступления, чтобы организовать похороны жертв[2882]. По возвращении священник сообщил политически лидерам о своих опасениях. Массовое убийство армянских солдат, которое произошло на дороге из Эрзинджана в Сивас в январе 1915 г. после поражения под Сарыкамышем, за которым последовало уничтожение при ужасающих обстоятельствах 8 февраля чете деревни Пиюрк, расположенной в соседней казе Сушехир[2883], убедили армян Шабин-Карахисара в том, что все это было подготовкой к убийству их самих. Однако, по мнению А. Айказа никто не представлял себе масштабов плана младотурок по уничтожению людей, армянские лидеры ожидали скорее «традиционной» резни гамидие, которые обычно длились в течение одного-трех дней; хорошо организованное сопротивление таким убийствам могло бы возыметь эффект, если бы сопротивляющиеся продержались до тех пор, пока из столицы не поступили приказы положить конец этому насилию[2884].

Убийство отца Сепония Кариняна, священника из близлежащей деревни Анерджи, произошедшее в мае[2885], арест и убийство Нзарета Хюсисяна, знаковой фигуры в городе, а также арест таких хорошо известных личностей, как Асатур Тютюнжян, Арташнс и Мирижан Бурназян, Григор Дакесян, Карапет Кармирян, Рафаэль Одабашян и Карапет Схдорджян, вынудили армянских лидеров укрыться в кварталах, окружающих крепость. Хосров Медзадурян, Гмаяг Маркосян, Питса, Гукас Деовлетян, Гмаяк Карагезян, Ваган Хюсисян и Шапух Озанян ушли в подполье[2886]. После этого власти приступили к следующему этапу операций, которые заключались в конфискации оружия и выслеживании перебежчиков. Это привело к довольно жестоким поисковым операциям и задержаниям. Ториджян встретился с мутесарифом Мектубджи Ахмедом-беем, чтобы положить этому всему конец. Он предложил мутесарифу лично поприсутствовать конфискации оружия[2887], очевидно, что это имело огромное значение для обеих сторон. В конечном итоге армяне решили отдать свое личное огнестрельное оружие, охотничьи ружья, а также несколько винтовок «Мартини-Генри»; они доставили их в префектуру в повозке, которую сопровождали два жандарма. А. Айказа интересует то, на самом ли деле власти поверили, что этот фарс означал то, что армяне сложили оружие. То обстоятельство, что власти приступили к вербовке ополчения «волонтеров» (gönülüer), состоявшего из социальных отбросов общества, жалкое положение которых было предметом обсуждения свидетелей[2888], указывает на то, что мутесариф посчитал необходимым увеличить численность своих войск до того, как перейти к каким-либо новым действиям. Однако слабый потенциал этих новобранцев заставил его освободить нарушителей закона, чтобы увеличить военную мощь ополчения[2889]. Эти действия поставили под сомнение его намерения, которое усилилось, когда в субботу вечером 6 июня 1915 г. мутесариф вызвал своего традиционного собеседника священника в конак, чтобы «посоветоваться с ним»[2890]. Он «посоветовался» с Ториджяном, задержав его по прибытии и подвергнув пыткам в подвалах дворца. После того, как священник прошел эти суровые испытания, двое полицейских — Заза и Черкез — затащили его в кабинет Ахмеда-бея[2891]. Вместе с мутесарифом в кабинете находился представитель Центрального комитета младотурок Нури-бей, «высокообразованный житель Стамбула», который только недавно прибыл в Шабин-Карахисар. Ахмед-бей с издевкой спросил у священника, как он себя чувствует, но он не добился от него какой-либо реакции. Тогда он с большей агрессивностью потребовал, чтобы Ториджян назвал имена повстанцев и сказал, сколько у него есть оружия. Следующий диалог показал, что каждый из мужчин прекрасно осознавал свое положение. Ториджян: «Паша, я знаю, что ты собираешься сделать; отдай приказ убить меня прямо сейчас». Ахмед-бей: «Мы допрашиваем тебя». Ториджян: «Я не в состоянии отвечать». Ахмед-бей: «Отказ отвечать представителям закона является государственным преступлением, которое заслуживает соответствующего наказания». Ториджян: «Господа, чего вы ожидаете от жалкого клирика, который был сломлен, раздавлен и обесчещен? Вы говорите именем закона. Но какой закон дал вам право передать священника полиции и приказать избить его до смерти? По какому праву вы обвиняете весь народ в преступлениях, которых он не совершал? На протяжении столетий армяне не один раз испытали на себе правосудие этой страны и убедились, что в Османской империи справедливости никогда не было и не будет… Мы, армяне, виновны в том, что по прошествии веков не поняли, что эта система находилась в действии с самого начала. После восстановления конституции были одурачены не только обычные люди, но даже наши революционеры Гнчаковцы и дашнаки; они поверили, что несправедливости будет положен конец… Но события в Киликии показали, что в этой стране, в которой не существует ни совести, ни Бога, не может быть справедливости»[2892]. Удары иттихадиста, сопровождаемые восклицанием «Заткнись, собака!», заставили священника снова заговорить: «Вы видите, эфенди, вы доказали, что я прав. Образованный, культурный молодой человек, бывший официальным представителем Иттихада Стамбула, поднял руку на священника»[2893]. Не было бы преувеличением сказать, что эта беседа выражает общую ненависть армян по отношению к этому режиму и мышлению предателя, молодого представителя Иттихада, и высокопоставленного чиновника, которые полностью осознают, какой огромной властью они обладают.

Армянский священник, которому было сорок пять лет, прекрасно знал, какая судьба ему уготована, и отказался продолжать играть роль виновной стороны. В понедельник 7 июня он покинул город в сопровождении пятнадцати жандармов и в этот же день был убит Куджур-заде Камилем-бегом возле Эндереса, административного центра казы Сушехир[2894]. Только утром 16 июня жители Шабин-Карахисара узнали, что случилось с их предстоятелем[2895].

В этом густонаселенном городе, в котором основную часть населения составлял армяне, систематический арест мужчин и начало депортации требовали от властей демонстрации определенных тактических ухищрений. Неутешительные результаты поисков, которые велись в верхних кварталах, окружающих крепость, вынудили мутесарифа установить срок проведения операции против центра ремесла и торговли, сосредоточенного в нижней части города. 14 июня солдаты и бандиты окружили эти строения и в спешке арестовали триста мужчин, которых заточили в подвалах дворца. Отряд бандитов под командованием человека, известного как Кел Гасан, также отправился в нижние кварталы города и произвел аресты ночью. Однако Гасан не смог проникнуть в кварталы, окружающие крепость[2896]. Утром 15 июня армянские военные попытались освободить заключенных, которые находились в конаке; однако заключенных казнили, когда военные добрались до места их заключения[2897]. 16 июня жители Шабин-Карахисара увидели, что горит деревня Анерджи, в то же самое время до них дошли слухи об убийстве священника. По словам Айказа жители города забаррикадировались в своих домах; жители близлежащих деревень, на которых напали нерегулярные войска, укрылись в городе; а армяне из нижнего квартала города, известные как «орхарды», начали подниматься наверх[2898]. Более того, межу отрядом чете под командованием Кела Хассана и армянскими рабочими завязалась перестрелка в центральном квартале города. В четверг 17 июня все больше жителей близлежащих деревень прибыли в Шабин-Карахисар. Был создан военный совет, в который вошли Гукас Деовлетян, Амайак Карагезян, Ваан Хюсисян, Гмаяг Маркосян, Григор Баронвартян, Алексан Дакесян и Диврикрист из Хосрова[2899]. Пожар, который в этот же день разбушевался в нижних кварталах, где преобладали деревянные дома, распространился на верхние кварталы, в которых находилась большая часть армян, а затем пожар проник в крепость, где, согласно армянским источникам, находилось от пяти до шести тысяч беженцев, три четверти из которых составляли женщины и дети[2900]. Внезапно порыв ветра направил пламя в сторону турецких кварталов; были разрушены все правительственные здания, расположенные в нижних кварталах города[2901]. Однако армяне не подозревали о масштабах паники, которая накрыла местные органы власти. Далее следует отметить то, что во время убийства заключенных во дворце некто по имени Карниг Бейлерян схватил винтовку жандарма и убил начальника жандармерии и его помощника, мутесариф и мэр сбежали[2902].

Основной проблемой, с которой столкнулся военный совет, состоящий из местной знати, была нехватка бойцов, особенно молодежи. Согласно Айказу, насчитывалось менее пятисот людей, способных «держать оружие». У них было только две сотни ружей, включая сотню винтовок системы Маузер[2903]. Другой проблемой было отсутствие воды: армяне каждую ночь были вынуждены спускаться к источнику, чтобы набрать такое количество воды, которого хватало, чтобы удовлетворить минимальные нужды[2904].

Спустя пять дней относительного спокойствия 20 или 21 июня в Шабин-Карахисар прибыл Муаммер, вали Сиваса. Его сопровождала армия, вооруженная артиллерийским оружием. Он прибыл для того, чтобы взять крепость в осаду. Муаммер немедленно направил повстанцам сообщение с требованием сложить оружие и сдаться; взамен он пообещал сохранить им жизнь[2905]. Военный совет отверг это предложение, и османская артиллерия начала обстреливать позиции армян. Однако оказалось, что этот артобстрел не привел к ожидаемым результатам; напротив, куски металла от сотни артиллерийских снарядов, которые сыпались на крепость, использовались в качестве материала, из которого делали пули[2906]. Части армии, которые пришли из Сушехира, начали первый штурм 25 июня[2907]. Они решительно атаковали в течение нескольких дней, давая армянам возможность забрать оружие и боеприпасы у атакующих бойцов, убитых у подножия крепости. 27 июня Муаммер отправил военному совету новое сообщение с угрозой применить карательные санкции в отношении мужчин, которые были виновны в этих «беспорядках» и несут ответственность за пожар и разрушение города[2908]. Таким образом, он обвинил в пожаре армян, несмотря на то, что пожар начался в армянских кварталах, разрушив их до того, как распространился на нижнюю часть города.

Поскольку речь идет о стратегии, примененной обеими сторонами, может показаться, что Муаммер одобрил массированную атаку, направленную на то, чтобы быстро сломить сопротивление армян, принимая во внимание тот факт, что местная знать хотела провести классическую осаду, которая неизбежно привела бы к нехватке воды и продуктов питания. В любом случае власти ожидали прибытия нескольких батальонов, которых отправили из Эрзинджана вместе с несколькими эскадронами бандитов[2909] и тремя сформированными полками из Сиваса, которыми командовал Нешед-паша[2910], чтобы начать штурм и сломить сопротивление армян. Наступление началось в воскресенье 4 июля; в битве участвовало шесть тысяч человек[2911]. Около трех сотен армянских бойцов и, возможно, более чем три сотни атакующих погибло в процессе этих жестоких сражений. Теперь крепость защищали только две сотни мужчин, большинство из которых были подростками[2912]. Ночью 8 июля последние армянские бойцы, которые оставались без еды и боеприпасов, попытались совершить вылазку; утром 11 июля, на двадцать седьмой день осады над крепостью поднялся белый флаг[2913]. Поколебавшись, солдаты и чете вошли в крепость: несколько подростков в возрасте от пятнадцати лет были застрелены на месте, в то время как около трех сотен мальчиков в возрасте от трех до пятнадцати лет были отделены от всех остальных[2914]. По словам нашего свидетеля, который был в этой группе, за этим последовали горячие споры о том, что делать с этими детьми, которые в конце концов были вторично интегрированы в группу женщин, собравшихся в соборе и прилегающих к собору зданиях. В этих спорах принимали участие ходжа, военные и местная знать. Некоторые из женщин приняли яд. Остальных сослали в пустыню через Агн и Фырынджилар[2915].

Среди тех, кто взял на себя главную ответственность за то, что произошло в санджаке Шабин-Карахисар, помимо мутесарифа Мектубджи Ахмеда-бея, были представитель иттихадистской организации Нури-бей, юрист Эдхем-бей, Пел Гасан, Гугуг Мустафа, Татар Халиоглы Тахсин, Гаджихалиоглы Махмуд, Джигулоглы Шериф, Айдиноглы Шериф, Салех Касаб Асим, Карамил Азим-заде Исмаил, Файк Чавуш, Тамзарали Мюдир али Осман, Омер Фейзи (депутат Османского парламента) и Токас Комисер Сами. Они участвовали в аресте и жестоких убийствах жителей города, а также в грабежах и депортациях, которые происходили в остальных районах[2916].

В 1914 г. тридцать пять армянских деревень, входящих в казу Сушехри, почти все из которых располагались на равнине Садата к востоку от Андреаса/Эндереса, административного центра казы, насчитывали 13430 человек. Эндерес, расположенный в 30 километрах к юго-востоку от Шабин-Карахисара, в 1914 г. насчитывал 2784 армян. Вместе с жителями восемнадцати крупнейших армянских деревень в казе — Сис (785 чел.), Пиюрк (1716 чел.), Мшагноц/Мушагемиз (844 чел.), Гтаноц/Кртанос (325 чел.), Аламлик (219 чел.), Эзбидер (352 чел.), Джараш (104 чел.), Севиндиг (375 чел.), Азиллер (2489 чел.), Абана (444 чел.), Еникой (214 чел.), Тмлудж (173 чел.), Агхваниг (700 чел.), Комешдун (107 чел.), Бейчифлик (76 чел.), Агхравис (923 чел.), Аванд (126 чел.) и Хамам (197 чел.) — армяне Эндереса были убиты или депортированы через Агн и Фырынджилар во второй половине июня 1915 г. под руководством каймакама Ахмеда Хилми, который занимал свою должность с 10 ноября 1913 г. по 23 ноября 1915 г.[2917]

Армянское население этой казы, основанной в 627 г., главным образом было сосредоточено в административном центре казы Мехсудие (140 жителей), а также в Карамахмуде (350 жителей). Эти армяне также были убиты или депортированы в конце июня 1915 г. каймакамом Нафи Беем, который занимал свою должность с 9 апреля 1914 г. по 19 июля 1916 г.[2918]

К 1914 г. в этих двух районах, расположенных в западной части санджака Шабин-Карахисар, оставалось только несколько десятков армянских домов: двадцать в Койюлхисаре, административном центре казы (100 чел.), пятнадцать в Мушале (90 чел.) и семьдесят в Масудии, административном центре казы Гамидие[2919].

Каймакам Кизилхисара Сермед Яшар, находившийся в этой должности с 1 июня 1915 г. по 9 июля 1916 г., и каймакам Гамидие Селал Бэй, занимавший эту должность с 7 апреля 1914 г. по 11 апреля 1916 г., организовали массовое убийство мужчин и депортировали остальную часть населения через Агн и Фырыджилар в эти две казы[2920].

Сивас после депортации

Как мы увидели, система, которую использовали для уничтожения армян вилайете Сивас, имела отличительную черту: около пяти тысяч мужчин содержались в центральной тюрьме и подвалах духовных училищ Шифахдие и Гек в Сивасе почти на протяжении месяца после отправки колонны депортированных[2921]. Мы не знаем, что заставило Ахмеда Муаммера держать их живыми на протяжении такого длительного времени и у нас нет сведений об условиях, в которых они содержались в тюрьме. Однако мы знаем, как этих людей методично убивали: в два этапа, в двух местах, расположенных в относительной близости от Сиваса. Тех, кого отправили в духовное училище Гека, убили первыми. С 2 по 7 августа группы, включающие в себя от сотни до двух сотен мужчин, каждую ночь забирали из духовных училищ и доставляли в Карлик, на гору, на которой размещался монастырь Святого Хагора, на равнине Челебилер, примерно в четырех часах езды к северо-западу от Сиваса; там они были убили посредством топоров[2922]. Вторая группа, в которую входили заключенные, которые содержались в духовном училище Шифахдие, были убиты между 8 и 12 августа. Этих мужчин группами по двести-триста человек доставляли в школу подмастерьев, расположенную возле фермы в трех часах езды от Сиваса. Их убивали под наблюдением ответственного секретаря Иттихада Гани-бея[2923], Шекеоглы Исмаила, Халиса-бея, Собаджи Шюкрю — мудира Шджджакишлы), Джарза Дюргера Гасана (Шюкрю и Гасан уничтожили деревни Дендил, Бурхан, Карагель и Чепни), а также командира гарнизона Али-бея; Гаджи Омера, сыновей Омера Вейсела и Ханифа; Нуриоглы Сулеймана; Теккешина Ибрагима; Эвиля-эфенди; Тайиба Эфенди; бакалейщика Нури; Арпаджи Шюкрю; Зия-эфенди, директора средней школы Султаньи; и профсоюзных деятелей Бакала Азиза и Бакала Бехджета[2924].

По словам исламизированных ремесленников, которым разрешили остаться в Сивасе, примерно в середине августа Муаммер организовал большой банкет после ликвидации всех армянских мужчин, выражая свое удовлетворение этой операцией[2925]. Возможно, что убийство этих мужчин было отложено до возвращения вали из Эрзинджана, где он участвовал во встрече вали Эрзурума, Трапезунда, Харпута и Сиваса. Встреча проходила примерно 31 июля под руководством Бехаеддина Шакира[2926]. Резонно предположить, что эта встреча проводилась для того, чтобы оценить первый этап операций и принять решение в отношении дополнительных мер, например, принять решение о судьбе рабочих-солдат.

Преподобный Бауернфейнд, который проезжал через Улаш и Сивас 16 августа 1915 г., писал в своем дневнике о том, что «здесь больше нет трупов, а взрослые армяне трудятся на уборке урожая» Конечно, Бауернфейнд мог не знать, что спустя несколько дней эти крестьяне из Улаша будут вывезены на юг после уборки урожая[2927]. На входе в город он наблюдал за тем, что «дорогу ремонтировали армяне» (которые будут убиты в следующем году) и что «армянские рабочие мужского и женского пола, включая взрослых мужчин, все еще работают в [американской] больнице», но будут «вынуждены покинуть ее через несколько дней»[2928]. Следовательно, немецкий священник видел последние следы присутствия армян в Сивасе, вали которого, Муаммер, осмотрительно воспользовался армянами как рабочей силой, а теперь готовился к их уничтожению путем преодоления сопротивления американских миссионеров[2929].

Направляясь в Гемерек, по дороге в Кайсери 18 августа 1915 г. Бауернфейнд обнаружил город, «армянское население которого было депортировано»; город «показался ему опустошенным и разрушенным». Несмотря на это, он смог поговорить «с командиром и армейским врачом на французском и турецком языках», армянином, «который принадлежал к батальону армянских рабочих». В Гемереке Бауернфейнд встретил трудовые батальоны, насчитывающие девятьсот мужчин из Кайсери[2930]. 28 сентября 1915 г. Муаммер отправил министру внутренних дел шифрованную телеграмму, в которой сообщал ему о том, что 136 084 армянина из Сиваса и областей, в административном порядке прилегающих к нему, были депортированы в Месопотамию (вали написал «Джизре»)[2931]. Учитывая тех, кто был убит на месте, призывников, отправленных в трудовые батальоны и исламизированных молодых женщин и детей, эта цифра кажется правдоподобной.

В декабре 1918 г. генерал Вехиб-паша который сменил Махмуда Камиля в должности командующего 3-й армией, в свою письменных показаниях под присягой, с которыми он обратился к Мазхарской комиссии, писал: «В провинции Сивас были депортированы все армяне, за исключением тех, кто обратился в ислам… Чиновники, взятые на службу в этой провинции, имеют непосредственное отношение к совершенным преступлениям и осознанно помогали совершать их. Я убежден в этом»[2932]. Также он отметил, что так называемое «оставленное имущество, собранные деньги и ценные вещи и драгоценности, переведенные в деньги, были собраны и сохранены, и, следовательно, не были украдены»; это, по его словам, подтверждает то, что Муаммер, человек с «обостренным чувством порядочности чести и преданности», следовал инструкциям, полученным из столицы[2933]. Безусловно другие источники заставляют нас дать менее приукрашенную оценку деятельности Муаммера. Тогда как это кажется установившимся фактом, что вали, защищая интересы партии и государства, сумел предотвратить грабежи в области, находящейся под его юрисдикцией, которые происходили везде как мы увидели, все указывает на то, что он все-таки уподобился своим коллегам, лично присваивая имущество людей, которые находились под его руководством. С помощью своей недюжинной смекалки ему также далось скрыть убийства, совершенные по его приказам, таким образом, создав впечатление, что он провел административную депортацию надлежащим образом. С этой точки зрения Муаммер-бей изобразил себя как одного из самых успешных вали, который был единственным, кто выполнял приказы, получаемые им из столицы, с великой преданностью, за исключением неудачи, которую он потерпел в Шабин-Карахисаре.

Вскоре после подписания Мудросского перемирия, в тот момент, когда Турция все еще пыталась свести счеты с элитой младотурок, турецкий чиновник, находившийся во время войны в Сивасе, написал открытое письмо бывшему вали Сиваса: «Я имею право допрашивать Вас от имени человечества и от имени людей, которых Вы убили»[2934]. Чтобы сделать свои слова более правдоподобными, этот свидетель напомнил вали обо всех случаях воровства, которые он совершил «и заставил совершить других», и продолжил спрашивать его о том, «где находятся двадцать восемь ковров, которые принадлежали меняле Тиграну-эфенди? Или восемнадцать ювелирных изделий, которые принадлежали Багхчегюляну-эфенди? Или драгоценности, которые стоили четыре тысячи лир, принадлежавшие мисс Вирджинии, золовке Мкртича эфенди Мардикяна?» Наконец, этот чиновник, которого Муаммер предал военному суду Сиваса, напомнил, что он находился в кабинете вали, когда Муаммер вызвал «ювелира Лифтера и попросил его оценить стоимость драгоценностей, находившихся в одиннадцати сундуках», угрожая Лифтеру убийством, «если тот осмелится рассказать кому-либо об этом»[2935].

В своем донесении военному суду Стамбула капитан Фазиль едва ли сдерживал себя, описывая вали Сиваса: он изобразил его как главного зачинщика уничтожения армян, человека, который отдавал «жандармам» приказы убивать и который сколотил состояние в шесть тысяч турецких лир за счет депортированных[2936].

Эти разоблачения, несомненно, вызванные больше желанием отомстить, чем моральными принципами, не только бросили тень на блестящий образ образцового вали; также они изобразили то, чем каждый день занималась большая часть лидеров младотурок. То, что генерал Вехиб благосклонно отозвался об Ахмеде-бее, остается загадкой, особенно учитывая ту горячность, с которой генерал рассказывал о роли вали в уничтожении армян этого региона, а также учитывая серьезный конфликт, возникший между ними после убийства нескольких тысяч армянских рабочих-солдат в овраге, расположенном между Саркишлой и Гемереком, в июле 1916 г.

Ликвидация трудовых батальонов Сиваса в июле 1916 г.

Мы заметили, что большая часть армянских рабочих-солдат, которые служили в трудовых батальонах пяти восточных вилайетов, включая мужчин в возрасте до восемнадцати и после сорока пяти лет, которых завербовали слишком поздно, были убиты после депортаций. Необходимо обратить внимание на то, что армян из трудовых батальонов, которые были убиты в вилайете Сивас, в отличие от других вилайетов, уничтожали в течение всего года после того, как депортации прекратились.

Помимо трудового батальона, насчитывающего девятьсот мужчин из Кайсери, которые работали в Гемереке[2937], трудовой батальон, насчитывающий пятьсот мужчин, располагался в Ханли, лежащем на полпути между Сивасом и Гемереком[2938]. Кроме того, значительное число ремесленников-солдат были заняты в армии, особенно в Сивасе. Этими подразделениями командовал полковник Бехджет-бей, а также командиры Никмет-бей, Нури-бей и Али Шефик-бей[2939].

До тех пор, пока 3-я армия находилась под командованием Махмуда Камиля, казалось, что уничтожение рабочих-солдат не представляло собой никакой проблемы для военного руководства. Но когда генерал Вехиб-паша стал командующим 3-й армией, стало ясно, что Специальная организация, представители иттихадистской организации и вали больше не могли решать судьбу этих людей, не посоветовавшись сначала с верховным командующим офицером, под чьим командованием находились эти рекруты. По сути, у нас нет официальных документов, в которых говорится об условиях, в которых происходило уничтожение трудовых батальонов осенью 1915 г.; фактически вся наша информация поступила к нам из воспоминаний выживших. Следовательно, военное расследование об убийствах рабочих-солдат из вилайета Сивас, которое проводилось осенью 1916 г. по приказу Вехиба и возобновленное Мазхарской комиссией в ноябре 1918 г., представляет собой даже больший интерес, чем можно было представить.

В своих показаниях Мазхарской комиссии Вехиб указал на то, что «военный долг вызвал необходимость отправить армян, служивших в трудовых батальонах, в Четвертую армию. Было решено собрать их в Сивасе, чтобы отправить их отсюда в Алеппо. С этой целью эти приказы были отданы вали»[2940]. Из этой формулировки следует, что военные власти считали необходимым убрать этих людей с линии фронта, которая в то время пролегала между Эндересом и Сушехиром. Муаммер, который часто появлялся в штабе 3-й армии для решения вопросов, связанных со снабжением войск продовольствием, во время принятия решения находился в Заре. Согласно армянским источникам, даже из Зары он отдавал приказы по телефону, чтобы собрать армянских рабочих-солдат в Сивасе, в духовном училище Шифахдие и Гек чтобы отправить их в Бозанти и Сирию[2941]. В то время как серьезные обвинения вменялись главе жандармерии Месджи-заде Нури, который осуществил убийство армянских рабочих-солдат Сиваса, вали Сиваса также находился под подозрением. Таким образом Нури заявил, что Муаммер позвонил ему и приказал отправить эти трудовые батальоныь «в Кайсери через час»[2942]. В переводе на незашифрованный текст это был приказ ликвидировать их (это был поход из Кайсери в Сивас, занявший несколько дней). В ответ на расследование в отношении смерти этих людей, начатое Мазхарской комиссией, Вехиб заявил, что он потребовал у Нури объяснений и что Нури «сказал ему, что приказ ему отдал Муаммер-бей в устной форме в ходе телефонного разговора»; однако Вехиб добавил, что Муаммер отрицал тот факт, что «он вообще отдавал такой приказ»[2943]. Принимая во внимание особое положение вали, который также был главой Специальной организации в регионе, находящемся под его юрисдикцией, наиболее вероятно, что Муаммер все-таки отдавал приказы убить эти тысячи мужчин, после того, как сам получил такие приказы от своих начальников. Решение командующего 3-й армией собрать рабочих-солдат в вилайете Сивас, находящемся под его юрисдикцией, с намерение предоставить их в распоряжение Кемаля-паши, было, конечно, воспринято младотурками как возможность уничтожить их. Несомненно, Стамбул полагал, что командующие 3-й армией не будет выяснять судьбу этих людей, которые, как предполагалось, были отправлены в Сирию. Однако через три месяца после депортации этих трудовых батальонов Вехиб, который «не получил никаких новостей о том, прибыли они в Алеппо или нет», начал интересоваться, что с ними случилось[2944]. Он попросил у Ахмеда Кемаля, главнокомандующего 4-й армией, «объяснений»; Кемаль ответил, что эти «солдаты под его командование не поступали». Тогда Вехиб обратился к Муаммеру, который «сообщил [ему], что все армянские солдаты были убиты между Шаркишлой и Гемереком Нури эфенди, капитаном жандармерии, который получил приказ отправить их [в Алеппо]». В ходе проведенного расследования Вехиб установил, что он намеренно убил этих солдат»[2945]. Нури-бей был вызван в штаб 3-й армии в Сушехире и предстал перед Военным советом, который приговорил его к казни. Вехиб писал: «Я взял на себя ответственность перед моей совестью издать приказ привести этот приговор в исполнение, чтобы это послужило примером для остальных»[2946].

Но Вехиб не удовлетворился наказанием тех, кто выполнял эти приказы. Он потребовал, чтобы человек, который отдал этот приказ, Ахмед Муаммер, предстал перед военным судом. По словам епископа Гнела Галемкаряна, который в этой связи встретился с Талаатом, тот факт, что министр внутренних дел и Исмаил Хакки 29 ноября 1916 г. прибыли в Сивас, был напрямую связан с этим вопросом[2947]. Под предлогом «общей инспекционной поездки» оба лидера младотурок «на самом деле прибыли, чтобы сгладить конфликт между Вехибом-пашой и Муаммером». Предположительно Вехиб потребовал, чтобы столичные власти «немедленно освободили [Муаммера] от должности», и считается, что он «упорно стоял на своем», поэтому министр внутренних дел был вынужден доставить вали в Конью[2948].

После Мудросского перемирия, когда правительственная следственная комиссия начала расследовать деятельность Муаммера во время войны, ее президент Гасан Мазхар обратился к Вехибу за дополнительной информацией о роли вали в убийстве рабочих-солдат. Он спросил у него непосредственно о том, действительно ли открылись «обстоятельства, имеющие отношение к Муаммеру-бею, во время допроса Нури эфенди» и, более того, действительно ли вали «просил за него», когда был вынесен смертный приговор. Генерал отвечал: «Нури-бей просто сказал, что он получил приказ о ликвидации Муаммера-бея». Но далее Вехиб сказал о том, что Нури-бей не имел возможности показать ему письменный приказ, следовательно, «заявление Нури оставалось просто словами, без малейших доказательств, чтобы подтвердить их, а также эти слова не имели какого-либо законодательного или официального характера; следовательно, они были признаны не имеющими какой-либо силы»[2949]. Однако предусмотрительный генерал ничего не рассказал о мерах, которые он предпринял в Стамбуле, с целью добиться отставки Муаммера после «прискорбной кончины» армянских солдат. Впрочем, он смог доказать, что, когда попросил вали прислать капитана Нури в штаб, Муаммер хотел «знать, для чего его вызвали». Через несколько дней, когда Муаммер прибыл в штаб в Сушехире, чтобы решить с ним «проблемы, связанные со снабжением армии продовольствием», вали «в устной форме заявил, что расследование, которое он провел, выявило, что Нури эфенди был автором расследуемого преступления… и что он сообщил об этом министру внутренних дел»[2950]. Безусловно, этих конфиденциальных сообщений, представленных в виде доказательств, было недостаточно, чтобы убедить генерала. Они отражают конкретную ситуацию, за которой у нас нет возможности наблюдать, где лидер младотурок, внезапно столкнувшийся с ситуацией, когда он должен был принять на себя ответственность за издание приказов совершить преступление, не колеблясь, принес в жертву одного из своих подчиненных, чтобы защитить себя и свою партию.

По слухам, собранным Н. Капигяном, пятьсот ремесленников-солдат из города Сивас, из трех тысяч человек, помещенных в городское духовное училище в начале июля 1916 г., были освобождены в довольно короткие сроки. Других по приказу капитана Нури отправили в овраг, расположенный на южных склонах горного хребта Дардашлар и убили в Ташли Дере, по дороге в Шаркишлу, возле Гемерека[2951]. Оказалось, что немецкие офицеры стали свидетелями этих казней[2952]. Епископ Галемкарян сообщил, что он в сопровождении вице-консула Германии Карла Верта отправился на встречу с вали, который вернулся из штаба 3-й армии днем ранее, чтобы спросить у него, почему армян заключили в тюрьму. Вали заявил, что «командующий 4-й армией попросил отправить этих солдат к нему, чтобы они могли поработать на строительстве железной дороги в Бозантийском районе», но в итоге «они были убиты с невообразимой жестокостью топорами, мечами, дубинами и пулями, либо были сброшены с обрыва преступниками»[2953].

Согласно документам, собранным британскими властями, Гани-бей, ответственный секретарь иттихадистской организации в Сивасе, лично участвовал в ликвидации другого трудового батальона в Ен Юкуше, расположенном в трех часах езды от Сисваса[2954]. В то же самое время в Кайядипи, расположенном в семи часах езды от Сиваса, было убито пятьсот рабочих-солдат, работающих возле Ханли[2955], в то время как девятьсот мужчин из батальона, базировавшегося в Гемереке, постигла такая же участь весной воз Ортакоя[2956].

Трое военных врачей д-ра Багдасар Варданян, Максуд и Хайранян стали последним» жертвами этих массовых убийств; они были первыми, кого освободили от должности, а затем убили в центральной тюрьме Сиваса. Высокопоставленные друзья Хайраняна из Германии, которые тесно общались с немецкими офицерами, базировавшимися в городе, просили за него у самого Энвера-паши. Но даже этой влиятельной защиты оказалось недостаточно, чтобы сдержать Муаммера[2957]. Все говорит о том, что вали не хоте оставлять врача, который находился в хороших отношениях с немецкими союзниками Османской империи, в живых, тем более что Хайранян был свидетелем преступной деятельности вали.

Таким образом, в общей сложности около пяти тысяч армянских рекрутов, которой могли рассматриваться как остатки трудовых батальонов 3-й армии, были уничтожены в июле 1916 г.

Ответственные за погромы в вилайете Сивас

В документе, адресованном в декабре 1918 г. Рифату-бею, начальнику полиции Сиваса, Гасан Мазхар, глава правительственной следственной комиссии, задал тридцать девять вопросов, которые фактически обрисовывали базовую структуру программы ликвидации армянского населения этого региона[2958]. Мы не знаем, ответил ли Рифат-бей на эти вопросы. Однако некоторые из этих вопросов, по существу, сами по себе являются ответами; они не только повторяют события, с которыми мы только что ознакомились, но также дают более точные сведения об этих событиях, показывая при этом, насколько Гасан Мазхар был знаком с механизмом, применяемым иттихадистской организацией. Ниже мы перечисляем все эти вопросы; за некоторыми из них следует начало ответа или более подробные сведения, когда мы были в состоянии ее предоставить.

1) Кто возглавляет Комитет «Единение и прогресс» в Сивасе? Шеркерлиоглы Исмаил[2959]. 2) Кто является членами комитета Комитета «Единение и прогресс» в Сивасе? Кол Агаси Али эфенди, Сопаджи Шюкрю, лейтенант полиции Хафиз, лейтенант полиции Махмуд, помощник Муаммера, его убийца по поручению, Черкез Махмуд, который убил Мануела Дедеяна и его учеников в лицее Санасаряна, Али Шериф-бей, который контролировал аресты и пытки, а также заведовал поисковыми операциями и задержаниями в деревнях, Садкллах-бей, Бехчет-бей, командир трудового батальона, и Пертев-бей, командир 10-го армейского корпуса, базировавшегося в Сивасе[2960]. 3) Вали Муаммер-бей посещал Комитет каждый день? Вероятнее всего, да. 4) Сколько дней д-р Бехаеддин-Шакир, член Центрального комитета, провел в Сивасе и у кого он останавливался? Это подтверждает то, что глава Специальной организации оплатил поездку в Сивас. 5) Что он говорил, когда был там? 6) Сколько дней Талаат-бей, министр внутренних дел, провел в Сивасе и у кого он останавливался? Мы не знаем, связано ли упоминание о визите Талаата в ноябре 1916 г. с решением о судьбе Муаммера, или это был его более ранний визит. 7) Кто сформировал банды уголовников, известных как Специальная организация? Муаммер вместе с Расимом-беем, депутатом парламента из Сиваса, который организовал группы бандитов в вилайете[2961]. 8) Как звали депутата парламента из Кангаля, который произнес речь перед Комитетом «Единение и прогресс» и в мечети [в Сивасе]? Он сказал: «О, мусульмане, ваши враги — не иностранцы, не русские или англичане. Ваши враги находятся среди вас». Наиболее вероятно, что это был д-р Фазиль Берки-бей, депутат из Чанджксри, который произнес практически такую же речь в Улу-Джами[2962]. 9) Как Муаммер-бей отреагировал на речь Талаата, которую он произнес в мечети и перед членами Комитета? Он сказал: «О, мусульмане, мы полностью искоренили армян; мы отдаем вам все их имущество, их лавки, магазины и дома. С этого момента торговля в ваших руках и будет исключительно вашей». 10) Кто выпустил преступников [из тюрьмы], в результате чего они смогли вступить в Специальную организацию? 11) Сколько заключенных было завербовано «Специальной организацией» и сколько было завербовано жандармерией? 12) Какие задачи стояли перед батальонами рабочих-солдат? 13) Сколько церквей было разрушено в Сивасе? 14) Почему Муаммер-бей разрушил все дома в деревне Тавра и сделал из этой деревни, насчитывающей триста домашних хозяйств, сельскохозяйственные земли? 15) В чем был секрет разрушения больших армянских церквей и от трехсот до пятисот домов квартала Хюллуклик [в Сивасе]? 16) Вы или Муаммер-бей отдал приказ заменить кресты на колокольнях церквей на полумесяцы и заставил людей молиться на эти колокольни? 17) Надгробные плиты на [армянском] кладбище были разрушены, а надгробные надписи были затерты определенными людьми. Затем эти памятники и камни из разрушенных церквей были перевезены на площадку перед зданием префектуры, где был построен отель Туран, Комитет «Единение и прогресс», типография префектуры и кабинет чертежника. Это все было сделано по приказу Муаммера-бея? 18) Работали ли рабочие-солдаты [при этом]? Когда, до их депортации и убийства, их вызвали в Сивас строить эти здания? 19) Не по приказу ли Муаммера-бея пятьдесят двух армянских солдат, сражавшихся в Чанаккале и раненых в битве, заставили присоединиться к трудовому батальону? 20) Кто председательствовал на церемонии закладки фундамента отеля Туран и Комитета «Единение и прогресс»? 21) Кто председательствовал на торжественном открытии этих зданий, когда их строительство было завершено? 22) Кто посетил церемонию закладки фундамента и торжественное открытие этих зданий? 23) Когда вы узнали об убийствах и ликвидации рабочих батальонов в Сивасе, которые совершил Нури эфенди в районе Тенус? 24) Когда Муаммер-бей узнал об этих тяжких преступлениях? Он приказал провести расследование, и было ли оно проведено? 25) Опрашивали ли мутесарифов Азизие, Кердуна и Тенуса? 26) Если расследование проводилось на самом деле, чем оно было вызвано? 27) Когда собирали оружие? Через сколько дней после депортации началась эта процедура? 28) Нам сообщили, что во время депортации армян из Сиваса Муаммер-бей объявил населению: «Любой мусульманин, который спрячет армянина в своем доме, будет повешен перед этим домом». Это официальное объявление было опубликовано в провинциальной газете «Шейх». У вас есть эта газета? 29) Находясь в должности начальника полиции, вы выдали разрешения на поездку девяти лицам, которые вместе с епископом господином Гарником Тугхладжяном и Арамом Мушегяном хотели воспользоваться этими разрешениями, чтобы выехать в Константинополь? 30) Что произошло в монастыре Святого Ншана? 31) Какова была роль Специальной организации? Какова была позиция д-ра Бехаеддина Шакира, главы этой организации? 32) В какой день начальник почтовой службы между Кайсери и Сивасом сложил свои полномочия? 33) Сколько армянских чиновников служило в администрации вилайета? Сколько армянских судей входило в состав суда? Назовите их имена. 34) Кто был переводчиком в вилайете? 35) Кто из судей был освобожден от своих должностных обязанностей и депортирован вместе с Оксаном Асланом эфенди, ответственным за лесное хозяйство и рудники? 36) Почему эти судьи и Оксан Аслан эфенди были взяты под стражу до депортации? Кто приказал депортировать их? 37) Это правда, что Варданян, Вартоян и Манук Бейлерян, переводчик вилайета, были депортированы и убиты вместе с другими четырьмя или пятью армянами? 38) Они были депортированы спустя двадцать или двадцать пять дней, другие мужчины были арестованы и заключены в тюрьму? 39) Хулуси-бей вместе со ста пятьюдесятью мужчинами прибыли в Кангал, чтобы найти армянских женщин, депортированных из Сиваса; он дурно обращался с ними и отобрал у них значительное количество золота и драгоценностей, которые были погружены в три повозки, одна была оснащена рессорами, остальные две — нет. Какую часть награбленного получил вали? Вы знаете был ли заведен журнал, в котором отмечалось количество золота и драгоценностей? 40) Представителем Комитета «Единение и прогресс» в Сивасе был Гани-бей. Кто просил вас включить его в состав полицейского трибунала[2963]?

Этот «опросник» воссоздает механизм, который был приведен в действие на региональном уровне, тем самым описывая роль, которую играла администрация, с одной стороны, и, тайные центры, с другой стороны, в плане ликвидации армян и присвоения их собственности. Он дополняется списком тех, кто несет основную ответственность за убийства и депортации, происходившие в вилайете[2964]. Кроме лидера местной партии Иттихад вали Муаммера и представителя иттихадистской организации Гани, ответственность несут также следующие лица: глава муниципалитета Баджанак-заде Хаимди; Мустафа Ходжа де Туркаль, член Депортационного комитета, который составил список армянской городской элиты, которую собирались ликвидировать; полковник Али эфенди, член Депортационного комитета Риза эфенди, брат полковника Али, глава отряда чете; муллы Дериндели Ходжа, Гамали Ходжа, Иззет Ходжа и Оченоглы Мустафа, который настаивал на том, чтобы армяне были вычеркнуты из проповедей, они которые читали в мечетях; Халил-бей, начальник жандармерии; Али Шевфик, майор жандармерии, один из тех, кто организовал убийства в казе Сушехир; Рифат-бей, начальник полиции, который арестовал армянскую знать и организовал присвоение их имущества; казначей Тевфик, член комиссии, ответственной за оставленное имущество; Акипаша-заде Муртеза, секретарь Тевфика; Нюр-бей, главный редактор газеты Сиваса, «который опубликовал множество статей о злодеяниях армянских банд, учиненных над туками»; финансовый инспектор Эмин-бей; Хайри эфенди, чиновник из комитета по продаже «оставленного имущества», который отвечал за ограбление домов, которые принадлежали армянам; Махмуд Чете, лейтенант полиции, этапировавший депортированных, участвовавший в грабежах и совершивший убийства около Гасанчелеби; Джелал, помощник Муаммера, который совершил убийства в Челебилере и Тавре; Калеш-бей, офицер жандармерии, который приказал убивать и наблюдал за убийствами; Халис-бей, офицер из отряда бандитов, председатель комиссии Специальной организации в вилайете; Эмирпашаоглы Гамид, глава черкесов Узуньялы; бандит Баджанаоглы Эдхем; бандит Кутугюноглы Хюсейн; бандит Зарали Махир (пятеро последних перечисленных лиц участвовали в убийстве приходского священника Саака Одабашяна); перевозчик Джизмеджи Гаджи; Черкез Кадир, бандит, вместе с пятью последними перечисленными лицами обвиняемый в получении и отправке сорока восьми мешков с драгоценностями и мешка с тридцать тысячами лир золотом из Гасанчелеби и Хекимхана в Сивас, где эти мешки были переданы Муаммеру; Собаджи Чил Шюкрю, помощник жандарма, которому предъявили обвинение в выдаче местонахождения людей, которых необходимо было арестовать; правители Улаша/Улаша и Агджакишлы, которые участвовали в убийствах в их районах; Джарга Дурджере Гасан, бандит, который совершил убийства в армянских деревнях возле Улаша; чете Гаджиемероглы Бейсел; Ханиф; Нурибейоглы Сюлейман и Нурибей-оглы Казим, которые перерезали горло заключенным тюрьмы Сиваса возле фермы Балахор, на дороге, ведущей из Эни Хана в Сивас вместе с курдскими эмигрантами; Текешен Ибрахим, сообщник только что перечисленных лиц вместе с Тайибом эфенди, чиновником из мэрии; бакалейщик Нури; Арпаджи Шюкрю; Бакал Азиз; Бакал Бехджет; Бербер Шюкрю (один из тех, кто убил Менжюкяна, учителя лицея Санасаряна).

Также мы должны упомянуть деятельность Садуллаха, офицера жандармерии и начальника тюремной стражи крепости Сиваса (тюрьма военного суда), где он убил армянских заключенных в июле 1916 г., а также полковника Пертева-бея, командующего 10-м армейским корпусом Тевфика-бея, заведующего фермой [çiftlik müdüri]; Ахерпаша-заде Халида, его секретаря, который принимал участие в убийствах рабочих-солдат в овраге Челебилер; Ахерпаша-заде Муртеза, одного их тех, кто присвоил себе собственность армян в Сивасе; Авндук-заде Нусина и Хандене-заде Гасана, которые грабили магазины; Казима, помощника вали и бандита, который участвовал в убийствах в Кангале; а также Ахмеда-бея, начальника турецкого приюта Сиваса, который участвовал в убийстве армянских детей[2965].

В пятом номере франкоязычной ежедневной стамбульской газеты, вышедшем в пятницу 13 декабря 1918 г., сообщалось, что Муаммер-бей был арестован в столице Османской империи. Он и его коллега из Диарбекира д-р Решид были первыми из обвиняемых, которых взяли под арест.

Зажатый между Черным морем и Понтийским хребтом, вилайет Трапезунд, площадью в 32 400 квадратных километров и с населением в один миллион пятьсот тысяч жителей, являлся одним из самых густонаселенных регионов Османской империи накануне Первой мировой войны. В то время он был разделен на четыре санджака: Трапезунд, Джаник, Лазистан и Гюмюшхане. Его население состояло главным образом из греков, турок, лазов, аджарцев и абхазов, а также в нем присутствовало процветающее армянское меньшинство численностью в 73 395 человек. Они жили в ста восьмидесяти городах и деревнях, в которых находилось сто шесть церквей, три монастыря и сто девяносто школ с общим количеством учащихся 9254 человека, а также несколько католических и протестантских школ[2966].

В одном Трапезунде, где находилась резиденция вали, насчитывалось 5539 армян, в том числе семьсот пятьдесят католиков и сто пятьдесят протестантов[2967]. Город являлся важным транзитным портом, в котором размещалось большое количество ханов, консульства всех ведущих держав того времени, конторы судовладельцев и дома богатейших греческих и армянских торговцев, расположенные рядом с портом вокруг центральной площади, известной как Гяур Мейдан.

В первые годы конституционного режима армянские политические партии начали играть все более важную роль в делах армянского сообщества. Во время выборов в законодательные органы АРФ также установила тесные связи с местными младотурками, у которых была очень узкая социальная база вне аристократических кругов. Среди армян АРФ также столкнулась с оппозицией консервативных кругов и даже архиепископов, которые часто менялись до тех пор, пока 8 июля 1913 г. не был выбран молодой прелат Геворг Турян[2968]. Балканская война дала трапезундским армянам возможность показать свою преданность своей османской родине службой в армии. Трапезундские дашнаки даже предложили жилье османским офицерам[2969]. Когда новоизбранный патриарх Завен Тер-Егиян, ехал через порт в декабре 1913 г., прелату был оказан вежливый прием со стороны местных властей и представителя КЕП Омера Наджи[2970].

Однако одновременно с договоренностью о реформах в армянских провинциях, была инициирована политика преследования армянского населения Трапезунда. Она приняла различные формы. Так, «патриотическая» кампания по сбору средств, которую в феврале 1914 г. запустил трапезундский клуб Иттихада и официальной целью которой являлась «закупка военных кораблей» была поручена местным преступникам[2971], которые «вытягивали большие суммы денег у армян и греков, порой грабя их склады»[2972]. Создавалось впечатление, что в столице были даны указания бойкотировать греческих и армянских торговцев в Трапезунде, так же и в других местах[2973].

Когда вспыхнула война с Россией, Трапезунд явно стал для османцев стратегическим портом первоочередной важности; руководство младотурок планировало вынести крупномасштабные операции из города. Кроме того, мы видим, что даже до начала военных действий КЕП направила сюда некоторых самых видных членов: майора Юсуфа Риза-бея, члена Центрального комитета Иттихада, который был назначен руководителем «Специальной организации»[2974], и Енибахчели Назиля, известного фидайи партии, как представителя в Трапезунде[2975]. Оба оказались втянуты в конфликт по поводу того, кто из них должен командовать отрядами «Специальной организации» в регионе; победителем из данного конфликта вышел майор Риза[2976]. Наиль к началу ноября сумел собрать семьсот отрядов, причем все они состояли из освобожденных из тюрьмы преступников[2977]. Настоящим политическим лидером вилайета тем не менее оказался вали Джемаль Азми, который также играл важную роль в вербовке отрядов бандитов путем привлечения чете, группировок, которыми кишели горные районы вилайета, и получения амнистии для них. Назначенный на свою должность 7 июля 1914 г., незадолго до всеобщей мобилизации (занимал он свой пост до 2 февраля 1917 г.), Азми должен был стать одним из главных вершителей ликвидации армянского населения своего вилайета[2978].

Как бы предвещая грядущие события, одно из зданий армянской средней школы, примыкавшее к консульству России, было сожжено за несколько дней до приказа о всеобщей мобилизации. Под серьезное подозрение попали местные младотурки[2979]. Но первым признаком враждебности в отношении армян стал обстрел города русскими военными кораблями в начале ноября 1914 г. В доме аристократа Саркиса Инджеарабяна был проведен обыск, а его владелец был арестован; он был обвинен в подаче сигналов русским кораблям[2980]. Проведенное расследование показало, что обвинения были безосновательны, однако атмосфера была испорчена. Должен ли данный инцидент трактоваться как признак намеренного желания властей усилить недоверие к армянскому населению, или его следует просто считать результатом атмосферы напряженности, вызванной войной? Оставим данный вопрос без ответа.

План младотурок вошел в активную стадию в Трапезунде 2 мая 1915 г. В тот день жандармерия продолжила проводить систематические обыски в домах армян как в городах, так и в деревнях; они искали возможных дезертиров, оружие и «русских шпионов». Операция оказалась безуспешной, но Джемаль Азми отказался сделать публичное заявление по данному вопросу, о чем его просил архиепископ Турян. Однако операция помогла посеять атмосферу террора среди армянского населения[2981]. Вероятно, для того чтобы уменьшить свои страхи, вали принял решение создать пропагандистский комитет из представителей аристократии и духовенства, включая Туряна; он потребовал, чтобы представители комитета отправились в армянские города и деревни и убедили их жителей в «благожелательности правительства»[2982].

5 июня представитель КЕП, Наиль, организовал встречу в городском парке. Там он произнес речь тюркистского и исламистского характера, в которой он сослался на Тамерлана: «Русский язычник и его друзья; настало время показать им силу наших мечей»… По конституционной традиции был приглашен армянский школьный учитель дашнак Торос-эфенди, чтобы выступить с речью о славном прошлом османских потомков и «лояльности армянского народа к бесстрашным туркам»[2983]. Данная неоднозначная инициатива должна была вселить в местных армянских лидеров новую веру. Но тот факт, что 17 мая 1915 г. представители армянской аристократии Трапезунда обратились к вали с предложением о том, что они отдадут все свои недвижимые и движимые активы, «если власти ограничатся заключением их в тюрьму под надзор жандармов», показывает, что армянские круги знали об угрожающей им опасности[2984]. Несколько дней спустя, примерно 15 июня, их опасения подтвердились, когда Азми издал приказ о задержании Туряна[2985] и доставке его в военный суд в Эрзуруме «для дачи показаний», и по его приказу сопровождающие жандармы убили священника по пути между Эрганой и Гюмюшхане[2986]. Несколько турецких и армянских свидетеле подтвердили, что ход событий ускорился после того, как Бехаеддин Шакир посетил Трапезунд примерно 22/23 июня. По словам д-ра Авни Бехаеддин Шакир «поддерживал постоянную связь с вали Наиль-беем, пока находился там; затем он уехал»[2987]. Филомене Нурян со своей стороны подтверждает, что «вали, после долгой беседы с Бехаеддином Шакиром, приехавшим из Эрзурума, издал приказ об изгнании армян»[2988]. Сирануш Манукян даже утверждает, что д-р Шакир приехал в Трапезунд «с запечатанным конвертом. Комитет по депортации начал работать в соответствии с инструкциями, содержавшимися в конверте»[2989]. Очевидно, рабочих визит лидера трапезундской «Специально организации» не прошел незамеченным, и его последствия стали ощутимы очень быстро. 24 июня сорок два аристократа, включая лидеров партии Дашнакцутюн, крупных городских предпринимателей и учителей, были вызваны в конак, и им сообщили, что их «медленно отправят в Самсун для участия в расследовании, которое уже началось». На следующее утро, после того как они поднялись на борт корабля, эти люди были убиты в Черном море рядом с Платаной в пятнадцати километрах к западу от Трапезунда[2990] чете под командованием Теккели Нешада[2991]. Эти факты были подтверждены Луи Видалем, французом, работавшим в компании «Зингер» в Трапезунде[2992], 7 апреля 1919 г. на шестом заседании уголовного суда Трапезунда. По словам Видаля, людей погрузили на баржу, которую отправили в открытое море и затем затопили. Однако «один из этих армян сумел доплыть до берега. Он сообщил, что все, «кто был с ним, утонули». Он нашел убежище у моряка по имени Петрос; «затем полиция отвезла его в госпиталь», где «он был отравлен Али Саибом», начальником Департамента здравоохранения, об этом ему рассказал член медицинского персонала Тер-Давитян[2993]. Назим-бей, бывший председатель комитета, отвечающего за «оставленное имущество», и д-р Авни-бей, инспектор медицинской службы, предложили довольно похожую версию данного эпизода, которая завершалась тем, что армянская элита утонула в открытом море, а также рассказали о трагической конине реставратора Вардана, который умер на следующий день после того, как его отбавили в военный госпиталь Трапезунда[2994]. Почти точным является то, что полиция отправила его в госпиталь не для чего иного, как для того чтобы он не смог рассказать о том, что он видел. Создав видимость гуманных намерений, Джемаль Азми теперь получил возможность отравить его с помощью одного из своих сторонников, самого руководителя Департамента здравоохранения.

На допросе свидетелей в суде Трапезунда сразу после отъезда Шакира было организовано собрание под председательством вали, на котором присутствовали лидеры младотурок Трапезунда; Азми провел другое собрание с мутесарифами и каймакамами вилайета. На этих собраниях вали объявил, что он поддерживает высылку армян и организацию расправы за городом; «агент» Мустафа, а также Мехмед Али были «сторонниками расправы здесь и сейчас, в то время как другие предлагали не устраивать расправу над армянами в вилайете»[2995]. Данное наблюдение указывает на кое-что интересное в методах, выбранных местными лидерами Иттихада, разделившимися на тех, кто поддерживал радикальные методы, и приверженцев более сдержанного подхода. Сам Азми предлагал придать депортации армян подобие легальности и избежать тем самым расправы слишком близко от города, где очень много иностранцев могут стать ее свидетелями. Таким образом, он исполнил рекомендации Центрального комитета Иттихада. Внимания также заслуживает и то, что комитет, который решал судьбу армянского народа, почти полностью состоял из гражданских и военных руководителей, принадлежавших к трапезундскому клубу Иттихада. Кроме вали, в клуб входили представитель Иттихада Енибахчели Наиль-бей[2996]; Имам-заде Мустафа, который заведовал оружейным складом «Специальной организации» в Лазистане, а затем и в Трапезунде[2997]; Мехмед Али, главный таможенный инспектор, председатель местного отделения Красного Полумесяца; Пири-заде Шевки, чиновник; Талаат-бей, начальник жандармерии; д-р Юнуз Васфи-бей, руководитель отдела здравоохранения[2998].

Правовое основание для преследования армян, организованное местными иттихадистами, было представлено официальным декретом, опубликованным 26 июня 1915 г., который содержал приказ о том, что армяне должны быть изгнаны в течение пяти дней[2999]. Армянская аристократия Трапезунда, а также немецкий, австро-венгерский и американский консулы, которые были проинформированы об условиях, при которых данный декрет был исполнен в соседнем Эрзуруме, взывали к благоразумию министров Талаата и Энвера или ходатайствовали перед вали в надежде на более благоприятные условия для людей определенных категорий — таких как женщины, дети, старики, католики и протестанты. Как мы уже видели в других местах, местные власти и представитель КЕП Наиль дали им основание надеяться на то, что старики, католики и протестанты будут освобождены[3000]. Однако здесь наблюдалось заметное отличие от других вилайетов: здесь не было систематических арестов людей до начала депортации. За исключением политических активистов, арестованных 24 июня, всего триста молодых людей были арестованы в день издания приказа о депортации; их посадили на грузовой корабль, который бросил якорь рядом с Платаной. Чете которые должны были убить этих людей и бросить их в море, были доставлены на место на моторных лодках[3001].

Среди других организационных мер, принятых в Трапезунде, которые значительно отличались от мер, принятых где-либо еще был тот факт, что армянскому населению не разрешалось продавать движимое имущество или приобретать любые транспортные средства до депортации[3002]. Напротив, было разрешено, «когда бы ни захотели родители», оставлять детей — девочек до пятнадцати и мальчиков до десяти лет — в домах названных «приютами у турок»[3003]. Греческий митрополит, епископ Хризантос, который как казалось, знал о характере приказов, изданных д-ром Шакиром, ходатайствовал перед вали накануне отправки первой группы депортируемых с целью убедить его освободить детей и создать для них приют; его прелатство и греческое сообщество были готовы возглавить данное учреждение. Чтобы организовать работу приюта, был создан комитет под председательством самого Джемаля Азми, а епископ Хризантос стал его заместителем. Однако местный клуб Иттихада и его лидер Наиль-бей выступили против данной инициативы и успешно приют закрыли. Дети были распределены по турецким «домам»[3004]. Со своей стороны д-р Кроуфорд, директор американской школы в Трапезунде, и его жена приняли несколько десятков армянских детей в свое учреждение, а также принимали взносы в виде денег и ювелирных изделий от будущих изгнанников, нарушая правила, установленные властями. Вследствие этого власти успешно потребовали, чтобы дети и армянские ценности, оставленные в качестве взносов, были переданы им[3005]. Другими словами, гуманные инициативы вали были быстро преобразованы в возможность укрепить программу «отуречивания» детей, поддерживаемую Центральным комитетом Иттихада в Стамбуле. Узнав о недавней расправе в соседнем Эрзуруме, армяне Трапезунда не питали никаких иллюзий в отношении ожидающей их судьбы и охотно передали своих детей, когда греческий митрополит и американский миссионер предложили им эту альтернативу. Показное великодушие Джемаля Азми, восхваляемое епископом Хризантосом, оказалось в конечном счете всего лишь уловкой, придуманной, чтобы получить контроль над детьми, которых Наиль распределил по «домам», известным как баш баба или орта баба[3006]. Они также иногда попадали в турецкие семьи как усыновленные дети или как объекты сексуального рабства, или их еще забирали в госпиталь Красного Полумесяца, где они получали «медицинскую помощь», или приглашали совершить последнее путешествие по Черному морю.

Функционирование младотурецкого механизма истребления в Трапезунде

Суд над преступниками Трапезунда, проходивший в стамбульском военном суде № 1 с 27 марта по 22 мая 1919 г., привел к открытиям, которые пролили свет на роль лидеров трапезундских младотурок и «комитета по депортации». Показания главных инициаторов этих массовых преступлений, подтвержденные показаниями высокопоставленных должностных лиц и чиновников, а также выживших армян и иных османских фигурантов, составляют самый полный объем информации по одному региону, который у нас есть. Это дает возможность понять внутренний механизм функционирования местных структур, созданных для истребления армянского населения.

Следует, однако, заметить, что из девятнадцати заседаний трапезундского суда только конечный вердикт, объявленный 22 мая 1919 г., был опубликован в «Таквим-и векаи» [«Официальная газета»] 6 августа 1919 г. (№ 3616)[3007]. Судебный протокол и обличающие показания, представленные во время разных заседаний суда, были опубликованы, целиком или частично, в полуофициальных или независимых турецких газетах[3008].

Отравления в трапезундском госпитале Красного Полумесяца и утопление в море

Когда начались депортации армян из Трапезунда, госпиталь Красного Полумесяца, очевидно, служил приемным пунктом для армянских стариков и нетрудоспособных людей или беременных женщин, а также для армянских детей. Эти «госпитализации» были, вероятно, нацелены на то, чтобы доказать иностранным дипломатам, которые, как мы видели, ходатайствовали перед вали, и их соответствующим посольствам, что власти принимали во внимание проблемы самых слабых. Эти гуманные аспекты, однако, не удержали младотурок от стремления достичь своей первоначальной цель — систематического уничтожения армян. Лицом, которое несло основную ответственность за убийства, совершенные в госпитале, был, бесспорно, Мехмед Али, являвшийся одновременно главным таможенным инспектором, председателем местного отделения Красного Полумесяца, начальником госпиталя и одним из лидеров Иттихада в Трапезунде[3009]. Вторым главным действующим лицом был д-р Али Саиб, инспектор медицинской службы и член комитета по депортации. Еще одним участником событий был д-р Юнуз Васфи-бей, начальник Управления здравоохранения[3010].

На четвертом заседании трапезундского суда, проходившем 3 апреля 1919 г., Абдулкадер, солдат и коренной житель Трапезунда, который руководил отделом снабжения госпиталя Красного Полумесяца, рассказал председательствующему судье военного суда о том, что «многих армян привезли в госпиталь, а затем перевезли куда-то в другое место… Я знаю, что осмотры и назначения производились д-ром Авни и д-ром Али Саибом. Были смертельные случаи»[3011]. Однако когда судья отметил, что «некоторые армяне были отравлены в госпитале», Абдулкадер ответил: «Я ничего не видел; я ничего не знаю». Он согласился тем не менее, что персонал подчинялся требованиям начальника госпиталя, Мехмеда Али, «который получал приказы от вали»[3012].

София Махохян, член самой богатой армянской семьи в Трапезунде, на третьем заседании суда показала, что она оставалась в госпитале до того, как ее «удочерил» Мехмед Али. Затем она рассказала, как людей, «часто престарелых», выбрасывали из госпиталя и отправляли «в Дейрмен Дере, где они были убиты все без исключения»; она отметила, однако, что «другие были отравлены». Когда судья спросил ее, что позволяет ей «утверждать, что они были отравлены», она ответила: «Потому что у них у всех были одни и те же симптомы перед смертью. Их тела были черными. Д-р Али Саиб приказал их отравить; медсестры отказались выполните его приказ, и тогда какой-то человек по имени Шати-заде Кенан стал заставлять их пить предложенное им зелье». Когда д-р Саиб заявил о своей невиновности, Махохян добавила, что «среди отравленных в госпитале были четырех- и пятилетние дети». Тогда Саиб спросил ее, сколько пациентов было в госпитале. Девушка ответила: «В моей палате было двадцать женщин, но терраса была полна пациентами, которых Саиб приказал депортировать». Саиб подтвердил ее слова, но отметил, что вали приказал ему «осмотреть госпитализированных людей, чтобы отделить от остальных тех, кто не был болен. Я посчитал состояние некоторых из них пригодным для перевозки и сообщил об этом вали». Эта очная ставка продолжилась в том же характере; она пролила свет на то, что «тела тех, кто был отравлен», например Аракси и Грануш Есаян, «были брошены в море» (Аракси Есаян была беременна) и что пятнадцать мальчиков также были «погружены на баржу и утоплены в море Инсели Мехмендом»[3013].

На этой стадии судебного процесса неожиданно появился еще один человек, Ниязи-эфенди, хозяин гостиницы, который попал под официальное обвинение. Его основной задачей была транспортировка имущества армян по морю[3014], но он также отвечал и за отправку групп армян в море. Во время его допроса на четвертом заседании суда 3 апреля 1919 г. Ниязи отверг обвинения в свою сторону, как и остальные обвиняемые, и даже заявил, что военно-морское управление может установить, что его «не было в Трапезунде, когда произошли эти события». Эта стратегия защиты, однако, просуществовала недолго; официальный отчет военно-морского управления подтвердил, что Ниязи на самом деле был в Трапезунде, «тогда были совершены действия, о которых идет речь[3015]. Показания Сатеник, местной жительницы Гюмюшхане, на заседании 1 апреля 1919 г. подтвердили, что ее посадили на борт баржи вместе с другими девушками «по приказу Ниязи» и что она выжила только потому, что человеком за штурвалом корабля, на котором она оказалась, был Али-бей из Сюрмене, друг ее отца, который ее и спас[3016]. Допрос д-ра Авни, инспектора медицинской службы, выявил принципиально важные детали. Авни, военный врач, отвечавший за карантин больных, рассказал, что он не видел «депортаций по морю», потому что «армян не сажали на баржи в порту». Другими словами, их предусмотрительно сажали на корабли в более уединенном месте, чтобы не было свидетелей. Когда судья спросил Авни, производил ли морские депортации Ниязи-бей, он ответил: «Я думаю, что эти депортации производились людьми “Специальной организации”». Не отрицая роли хозяина гостиницы Ниязи, врач возложил вину за утопление этих групп в море на организацию, которую и обвинил в их ликвидации. Когда судья спросил Авни, почему он никак не отреагировал на эти «неприятные события», врач отметил: «Это было невозможно. Комитет «Единение и прогресс» управлял городом, а я не был в хороших отношениях с ее [членами]. Я ходатайствовал перед Наиль-беем и просил его спасти некоторых женщин. Он отказался»[3017]. Д-р Али Саиб в этом месте прервал ход допроса и спросил, правда ли, что д-р Авни, живший в армянской семье, обнаружил у них «какие-то документы». Когда настояли на том, чтобы он ответил, врач подтвердил, что он нашел некоторые документы, подписанные Наиль-беем и «некоторыми другими людьми», которые содержали приказ: «Выделить такому-то лицу столько-то девушек»[3018].

Имам-заде Мустафа, который заведовал оружейным складом «Специальной организации», был допрошен 1 апреля 1919 г. на третьем заседании суда[3019]. Его показания также содержали некоторые разоблачения. После отрицания своего участия каким-либо образом в «депортациях» агент Мустафа, который, как известно, был близким другом вали, признал, что он видел баржи с пятьюдесятью или шестьюдесятью армянами на борту, отправлявшиеся в Самсун. Однако когда судья сказал ему, что «утонувшие были жертвами не несчастного случая, а умышленного убийства», Мустафа ответил, что «он не знал».[3020] Священник Лоран, который находился в Трапезунде во время депортаций, был допрошен 8 апреля 1919 г.; он утверждал, что он видел, как «многих женщин и детей посадили на баржи, которые затем вышли в открытое море». Он показал, что он знал, что эти корабли «вернулись в порт пустыми»[3021].

Мехмед Али, председатель местного отделения Красного Полумесяца и начальник его госпиталя в Трапезунде, также был одной из ключевых фигур Иттихада. На четвертом заседании, когда перед судом предстал хозяин гостиницы Ниязи, выяснилось, что он сказал «армянкам [которые искали убежище в госпитале], “мы не собираемся превращать город в кладбище; уезжайте”, давая им тем самым понять, что их убьют не в городе, а за его пределами»[3022]. Все это говорит о том, что он просто-напросто отслеживал ликвидацию армян, которых принимали в его больницу, путем отравления или утопления; об этом, в частности, свидетельствует вопрос судьи, который на том же заседании суда спросил у него: «Почему вы эвакуировали госпиталь? Не было ли это связано с предоставлением убежища армянам?» Мехмед Али ответил: «Мы эвакуировали только нижнюю палату»[3023], — это была палата, в которой были собраны беременные женщины. Когда на десятом заседании суда генерал Мустафа Назим спросил Али о расправе над армянами и жесткости изданных приказов, начальник госпиталя заявил, что, если бы он не «подчинился, его бы тут же убили»[3024]. Поскольку такая реакция исходила от одного из главных преступников Трапезунда, это дает определенное представление о давлении, которое оказывался даже на высокопоставленных членов Иттихада.

Затем был допрошен д-р Али Саиб, которого, как «члена комитета по депортации», председательствующий судья спросил[3025], что стало с детьми после депортации? Инспектор ответил: «Сначала… Я распределил их по [мусульманским] деревням. Позже, некоторые мусульмане взяли девочек в свои дома. Я взял девочку, Сатеник Гюлян. Больше бездомных армян в городе не было. Девушки были замужем, а дети были распределены по приютам». Когда его спросили о судьбе «четырех- и пяти летних детей», о которых, как отметил судья, «не было вообще никакой информации», Саиб сказал: «Я не знаю, я был всего лишь медицинским инспектором». Судья напомнил ему, что в конечном итоге «детей передали в госпиталь Красного Полумесяца». «Где они сейчас?» — спросил он. Ответа не последовало. Явно раздраженный, военный судья воскликнул: «Удивительно. Вы инспектировали самые незначительные вещи; вы изучали вопросы на два или три пиастра, и вы не проявили никакого интереса к ни в чем не повинным детям, которых безжалостно уничтожали. Как, — продолжал он, — учреждение, призванное служить народу, превратилось в дом смерти? Почему вы не вмешались»?[3026]

На тринадцатом заседании суда 19 апреля 1919 г. Виргине Одабашян, которая присматривала за тридцатью — сорока мальчиками в возрасте от одного до четырех лет, которых приняли в американскую школу, показала, что д-р Али Саиб лично их нашел и затем «отправил их в море»[3027]. Отчеты о следствии, составленные инспектором Зия Фуадом-беем и Аднаном-беем, начальником Департамента здравоохранения, которые были прочитаны суду на третьем заседании, усилили обвинения против д-ра Али Саида, который отреагировал тем, что спросил, почему не было упомянуто имя его преемника, д-ра Садреддина-бея. Это, спросил он, «из-за того, что он и сейчас является секретарем партии «Тешеддют»[3028] в Трапезунде?»[3029], другими словами, д-р выразил удивление, что его просили объяснить действия, совершенные по приказам КЕП, в то время как одного из его коллег даже не трогали, потому что он все еще принадлежал к иттихадистскому движению. Саиб также потребовал, чтобы бывший военный начальник Трапезунда Авни-паша, который стал одним из личных помощников султана, и д-р Юнуз Васфи-бей, начальник Департамента здравоохранения, выступили в его защиту; они «могли подтвердить, что все зверства в отношении армян были результатом решений, принятых Центральным комитетом партии “Единение и прогресс”, и исполнялись правительством»[3030]. Кроме того, д-р Али Саиб пожаловался на то, что «за всю мою жизнь я и полугода не прожил спокойно с этим правительством». Он даже утверждал, что он подвергался преследованию со стороны комитета с 1908 г., в частности из-за того, что он был издателем газеты Hukuki Ümümieh[3031]. Линия его защиты снижает роль КЕП в этих преступлениях; она также раскрывает душевное состояние исполнителей, и то среди них преобладало чувство того, они действовали законно, потому что так решила партия.

Это «преследование», однако, не помешало врачу извлечь пользу из своего положения и улучшить свою жизнь. Председательствующий судья, генерал Мустафа Назим-паша, прекрасно это понимал, когда спросил его, проявлял ли он интерес к «жене покойного д-ра Лео Арсланяна». Саиб отрицал этот факт. Однако показания других его коллег значительно проливают свет на методы, которые использовали многие из этих сотрудников, чтобы легко получать женщин или обогащаться. Лишь изредка к нам попадает надежная документация, дающая возможность увидеть методы, которые использовали эти хищники, чтобы лишить одну из своих жертв ее имущества или, возможно, прибрать к рукам члена его семьи. Тем не менее из хорошо составленного досье судебного процесса в Трапезунде мы узнаем в деталях, как упорно Али Саиб и Имам-заде Мустафа, член «Специальной организации», преследовали д-ра Арсланяна, несмотря на то что он был всего лишь городским врачом, известным тем, что открыл большое количество госпиталей Красного Полумесяца[3032], и еще больше его жену, которая, очевидно, была более желанной наградой.

На шестом заседании суда Трапезунда Луи Видаль, француз, работавший в компании «Зингер», рассказал, что его шурин Арсланян, у которого была жена и двое детей — мальчик десяти и девочка семи лет — был довольно состоятельным и что его жена также имела наследство в 1200 фунтов золотом. Прозванная «красавицей», г-жа Арсланян, по словам Л. Видаля, была «жертвой своей красоты»[3033].

Тот же свидетель также сообщил, что Арсланяна назначили на должность военного врача в Эрзуруме, хотя он к тому времени подхватил тиф. Несмотря на его слабое здоровье, д-р Авни, инспектор военной медицинской службы, «дал ему две недели» на то, чтобы собрать вещи. Этот мнимый перевод привел прямо в пустоту: врач был «депортирован и убит по дороге», скорее всего по приказу его начальства в Трапезунде. Поскольку данная новость была неофициальной, Видаль был удивлен, когда узнал, что г-жу Арсланян арестовали; жена действующего офицера в теории должна была быть освобождена от депортации. Но он был еще более ошеломлен, когда он пошел «в отделение полиции, где ему сказали, что д-р Арсланян был в Сивасе и что его жена и дети присоединятся к нему там». Ложь оказалась еще более грубой, поскольку жена Арсланяна скорее выбрала бы дорогу, идущую вдоль побережья Черного моря, а не ведущую в Сивас. Видаль пришел к выводу, что «теперь настала очередь его жены». Исходя из этого, он решил «спасти его двоих детей, когда узнал, что они были еще живы». Для этого он отправил прошение вали, который ответил: «Мать, которая заботилась о них, убита; какой смысл оставлять этих детей в живых»?[3034] Но случай «красавицы» гораздо более запутанный. Допрос главных фигурантов этой драмы, проведенный на пятом заседании суда 5 апреля 1919 г., дает некоторое представление о роли, которую играл каждый из них в тяжелых испытаниях этой женщины. Агент Мустафа почти все время встречал вопросы судьи своим «я не знаю». В частности, он отрицал, что г-жа Арсланян просила его помочь ей, а именно «принести деньги, которые она держала в своем доме, и отдать их ей». Самым серьезным, что он признал, было то, что он знал, что «ее выслали. [Он] больше ее не видел». Судья обратил его внимание на то, что «люди говорят, что г-жа Арсланян, ее сын и вы сами вышли на корабле в открытое море… Вы и Али Саиб-бей выслали эту женщину с тайным намерением». Мустафа это отрицал. Дальнейшие допросы свидетелей показали, однако, что «г-жа Арсланян находилась в семье агента Мустафы». Саиб, когда его об этом спросили, сказал, что он не знал, правда ли это, но добавил: «Я слышал, что какой-то мужчина был готов заплатить 300 или 400 пиастров за то, чтобы жениться на ней и тем самым получить контроль над ее наследством». Он признал, что после этого он поговорил с Нури-беем, лейтенантом полиции, который ему рассказал, что этот мужчина был родственником Мустафы по имени Рушди, но вали «пронюхал» об этой афере и дал приказ «выгнать г-жу Арсланян из дома Мустафы». Саиб тем не менее верил, что в распоряжении г-жи Арсланян находятся «семьсот или восемьсот турецких фунтов». Видя нежелание обвиняемого говорить, судья в конце концов воскликнул: «Некоторые люди говорят, что вы хотели жениться на красивой женщине и что она вам отказала. Мустафа положил глаз на ее наследство. Затем вы вдвоем решили выслать г-жу Арсланян»[3035].

На следующий день мужчина, обвиненный в этом, Абдулла Рушди, 65-летний житель Дагестана, был допрошен судом. В ходе допроса выяснилось, что г-жу Арсланян депортировали дважды. В первый раз она «вернулась в город с сыном, и у нее с собой было письмо от Наиля-бея». То есть посланник Иттихада лично вмешался, чтобы ее спасти, вероятно, по просьбе Мустафы или Саиба. Также можно предполагать, что Мустафа поселил эту женщину в доме своих родственников, чтобы спасти ее от других хищников, интересовавшихся ее состоянием или внешностью. Рушди рассказал, что жандармы приехали за ней, но ее не было, и сказали ему, чтобы он ехал с ними к вали, «который хотел поговорить с ним». Далее он сказал, что «по приказу вали матросы отвезли ее в море и выбросили за борт»[3036]. Выдавая один секрет за другим, Рушди также сказал, что он знал, «что у нее есть наследство», потому что в семье, где она жила, был «девятилетний мальчик, мать которого была прислугой в доме медицинского инспектора». В завуалированных выражениях свидетель рассказал суду, что Саиб знал о финансовом положении г-жи Арсланян и был очарован не только ее красотой[3037]. Несколько дней спустя последний свидетель майор Эдхем-бей, «который был председателем комитета по депортации и организовывал отправки в глубь страны», признался, «что он слышал, как г-жа Арсланян кричала с корабля, который направлялся в открытое море; она взывала о помощи[3038]. Из всех этих эпизодов становится понятно, что между вали и его коллаборационистами была сильная конкуренция за контроль над имуществом вдов, таких как г-жа Арслан что ее вернули после депортации, явно при содействии представителя (КЕП. — Прим. пер.) Наиля, чтобы отобрать то, что ей принадлежало; но что личные амбиции Мустафы и Саиба придержал Джемаль Азми, который казнил «красавицу», возможно, заставив ее перед этим отдать ему ее имущество.

Роль правительства и партии «Тешкилят-и Махсуса» в ликвидации армян

Согласно показаниям, которые командир 17-го батальона, базировавшегося в Трапезунде в июне 1915 г., полковник Васфи, дал в военном суде Стамбула 3 апреля 1919 г., «трапезундской ячейкой «Специальной организации» командовал Бехаеддин Шакир», который «встал на пути военных операций [вооруженных сил]. Изначально, все вали подчинялись ему, наряду с отрядами «Специальной организации», которые оказались в его юрисдикции. Мы выступили против этого, но не совсем преуспели [в том, чтобы положить этому конец]»[3039]. Д-р Авни, медицинский инспектор, добавил, что эти «банды выехали вместе с депортируемыми армянами. Люди повсюду говорили о расправе над армянами на шоссе и о том, что на них нападали и грабили»[3040]. Американский консул Оскар Хейзер также имел свое мнение по данному вопросу: «Создается впечатление, что реальная власть здесь находится в руках комитета, который возглавляет Наиль-бей, и он, очевидно, получает приказы из Константинополя, а не от вали»[3041].

«Специальная организация» и представитель КЕП в Трапезунде явно играли ключевую роль в преследованиях армян, получая приказы из столицы. Ариф-бей, каймакам Кирасона, однако утверждал, что именно вали Джемаль Азми дал ему «приказ депортировать армян в направлении Мосула по Черному морю», то есть утопить их[3042]. Кенан-бей судебный инспектор округа, заявил, что он хорошо знал Джемаля Азми, который раньше был мутесарифом Лазистана, и что вали отвечал за депортации и расправы над армянами»; он также отметил, что доклады, которые местные судьи направили в министерство юстиции, не дали «результатов», и что вали «делал, что хотел; он мог предать военному суду того, кого хотел». Он еще добавил, что «каймакам Бафры, который попался заступиться за депортируемых, был убит»[3043].

Юсуф Риза-бей, член Центрального комитета Иттихада и на то время глава ячейки Специальной организации» в Трапезунде, предстал перед судом юнионистов. В показаниях, которые он дал на первом заседании суда в Трапезунде, он заявил, что решение депортировать армян было принято не Центральным комитетом партии, а скорее «его приняло правительство». Более того, его не было в Трапезунде, когда происходили депортации; «комитет в этом регионе представлял Наиль»[3044]. Следуя его рассуждениям, можно сделать вывод, несмотря на то что Иттихад не имел никакого отношения к данному делу, он не был его представителем в Трапезунде, им был Наиль; подразумевается, что Наиль несет ответственность за массовое насилие. Вслед за Наилем Талаат-бей, инспектор жандармерии, также отклонил любую связь с данными событиями[3045], хотя на него была возложена миссия наблюдения за безопасностью депортируемых групп. У Талаата возникли трудности с ответом, когда его спросили, «не по приказам ли правительства производились разделение мужчин и женщин и конфискация имущества депортируемых». «Это не в моей компетенции, — ответил он. — Я не знаю»[3046].

Опровергнув тот факт, что он является податливым инструментом в руках вали, агент Мустафа утверждал, что он «не имел никакого отношения к депортациям»; напротив, он сказал, что он «пытался спасти всех [своих] друзей, но безуспешно… Я работал в интересах армян». Он сказал, что его друзья «Ибраносян и братья Камбурян» могли дать показания в его пользу; они «назначили его охранять их имущество»[3047], ожидая, без сомнения, маловероятного возвращения из изгнания. На повторном допросе на четвертом заседании суда Юсуф Риза, хоть и являвшийся членом Центрального комитета юнионистов, просто «решил», что КЕП в лице Гаджи Адиля-бея назначил его ответственным секретарем в Трапезунде «по приказу съезда или устно». Он заявил, что он «занимался открытием школ и “интеллектуальным совершенствованием населения”», и сказал, что он собрал «значительные суммы денег» для создания «материальной базы для школ». Судья, явно не убежденный данными аргументами, спросил его, вел ли он учет своей деятельности, и если да, то кто этим занимался. Риза заявил, что учет данной деятельности вел Тали, казначей, а «позднее Наиль-бей и другие»[3048]. Больше ему об этом сказать было нечего.

Начальник военного комиссариата Неджмеддин-бей на пятом заседании суда сообщил, что «военные начальники получили приказ не вмешиваться в депортации». Когда судья спросил, «давал ли он разрешение на розыск дезертировавших армянских солдат», Неджмеддин-бей это подтвердил, вместе с тем добавив, что «жандармы вернулись ни с чем». Судья спросил почему, и не насторожил ли его этот факт, явно, чтобы заставить его признаться, что жандармы убили дезертиров, которых они нашли, но Неджмеддин-бей, преодолев себя, ответил: «Я узнал, что их изгнали». Это спровоцировало язвительный ответ со стороны Мустафы Назима: «Армян убили и ограбили. Разве вы ничего об этом не слышали?» Не теряя самообладания, офицер ответил: «Я знал, что армян депортировали по земле или по морю. Своими глазами я этого не видел, но об этом ходило очень много слухов». Военный судья был сильно удивлен его неосведомленности, потому что в Трапезунде существовал военный суд, который лично возглавлял вали; Неджмеддин-бей, по его собственным словам, был работником суда. Он, однако, припомнил, что одним из главных сотрудников «комитета по эвакуации» (то есть комитета по депортации) был начальник полиции Нури-бей и что он «отчитывался» перед своим начальником, военным командиром Трапезунда Авни-пашой, который «рассказывал ему, что он записал» по данному вопросу[3049]. Таким образом, информация о массовых убийствах, совершенных в регионе, просачивалась лишь в очень завуалированном виде.

Завершая свой доклад, обвинитель, Феидун-бей подвел итог судебного процесса. Он отметил, что «правительство младотурок приняло решение депортировать армян. Сначала были депортированы мужчины, затем — женщины и дети. Большинство мужчин были убиты в месте, известном как Дейримен Дере. Некоторых женщин и детей отправили в море на баржах и утопили; другие дети были переданы в госпиталь Красного Полумесяца и там отравлены. Драгоценности и иное имущество, принадлежавшее депортируемым армянам, было разграблено. Некоторые виновные в этих преступлениях скрываются от правосудия. Джемаль Азми и Наиль-бей считаются главными обвиняемыми: чтобы осуществить свои криминальные планы, они собирали отряды бандитов и вербовали сообщников»[3050].

Заявления адвокатов защиты, сделанные на восемнадцатом заседании суда, состояли в целом из сплошных отрицаний обвинений, сопровождаемых выражением сожаления» по поводу «совершенных злодеяний»[3051]. Вердикт, вынесенный в четверг, 22 мая 1919 г., установил, что двое главных обвиняемых, находящихся на скамье подсудимых, издавали «тайные приказы ликвидировать армян» и формировали отряды чете[3052]. 17 мая 1919 г. на шестом заседании суда над лидерами иттихадистов, Юсуф Риза, которого судили как бывшего члена Центрального комитета младотурок, а также как человека, организовавшего и возглавлявшего отряды «Специальной организации в Трапезунде, не отрицал, что организация, которой он руководил, «функционировала независимо» от одноименной организации, вовлеченной в организацию саботажа в тылу врага[3053]. В итоге оказалось, что местные власти и сеть младотурок (на уровне ли местного клуба Иттихада или «Специальной организации») несмотря на частые конфликты интересов, якобы разделили работу между собой. Задача по координации операций легла на вали Джемаля Азми; их исполнение было отдано представителю КЕП, Енибахчели Наилю-бею, который во время суда был в Баку вместе с Нури, младшим братом Энвера.

Среди государственных чиновников Мехмед Али, главный таможенный инспектор председатель отделения Красного Полумесяца, который был приговорен к десяти годам каторжных работ, играл важную политическую роль и напрямую участвовал в принятии решений; д-р Али Саиб, медицинский инспектор и член комитета по депортации, принимал решения, и исполнял, вероятно, именно он травил детей по приказу комитета по депортации; д-р Юнуз Васфи, руководитель Управления здравоохранения, всего лишь исполнял приказы; д-р Садреддин, преемник Саиба, по всей видимости, не принимал участия в этом деле, потому что его назначили на должность позже[3054]. Среди военных и полицейских командиров, Авни-бей, военный начальник региона, который в период судебного разбирательства был личным помощником султана, скорее всего не имел отношения к массовым расправам, но был предусмотрителен, чтобы не быть обвиненным. Приговоренный к одному году тюрьмы, Нури-бей, начальник полиции, который отвечал за аресты аристократии в Трапезунде, вероятно, помогал составлять списки тех, кого необходимо ликвидировать, и помогал комиссии, занимавшейся «брошенным имуществом», в конфискации ценностей армян. На седьмом заседании суда он заявил, что он «не имеет никакого отношения к депортации»; казначей Луфти-бей, однако, возразил ему, утверждая, что «он играл главную роль. Он был в хороших отношениях с вали и [был] одним из его близких товарищей»[3055]. Майор Талаат-бей, начальник жандармерии, был оправдан; тем не менее он играл ключевую роль в организации депортации мужчин в Гюмюшхане и расправе над ними при содействии майора Ибрагима-бея, начальника склада снабжения. Рублис Эсад-бей, командующий трудовыми батальонами, напрямую отвечал за ликвидацию армянских рабочих-солдат.

Среди местного гражданского населения, вовлеченного в расправы, совершенные «Специальной организации», самыми известными были Пири-заде Шевки, Мустафа (которого депортировали на Мальту), Киршлайе Ариф, Абдулла-бей, Мехмед Али-бей, Хакки Гаджи Али Хафи-заде, Кахийя Рейс, Зекерия, Арслан Файикси, Индже Мехмед Тахир, Иззет Чавуш, Теккели Нешад, Керестеджи Хафиз Джемаль, Шекерджи Мустафа, Кель Мустафа, обвиненный в утоплении детей, Кечеджи-заде Ахмед, Эсад-бей, Абдулкерим, Исмаил-эфенди и Мирза-эфенди[3056].

Для захвата армянского имущества, экономического аспекта плана по уничтожению армян, имелся свой вооруженный орган, комиссия по «брошенному имуществу», одним из председателей которого в Трапезунде был Луфти-бей, который также был казначеем вилайета. Как председатель данной комиссии, Луфти также был допрошен военным судом Трапезунда на восьмом его заседании. Он вначале рассказал, что «брошенное имущество собирал» комитет по депортации. Иными словами, его комиссия была чем-то вроде специализированной ветви местного управления младотурок, управлявшего комиссией на политическом уровне. Луфти также отметил, что «брошенное имущество», собранное комиссией, хранилось на «специальных складах; вещи грудами складывались в армянской церкви»; он добавил, что «детальной описи» этих вещей сделано не было, поскольку в приказы это не входило. Он также отметил, что именно «полиция отвечала за склады» и за «охрану» их до тех пор, пока другая комиссия, ответственная за их ликвидацию («тасфийе»), не продаст их с аукциона. Луфти отрицал получение хоть какой-либо суммы «денег, конфискованных у депортируемых». Нури-бей, начальник полиции, а также член комиссии, понял, что его роль суд ставит под сомнение; возмущенный, он «полностью отрицал эти обвинения», осторожно подчеркнув после этого, что «жители Трапезунда — благородные, добродетельные и честные. Они не брали вещей армян». Он отметил, однако, что «во время депортации армян вещи, которые перевезли на склады, были беспорядочно свалены; поэтому было невозможно зарегистрировать эти вещи по именам хозяев», несмотря на то что «охрана» располагалась «у дверей» армянских домов. Луфти в заключение отметил, что «приказы, которые нам давали, были благоприятными для армян, но выполнить их оказалось невозможно»[3057]. Затем судья спросил его, несла ли ответственность полиция, «когда грабили хозяйство, если семья, которой оно принадлежало, покидала дом, оставляя его». Ответ Нури, который подчеркнул тот факт, что в Трапезунде «тысячи хозяйств, двадцать тысяч домов», означал, что, несмотря на то что он заявил вначале, он не мог защитить эти дома от грабежа теми силами, которые были в его распоряжении. В этот момент вмешался Луфти и сказал, что «некоторые армяне испугались и убежали в горы. Некоторые полицейские в гражданском воспользовались этим обстоятельством» — другими словами, прикарманили все, что хотели. Он также подтвердил, что население «не участвовало в грабеже имущества армян» и что это делали «в частности члены комитета по депортации правительственные чиновники, полицейские и некоторые привилегированные лица». В качестве доказательства своих слов Луфти зачитал одну из телеграмм, отправленных им министру финансов, «обвиняющую в финансовых злоупотреблениях и иных незаконных действиях вали и его сообщников»[3058]. Допрос на пятнадцатом заседании суда Назима-бея, бывшего председателя комиссии по «брошенному имуществу» в Трапезунде вызвал разочарование. Показания его преемника Хилми-бея были более информативными. Хилми заявил, что он не мог «оказать противодействие», потому что вали контролировал военный суд, так что ему пришлось бы «рисковать» своей жизнью, если бы он это сделал. Он также признал «конфискацию из американской школы» армянского имущества, но не смог вспомнить, проводилась ли «инвентаризация». Он тем не менее оценил стоимость «этих драгоценностей» в сумму «от четырех до пяти тысяч фунтов золотом». Затем генерал Мустафа Назим обратил его внимание на то, что драгоценности «стоимостью в одну тысячу семьсот фунтов золотом были перевезены в Константинополь». «Что, — спросил он, — стало с остальными?». За его словами последовала долгая пауза[3059]. Здесь мы имеем классический случай дележа трофеев между местными действующими лицами и КЕП, который потребовал свою долю награбленного, оцененного в треть реальной стоимости.

Другие показания, полученные на разных заседаниях суда в Трапезунде, предоставили дополнительную информацию о методах, которые использовались для «продажи» конфискованного имущества. По словах хозяина гостиницы Ниязи, задачей которого была организация транспортировки армянских товаров на кораблях и утопление депортируемых армян в море, «по приказам военного начальника» аукционы «контролировал» полицейский Али-эфенди. «Брошенные товары продавались без списка. Они складывали их на складе; торговцы предлагали цену и покупали их»[3060]. Складывалось ощущение, что помимо контроля со стороны комитета по депортации, комиссии по «брошенному имуществу» помогала полиция и что получала приказы от военных, когда распродавала данное имущество. Трудно объяснить, почему военный начальник Авни участвовал в этом, если не предположить, что военные были также заинтересованы в результатах этих продаж.

Значительное количество имущества, разграбленного со складов армянских торговцев, по информации, полученной в ходе судебного разбирательства, было вывезено в Самсун или Стамбул под надзором Ниязи, особенно после того как захват Трапезуда русскими стал неизбежен. Тем не менее Ниязи сказал, что он не знал, «перевез ли вали сорок две баржи, загруженные товарами до оккупации города»[3061]. Луфти, однако, подтвердил, что Ниязи «тайно организовал перевозку товаров… он перемещался между городами по побережью черного моря… Он выл особенно близок к вали… Он участвовал к всем»[3062]. Допрос Нури также открыл, что хозяин гостиницы скопил личное состояние в насколько тысяч фунтов золотом, купив из запаса магазина Тахмазяна «тканей на сумму от пяти до шести тысяч фунтов золотом всего за двести фунтов золотом по приказу вали»[3063]. Сам Нури, как мы прочитали, «лично присвоил [товаров] на сумму в три тысячи фунтов, а также восемьдесят драгоценных камней»[3064]. На девятом заседании стало также известно о том, что агент Мустафа, который был начальником порта[3065], «передал вали ящик, принадлежавший Вартивару Мурадяну», а взамен получил от Джемаля Азми «пятьсот фунтов золотом и драгоценности»[3066]. Нури сказал, что этот ящик сначала по приказу вали был открыт в полицейском участке; он точно не помнит, сообщал ли он об этом комиссии по «брошенному имуществу»[3067]. Вали явно получил личную выгоду от этого подарка одного из своих подчиненных. Арусяк Килиян, 18-летняя сирота, «взятая» Азми, которая уехала с семьей Азми из Трапезунда в Стамбул, сообщила, что дом вали был полон «украденных вещей, ковров и пр.», часть которых он забрал с собой в столицу[3068].

Авни, медицинский инспектор, был в конце концов обвинен в том, что он требовал пятьсот фунтов золотом у семьи Махохян в обмен на спасение, и в том, что он был среди тех, кто грабил склады Махохянов. Он отрицал какое-либо участие в грабежах, хотя председатель комиссии по брошенному имуществу подтвердил, что склады Махохянов не передавались ему для охраны. Последующие расспросы также выявили, что дочь Махохянов стала объектом страсти некоторых людей. Ее на время поместили в госпиталь Красного Полумесяца, а затем заставили принять ислам, перед тем как ее «удочерил» начальник госпиталя Мехмед Али[3069]. На одиннадцатом и двенадцатом заседаниях суда свидетели один за другим утверждали, что они или некоторые иные названные люди отсутствовали в Трапезунде в момент депортаций[3070].

Казы Трапезунд, Сюрмене и Акчабат

Согласно докладу американского консула Оскара Хейзера, первая группа армян была отправлена 1 июля 1915 г. В тот день войска окружили некоторые армянские кварталы Трапезунда и начали изгонять из города две тысячи жителей, которых небольшими группами отправляли в место, известное как Дейримен Дере, расположенное в десяти минутах от города, а оттуда направляли в сторону Гюмюшхане. В общей сложности шесть тысяч человек покинули город в промежутке между 1 и 3 июля; примерно на четыре тысячи человек больше покинули близлежащие деревни[3071]. Вначале власти объявили, что католиков и протестантов, а также нетрудоспособных пожилых людей, детей и беременных женщин «оставят». В конечном счете, однако, никаких исключений сделано не было, и эти «освобожденные» люди были отправлены с последней группой, уехавшей 5 июля[3072].

Помимо 5539 армян Трапезунда, данные меры были применены в отношении 17 779 армян из сельской местности вилайета. Затронутыми сначала оказались двадцать деревень, расположенных к востоку от Трапезунда, недалеко от города, на территории между Дейримен Дере и рекой Ямбол, сконцентрированных возле небольшого порта Дрона (184 чел.), в предгорье Понтийских гор: Зифанус (951 чел.), Комра (147 чел.), Шана (600 чел.), Калафка (400 чел.). Сюрмене (1210 чел.), Сифтер и Абион (церковь Святого Григория) с общим армянским населением более чем 6500 человек, из которых 323 жили в трех остальных деревнях казы Сюрмене[3073].

Депортации также были применены к шестнадцати районам, расположенным к югу и западу от Трапезунда, армянское население которых составляло семь тысяч человек; 3517 из этих армян жили в казе Акчабат[3074]. Однако в отличие от того, что происходило в Трапезунде, местные мужчины, судя по всему, были убиты в своих деревнях отрядам чете, принадлежавшими к «Специальной организации», как в Тотсе[3075].

По словам Луи Видаля, француза, которому разрешили остаться в Трапезунде, дававшего показания перед военным судом Стамбула 7 апреля 1919 г., около пятнадцати тысяч армян были депортированы из Трапезунда и окрестностей; «не осталось никого», но «некоторое количество сирот остались в деревнях, в мусульманских семьях, потому что моряки иногда брали их на побережье и отвозили в свои дома»[3076]. Тахсин-бей, вали Эрзурума, который давал показания на третьем заседании суда в Трапезунде, сказал что, по его мнению, на армян, депортируемых из Трапезунда, нападали по дороге в Гюмюшхане[3077].

По сообщениям выживших, пятнадцать тысяч депортируемых из области Трапезунда были отправлены тремя группами от четырех до шести тысяч человек каждая. Эти группы были сформированы на выезде из Трапезунда, в Дейримен Дере, где находился сборный пункт[3078].

По показаниям 42-летней Нварт Махожян из Трапезунда, пятьсот мужчин были отобраны из ее группы в пять тысяч человек возле Гюмюшхане — это явно была первая группа — и убиты в получасе ходьбы от данного места, а караваны были разграблены бандитами. После Фырынджилара, в ущелье Кали Дере, где делами заправляли курдские главари клана Решван, Зейнель-бей и Гаджи Бедри-ага[3079], полторы тысячи мужчин, все еще находившихся в группе, были отделены от остальных Зейнелем-беем и его отрядом курдских партизан и убиты на глазах своих семей. После четырех месяцев дороги, потеряв мертвыми сотни человек и подвергаясь постоянным грабежам, Нварт Махохян и ее спутники достигли Алеппо[3080].

Филомене Нурян покинула Трапезунд с третьей группой из шести тысяч человек (все армянские католики), охраняемых жандармами под командованием Исмаила-эфенди из Платаны. По ее словам, мужчины шли среди женщин, девушек и детей где-то в восьми-десяти часах; в Гюмюшхане Исмаил передал мужчин отряду бандитов под командованием Мирзы-эфенди, которые убили их в окрестностях[3081].

Третий караван из Трапезунда достиг входа в ущелье Кемах 22 июля. Там его ограбили, а затем отправили в Харпут. Американские миссионеры и американский консул отмечают, что это было в месте, которое называется «Четыре источника», на выходе из Мезреха; говорят, что депортируемые были в плачевном состоянии[3082]. Филомене Нурян также отмечает, что после 3-дневного путешествия мальчиков отделили от остальных и убили на глазах их матерей. На следующее утро отделили католиков от апостольских армян; Нурян сказала, что она «не знает, что с ними стало». Она также не знает, где это все произошло, но есть достаточные основания полагать, что это были окрестности озера Гёльюк, куда, по сообщениям, привезли депортируемых из Трапезунда и убили[3083]. Депортируемым католикам, колонной которых командовал лейтенант Харпутлу Гасан-эфенди, приказали, по словам Нурян, раздеться, «чтобы более тщательно их обыскать на предмет денег, которые нам удалось спрятать. Затем [Гасан] передал нас курду по имени Исмаил-бей, который ждал нас со своим отрядом чете. Именно тогда мы поняли, что наш час настал: они бросились на нас, и началась резня»[3084].

Мать и младший брат Нурян были убиты железными прутьями у нее на глазах; ее саму несколько раз ударили ножом, но ее вместе с младшей сестрой спас Исмаил-бей. По пути жандарм Шефик-бей, «знавший [ее]», забрал ее у курдов и передал своей матери, с которой она поехала в Аргана Маден, где она провела год, оставив свою религию — «меня называли Наджие» — и постоянно меняя хозяев, «чтобы сохранить [ее] моральную целостность». В начале марта 1916 г. она попала в руки Мехмеда Нусрет-бея из Янины, который стал мутесарифом Аргана Маден[3085], «бесчеловечное существо, типичный представитель своих хозяев»; Нусрет-бей также забрал ее сестру, которую теперь называли Найиме, «под предлогом того, что ее необходимо было отправить в Алеппо. Больше я сестру не видела». Позже Филомене Нурян смогла найти убежище в Кутахии, где она выживала, давая уроки игры на фортепиано; она приехала в Константинополь в октябре 1918 г. «без чьей-либо помощи»[3086].

До сих пор у нас было немного случаев, чтобы обратить внимание на поведение жандармов, охранявших группы, или на поведение отрядов чете, за исключением разве что сообщений выживших. Материалы следствия, собранные для военного суда 29-го округа, размещавшегося в Эрзинджане, в июле — августе — сентябре 1915 г. дают нам представление об условиях при которых группа из Трапезунда была ограблена и некоторые ее члены были убиты. Может показаться удивительным, что такое расследование было проведено сразу после депортаций, если мы не примем во внимание, что определенный правовой режим все-таки существовал в Османской империи. Фактически провинциальные военные суды были крайне активны во время Первой мировой войны, и значительное количество людей представало перед ними. Тем не менее, как указано в некоторых документах, о которых нам известно, эти военные суды рассматривали дела не о массовых убийствах, а о «злоупотреблениях», так сказать, захватах имущества армян в ущерб либо местным иттихадистским лидерам, либо самим КЕП. Все указывает на то, что от высших эшелонов власти исходили распоряжения о назначении жестких наказаний за экономические преступления. Как бы то ни было, дело о колоннах из Трапезунда дает нам возможность проследить, исключая случаи личного обогащения, как относились к армянам, депортируемым из Трапезунда, и попутно оценить роль отрядов чете, базировавшихся в Гюмюшхане, задачей которых была ликвидация мужчин возле Теке, в ущелье около Мадеринкила[3087].

Объектом расследования, проведенного военным судом Эрзинджана, была вышеупомянутая группа жандармов, сопровождавшая первую колонну депортируемых из Трапезунда. Эта колонна покинула город под охраной по приказу капитана Агах-бея, командующего второй ротой 1-го батальона полка конной жандармерии Трапезунда[3088]. Официально председательствующий судья военного суда 29-го округа, размещавшегося в Эрзинджане, лейтенант-полковник Фехми, открыл процесс в отношении людей «ограбивших караван». Некоторые из этих людей были задержаны в Эрзинджане, но Фехми-бей потребовал, чтобы вали Трапезунда передал ему двух других подозреваемых «немедленно и в обязательно порядке», и спросил его, были ли бандиты нанять его регионе[3089]. Джемаль Азми ответил: «Мы подтверждаем, что до настоящего времени ни один бандит не был нанят в столице или иных районах вилайета и что там не было ни единого грабежа»[3090]. Несколько дней спустя он сообщил корреспонденту о том, что жандармы, о которых он спрашивал, покинули Трапезунд 19 июля[3091]. Эти короткие мены информацией создают впечатление, что Азми был в некотором замешательстве, вероятно, из-за строгости, с которой председательствующий судья военного суда Эрзинджана вел следствие. В этом мы также можем заметить возможность манипуляции со стороны КЕП и его сети, которые офицально дали армии право «вытеснять гражданское население» с тем, чтобы прикрыть истребление, совершаемое «Специальной организацией». В любом случае стоит отметить, что капитана Агаха, чья роль в ликвидации мужчин возле Гюмюшхане была отмечена обвиняемыми, никогда не выводили из равновесия военные суды. Самым вы высокопоставленным военнослужащим среди обвиняемых был Османоглу Мехмед Фаик, 24-летний неженатый младший лейтенант второй роты первого батальона полка конных жандармов в Трапезунде. Его допрос выявил, что у депортируемых было отобрано приблизительно две тысячи фунтов золотом; что в получасе ходьбы от Гюмюшхане они были «разграблены» жандармами; и на следующий день мужчин отделили от женщин. «В Гюмюшхане, — сказал Файк, — было две банды, задачей которых было убийство армянских мужчин. Одна была из Трапезунда, другая была организована курдской бандой под командованием Микхо-бея [Мирзы]. Они ограбили проходивших армян. У глава трапезундской банды состоялся разговор с командиром роты. Командир тогда сказал «пойти и собрать деньги во время следующего этапа. Одну треть мы должны были оставить себе; вторая треть предназначалась бандам, остальная часть — общине… Было также установлено, что правительство не будет требовать их денег; оно только хотело бросить их в Евфрат»[3092]. Таким образом, допрос младшего офицера Файка показывает, что сотрудничество жандармерии с лидерами чете явно имело место. Еще один свидетель Осман, жандарм, отметил, что чете по имени Ризели Исмаил, член «банды Мурада-бея», «который присоединился к нашей группе по требованию властей», также принимал участие в уничтожении мужчин из колонны[3093]. Фаик отметил, что командир его роты после «разговора с мутесарифом Гюмюшхане и Мирзой-беем» приказал «отвести мужчин в одну сторону, а женщин в другую, только пожилые мужчины остались с женщинами». «Банда из Трапезунда [Мурад-бея вместе с Ризели Исмаилом]» отправилась «в долину Мадеренкил, чтобы убить мужчин и забрать их деньги». В следующей фразе Файк рассказал, что количество убитых этими двумя отрядами чете мужчин в этом уединенном месте «превысило три тысячи»[3094]. Таким образом, мы видим контуры системы ликвидации мужчин, установленной «властями» Гюмюшшхане. Есть достаточные основания полагать, что комитет по депортации Трапезунда предпочел уничтожать мужчин за пределами города, чтобы избежать обвинений, которые неизбежно возникли бы у иностранных свидетелей, если бы вали последовал примеру Мезре и Харпута.

Важно отметить, что признаки того, что произошло с мужчинами, которые в ходе допроса в военном суде упоминались в показаниях фигурантов дела, были сконцентрированы на ограблениях депортируемых. Также можно заметить определенную неприязнь между жандармами и чете: жандармы, так сказать, были недовольны тем фактом, что только чете получали выгоду от имущества, отобранного у депортируемых. Аюб Сабри, жандарм, отметил, что он и его товарищи выразили своему начальству протест; они потребовали объяснить, «почему чете забирают деньги, которые мы собираем». Файк ответил, по словам Сабри, «что эти деньги предназначались не для них, а для правительства, флота и национальной организации освобождения», хотя он и выделил «каждому жандарму по одному фунту»[3095]. Ход опроса Сабри показывает, что этот жандарм был неудовлетворен своим одним фунтом золотом, потому что, когда его арестовали, выяснилось, что ему предназначались «пятьдесят три османских фунта, чек на сто фунтов, одиннадцать с половиной русских фунтов, три с половиной фунтов стерлингов, золотые часы, серьги и другие золотые украшения»[3096]. Что касается механизма, который использовался для того, чтобы отобрать имущество у депортируемых из Трапезунда, Осман, жандарм, отметил, что Ризели Исмаил и Фаик-эфенди «обыскали армян и забрали у них деньги и ценности… сказав им, что они действуют по приказу правительства; что каждый из них может оставить себе не более шестидесяти пиастров, а остальные деньги и ценности они должны отдать им и что правительство их накормит, когда они достигнут места назначения»[3097]. Как будет отмечено, эта речь часто использовалась в других регионах, также чтобы оправдать захват имущества армян и заставить их еще больше зависеть от своих палачей. Более того, Осман подтверждает, что «большую часть денег забрали чете; остальное осталось у Фаика-эфенди»[3098]. Хафиз Сейфеддин, жандарм, также отметил, что Ризели Исмаил и Файк угрожали депортируемым, которые не выполняли приказы, говоря им, что «те, кто не отдаст [свои деньги], будут убиты»[3099].

Осман раскрывает еще одну интересную деталь: из пятидесяти жандармов, покинувших Трапезунд колонной, двадцать три сопровождали караван до самого Эрзинджана; «остальные остались с армянскими мужчинами, которых отделили в Гюмюшхане»[3100]. Другими словами, «остальные» жандармы с большой долей вероятности участвовали в ликвидации мужчин вместе с двумя группами чете, размещавшимися в Гюмюшхане.

Допрос младшего лейтенанта Мехмеда Файка в конечном счете предоставляет графическую иллюстрацию редко поощряемого аспекта насильственного похищения молодых женщин их палачами. Так, Файк сообщил, что по пути он «встретил девушку из семьи Арабян; она мне показалась привлекательной; я хотел на ней жениться по милости Божией. Отец и мать девушки дали согласие». Файк также сказал, что «ее отец был убит в Гюмюшхане, и, поскольку она была слишком маленькая, она плакала и не хотела покидать свою сестру». Занятый выполнением своих профессиональных обязанностей, младший лейтенант передал «двух девушек жандарму из охраны, попросив отвести их в дом фотографа Кадуса-бея [в Эрзинджаге] и оставить их там», пока он будет сопровождать конвой в Кемах. Он также «планировал отдать» сестру своей будущей жены «врачу» или «лейтенанту»[3101].

После завершения своей миссии в Кемахе Файк, не теряя времени, воссоединился с дочерью Арабянов, которая все это время находилась в доме Кадуса-эфенди. Он был там, когда жандармы пришли его арестовывать. Перед военным судом Файк оправдал свои действия следующим образом: «Что касается девушек, я вас уверяю, что их можно было найти в каждом доме, по всему пути. Что до меня, я не читал никаких приказов правительства [по данному вопросу], и я делал то, что делало все население: я хотел защитить эту девочку, которую я знал и до [этих событий]»[3102].

Армяне казы Орду, у большинства из которых были корни в Хамшине и чьи предки поселились в этом месте относительно поздно, насчитывали около 13 565 человек. Три тысячи армян казы жили в административном центре, также известном как Орду; остальные были разбросаны по двадцати девяти деревням. Развитие административного центра казы датируется второй половиной XIX века, когда армяне, пришедшие из Тамзары и Кирасона, поселились в квартале, известном как Бозтепе. Именно эти армяне начали культивировать фундук в этом районе, основали городской недельный рынок, и разработали месторождения, и наладили экспорт известняка, серебра и марганца. Что касается двадцати девяти деревень в отдаленных районах (расположенных как минимум в четырех и как максимум в десяти часах от Орду), они были сгруппировыны в шесть сельских блоков к югу, юго-западу и западу от Орду, особенно в долинах реки Мелет и ее притоков: Ак Пунар (109 чел.), Кульсорен (476 чел.), Кара Типи (263 чел.), Кара Кираз (93 чел.), Кесаджик (219 чел.), Кызылен (680 чел.), Каденджик (240 чел.), Кран (105 чел.), Коладжа (96 чел.), Катек Кёй (156 чел.), Тепе Кёй (753 чел.), Ташилук (762 чел.), Ходжоглы и Язык (303 чел.), Гюгёрен (271 чел.), Мусакылыдж (584 чел.), Шейилер (116 чел.), Узунмуса (66 чел.), Каукмахмуд (388 чел.), Чавушлар (727 чел.), Читалы (114 чел.), Бултан (55 чел.), Базарсу (354 чел.), Сайаджа (581 чел.), Серайджик (236 чел.), Дарыкджа (182 чел.), Опрама (224 чел.), Кираз Дере (327 чел.) и Ходжоглу (двадцать восемь дворов)[3103].

По сообщению E. Б. Андреасяна, в первые месяцы войны Орду был постепенно изолирован от остальной страны. Первые аресты прошли приблизительно в середине июня 1915 г. Пятьсот солдат регулярной армии взяли под контроль армянские поселения и начали арестовывать большое количество мужчин, которых содержали в тюремных бараках. Эта операция длилась примерно шесть дней; только после ее окончания вышел декрет о депортации армянского населения в сторону Мосула. Первыми должны были отправить мужчин, связанных в группы по четыре человека и собранных в колонны от восьмидесяти до ста человек каждая. По словам нашего свидетеля, о том, что этим мужчинам перерезали горло в лесных долинах неподалеку, стало известно гораздо позже[3104].

Некоторым заключенным, однако, удалось добиться освобождения посредством взятки и, таким образом, покинуть Орду вместе с семьями в колоннах, которые ушли на несколько дней позже. В первом караване были семьи арестованных и убитых мужчин. Все эти группы отправились по дороге, которая вела из Месудийе в Сушехир, лежавший в тридцати километрах к западу от Шабин-Керахисара. Возле Сушехира, в нахие Элбедир, многие из депортируемых были убиты, большое количество девочек и женщин увезли насильно[3105]. Лишь небольшая группа смогла продолжить путь. Преподобный Ганс Бауернфейнд встретил эту группу возле Кангала, к югу от Сиваса, 14 августа 1915 г. вместе с депортируемыми из Трапезунда[3106].

Пожилые, больные и слабые, которых приняли в госпиталь или иные учреждения, вскоре после этого были официально отправлены на корабле в Самсун. В действительности их утопили в море при условиях, похожих на те, которые мы наблюдали в Трапезунде[3107]. Группа женщин и особенно детей обоих полов в возрасте от трех до двенадцати лет скрывались от преследования в домах своих греческих, грузинских или турецких друзей; эти люди оставались в Орду после ухода колонн. Очевидно, угрозы властей убедили их друзей от них избавиться; власти либо распределили их по семьям в Кирасоне, либо отправили в море и убили. 26 апреля 1919 г. на четырнадцатом заседании суда в Трапезунде Гусейн-эфенди, торговец из Орду, подтвердил, что Фаик-бей, каймакам Орду, отправил две баржи с армянскими женщинами и детьми в сторону Самсуна: «Два часа спустя они вернулись пустыми»[3108]. Эти корабли не могли дойти до Самсуна и вернуться обратно за такое короткое время; их пассажиры, другими словами, «потерялись в море». Несколько десятков молодых людей, однако, смогли сбежать в районе Понтийских гор, где они пытались выжить в течение трех лет[3109].

Следующие правительственные чиновники несут на себе ответственность за антиармянские преследования: Али Фаик-бей, который был каймакамом Орду с 29 января 1913 по 5 июля 1915 г.; Посту-заде Юсуф, мэр; Рахми-эфенди, судебный секретарь; Рюстем-эфенди, следственный судья; Мустафа-бей, глава службы обеспечения; Осман-эфенди, директор компании «Тобако Регие»; Салим-эфенди Башизаде; и Чапаноглу Кючюк Гусейн и Гурджи Мурад-эфенди, сборщики налогов. Среди представителей аристократии, зарегистрированных в «Специальной организации», особую роль сыграли следующие: Мустафаага-заде Рушди-бей; Мустафаага-заде Мехмед-бей; Гаджикода-заде Гаджи Бекир-эфенди; Гаджикода-заде Кючюк Мехмед; Акак-заде Абдулла; Корахмед-заде Мустафа; Атта-бей; Гаджи Теза-бей; Катиб-заде Тевфик; Рафик-заде Тевфикоглу; Авундук-заде Гусейн-бей; Мумджи-заде Али; Молла Вели-заде; Иззет-бей, глава брошенного имущества; Джела-заде Гаджи Кадер-бей; Сабахеддинага-заде Алаэддин; Махмудбей-заде Бекир; Нечат-заде Мустафа, Среди главарей чете наиболее вовлеченными в расправы были Фоту-заде Гаджи Харок; Фоту-заде Гаджи Али Осман; Бойрас-заде Иззет-ага; Алайбей-заде Мехмед-ага; Алайбей-заде Садик-ага; и Бозули-заде Гайдар-ага[3110].

В заключение следует отметить, что после захвата Трапезунда русскими хозяин гостиницы Ниязи был отправлен Джемалем Азми в Орду с заданием депортировать греков и распродать их имущество «по смехотворно низким ценам»[3111].

Как и во многих других черноморских портах, армянские колонии Кирасона образовались после 1850 г. с прибытием армян из Танзары и Шабин Карахисара. Накануне Первой мировой войны армян насчитывалось 2075 человек плюс сорок семей в периферийной деревне Буланджак; они занимались торговлей, выращиванием фундука и черешни, а также ловлей анчоусов. Армянские общины Тиреболи и Гореле были еще более незначительными: триста двенадцать армян в Элу, административном центре казы Гореле, и двести пятнадцать в деревне Элев. Восемьсот шестьдесят пять армян жили в Тиреболи, где они активно занимались торговлей[3112].

26 апреля 1919 г. на четырнадцатом заседании суда в Трапезунде Ариф-бей, каймакам Кирасона, подтвердил, что он получил приказ от вали Джемаля Азми депортировать армян из своего региона в направлении Мосула «по Черному морю»[3113]. Короткий путь, предложенный его непосредственным начальником, не позволяет, однако, считать, что каймакам просто выполнял приказы вали. Окруженный убежденными младотурками, такими как Сари Махмуд-заде Гасан, председатель местного клуба Иттихада, или Эшреф Сари Махмуд и Таргин-заде Хакки, влиятельные члены клуба, и правительственными чиновниками, которые были не менее усердны, среди них Сыдкы-бей, главный таможенный инспектор; Хусни-бей мудир Икису; Салих Чавуш, мудир Куланкайя; Хайри-бей, главный прокурор; Ходжи Ибрагим-заде Зийя, генеральный секретарь супрефектуры; и Мехмед-бей, главный вице-прокурор, Ариф-бей разработал план ликвидации армян своей казы[3114].

Процедура, которая использовалась для уничтожения армянского населения была классической. Во второй половине 1915 г. полиция провела обыски в домах армян Кирасона, официально они искали оружие и дезертиров. Мужчины от шестнадцати до пятидесяти лет были арестованы и помещены во внутренний двор здания городской администрации. Следующей ночью за пределами города было убито от ста пятидясяти до ста шестидесяти представителей армянской аристократии; остальных мужчин освободили. Лишь после окончания этой операции был объявлен приказ о депортации[3115].

Караван, в котором оказалась наша главная свидетельница, четвертый и последний, охранялся жандармами по приказу Гасана Сабри; он состоял из тысячи двухсот человек, пятьсот из них были мужчины. Мужчины были отделены от остальных возле Ики Су, на полпути к Шабин-Карахисару, и убиты восьмьюдесятью двумя «жандармами» возле Эйамболи. Затем колонна отправилась по дороге в Тамзару и была ограблена в курдской деревне в окрестностях Шабин Карахисара, где девочек и женщин насильно увели. В Кашаклыке, возле Эзбидера, колонна была атакована бандитами из Кирасона под командованием Сари Махмуд-заде Эшрефа и его брата Гасана; Катиба Ахмеда; Кемаля-бея, начальника жандармерии; майора Файка; и Османа, офицера; они сожгли оставшихся восьмерых живых мужчин. После 28-дневного перехода, когда наша свидетельница достигла Куручая, между Шабин Карахисаром и Дивригом, в караване оставалось всего пятьсот депортируемых; они были жителями Кирасона и каз Тиреболи и Гореле. По словам Мариам Кокмазян, их снова атаковали курдские крестьяне по приказу каймакама; затем сорок выживших в караване отправились в Демир Магара, расположенный к югу от Диврига, в место, которое местные жители прозвали «скотобойня армян», потому что здесь нескольким тысячам армян перерезали горло. На тридцать шестой день выжившие добрались до Акн/Эгын. Нашу свидетельницу поместили в турецкий приют, где в ужасных условиях содержались пятьсот армянских детей. Когда несколько позже этих детей отравили и бросили в Евфрат, Мариам удалось сбежать. Сначала она выживала, работая в городе у портного; позже она отправилась в Сивас, переодевшись в турчанку, затем далее в Конью и в конце концов в Стамбул[3116].

Кроме упомянутых выше младотурок, несколько офицеров армии и жандармерии также сыграли важную роль в уничтожении армян в Кирасоне и окружающих казах: Фаик-бей, начальник жандармерии; Кемаль-бей, лейтенант жандармерии; Арап Мустаф-бей, майор жандармерии; и Нихад-бей, начальник военного комиссариата. Из городской аристократии Гаджи Али Агайаде Киагифи сыграл ведущую роль в разграблении имущества армян, будучи председателем комиссии по «брошенному имуществу». Главарями отрядов бандитов, наиболее вовлеченных в расправы и утопления были Топал Осман и Исхак Чавуш; им помогали Кызылчоглу Буни Гасан Гусейн; Харпутлу-паша Рейс; Эгинли Гусейн; Эшреф Челеби; Колчи Юсуф-заде Юсуф; Буланоглу Шабан; и Пехливан Исмаил[3117].

Погромы и депортации в санджаке Гюмюшхане

Анклав в Понтийских горах, санджак Гюмюшхане, который переживал долгий период расцвета благодаря серебряным рудникам, потерял значительную часть своего армянского населения после Русско-турецкой войны 1828 г. В 1914 г. 1817 армян все еще жили в городе Гюмюшхане. Еще четыреста пятьдесят в Шейране, административном центре одноименной казы, и четыреста восемьдесят два в Кельките, в самом южном районе санджака[3118].

Мутесариф Гюмюшхане, Абдулкадер-бей, занимавший эту должность с июня 1915 по 16 января 1917 г., играл, как мы видели, решающую роль в ликвидации мужчин, депортированных из Трапезунда[3119], и, естественно, армян своего района. Ему помогали Назми-бей и Рефик-паша, которых поддерживали два отряда чете, размещавшихся там, под командованием Мирзы-бея и Мурада-бея[3120].

Согласно переписи населения Османской империи 1914 г., во всем санджаке Ризе насчитывалось всего тридцать пять армян[3121]. Эта статистика, однако, скрывает более сложную реальность, поскольку горный регион Хамшин был домом армяноязычного населения, которое силой заставили принять ислам между 1680 и 1710 годами, и отличался заметными культурными особенностями. Несмотря на деятельность мутесарифа Сулеймана Сами-бея (который занимал а эту должность с 16 июля 1914 г. по 16 июля 1915 г.), эти жители без колебания приняли большое количество армян из регионов Киским, Байбурт и Эрзурум, которые сделали эти горы местом сопротивления силам правительства, начавшим преследовать армянских беглецов[3122].

Погромы и депортации в санджаке Джаник/Самсун

Согласно статистике патриархата и переписи населения Османской империи 1914 г., в санджаке Джаник насчитывалось 35 907 армян. Они жили в городах — Самсун, Бафра, Чаршамба, Уние и Фатса — и в сельской местности, в десяти деревнях вокруг Уние — четыре в окрестностях Терме и двадцать в районе Чаршамба; почти все они были основаны в начале XVIII века беженцами из Хамшина. В 1914 г. санджак мог похвастаться сорока девятью церквями и семьюдесятью четырьмя школами.

Развитие порта Самсун во второй половине XIX века было в значительной степени обусловлено открытием дороги, по которой можно было доехать в фургоне из Самсуна до внутренней части страны. В 1914 г. армянское население здесь насчитывало 5315 человек; они жили в армянском квартале, расположенном в северо-западной части города, на побережье. Целиком обосновавшийся в прибрежной зоне, город экспортировал главным образом табак, хлопок, жемчуг и древесину[3123].

Немногочисленные известные источники информации по депортации армян Самсуна представлены в основном немецкими источниками[3124], и тем ценнее сохранность имеющейся в избытке корреспонденции на французском языке благодаря американскому консулу в Самсуне Уильяму Петеру[3125]. Она еще более важна, поскольку большая часть, американских консульских документов бела уничтожена по требованию Госдепартамента, когда Соединенные Штаты вступили в войну в 1917 г. По словам американское консула в Алеппо Д. Б. Джексона; «У нас не было выбора, так как уже имелся печальный опыт генерального консула Франции в Бейруте, Сирии, в результате чего его архивы были захвачены турками, и более шестидесяти уважаемых людей Сирии были повешены, и более 5000 человек были депортированы, а все их имущество было конфисковано турецким правительством. Поскольку за все происходило на моих глазах, я не хотел, чтобы какое-либо бездействие с моей стороны стало причиной подобной трагедии»[3126].

У. Петер, являясь гражданином Швейцарии, приступил к обязанностям консула в Сасуне весной 1915 г.[3127]; как на представителя нейтральной страны, на него также была возложена ответственность по представлению интересов Англии, Франции, России, Италии и т. д. Уже значительно загруженный работой по защите коммерческих интересов и имущества этих стран в Самсуне в конце июня 1915 г., Петер внезапно столкнулся, по но словам, с «армянским вопросом». Консул поначалу пришел в недоумение от «мер перемещения внутрь страны» армянского населения. Некоторые признаки, однако, указывали на то, что операция турецких властей была неизбежна. В письме от 11 мая 1915 г. американский консул в Трапезунде Оскар Жейзер сообщил Петеру, что, «согласно инструкциям посольства, я прилагаю к письму копию словесной ноты от Блистательной Порты, датированной 18 апреля, требующей от сотрудников американского посольства воздержаться от поездок в регионы, в которых вооруженные силы Османской империи проводят операции»[3128]. Тон этой «повторяющейся словесной ноты» от Высокой Порты, датированной 18 апреля 1915 г., был обличительным: «Согласно информации от заместителя начальника Имперской армии, министр иностранных дел с почтением просит, чтоб посольство Соединенных Штатов Америки было настолько любезным и прислало необходимые американским консулам инструкции о том, чтобы они воздерживались от поездок в зоны, в которых армия Османской империи проводит операции с особой целью»[3129]. Что это были за «операции [проводимые] с особой целью»? Ответ пришел 25 июня 1915 г., когда Петер телеграфировал американскому послу Генри Моргентау о том, что «власти требуют интернирования армян, женщин, детей. Поскольку мера эта слишком серьезная, требую вмешательства правительства, чтобы сохранить свободу невинных людей»[3130]. Двумя днями ранее Петер уже отправил такую телеграмму: «Власти требуют интернирования армян [под] американской защитой, остановите. Сверх того, власти требуют ключи от монастыря, латинская церковь, посоветуйте. Петер»[3131]. Другими словами, от Петера потребовали оставить идею защиты американских граждан армянского происхождения и передать имущество, принадлежащее враждебным странам.

Американский консул в Самсуне хоть и являлся гражданином нейтрального государства, но оказался под гораздо более серьезным наблюдением, когда у него возникли трудности в общении с посольством в Стамбуле. В августе 1915 г. даже были разногласия между Петером и мутесарифом Самсуна, который, «вероятно, получил инструкцию из Сиваса, больше не принимать мои запечатанные письма… Я бы сообщил вам об этом телеграфом, но мое отправление вряд ли дошло бы. Две мои поездки в Мерзинфун дали туркам понять, что я ездил туда только из-за армян, чтобы убедиться в реальности вопроса на месте. Более того, каймакам Мерзинфуна сказал об этом одному из моих турецких друзей»[3132].

Не менее интересно наблюдать за тем, как консул, у которого изначально отсутствовало глобальное видение развивающихся событий, постепенно изменил лексикон, который он использовал для описания ликвидации армян. Убежденный поначалу в правдивости заявлений местных властей поставленным ими спектаклем — депортируемые армяне покидали город на повозках, запряженных волами, — он написал в своем докладе 27 июня 1915 г.: «По приказу из Константинополя мутесариф вечером в четверг, 24 числа этого месяца, издал декрет о том, что население, независимо от социального положения, вероисповедания [sic] или иностранной защиты, должно в течение пяти дней покинуть город и приготовиться к депортации. Этот спонтанный приказ, составленный в чрезвычайно жесткой форме, не только ошеломил всех армян и заставил их испытывать мучения, но также и глубоко тронул человеколюбивые чувства всех остальных христиан и значительной части мусульман, которые все еще разделяли правоверное суждение, что, к сожалению, происходит не со всеми из них». Особо жестокой консул нашел «высылку в грузовых фургонах женщин, детей и стариков, сопровождаемую запретом что-либо продавать с целью получения финансовых средств, необходимых для выживания в путешествии, длина и место назначения которого неизвестны»[3133]. К 10 июля, используя уже более категоричный язык, он заявил: «Они собрали в группы армянских мужчин и отдали их на растерзание крестьянам. Они, несомненно, применят такие меры против женщин и детей, которые заставят их умереть от голода или безысходности, ужасную расправу, напоминающую период, когда они очистили Константинополь от собак и оставили их всех на острове умирать»![3134] Информация, содержавшаяся в его докладе от 26 августа, еще более точна: депортируемые из «Самсуна, Амасии, Мерзифуна все были собраны в Амасии. Затем мужчин отделили, связали, некоторых забили дубинами до смерти между Амасией, Турчалом, Токатом. Все, кого привезли в Токат, были отправлены из Токата в Чифлик или Гишгишу и убиты. Женщин и детей отвезли на повозках, запряженных волами, в Шаркышла [возле Сиваса], затем отправили пешком в Малатью обходными путями, а затем бросили в Кирк Гёз или Евфрат»[3135]. В этих же документах, оставив общий сдержанный тон, который он использовал, когда писал послу, Петер дал выход своему негодованию в таких выражениях: «Если бы Турция в целом находилась на должном уровне в вопросах организации и способности, в этот раз, когда дело уже дошло до резни, грабежа и прочего, она бы показала хорошо скоординированную, безупречную ловкость в скорейшем перемещении сотен тысяч человек в мир иной»[3136].

Таким образом, создается впечатление что в течение двух месяцев Петер сумел оценить событие. В его корреспонденции содержится ценная информация о методах, которые использовали власти, чтобы замаскировать свои преступления. Сначала это был вопрос временного изгнания армянского населения и отправки его на повозках, запряженных волами, «в глубь страны», до Амасии, чтобы усилить убежденность иностранны наблюдателей в том, что это не более чем предупредительные меры безопасности, несомненно, болезненные, но не бесчеловечные. Армянских католиков и протестантов, чья судьба интересовала некоторые западные консульства, не пожалели на этом первом этапе, но власти до последнего момента выражали сомнения в том, оставить ли их. Только «те, кто пожелает принять ислам, могут остаться здесь; целью данного решения правительства было не что иное, как стереть армянскую расу»[3137]. Нужно было подождать не более двух недель, чтобы узнать, что «даже новообращенные, по словам мутесарифа не могут остаться здесь, а должны уехать в Трапезунд, Керасунд, Мерзифун, Бафру и т. д. Турки усердно стараются обратить людей в свою веру. Большое количество уехавших людей с большой долей вероятности [последуют] примеру ста пятидесяти семей, принявших мусульманство, но, похоже, что уже поздно и что им не разрешат вернуться, даже если они его примут»[3138]. Что касается «американских граждан [sic] армянского происхождения, [они], вероятно, будут изгнаны», написал Петер 4 июля 1915 г. в телеграмме Моргентау[3139].

Теперь начался более длинный второй этап; его целью было закончить работу, то есть депортировать тех, кто остался или сумел избежать облавы. Этот этап детально раскрывает намерение властей закончить то, что они начали, путем безжалостного преследования горстки людей, воспользовавшихся разного рода защитой. Письма из Константинополя в архивах консульства в Самсуне о том или ином «протеже» под угрозой не поддаются подсчету. Чтобы продемонстрировать жестокие намерения и цинизм турецких властей, достаточно привести пример одного человека, драгомана русского консула в Трапезунде Г. Токатляна. Сначала по настоянию американского посольства (которое также защищало интересы и русских), Токатляна поместили под домашний жест в Кайсери. «Двое его сыновей, Грачия и Мишель, жили с сестрой г-на Токатляна. Когда началась депортация армян, мутесариф пообещал оставить этих двух детей здесь, но позже он внезапно захотел отправить их в Урфу, и мне стоило очень больших усилий добиться разрешения оставить их в Самсуне. Когда я был в Мерзифуне, мутесариф все равно их депортировал; в настоящий момент мы не знаем, где его сестра и двое детей»[3140]. На дворе стоял декабрь 1915 г.; Токатлян был все еще жив. Несколько месяцев спустя, в октябре 1916 г., Петер сообщил американскому послу, что он до настоящего времени отправлял Токатляну «его обычную зарплату через банк Османской империи в Сивасе, то есть до конца июня. Но деньги за июль мне вернули, и банк написал мне о том, что Токатлян покинул Кесарию двумя месяцами ранее и не оставил никаких данных»[3141]. Токатлян в самом деле «покинул» Кесарию в июле в сопровождении охранников. Абрам Элькус даже подтвердил это в письме Петеру: «В ответ на ваш запрос относительно господ Симеонидиса и Токатляна, бывших драгоманов русского консульства в Самсуне, могу вам сообщить, что посольство получило доклад, утверждающий, что примерно 9 июля их отправили в оковах из Кесарии в Буниан. Оттуда под охраной они отправились в направлении Азизие. Больше ничего о них неизвестно, кроме стандартного сообщения о том, что они были убиты возле Буриана [Буниана]. Есть веские основания предполагать, что так все и было, хотя местное правительство утверждает, что их депортировали в Дер-Зор»[3142].

Как и Л. Дэвис в Мезре, американский консул в Самсуне отвечал на запросы информации, которые направляли в посольства родственники армян, живущих в Самсуне. Архивы Вашингтона полны такого рода писем, ответы на которые, как правило, были идентичными: «Сообщите, пожалуйста, М. Георгию Кхеряну, главе Международной Транспортной Компании в вашем городе, что семью Мурада Кхеряна отправили в глубь страны вместе с большим количеством армянских семей»[3143]. Или еще в ответ на запрос информации из Американского дипломатического агентства в Каире: «Я бы хотел вам сообщить, что г-жа Филомениш Г. Хекимян с дочерью, а также г-жа Антуанетта М. Хекимян, девичья фамилия Мисир, находятся в Алеппо, где они живут с г-ном Нуряном. Двое детей г-жи Антуанетты Хекимян умерли по пути туда. О судьбе мужчин, Оника, Мыгердича [то есть Мкртича] и [X]агопа никакой информации нет, предположительно они отправились той же дорогой, что и многие другие»[3144].

В нескольких редких случаях консул сумел кое-кого спасти, пустив властям пыль в глаза. Так, он сумел отправить Гоарик Камберян, сестру румынского гражданина, в Румынию; в противном случае «она бы тоже была депортирована или закончила свою жизнь внутри страны… Нам пришлось так поступить, чтобы спасти жизнь человеку; было бы удобно, если бы у этого человека был с собой паспорт»[3145].

Один из главных вопросов, который должно было решить американское консульство, связан с экономическими последствиями войны и, в частности, с задолженностью армян. Экономическая жизнь в Самсуне динамичная, несмотря на войну, кажется, внезапно остановилась в конце июня 1915 г.; у нас в распоряжении имеются письма по данному вопросу, которые не лишены определенной остроты. Главное управление Банка Салоник, расположенное в Константинополе, воспользовалось результатами депортации армян и сообщило своим корреспондентам уже 6 июля, что «г-н Д. Зекян, бывший кассир нашего филиала в Самсуне, покинул наше учреждение по собственному желанию; таким образом, его подпись больше недействительна»[3146]. Конечно, не все армяне удостоились такой милости оставить должность «по собственному желанию»; большинство из них ушли, не оставив адреса. Это породило любопытные эпистолярные обмены, затрагивающие в особенности американскую компанию в Ричмонде, постоянно беспокоившую консула Петера из-за того, что примерно пятьдесят семей армянской аристократии в Самсуне брали у нее напрокат пианино, но перестали платить ежемесячную арендную плату с июля 1915 г. Руководство компании в Ричмонде, несомненно, слабо информированное о ходе войны в этой части света, требовало как можно скорее вернуть им их имущество. Не сложно догадаться о содержании ответа Петера, который подтвердил, что эти люди были депортированы и, вероятно, были мертвы, а также что «частные дома армян и их хранилища и склады были опечатаны правительством, и уже началось вселение эмигрантов в большое количество этих домов, которые уже разбираются этими людьми»[3147]. Эти замечания демонстрируют другую сторону геноцида: захват армянского имущества центральными или местными властями и частными лицами.

Документы американского консульства в Самсуне затрагивают еще один деликатный момент, вопрос полисов страхования жизни, оформленных армянами в компаниях различных стран: Британия (Стар и Экуитабл[3148] в Лондоне); Соединенные Штаты (Компании по страхованию жизни Нью-Йорка)[3149]; Венгрии и т. д. В большинстве случаев на требования Петера, чтобы эти компании выплатили компенсации, был получен один и тот же ответ «Мы бы просили считать вышеупомянута страховой полис утратившим силу, потому что страховой взнос не оплачен». Петер неизменно отмечал, что единственный выживший член той или иной семьи в настоящий момент живет в невообразимой бедности в каком-то уголке сирийской пустыни и выплатив компенсацию, «компании в любом случае сделают доброе дело»[3150]. Этот вопрос даже стал предметом циркуляра 29 декабря 1915 г., который министр торговли Османской империи направил всем страховым компаниям, осуществлявшим деятельность в Турции, держась за счет армян, «которых куда-то перевезли». Целью было расширить уже действующие меры по окончательному захвату имущества армян: «Согласно инструкциям министерства внутренних дел, вы обязаны предоставить список, отражающий все вклады, ссуды и компенсации армян вашей компании, включая провинции Родосто, Адана, Джебель Берекет, Козан и Самсун»[3151].

Из мемуаров одного из выживших П. Каптаняна[3152], видно, как обращались с колоннами депортируемых, покинувших Самсун, по пути через Токат, Сивас и Малатью, Фырынджилар. Различные записи указывают на то, что конвои депортируемых из Самсуна прошли через Кангал[3153], юг Сиваса, Атаджахан[3154], Гасанчелеби[3155], Кирк Гёз[3156] и Фырынджилар[3157]. Они показывают, что самсунские мужчины после Токата были ликвидированы в Чифтлике, возле Тонуза; что старики и подростки были убиты в Гасанчелеби; и что нескольким десяткам выживших удалось добраться до временного пункта назначения, Алеппо[3158].

Вехиб-паша заявил после прекращения военных действий, что мутесариф Джаника, Сулейман Несми-бей, «благодаря своей сообразительности, чувству справедливости и благожелательности, сумел доставить все караваны армян к границам своей юрисдикции живыми и здоровыми»[3159]. Он, однако, заметил, что «гражданское население попало в руки безответственных мерзавцев, которые не имели представления ни о чести, ни о достоинстве государства»[3160].

Чего не знал американский консул, так это того, что мутесариф Сулейман Несми-бей и председатель местного клуба Иттихада, Сыдкы, координировали операции во всем санджаке Джаник. В Самсуне начальник полиции Сабри-бей следил за отправкой колонн, вместе с армянским священнослужителем Амазаспом вардапетом, который ушел с первой колонной, возглавив ее, за ним последовал священник Мкртич Мегхмуни, католический экзарх. Многие мужчины были убиты к югу от Токата, возле деревни Чифтлик, пункта назначения караванов из Самсуна, Бафры, Чаршамбы, Мерзифуна, Амасии и сельских районов[3163].

В октябре 1915 г. в Самсуне оставалось всего одиннадцать семей, принявших ислам, две армянские семьи, члены которых были гражданами Персии, семьи двух врачей, работавших на фронте, д-ра Касабяна и д-ра Аджемяна, и около ста детей от трех до шести лет, которые сначала были взяты в греческие семьи, а затем отобраны властями и переданы в турецкие семьи[3164].

В этой самой западной казе Черноморского побережья лишь одна местность была заселена армянами в 1914 г.: Бафра, город, лежащий в устье реки Кызыл[3161], армянская община которого насчитывала две тысячи человек. Этих армян депортировали одновременно с армянами Самсуна. Согласно показаниям Кенана-бея, судебного инспектора данного региона, на суде в Трапезунде, каймакам Бафры был убит после того, как он попытался вступиться за армян, депортируемых из его казы[3162]. Нескольким подросткам тем не менее удалось сбежать в Понтийские горы, где они вместе с другими молодыми людьми организовали группу сопротивления[3165].

Чаршамба, бывшая резиденция правительства санджака Джаник, была основана армянскими крестьянами из Ханшина, которые колонизировали эту область с 1710 г. Армянское население казы Чаршамба, расположенной в четырех часах от Черного моря, на берегах реки Ешил, в 1914 г. насчитывало 1800 человек, живших в западной части города. Но этот регион также мог похвастаться двадцатью армянскими деревнями, также основанными людьми из Хамшина, с общим населением 13 316 человек, двадцатью одной церковью и тридцатью тремя школами: Гуршунлу (2800 чел.), Кхапак, Ортаоймак, Эринчак, Кыйыкли, Мартел, Теквари. Такхатлык, Одийбель, Конаклык, Капалак, Агладж, Кабаджниз, Эйридере, Олунпар, Кёкджекей, Акджагёне, Чешмесу, Дасджигидж; Кыстана Кыриш[3166].

Все население Чаршамбы было депортировано, за исключением нескольких сотен человек, которые нашли убежище в горах в группах под предводительством П. Каленяна, Хачика Тулумджяна, Абраама Хачатуряна и Акопоса Кехиаяна[3167].

Из 3427 армян, живших в этой казе в 1914 г., всего около сотни жили в главном городе казы Терме. Большая часть армянского населения была сконцентрирована в четырех деревнях, расположенных неподалеку: Коджаман (1965 чел.), расположенная в получасе от моря, Алемдаз (560 чел.), Сулуджа (200 чел.) и Хойла[3168]. Нам неизвестно, что стало с жителями этих деревень.

В 1914 г. в казе Уние насчитывалось 7700 армян. Всего семьсот человек жили в административном центре казы, порте Уние. Кроме этого, армянское население можно было найти в десяти деревнях прибрежной зоны, заселенных каменотесами, ткачами и крестьянами, которые выращивали табак и фундук: Озаны, Ямурджан, Ейрубейлы, Текедамы, Дюзтарлан, Хачдур, Юсуфлар/Кёклюк. Сейлен, Гёздерен и Манасдере[3169]. Благодаря докладу двух юношей, которым на тот момент было пятнадцать и шестнадцать лет, Серопа Каракехиаяна и Галуста Косяна[3170], у нас есть кое-какая информация об условиях депортации армян данного региона, В отсутствие мужчин, которые были мобилизованы, у властей не возникло никаких проблем с изгнанием этих людей из их домов.

Еще до обнародования приказа о депортации двадцать пять представителей аристократии из центра казы и из деревень были вызваны к каймакаму, который отправил их в тюрьму, а затем расстрелял в Алачами; выживший из этой группы Закар Туманян дал описание того, что произошло[3171]. Армян депортировали в четырех караванах, за исключением жителей деревни Кёклюк, которые были убиты там, и нескольких стариков, которым разрешили остаться в своих домах. Около ста пятидесяти человек ушли в горы под предводительством Аветиса Чакряна, Карапета Тахмазяна, Геворга Косеяна и Тиграна Зейтуняна; им удалось спасти нескольких депортируемых[3172]. В течение нескольких лет эта группа выживала в прибрежной зоне Понтийских гор, периодически проводя операции в турецких деревнях по захвату продуктов питания и иногда сталкиваясь с правительственные войсками. Одна из таких перестрелок, произошедшая возле Кёз Тепе в конце сентября 1915 г., весьма показательна. Отряд чете под командованием некоего Гюрджи Торун-оглу Сулеймана застал армянских беглецов врасплох; их задачей определено было выслеживание сбежавших армян. Во время перестрелки Сулейман был убит Тиграном Зейтуняном[3173]. В процессе других операций эти группы освободили девушек и детей, которых держали в деревнях, и казнили тех, на кого возложили ответственность за насилие над своими земляками[3174]. Не будет преуменьшением сказать, что эти люди были полны сильного чувства мести, Самый серьезный инцидент произошел 23 и и 24 февраля 1916 г. на перевале Кёз Тепе, и прибрежной зоне Уние: около ста пятидесяти мужчин столкнулись с несколькими отрядами регулярной армии, присланными из Сиваса. Неожиданное прибытие двух сотен армянских борцов сопротивления из соседних регионов Фатса, Чаршамба и Бафра позволило группе из Уние оказать сопротивление. Несколько лет спустя, в условиях кемалистского режима, эти армяне были вынуждены покинуть этот регион и отправиться в Абхазию[3175].

3330 армян казы Фатса жили в административном центре казы Фатса и деревнях Чубуклук и Кайя Арди[3176]. Похоже, что часть населения согласилась принять ислам, чтобы избежать депортации, но в конце концов всех этих людей позднее депортировали на юг, за исключением мельника[3177]. Как и в казах Бафра, Чашамба и Уние, здесь тоже от ста до двухсот человек ушли в партизаны под командованием Ягхиджяна, Минасяна и Хамаляна. После войны было обнаружено несколько выживших из этой группы[3178].

В 1914 г. густонаселенный и расположенный на обширной территории вилайет Ангора насчитывал 105 169 армянских жителей. Их поселения располагались в 88 городах и деревнях, в которых армянами было построено 105 церквей, 11 монастырей, а также 126 школ, рассчитанных на 21 298 учащихся. Несмотря на то что армяне населяли санджак Ангора с давних пор, на тот момент они были сосредоточены всего в пяти административных центрах: в самой Ангоре, а также в городах Каледжик, Станоз, Наллыхан, Мухалыдж и Сиврихисар. В санджаках Йозгат и Кайсери, напротив, армян не было, за исключением небольшого числа сельских поселений, появившихся там еще в Средние века.

В санджаке Ангора в 1914 г. проживало 20 858 армян. Более половины из этого числа жили в самой Ангоре, где находилась резиденция правителя вилайета — вали. Здесь армяне объединялись в союзы для организации совместной торговли, надомного производства, плетения ковров и т. д. На фоне других армянских поселений в Турции армяне Ангоры выделялись за счет размеров своей католической общины, в которой состояло 70 % из 11 246 жителей города. Они приняли католичество в начале XVIII века под влиянием французских миссионеров. Красный монастырь Святой Богородицы служил центром епархии Армянской апостольской церкви с XIV века. Эта была процветающая община. На ее средства было открыто множество школ, в которых на начало Первой мировой войны обучалось более двух тысяч учащихся[3179].

Во многих отношениях вопрос истребления этой общины представляет особый интерес, принимая во внимание ее нахождение в самом центре Анталии и остального католического сообщества. Эти два фактора могли бы помочь армянам вилайета избежать «вытеснения во внутренние земли». Тем более как известно, эти армяне, которые говорили на турецком языке и писали турецкие слова армянскими буквами, не интересовались политикой и чувствовали себя вполне спокойно под защитой австрийско-венгерской и римской нунциатуры. Следовательно, это сообщество не было подвержено тому давлению, которое имело место в восточных вилайетах. Так, например, переселение 10 000 мусульманских мухаджиров, которое произошло уже после Балканских войн, повлекло за собой передел земель[3180].

Этот пример, вероятно, больше, чем любой другой, опровергает всякие доводы, в которых армян пытаются назвать нацией мятежников. Не разделяя этого мнения, правитель вилайета Хасан Мазхар-бей, назначенный на пост 18 июня 1914 г., отказался исполнять приказы Министерства внутренних дел о депортации армян. Однако ответ Стамбула был не менее жестким. В начале июля 1915 г. Центральный комитет младотурок отправил в Ангору в качестве делегата одного из своих выдающихся членов — Атиф-бея [Камджыла] (чью роль на посту одного из лидеров организации «Тешкилят-и Махсуса» мы уже рассматривали)[3181]. Такой выбор красноречиво говорил о намерениях младотурок в столице. По примеру Бехаеддина Шакира в Эрзуруме или Юсуфа Риджи в Трапезунде лидеры «Специальной организации» нередко отправлялись в конкретную местность, чтобы собственнолично проследить за приведением приказов в исполнение. Однако более интересным в случае Ангоры было то, что в результате прямого вмешательства представителя Центрального комитета младотурок 8 июля 1915 г. Министерство внутренних дел немедленно отстранило Мазхара от обязанностей, назначив Атиф-бея временным исполняющим обязанности вали[3182]. В период своего нахождения на посту, с 14 июля по 3 октября 1915 г., Атиф-бей приводил в исполнение миссию, возложенную на него Иттихадом. Данная миссия состояла в полном уничтожении армян в вилайете Ангора. По словам Мехмеда Неджиб-бея, представителя компании «Tobacco Régie» в Ангоре, «кровавые преступления, совершенные вали, останутся в памяти навсегда. Атиф-бей проявил в этом деле непревзойденное мастерство»[3183].

Даже армяне были удивлены приездом в июле в Ангору этого 27-летнего чиновника в сопровождении «еще одного юнца 25 лет, движимого такой же ненавистью к христианам и желанием завладеть любым их имуществом». Сопровождающим Атиф-бея был некто Бехаеддин-бей, которого партия отправила в Ангору с целью возглавить полицейские силы вилайета[3184]. Кажется, что КЕП был вынужден отправить в регион своих представителей власти, т. к. местные чиновники, член местного партийного клуба и генерального совета вилайета Шемседдин и ответственный секретарь КЕП в Ангоре Неджати-бей[3185], не смогли сместить Мазхара с должности.

Тем не менее эти два представителя комитета не бездействовали. Под руководством специальной комиссии 3 марта 1915 г. из центральной тюрьмы Ангоры было освобождено 249 заключенных. В состав комиссии входили Махмуд Селахеддин-бей, глава Департамента здравоохранения Ангоры; капитан Фехми-бей; полковник Мехмед Тевфик-бей, начальник жандармерии в Ангоре, и Али Хайдар-бей, судья апелляционного суда. Из числа этих преступников были сформированы отряды чете «Специальной организации», которые отправились в район Чорум со специальной миссией, о которой мы узнаем позже. Согласно свидетельскому показанию, подписанному членами комиссии, заключенные согласились примкнуть к «армии», Заключенных подвергли медицинскому осмотру, озвучили их имена, перечень совершенных ими преступлений и принятых в их отношении судебных приговоров[3186]. Эта комиссия продолжала свои действия и весной 1915 г. Так, 15 мая того же года, при ее содействии для аналогичных целей было освобождено еще 65 убийц[3187]. Позже временный губернатор Йозгата Кемал-бей подтвердил прямое отношение к этому делу ответственного секретаря партии «Единение и прогресс» в Ангоре Неджати-бея. В ходе допроса, проводимого Хасаном Мазхаром 16 декабря 1918 г., он не отрицал, что Неджати отправился в Йозгат еще «до начала депортации армян, устно сообщал секретные приказы и инструкции, касающиеся высылки армян, а также проводил собрание в Йозгате с членами и главами партии «Единение и прогресс» и «Специальная организация»[3188].

Очевидно, что лидеры младотурок и центральные власти предпочли стратегию, согласно которой уничтожению сначала подвергалось армянское население санджаксв Кайсери и Йозгат, а уже затем санджака Ангора. Вероятно, узнав в мае 1915 г. о вымогательствах и поборах, проводимых в пограничных районах, армяне в Ангоре в течении некоторого времени полагали, что они останутся в безопасности благодаря заступничеству Мазхара и некоторых иностранных дипломатов. Однако спустя несколько дней после вступления в должность в середине июля Атиф-бей провел массовые аресты знатных армян среди некатолического населения Ангоры. Тогда католики внезапно осознали свою уязвимость. Согласно показаниям иностранных свидетелей, в течение пяти дней силами полиции и жандармерии было арестовано пятьсот человек, и в частности глава Имперского Оттоманского Банка Шнорхонян. Аресты проводились под наблюдением нового начальника полиции Бехаеддин-бея, а также ответственного секретаря КЕП Неджати-бея при содействии муфтия Киршехира Муфида Хоки, Шемседдина и Чынгене Хакки[3189]. В течение следующих нескольких дней список задержанных пополнялся новыми именами и в конечном итоге насчитывал около двухсот человек[3190]. Также известно, что 14 августа группа активистов КЕП покинула город на машине, вооружившись заступами и кирками. В тот же день, около полуночи, несколько сотен связанных попарно армян отвели из города под конвоем полиции и жандармов. На рассвете конвоиры передали этих людей бандитам, которые ожидали их в отдаленном месте[3191]. Согласно другому источнику, эти наемники «Специальной организации» были мясниками и кожевниками Ангоры, которым пообещали «щедро заплатить» за убийство армян при содействии местных крестьян. В течение пяти или шести дней они убили около 1200 армян[3192]. Армянские свидетели утверждали, что после совершения этих зверских убийств Осман-бей, начальник жандармерии, немедленно подал в отставку, а наемники «Специальной организации» вернулись в город с трофеями — ботинками и штанами своих жертв. Слухи о депортации католиков начали передаваться из уст в уста[3193]. Епископ Грегуар Баабанян, а также несколько видных католических деятелей обратились к Атиф-бею, предполагая, что он потребует от Стамбула разъяснений по факту депортаций, однако вали заверил их, что властям не поступало никаких жалоб по этому поводу, и поэтому нет оснований для того, чтобы обращаться в Константинополь[3194].

Тем временем в пятницу 27 августа жандармы и полицейские окружили армянские районы, а также летние дачные поселки, где на тот момент находилось множество армян. В тот же день приблизительно 1500 католиков-мужчин, в том числе епископ и семнадцать священников, были арестованы и отправлены в город[3195]. После напрасных предложений принять другую веру и взгляды эти люди были лишены своих владений, а 29 августа связанные парами отправлены в дорогу. Они шли пешком 18 часов, пока не пришли в деревню Карагедик, куда «галопом примчался офицер и сообщил [им] встречное распоряжение правительства: он сказал, что приказ о всеобщей казни отменен в [их] пользу и что [их жизням] больше ничего не угрожает»[3196]. Казалось, что судьба этих мужчин уже была предрешена, но вмешательство папского нунция Анджело Мария Дольчи сделало возможным их спасение[3197], которое подразумевало депортацию в пустыни Сирии вместо физической расправы. Немецкое посольство[3198], а также посол Австро-Венгрии Паллавичини вскоре были извещены о депортации католиков. Паллавичини проинформировал министра Австро-Венгрии о том, что он обращался к Талаату с просьбой «сохранить жизнь армянских католиков и протестантов, на что Талаат ответил обещанием написать префектам и супрефектам провинции… соответствующие поручения в отношении этого вопроса»[3199]. Таким образом, вероятно, что конвой из полутора тысяч католиков из Ангоры на какое-то время был освобожден по приказу, отданному Талаатом, с целью удовлетворить просьбы Паллавичини и Дольчи. После чего люди продолжили свой путь через Киршехир, Кайсери, Бигу и дальше до «Киликийских ворот» в Позанты[3200]. По словам выживших в этом походе мужчин, им пришлось почти месяц добираться до города Тарсон, а затем до деревни Катма, находящейся недалеко от сирийского города Алеппо. Затем большинство из них по поручению Хакки-бея, «инспектора по ссыльным в Сирию», были отправлены в другие места, такие как Рас-эль-Айн или Дейр-эз-Зор. Четверо священников и около тридцати простых мужчин выжили в Мескене, добравшись до Алеппо, после того как Хакки был смещен с должности[3201].

В начале сентября полиция выселила армянских женщин, детей и стариков, проживавших в Ангоре, среди которых были католики и протестанты, опечатав их дома. Тысячи этих людей привели на вокзал недалеко от выезда из города, где они находились ровно 25 дней — время, которое потребовалось для того, чтобы отобрать у них все имущество и убедить наиболее красивых женщин отречься от католичества и выйти замуж за мусульман. Тем, кто согласился принять предложение, позволили вернуться в город. А остальных в конечном счете депортировали в Эскишехир и Конью, откуда их должны были депортировать в Сирию. Нескольким сотням семей все же позволили остаться в Ангоре как «семьям военнослужащих». Однако люди, вызывающие сомнения, были подвергнуты «убийствам и высылке»[3202]. Вполне возможно, что эти исключения были сделаны для того, чтобы ввести в заблуждение иностранных дипломатов и предотвратить возможные протесты с их стороны. В сущности, действия, проводимые местными властями в санджаке Ангора, можно рассматривать как локальные проявления общей политики, адаптированные под местные условия, но сохранившие направленность на полное искоренение армянского населения Ангоры. Менее радикальные меры, принятые в пределах района, могли лишь замедлить процесс полного уничтожения армян.

Методы, используемые для присвоения армянского имущества, нельзя назвать уникальными. С этой целью проводились систематические конфискации движимого и недвижимого имущества. Более того, дома знатных и богатых армян предоставлялись в распоряжение городских и военных властей. Пожар, который бушевал в армянских окрестностях в течение восьми месяцев после депортаций, не был случайным происшествием. Не менее четырех дней потребовалось для того, чтобы претворить в жизнь план, целью которого было, несомненно сокрытие следов массовых грабежей и набегов, которые проводились в личных интересах отдельных личностей[3203]. Некоторые свидетели отмечали, что журналы учета оставленного имущества очень своевременно были уничтожены огнем. 10 ноября 1918 г. членами Пятого комитета Оттоманского парламента, которое было создано для расследования преступлений, совершенных во время войны, был устроен допрос бывшее министра юстиции Ибрагим-бея. Во время допроса члены комитета пытались выяснить причину, по которой ответственные за этот пожар, устроенный с целью «завладеть чужим имуществом», не были арестованы[3204].

Среди младотурок, причастных к массовым убийствам и депортациям, помимо Шемседдин-бея и Неджати-бея, чьи роли мы уже упоминали, одними из главных зачинщиков были также Кара Мехмед; Муфид Хока, муфтий Киршехира; Табиб-эфенди, депутат османского парламента; Чынгене Хакки-бей; Шевкет-бей, городской аптекарь; и Ахмед Нешед, глава лесничества[3205]. Из числа правительственных чиновников, кроме Атиф-бея, временного правителя Ангоры, члена центрального комитета «Специальной организации» и специального делегата КЕП, организаторами депортаций и убийств были Зия Топджу, глава комитета по расселению мусульманских иммигрантов; Расим-бей, председатель муниципалитета; Бехаеддин-бей, который прибыл в вилайет по поручению Иттихада, чтобы возглавить полицейские силы региона после «отставки» его предшественника; Мустафа Турхан-бей и Рахим Ибрагим-бей, полицейские лейтенанты; Ибрагим-бей, начальник тюрем; Кара Бобрек Хасан-эфенди, заместитель директора Оттоманского банка; и Черкез Камы, начальник жандармерии. Членами комиссий по оставленному имуществу, под надзором которых проводились грабежи армянской собственности, были Карабекир Хасан-бей; Финджанджи-заде Мехмед Шемседдин-бей; и Насреддин-бей, депутат парламента города Сивас, который покинул свой пост главы администрации Чорума, чтобы возглавить комитет по «оставленному имуществу» в Ангоре. Наконец, ответственные за формирование отрядов уголовников и организацию массовых убийств — Кютюкдж-оглу Зия-бей, аптекарь из Сиврихисара; Измаил-бей; Туфенкджи Али-бей; и Экзаджи-заде Шевкет[3206].

Казы Ангоры

Находясь в 30 километрах к западу от Ангоры, Станоз накануне Первой мировой войны был исключительно армянским поселением, которое насчитывало 3142 армяноговорящих жителя. Поселение образовалось только в конце XIV века, и его можно было назвать процветающим. Здесь были построены три церкви, включая одну протестантскую, а также две школы, рассчитанные на 500 учеников. С XVII века Станоз получил известность в основном благодаря производству софэ — особого вида ткани, изготавливаемой из шерсти ангорских овец. Также город славился мастерами по плетению ковров, вышиванию, крашению и выделке кожи[3207].

Уже в августе 1914 г. большая часть экономически активного населения Станоза была мобилизована и введена в состав 3-й армии[3208]. Благодаря близкому расположению к железнодорожной станции Синджана жители поселения были хорошо осведомлены о ходе войны и даже узнали о том, что от 120 до 150 членов армянской элиты Стамбула будут отбывать заключение в тюрьме, находившейся всего в 15 километрах к западу, в Аяше. Начальник станции Хорен Авагян был поблизости в то время, когда их доставили к месту заключения, и смог сообщить об этом семье д-ра Назарета Тагаваряна[3209]. Именно жители Станоза снабжали заключенных в Аяше провиантом и другими предметами первой необходимости, пока последние не выехали в неизвестном направлении. В мае в Станозе начались массовые обыски домов. Первым арестованным стал отец Хорен. Позже, в этом же месяце, пятнадцать видных деятелей Станоза, включая Киракоса Кабземаляна, Арсена Туркменяна и Арутюна Авагяна, были арестованы и отправлены в бараки Зенджырлы Гую[3210].

За ними уже 15 августа последовали юноши старше пятнадцати лет. Около семисот человек были собраны во внутреннем дворе резиденции местных властей, где их арестовали и под стражей отправили в Ангору Несколько дней спустя протестантские армяне были освобождены. Остальных отвели в долину Чаяш Бахджесы и убили. Протестантам было предложено принять ислам; когда же они отказались, их отвезли в место под названием Сейридже, расположенное недалеко от деревни, где они были зарезаны[3211].

Многие женщины и дети были обязаны жизнью мюдиру Ибрагиму Шаху. Он добился того, чтобы семьи призывников остались в деревне, а также нашел дома для остальных жителей турецких поселков нахии[3212]. В отличие от жителей многих других поселений санджаке жители Станоза были в конечное счете частично спасены.

В 1914 г. на территории районов Наллыхан и Михалыччык осталось всего два небольших армянских поселения которые располагались к северу от санджака Ангора. В Наллыхане проживало 1030 армян, Михалыччыке — всего 272[3213].

По словам одного из выживших в Наллыхане, слухи о депортации армян начали распространяться среди турок еще в августе, однако некоторые представители местной знати уже заранее начали объявлять некоторые дома своей собственностью[3214]. И тем не менее только 2/45 августа в Наллыхан прибыл полковник, назначенный начальником по депортациям. Вскоре после этого по звону церковных колоколов все армяне были собраны в церкви, где полковник сообщил им, что семьи военнослужащих могут остаться в городе и что, кроме юношей старше четырнадцати лет, все остальные вольны самостоятельно решать, оставаться им или нет. По словам очевидца, почти сразу представители турецкой знати приказали установить контрольно-пропускные пункты на всех подъездах к городу, чтобы не допустить приезжих к участию в аукционах по продаже армянской недвижимости, которую они сами собирались купить по низким ценам. В течение трех дней по инициативе бейжада Ахмед-бея все армянское имущество перешло в руки турок. Следует также отметить, что турецкая знать предлагала «выкупить» армянскую недвижимость еще до того, как она будет выставлена на аукцион[3215].

6 августа все юноши четырнадцати лет и старше были арестованы и отправлены в ссылку вечером того же дня. Также вместе с ними были отправлены примерно три сотни женщин и детей. Они шли в сопровождении военного эскадрона под командованием Абдулы Селыма Тевфика. Через десять часов дороги жители деревень Ярдиб, Кор Гаджи, Саид Копеджлы и других турецких деревень, находящихся поблизости, несколько раз осуществили нападение на конвой, отобрав у армян продукты, которые были у них с собой. После этого армянам разрешили продолжить путь[3216]. По словам М. Манукяна, который также был в этом конвое, им потребовалось тринадцать дней, чтобы достичь Ангоры, где их заперли в амбаре. Турецкие офицеры и знать, не теряя времени, пришли туда с целью предложить наиболее привлекательным девушкам и женщинам принять ислам и уйти с ними[3217]. Двести шестьдесят мужчин были отделены от остальной группы, после чего их отвели в резиденцию местных властей, а затем заперли в центральной тюрьме, где несколько «личностей» периодически обыскивали их и отбирали все, что у них было: деньги, часы и т. д.

23 августа эти мужчины были выведены из тюрьмы, связаны попарно и строем отправлены в Киршехир. Пятеро из них погибли в первый же день, включая двух католиков из Ангоры, забитых до смерти конвоирами, среди которых были полицейский лейтенант, еще трое полицейских и двадцать жандармов[3218]. В Киршехире выживших мужчин удерживали в здании военного склада, прежнем отправить их дальше через Кайсери, Инджесу, Эйделы, Позанты и, наконец, Тарсон. В Тарсоне они должны были провести месяц и после этого отправиться в города Хама или Мескена, расположенные в пустынях Сирии[3219]. О том что случилось с женщинами и детьми, оставленными в Ангоре, не осталось никаких сведений. Вполне разумно предположить, что некоторые из них «объединились» с мусульманскими семьями, а остальные были отправлены в Сирию с другим, более многочисленным конвоем. Тем не менее доподлинно известно, что людям, которым позволили остаться в Наллыхане, в основном — семьям военнослужащих, вскоре выделили земельные участки в турецких деревнях, расположенных в окрестностях[3220]. Основным получателем награбленного армянского имущества стал некий Саид, который «забрал себе ферму Манукяна вместе со стадами овец, гусей и коров, принадлежащих армянам Наллыхана»[3221].

Сиврихисар — город в юго-западной части санджака, расположенный посреди огромной равнины в долине реки Сакарья. Как и в других западных регионах вилайета Ангора, армянское население Сиврихисара начало формироваться не раньше начала XVII века, когда там впервые поселились армяне из Канстага/Ганджи и Карабаха. К 1914 г. это поселение насчитывало уже 4255 армян. При этом жители Сиврихисара были довольно зажиточными, некоторые зарабатывали на жизнь, возделывая землю на окраинах города[3222].

Из воспоминаний отца Ованеса Кизаряна было известно, что ситуация оставалась вполне спокойной вплоть до конца июля. Представители армянской знати часто проводили теплые, дружественные встречи с властями города: каймакамом Али Риза-беем, военачальником Бесым-беем и начальником жандармерии Джемаль-беем[3223]. Тем не менее 12 августа был подписан приказ о депортации. 14 августа Кизарян со всеми почестями был принят в резиденции Али Риза-бея, где тот сообщил ему, что у армянских жителей есть неделя, чтобы подготовиться к высылке. Священник пытался добиться послабления приказа для семей военнослужащих, но безрезультатно. Сам он покинул город 19 августа с последним конвоем, наблюдая в течение этих нескольких дней, как армянские дома подвергались разорению и грабежам[3224]. Все караваны были приведены на железнодорожную станцию в Эскишехире, где в палатках под открытым небом уже находились тысячи ссыльных армян с запада. К тому моменту поступил приказ, согласно которому семьи военнослужащих должны быть расселены в соседних деревнях[3225]. Дальнейшая участь армян Сиврихисара мало чем отличалась от участи других ссыльных. Одни были отправлены в Позанты к «Киликийским воротам» по железной дороге в двухъярусных вагонах, изначально предназначавшихся для перевозки овец, другие — пешком. По словам выживших, конечным пунктом депортации армян Сиврихисара были города Ракка и Дейр-эз-Зор. Большинство тех, кого не убили непосредственно перед началом пути, погибли в дороге. При этом массовые убийства продолжались вплоть до осени 1916 г.[3226].

Помимо каймакама, начальников жандармерии и армии, к депортациям в разной степени также имели отношение и другие правительственные чиновники: Якуп Чавуш и Бесым Чавуш, офицеры жандармерии; Шакир-эфенди, правительственный служащий; Хасан Тахсым, городской доктор; и Поти-заде Ахмед-эфенди, член Благотворительного фонда[3227]. Среди представителей младотурецкой знати наиболее активное участие в депортации армян принимали такие лица, как Нишан-заде Мехмед-эфенди, секретарь клуба партии Иттихад, а также члены этого клуба: Нишан-заде Али-эфенди, Хаджи Чакыр, Катыбы, Мехмед Али-эфенди, Али Канлы-эфенди, Заде Хаджи Бекир, Амасиалы-заде Сабит Али-эфенди, Чарпык-заде Али-эфенди, Зафер Гамид Хариэлы Эдхем-ага, Арыф-эфенди и Невзат-эфенди[3228]. Конфискация армянской собственности проводилась под надзором Комиссии по оставленному имуществу, возглавляемой Ахмедом Хусны-эфенди, при содействии служащего Центра земельного кадастра Нуреддина-эфенди; муфтия Мехмеда-али-эфенди; государственного секретаря Амасиалы-заде Талаата-эфенди; Фуад-заде Мустафа-эфенди, Сана паша-заде Абдулах-эфенди; сборщика налогов Джан-заде-али-эфенди и Джан-заде Тахыр-эфенди[3229].

В деревне Балахисар, расположенной к юго-западу от Сиврихисара, в 1914 г. насчитывалось около трехсот армянских семей. По приказу каймакама Кемал-бея мужчин деревни были арестованы и убиты неподалеку от места под названием Коурюкой в августе 1915 г. при участии служащего Бюро по найму Фаык-бея и представителя Центра земельного кадастра Мемед-бея[3230].

В районе Каледжик, расположенном к северу от Ангоры, накануне войны проживало только 830 армян. Все они были сосредоточены в городе Каледжик, на берегах притока реки Кызыл-Ирмак. Об их судьбе ничего не известно[3231].

Погромы и депортация в санджаке Йозгат

На высоте около полутора тысяч метров изобилующий многочисленными долинами находился санджак Йозгат, знаменитый своими плодородными землями. Население санджака больше, чем в любой другой области вилайета, состояло из сельских жителей. Они проживали примерно в пятидесяти деревнях, сосредоточенных в южной части санджака, в окрестностях районов Йозгат и Богазлыян. Это скопление деревень являлось северным продолжением населенных армянами территорий Каппадокии. Тем не менее некоторые армяне проживали и в центральных городах других районов, таких как Чорум, Сунгурлу и Акдагмадени. Согласно местным армянским источникам, общая численность армян в санджаке составляла 58 611 человек, в то время как, по данным Оттоманской переписи населения того же года, численность армян составила всего 36 652 человека[3232].

Одноименный главный город санджака — Йозгат был основан в начале XVIII века армянскими ремесленниками. В 1914 г. 9520 проживающих в городе армян составляли 40 % его населения. В окрестностях Йозгата также находилось несколько деревень: Инджырлы (население около 1000 армян), Данешман (население около 250 армян) и Кохне (население около 2000 армян). Наконец, немногочисленные армянские общины были разбросаны по всему району[3233].

Прежде всего следует сказать, что события, связанные с истреблением армянского населения в этом районе, повлекли за собой серию судебных разбирательств, которые были проведены под руководством военного трибунала Стамбула. Первые слушания по факту уничтожения армян начались 5 февраля 1919 г. и продолжались до 8 апреля того же года. Следственная комиссия, созданная при турецком правительстве и возглавляемая Хасаном Мазхаром, в короткие сроки смогла провести досудебное расследование, в результате которого ее участникам удалось собрать начальные доказательства и свидетельства граждан, военных должностных лиц и выживших, которые затем были переданы на рассмотрение в военный трибунал. Как часто бывает в случае проведения повторных слушаний, материалы первых восемнадцати заседаний Йозагатского судебного процесса не были опубликованы в газете «Таквим-и векаи», за исключением приговора, вынесенного военным трибуналом 8 апреля 1919 г.[3234] Газеты Стамбула тем не менее опубликовали полностью или частично документы и вещественные доказательства, представленные до начала судебного заседания[3235]. Таким образом, мы имеем достаточно большое количество документов, проливающих свет на события, происходившие в этом регионе. Также как и в Ангоре, губернатор Йозгата, мутесариф Джемаль-бей, назначенный на пост 27 мая 1915 г., отказался от участия в истреблении армян, за что был снят с должности 5 августа временным правителем Атиф-беем. В тот же день на его место был назначен каймакам — губернатор санджака Богазлыяна — Кемал-бей[3236], который к тому времени уже рьяно исполнял приказы в своем районе. В случае с Йозгатом мы располагаем документами, позволяющими разобраться в обстоятельствах, благодаря которым местные члены партии Иттихад смогли добиться отстранения губернатора. Согласно показаниям Азнив Ибраносян, жены директора фирмы «Братья Ибраносян» в Йозгате, которые она дала 28 марта 1919 г. на пятнадцатом заседании судебного процесса над участниками убийств в Йозгате, глава министерства финансов Вехби-бей организовал в своем доме тайное собрание, на котором местные представители младотурок договорились взять эту операцию под свой контроль[3237]. В эту операцию были вовлечены Али Муниф, корреспондент Неджати-бея в Йозгате; Ешил Имам-оглу Кади, Хусейн Имам-оглу Кади, Омар Луфти, учитель в одном из турецких лицеев; Акиф-паша, Кытабджи Асым, Черкез Сари Ахмед, Риза, Шейх Ахмед, Дыванлы-заде Ахмед, Мехмед-эфенди, управляющий сиротскими приютами в Турции; Джерид-заде Хусны, Узун Ахмед, ответственный секретарь муниципалитета; и Узун Рахджет[3238]. Однако, как оказалось, мутесариф Джемаль-бей и ответственный секретарь префектуры Мустафа-бей не согласились с этим решением. По словам директора турецкого сиротского приюта Шевки-бея, ни для кого не было тайной, что Джемаль был отстранен по причине того, что отказывался выполнять приказы «правительства и комитета»[3239]. Более того, есть все основания полагать, что местные младотурки обратились за решением этого вопроса к своему вышестоящему руководству в Ангоре. Поскольку во вторник 5 августа в Йозгат прибыл Неджати-бей, который организовал тайное собрание с лидерами партии «Единение и прогресс» и «Специальной организации», где устно передал им необходимые инструкции и приказы. Этот факт подтвердил Кемал-бей, временный губернатор Йозгата[3240]. Согласно информации, которую ответственный секретарь префектуры «конфиденциально сообщил» Ибраносян, Вехби говорил, что «мутесариф Джемаль-бей не настоящий турок и он должен покинуть Йозгат». По показаниям другого чиновника, который стал свидетелем разговора, состоявшегося в тот же день между Джемалем и Неджати, в этом разговоре иттихадист якобы заявлял, что «несмотря на то что приказы правительства касаются депортации армян, настоящая цель комитета партии «Единение и прогресс» и Министерства внутренних дел — полностью искоренить армянское население, оказав, таким образом, услугу своей стране»[3241].

Предположительно это и были те устные инструкции, которым мутесариф отказался следовать и в результате которых Атиф и Неджати в тот же вечер освободили его от должности, чтобы получить полную свободу действий.

Заявление, сделанное военачальником Йозгата, генералом Салимом Мехмедом, также проливает свет на то, каким образом иттихадисты вмешивались в местные дела и как «закон о временной депортации» служил прикрытием для осуществления преступлений[3242]. В первую очередь генерал упомянул первые две статьи «закона о депортации», переданного ему Шахабеддином — командующим 15-й дивизией, базирующейся в Кайсери. Эти статьи наделяли военачальников полномочиями «немедленно применять военную силу» против всех, чьи действия «противоречат интересам или угрожают безопасности страны»; также военачальники получали право депортировать группы людей, если они «подозревались в шпионаже или измене». Мехмед также отметил, что, согласно телеграмме № 193 от 18 июля 1915 г., «государственные служащие не имеют права вмешиваться в дела общественного порядка и дисциплины; полная ответственность по этим вопросам ложится на представителей военной власти». Тем не менее «люди, которые гордо заявляли о том, что являются членами партии «Единение и прогресс», вмешивались в эти вопросы, без тени сомнений присваивали себе чужое имущество, нарушали закон и порядок в санджаке». По словам генерала, эти люди искали возможности «скомпрометировать армян» и «переложить на них ответственность за подрывные действия». В связи с этим они периодически отправляли правительству «фальшивые официальные и полуофициальные свидетельские показания, в которых содержались сведения, достаточные для того, чтобы статьи вышеупомянутого закона были применены в отношении армян». Однако многочисленные запросы, осуществленные полицией и жандармерией «в ответ на постоянно возникающие вопросы» показали, что армяне Йозгата не имеют никакого отношения к комитетам партий Дашнакцутюн и Гнчак. Тем не менее при участии Неджати-бея те же самые люди предъявили обвинения командующим армейскими войсками и дивизиями, желая уличить их в сотрудничестве с выдуманным армянским комитетом, который, по мнению представителей власти, действительно существовал. По их приказу был проведен обыск с целью поиска оружия, но единственное оружие, которое удалось найти, было то, которое подложили сами обыскивающие. В конечном счёте они получили приказ о депортации армян[3243].

В то время как «закон о временной депортации» довольно успешно применялся в восточных регионах, для центральной части Малой Азии, его принятие вызвало определенные трудности, т. к. обосновать причину высылки цивилизованных жителей этого региона было гораздо сложнее. Таким образом, вмешательство местных иттихадистов в данном случае было как нельзя более необходимо, особенно когда потребовалось разработать документ, который узаконил бы порядок осуществления депортаций. Эти трудности объясняют, почему в таких вилайетах, как Ангора, проявления геноцида имели место позже.

Позиция, которую занял мутесариф Джемаль, свидетельствует о том, что все же существовали границы, которые некоторые государственные служащие не хотели переступать. Так, вступив в должность в мае 1915 г., Джемаль наложил ограничения на перемещения между деревнями, а также ввел запрет на выпас скота на пастбищах. Также именно под его руководством начиная с конца мая в армянские деревни санджака периодически наведывались отряды «Специальной организации». На вопрос епископа Нерсеса Даниеляна, прелата Йозгатской епархии, о том, с какой целью в деревнях находятся эти преступники, Джемаль ответил, что они нужны для того, «чтобы охранять их [армян] от турецких соседей»[3244]. Однако когда местные младотурки под предводительством начальника жандармерии Мехмеда Тевфик-бея задались целью расправиться с двенадцатью тысячами армянских военных санджака Йозгат, за которыми на тот момент был закреплен рабочий батальон 5-й армии[3245], Джемаль предотвратил эту попытку. Согласно показаниям генерала Салима Мехмеда, 1 июля 1915 г. иттихадисты представили ему «свидетельское показание, в котором они рекомендовали перевести армянских солдат 9-го рабочего батальона в такой же батальон 2-й и 4-й бригад в Киршехире; иначе они могут спровоцировать беспорядки, которые нарушат общественное спокойствие в санджаке»[3246]. По словам еще одного свидетеля, несмотря на то что Тевфик получил от мутесарифа приказ «действовать в пределах полученных инструкций», Тевфик «проигнорировал его и обратился к генерал-губернатору Сиваса, Мухаммер-бею с жалобой на мутесарифа и за получением дальнейших инструкций»[3247]. На основе этих показаний можно предположить, что Мухаммер-бей, учитывая его положение в качестве главы «Специальной организации» в данном регионе, принимал непосредственное участие в уничтожении армянских рабочих-солдат в Йозгате. Более того, Сами Мехмед отмечает, что Тевфик «переступил границы», расправившись с тринадцатью армянами во время «инцидента на ферме Сарыхамза», а затем по приказу Мухаммер-бея убил еще двадцать два человека[3248]. Другими словами, стоявшие во главе иерархии члены КЕП, изменяли порядок административного подчинения и сменяли представителей власти всякий раз, когда им это было необходимо. Очевидно, что если им удалось заменить Мазхара в Ангоре, то с таким же успехом они могли избавиться от Джемаля в Йозгате.

Назначение Кемал-бея на пост временного губернатора по распоряжению Атиф-бея не оставляет сомнений в том, что представители КЕП стремились поставить у власти своих людей всякий раз, когда правитель от государства отказывался подчиняться партии в вопросах уничтожения армян. Это также говорит о том, что представители этой партии имели полномочия вмешиваться в вопросы местного самоуправления. Кемал-бей, бывший каймакам Богазлыяна, был назначен главой района с самым многочисленным армянским населением, которые к тому же были крестьянами. С середины мая и до конца июля под непосредственным руководством Кемал-бея сорок восемь деревень санджака, в которых проживало более сорока тысяч армян, были сначала очищены от мужчин, а затем от женщин и детей[3249]. По словам генерала Мехмеда, Тевфик-бей, начальник жандармерии, собственной персоной совершил объезд этих армянских деревень и приказал убить большое количество людей «без какой-либо причины, а лишь под предлогом того, что они якобы были членами комитета»[3250]. Стоит, однако, отметить, что, в отличие от других регионов, фактически ни один человек из этих деревень не был депортирован. Кемал превратил окрестности деревни Келлер в огромную бойню, где десятки тысяч мужчин и женщин всех возрастов были зарезаны с помощью ножей, сабель и топоров. Таким образом, можно сделать вывод, что Атиф и Неджати обратились к чиновнику, который, по их же собственному мнению, был «достойным подражания», несмотря на то что он даже не прибегнул к стандартным административным формальностям, чтобы скрыть свои преступления. После уничтожения армян в сельской местности Кемал и его люди завершили свою задачу, полностью истребив армян в районе Йозгат.

В 1914 г. район Богазлыян насчитывал 32 населенных пункта с общей численностью населения — 35 825 армян, говоривших на армянском языке. Основанная недавно и расположенная в центре огромной равнины деревня, где проживал префект, также носила название Богазлыян. Две тысячи армян, имевших корни в Венгрии и Сивасе, жили в «верхнем квартале» этого поселения. На юге к нему примыкали еще две деревни: Бейлорен (750 чел.) и Гурден (1000 чел.). На северо-востоке находилась деревня Румдыгын. Две тысячи армян, проживавших в этой деревне, составляли две трети населения региона. В северной части региона можно было найти еще одну деревню Киуркджи (200 чел.).

В тридцати километрах от Богазлыяна находилась деревня Эйделы с населением около полутора тысяч человек, большинство из которых занимались виноделием. В двух шагах от нее находились еще несколько деревень: Карахалы, которая насчитывала 2000 жителей, Узунлу — 3000, Гёвенджи — 550 человек. Среди наиболее крупных деревень другой части района можно назвать: Чакмак (1000 чел.), Чокрадан (1000 чел.), Факралы (800 чел.), Мелез (350 чел.), Брункишла (2000 чел.), Келлер (1500 чел.), Ейлендже (600 чел.), Кюмкую (900 чел.), Кедылер (500 чел.), Шатлы (500 чел.), Сачлы (600 чел.), Магар-оглу (450 чел.), Карабуюк (800 чел.), Пёренк (800 чел.), Чат (3500 чел.), Терциллы (2000 чел.), Бебек (1300 чел.), Караягуб (900 чел.), Сарыхамза (1250 чел.), Дашлыгетчыт (250 чел.), Ментеше (1100 чел.), Урнек (1200 чел.) и Чатак (1025 чел.)[3251].

По словам одного из жителей деревни Пёренк, который в первой половине апреля 1915 г. находился в Йозгате, в это же время туда приезжал Энвер. Вскоре после его визита солдаты и жандармы, чтобы «собрать оружие», объехали большинство армянских деревень. Свидетель сообщал, что эти действия сопровождались крайней жестокостью, в частности изнасилованиями молодых девушек, а также грабежами. Другой целью этих набегов был сбор всех мужчин младше двадцати и старше сорока пяти лет. По этой причине были запрещены любые перемещения между деревнями[3252]. Этот же свидетель утверждал, что некто из его турецких знакомых говорил ему, что «рано или поздно турки убьют всех армян, но переложат выполнение этой задачи на отряды башибузуков, чтобы у правительства была возможность впоследствии оправдать себя». По некоторым данным, раскрытым 28 марта 1919 г. на пятнадцатом судебном заседании по делу об убийствах в Йозгте, одна из первых операций действительно была проведена 19 апреля 1915 г. в казе Богазлыяна. В тот день каймакам Кемал, начальник жандармерии Тевфик и мюдир Шайр Шейлы в сопровождении двухсот жандармов провели массовые обыски домов в деревне Чат. Согласно официальному приказу, они должны были собрать оружие и найти преступников. Не сделав ни того ни другого, они принялись за массовые аресты мужской части населения, совершая при этом «все мыслимые и немыслимые жестокости»[3253].

В свидетельском показании майора Тевфика, которое было зачитано 28 марта 1919 г. на пятнадцатом судебном заседании, он сообщал о некоем восстании «бандитов» из деревни Чат, в связи с чем предлагал депортировать армян из этой деревни, а в их дома поселить мусульман. Джемаль-бей, бывший мутесариф Йозгата, тем не менее сказал Тевфику, что армяне, которых он тогда называл «бандитами», в прошлом были беженцами и жертвами депортаций[3254]. На допросе по делу о вышеупомянутом восстании, проведенном 21 февраля 1919 г. на восьмом судебном заседании, полковник Шахабеддин, — командующий 15-й дивизией, базирующейся в Кайсери, подтвердил, что майор Тевфик действительно просил его «предоставить ему солдат для подавления восстания» и что он направил в Богазлыян двести человек. Когда же адвокат со стороны защиты Левон Ремзи спросил у него, «сколько армян принимало участие в восстании», полковник попросил разрешения выйти, чтобы «подышать свежим воздухом». Вернувшись в зал суда, он ответил, что «армянских повстанцев было всего пять или шесть человек и они укрывались в горах»[3255]. Этот эпизод с группой скрывающихся беженцев служит явным доказательством того, что майор Тевфик «выдумал» историю о восстании с целью заранее оправдать проведение насильственных поборов с населения, которые он осуществил сначала в деревне Чат, а затем и в других армянских деревнях.

Фактической же датой начала операции по уничтожению мужского населения в сельской местности можно назвать 28 июля 1915 г., когда Тевфик в сопровождении «батальона» жандармов вернулся в Чат, также побывав в расположенной неподалеку деревне Терциллы. В каждой из деревень глашатай объявил, что все мужчины в возрасте от пятидесяти до шестидесяти пяти лет обязаны присоединиться к армии: 1150 человек подчинились. Они немедленно были связаны парами и разделены на две группы, первая группа, под руководством сержанта Кемаля, была отправлена к Кемалю Гоазы, где мужчины были убиты бандитами. Вторую же группу мужчин Тевфик собственнолично сопроводил в деревню Ешиклы, где им перерезали горло, а тела сбросили в общую могилу[3256].

Две недели спустя представители власти вернулись в деревню и пообещали пощадить женщин, если они отдадут им от десяти до пятидесяти тысяч турецких лир. Каймакам Кемал, снова вернувшись в район Богазлыян, приехал в деревню Чат в сопровождении пятнадцати жандармов. Там он отобрал 995 женщин и детей, которые были впоследствии отведены в долину реки Акдере и убиты[3257].

Согласно показаниям индийского полковника Мехмеда, британского подданного и военнопленного, которые он давал 28 марта 1919 г. на пятнадцатом судебном заседании, в Богазлыяне по объявлению глашатая армяне должны были вписывать свои имена в специальный журнал, после чего они были взяты в плен и выведены из деревни маленькими группами. Через несколько дней полковнику стало известно, что «всех пленных отвели в горы и убили». Чтобы проверить эту информацию, полковник сам отправился по следам этих людей, «которые были убиты в долине неподалеку». Он также сообщил, что по информации, полученной им от турецких путников, которые приехали в Богазлыян из соседних деревень, «вся территория была буквально усеяна трупами армян, а воздух наполнен ужасным зловонием, из-за чего передвигаться по этой местности было практически невозможно»[3258]. По просьбе председательствующего судьи предоставить более подробные сведения Мехмед сообщил, что в тот день действительно было убито от пятидесяти до шестидесяти человек, а на следующий день в этом же месте расправе подверглись женщины и дети. По его словам, убийцы были одеты в военную форму и действовали под руководством Ихсана Чавуша. Это показание противоречило словам Кемаля, который утверждал, что индийский военнопленный «не мог покидать город», а следовательно, не мог отправиться за конвоем. На это полковник возразил, что «он обладал абсолютной свободой передвижений и мог посещать Богазлыян тогда, когда ему это было нужно». В качестве доказательства своей правоты он заявил, что может отвести любого в то место, где были совершены эти преступления: «кости армян там можно увидеть и сейчас»[3259].

Один из представителей турецкой знати из Йозгата также дал показания, согласно которым майор Тевфик отдал приказ сжечь деревню Кюмкую в середине ночи, пока ее жители спали. В ту ночь погибло шестьсот человек[3260]. Нет сомнений, что именно после этих показаний 4 февраля 1919 г. военный трибунал отправил губернатору Йозгата письмо, в котором потребовал предоставить подробные сведения о том, кто еще, помимо Тевфика, принимал участие в этом преступлении. В письме было сказано, что майор «разложил вокруг деревни Кумкую легковоспламеняющийся материал… поджег его… затем зарезал выживших детей прямо в их колыбелях и приказал остальным сделать то же самое»[3261].

Согласно другому источнику, жители двадцати трех деревень в районе Богазлыян подвергались массовым убийствам начиная с 5 июля[3262]. Еще один источник сообщает об убийстве рабочих, которые перевозили урожай пшеницы в Ангору. Нападение на них было совершено, когда они возвращались назад[3263]. Также этот источник сообщает о том, что отряды преступников «Специальной организации», чете объезжали деревни Сарыхамза, Дашлыгетчыт и Пёренк, чтобы «пополнить ряды армии», что на самом деле подразумевало арест всех мужчин и совершение над ними физической расправы в какой-нибудь отдаленной долине[3264]. По словам коренного жителя деревни Пёренк Мовсеса Папазяна, около тысячи чете, сопровождаемых жандармами, принимали участие в этих операциях, целью которых было очищение деревень от армянского населения[3265]. Во время допроса на предварительном судебном заседании военного трибунала Стамбула майор Тевфик косвенно указал на то, что являлся «председателем бюро «Специальной организации», т. е. фактически главой «Специальной организации» в данном регионе, и что в его подчинении находилось несколько офицеров, командующих отрядами чете: Сукру, Джерид-заде Хасан и Ибрагим[3266]. Однако есть вероятность того, что Тевфик намеренно скрыл личности своих сообщников, имена которых удалось узнать из других источников: Ая-бей, лидер партии юнионистов в этой казе, майор Сукру-бей и заместителе государственного прокурора Рефик-бей, которые также помогали Кемал-бею в организации массового истребления армянского населения данной казы. В свою очередь им оказывали содействие следующие главари чете: Иззетбей-оглу Ибрагим; Зеки-оглу Орманджи Хасан; Кади-оглу Хайдар-бей; Мехмед-оглу Ибрагим-бей; Мехмед-оглу Саид; Хасан-бей; Тевфик-бей; Али-бей; Фахри-бей; Катиби Ахмед Даманджи; Хасан Абенди-заде Тевфик; Мазхар-бей, судебный пристав; Шевкет-бей, бывший начальник жандармерии; Низами Али-бей; Кара Сабри-бей; Абдуллах-эфенди; Селимли Юсуф Бакырджи-заде Махмуд; Тевфик-заде Абдуллах; Ахмед-заде Абдуллах; Арап-оглу Абдурахман; Чапанлардан Дервиш-бей; Шевкет-бей; Авадаллу-оглу Мехмед; Сукру Чавуш; Емениджи Ахмед Юста; Черкез Келькеч; Кюрт Хусейн и Зейн-ага Ахмед. Эти люди считаются главными виновниками погромов, жертвами которых в казе Богазлыян стало около 30 000 армян[3267].

По словам одного из армянских свидетелей, каждый день преступники приходили в ту или иную деревню и по одному и тому же сценарию чинили расправу над ее жителями. Они обошли не мене пяти деревень. Сначала они арестовывали освобожденных от военной службы мужчин, а также знатных жителей. Этих мужчин связывали и предавали смерти за пределами деревни, после чего с них снимали одежду, а тела сбрасывали в общую могилу. Затем бандиты собирали мальчиков старше двенадцати лет и отводили их в «место бойни для подростков», которое находилось в Хаджиларе, на полпути между Акрак Маденом и Богазлыяном[3268]. После этого остальных жителей деревни — женщин и девочек всех возрастов, стариков, мальчиков двенадцати лет и младше — собирали в поле рядом с деревней. Здесь бандиты отнимали у матерей их детей; а женщин, которые пытались вмешаться, убивали на месте. Вслед за этим отряды кызылбашей и черкесов из соседних деревень могли свободно грабить покинутые дома. Нагрузив вьючных животных, они вывозили из деревень все возможные товары, а затем помогали убивать выживших и сжигать трупы[3269], некоторых мальчиков и девочек в возрасте до одиннадцати лет отвозили в город и сдавали в приютские дома[3270]. По словам д-ра М. Кечана, операции по истреблению армян в сельской местности закончились только 7 августа. Число жертв, по его подсчетам, достигло 40 000 человек[3271].

Казалось, военные власти в особенности интересовались судьбой людей, арестованных в сельской местности. Судя по телеграммам, которыми обменивались между собой военные 5-й армии, ее главнокомандующий лично выяснял место прибытия каждой из групп людей, даже самой немногочисленной, а также интересовался числом убитых, чтобы затем сообщить министру точные данные. Другими словами, армия по меньшей мере имела отношение к уничтожению мужчин независимо от того, были они военными или нет. Так, например, в телеграмме от 27 июля 1915 г. военачальник Бошазлыяна сообщает своему командиру, что каймакам публично объявил об уничтожении полутора тысяч армян, чьи имена были внесены в журнал. Военные власти дважды пытались получить у Кемал-бея этот список, но безуспешно[3272]. В другом документе упоминается об аресте четырнадцати «подозреваемых», которые были схвачены в окрестностях Богазлыяна и в тот же вечер «депортированы под конвоем военных»[3273]. Временный главнокомандующий Пятой армией Халил Реджайи остался недоволен этим ответом и потребовал от своего подчиненного, чтобы тот как можно быстрее сообщил ему точное место, куда «были отправлены арестованные»[3274]. В его телеграмме от 5 августа временному командующему 15-й дивизией в Кайсери, полковнику Шахабеддину, приводятся слова военачальника Богазлыяна Мустафа-бея, который сообщил Халилу Реджайи, что эти армяне были убиты жандармом Гусейном Авни, «поскольку представляли опасность»[3275]. На седьмом заседании суда по делу об убийствах в Йозгате, которое состоялось 18 февраля 1919 г., Халил Реджайи признался в том, что [государственная] следственная комиссия расспрашивала его «о телеграммах, касающихся убийства армян в Богазлыяне». В особенности их интересовала информация о сообщении, полученном им от полковника Шахабеддина, согласно которому сто тридцать армян из Йозгата, направлявшихся в Богазлыян, были убиты жандармами недалеко от города Джевизли[3276]. Благодаря содействию нового губернатора Йозгата 8 февраля 1919 г. военный трибунал смог передать суду заверенные копии шестнадцати телеграмм от Шахабедин-бея и каймакама Богазлыяна. Однако, судя по всему, эти телеграммы так и не были обнародованы[3277]. Их содержание было озвучено только на шестнадцатом судебном заседании 29 марта 1919 г. во время оглашения обвинительного приговора. В отношении этих телеграмм судья сказал, что они «содержат больше ужасных доказательств организации массовых убийств армян, чем все заслушанные показания». Несмотря на эти неопровержимые доказательства, 21 февраля 1919 г. на восьмом судебном заседании полковник Шахабеддин настаивал на том, что «не получал официального приказа о депортации армян Йозгата, равно как и каких-либо других поручений от властей этого города». На седьмом заседании суда 18 февраля 1919 г., вероятно в попытке защитить себя от возможных обвинений, временный командующий Пятой армией Халил Реджайи-бей заявил, что сообщал вышестоящему руководству о преступлениях, совершенных в районе Богазлыян. Однако в ответ на эти сообщения руководство лишь приказывало ему «не вмешиваться в вопросы, связанные с депортациями, потому что это дело городских властей».

На основе этих немногих документов мы можем выдвинуть предположение, что армия при содействии местных структур «Специальной организации» принимала участив в уничтожении мужского населения вилайета, в то время как работа по истреблению женщин и детей оставалась в зоне ответственности «Специальной организации».

Что касается роли государственных властей в этих событиях, то причастность каймакама Кемал-бея к убийствам в Богазлыяне подтверждена многими свидетелями. На 15-м заседании суда 28 марта 1919 г. он пытался отрицать выдвинутые против него обвинения, однако его же «коллегами» были даны показания, подтверждающие, что «большинство депортированных из Богазлыяна армян были убиты». Когда председательствующий судья спросил у него, «получал ли он по этому поводу приказы от министерства», Кемал ответил, что не получал подобных приказов. Наоборот, по указанию правительства ему должны были перечислить деньги, как только он доставит армян в места отбывания ссылки. Кемал также заявил, что депортация армян производилась в военных целях.

На четвертом заседании суда 11 февраля 1919 г, депутат парламента из Йозгата Шакир-бей сообщил, что он «отправил протест вали Ангоры Атиф-бею», однако Атиф-бей не принял его «во внимание». Такой же протест был отправлен Талаату, однако тот не только не принял его во внимание, но и спроил депутата, «не занял ли он позицию слабых». Что касается чете, Шакир не отрицал, что «они действительно были освобождены из-под стражи», однако, по его словам «его не убедили, что этих людей отправят на фронт».

Со стороны жертв известен только один случай сопротивления. Это случилось в деревне Кюмкую вблизи города Акдагмадени. После того как деревню сожгли, нескольким молодым людям удалось сбежать и примкнуть к отряду маки (партизан. — Прим. пер.). Как мы уже видели, Тевфик-бей использовал этот случай, чтобы обосновать необходимость вмешательства армии, усиленной отрядами чете, восстаниями армянского населения[3278]. Свидетель, который также принимал участие в этих событиях, Мовсес Папазян, отметил, что вскоре их группа насчитывала около тридцати человек. Однако 25 ноября 1915 г. в районе горы Акдаг они были атакованы отрядом жандармов, состоявшим из 150 человек. Еще через некоторое время, 10 декабря 1915 г., в районе Маден на них снова напали, на этот раз четыре батальона регулярных войск под предводительством военачальника Йозгата. В обоих случаях им далось сбежать[3279]. Прибегая к насильственным методам, некоторые члены группы даже смогли освободить из деревень своих близких[3280]. В течение следующих нескольких месяцев их ряды пополнялись сбежавшими рабочими трудовых батальонов района Кайсери до тех пор, пока они не достигли размеров полноценного воинского подразделения[3281]. Чтобы расправиться с этой группой сопротивления, 15 июня 1916 г. в район Мадена, возглавляя многочисленный военный отряд, прибыл военачальник города Кайсери. В этот раз не всем удалось бежать от преследователей[3282]. Десятки тех, кто смог спастись, решили направляться в Самсун. 1 июля 1916 г. в форме жандармов они покинули район через город Зела. Через пять дней они беспрепятственно перешли мост в Амасье. После тринадцатидневного похода, покупая еду и предметы первой необходимости у турецкоговорящих жителей греческих деревень, которые встречались им по пути, они наконец присоединились к отрядам сопротивления Самсуна, Орду и Синопа[3283].

Как мы уже говорили ранее, 5 августа 1915 г. считается датой окончания операций в деревнях района Богазлыян. В этот же день Кемал-бей был назначен на пост временно исполняющего обязанности мутесарифа Йозгата, в связи с чем теперь под угрозой оказались жизни девяти тысяч армян, проживавших в этом городе и его окрестностях. Уже 8 августа епископ Данивлян и видные жители города в количестве 471 человека были арестованы и «депортированы»[3284]. В Йозгате, по показаниям Азнив Ибраносян, жандармы заставили армян доложить о своем прибытии директору казначейства Вехби-бею, после чего они были арестованы прямо на рыночной площади[3285].

Один из армян, служивший в армии под командованием капитана Хусны-бея, стал свидетелем случайной встречи его капитана с ответственным секретарем муниципалитета Узуном Ахмедом, который, в свою очередь, возглавлял отряд наемных чете. Производя аресты армян прямо в их домах, этот человек громко заявлял: «Наши матери нас родили именно ради этого дня»[3286]. Помимо временно исполняющего обязанности мутесарифа Кемаля и начальника жандармерии Тевфика, еще одним человеком, принимавшим активное участие в уничтожении армян, был служащий бюро земельного кадастра, участник Благотворительного фонда — Фаяз Али-бей. Согласно сведениям, полученным из письма, которое председательствующий судья отправил мутесарифу Йозгата 4 февраля 1919 г., Феяз-бей во время депортаций возглавлял комитет по оставленному имуществу, члены которого «проводили собрания и осуществляли работу в здании армянской церкви»; этот комитет единственный, кто обладал правом выпускать документ с грифом «подлежит депортации» («vesikat»)[3287]. Мы располагаем информацией, которая позволяет дать полное описание процедуры, предшествовавшей непосредственно аресту армян и последующей физической расправе. Согласно показаниям майора Тевфика, «имена армян, подлежащих депортации, вначале вносили в специальный журнал». На четырнадцатом судебном заседании, которое состоялось 26 марта, Кемал даже назвал имя одного из тех, кто «отвечал за подготовку таких журналов». Это был лейтенант жандармерии Хулусы-бей[3288]. Далее, согласно показаниям Тевфика, после внесения имен в соответствующие списки он должен был «проинформировать высшие органы власти о количестве человек, высылаемых в Дер-Зор»; затем «раздать поручения и инструкции мюдирам нахий, чтобы те, в свою очередь, передали их офицерам соответствующих подразделений жандармерии, руководствуясь составленными заранее журналами»[3289]. Таким образом, организация депортации армян проходила по четкому плану. С одной стороны, этим процессом управляли городские и военные власти, с другой — «Специальная организация», параллельная структура, которая интересовалась нелегальной стороной процесса.

На этом же заседании прокурор представил на рассмотрение суда документ, составленный временным исполняющим обязанности мутесарифа Йозгата. Документ находился в конверте, на лицевой стороне которого были изображены три красные полосы. Между полосами была надпись, в которой сообщалось, что по прибытии в деревню Баттан письмо должно быть доставлено эфенди Бекырджи-заде Махмуду, Абдуллаху и Мехмеду. Конверт следовало вскрыть только после того, как будут зафиксированы день, время, а также данные на печати. В конверте находилось два письма: первое было адресовано начальнику жандармерии Шюкрю и предписывало ему подчиняться приказам трех вышеперечисленных людей; второе содержало приказ, по которому «принадлежавшие женщинам и девушкам личные вещи следовало изъять и перевезти в Йозгат». Прокурор обратил внимание на содержащееся в приказе противоречие. По его словам, «личные вещи у женщин и девушек отбирали еще в городе, из которого они были депортированы. Следовательно, требование перевезти вещи в Йозгат фактически означало то, что женщин и девушек следовало сначала убить, а уже затем собрать и отправить в город вещи»[3290]. Насколько нам известно, это единственный документ, сохранившийся до наших дней. Он составлен в характерной для младотурок манере, которая подразумевала использование официально-делового стиля для описания преступных намерений. Вопреки доказательствам Кемал-бей сознательно заявлял, что печать, о которой шла речь, принадлежала не ему, а надпись на конверте написана не его почерком. Более того, он утверждал, что «не давал таких приказаний», поскольку «его приказы были направлены на защиту армян»[3291]. Вместе с тем стоит отметить, что одному из трех упомянутых в письме человек, Бакырджи-заде Шякуду, который возглавлял отряд чете[3292], Камал-бей, вероятно, поручил уничтожить армян в одной из деревень. Данный пример прямо свидетельствует о наличии тайного сговора между городскими властями и вооруженными формированиями «Специальной организации». Главными действующими лицами со стороны правительства здесь были: Нуман-бей; Нухлыс-бей и Хулусы, лейтенанты жандармерии; Хаджи Абенди-заде Тевфи, судебный секретарь из Йозгата; Мазхар, судебный пристав [бейлиф]; и Дагистанлы Исмаил, руководитель депортаций[3293]. Вскоре после первого в дорогу был отправлен второй конвой в количестве трехсот мужчин. Пунктом их назначения была деревня Даре Мумлу, находившаяся в четырех часах ходьбы от города. По прибытии туда все мужчины подверглись физической расправе, за исключением нескольких выживших, в числе которых был и наш свидетель[3294]. По словам того же свидетеля, шесть сотен арестантов из Йозгата все еще находились в городской тюрьме, где вместе с ними отбывали заключение сорок два жителя Стамбула[3295], которые, вероятно, входили в круг столичной элиты и были депортированы 24 апреля 1915 г. Другой свидетель отмечает, что Кемал-бей лично присутствовал при отправке первого конвоя, который направлялся в долину неподалеку от деревни Келлер. Мужчин привязали друг к другу, после чего они отправились в путь в сопровождении жандармов, которые были вооружены винтовками с примкнутыми к стволам штыками[3296]. В феврале 1919 г. председательствующий судья военного трибунала Стамбула обнаружил, что журнал, содержащий имена более чем полутора тысяч армян, убитых в окрестностях Богазлыяна, находился в Йозгате в распоряжении городского военачальника. Однако, несмотря на неоднократные, настойчивые требования, получить этот журнал не удалось[3297].

Что касается роли жандармерии, и в частности, ее начальника Тевфик-бея, то, согласно показаниям иностранного свидетеля, большинство конвоев под его командованием было стравлено в районы деревень Келлар и Таш Пунар, где людей жестоко убивали, используя в качестве орудий убийства топоры и ножи[3298]. Один из выживших в этих смертельных походах, Симон, отмечает, что жители Йозгата, описывая участь армян, не использовали слово «tehcir» (депортация). Для большинства участь этого народа ассоциировалась исключительно со словом «kasim» (погромы)[3299]. Так, например, Азнив Ибраносян оценила роль двух сообщников мутесарифа Кемаля следующим образом: «Тевфик отвечал за убийство армян, а Фаяз — за разграбление их имущества»[3300]. Тщательный допрос, которому Тевфик подвергся на тринадцатом заседании суда, не открыл ничего нового. Он настаивал на своем показании, согласно которому он лишь выполнял приказ о депортации армян, полученный им сверху. Также он утверждал, что комитет по сбору денежных средств депортированных армян был создан исключительно для того, чтобы «защитить их от возможного грабежа, а затем вернуть деньги их владельцам». Он заявил, что «не несет никакой ответственности за депортации, осуществленные в период нахождения Кемаля на посту мутесарифа Йозгата», он «руководил депортациями, когда мутесарифом был Джемаль-бей«. По словам Тевфика, он всего лишь выполнял свой «долг». В ответ на замечание о том, что «люди были лишены даже предметов первой необходимости», он отвечал, что «не получал инструкции раздавать депортируемым пищу», однако предполагал, что «в Анатолии на помощь им придут жители города»[3301]. Его противоречивые показания, очевидно, были направлены на то, чтобы снять с себя ответственность за массовые убийства, совершенные по распоряжению Кемаля, даже несмотря на то что большинство показаний свидетельствовали против него как лидера подразделения «Специальной организации» в санджаке Йозгат.

Суд над участниками убийств в Йозгате пролил также свет на деятельность комитета по оставленному имуществу, возглавляемого лидером младотурок в Йозгате — Фаяз-беем. В число его помощников входило несколько представителей местной знати: Кара Салих, Джарши Агасы Шевкет, Камбур Калфа Нури, Савфет, Назиф и Низании Али Кара Фабри[3302]. Нам известно, что штаб-квартира этого комитета располагалась в здании армянской церкви[3303], в которой хранились вещи, конфискованные у депортированных или убитых армян[3304]. Во время допроса на тринадцатом заседании суда Фаяз-бей отрицал, что состоял в КЕП или принимал какое-либо «участие в массовых депортациях». Когда же председательствующий судья спросил, как у него оказалось «кольцо Йозгатского архиепископа Армянской церкви», он ответил, что «выкупил кольцо у ликвидационной комиссии», а не «снял с пальца архиепископа»[3305]. В результате расследования, проведенного уже после окончания военных действий, удалось выяснить, что, будучи на ферме Эллин в деревне Эшекджилер, находящейся неподалеку от деревни Келлер, Фаяз «присвоил себе деньги и ценности некоторых депортированных армян из числа убитых или погибших». Также в этом деле участвовали: мастер по изготовлению жестяных изделий Махмуд, майор Тевфик и его помощники Хайдар и Гусейн, а также жандармы Адил, Абдуллах, Нури, Хакки, Мустафа, Хасан, Имам-заде Шакир и Кара Али[3306].

Согласно показаниям д-ра Мкртича Кечяна, только 20 августа, т. е. уже после уничтожения мужской части населения, остальным жителям Йозгата сообщили о том, что все они подлежат депортации, за исключением семей военных. Узнав об этом, женщины распродали принадлежащее им имущество по низким ценам, после чего комитет отдал распоряжение немедленно опечатать их дома[3307]. Первый конвой, состоящий примерно из 2000 женщин и детей, покинул Йозгат 2 августа по дороге, ведущей на юг[3308]. На пути в Армаган, который находился в часе езды от Йозгата, конвой ожидал товарищ Фаяза Вехби-бей (мы уже говорили об его участии в отстранении мутесарифа Джемаль-бея, и также о его влиянии в местном клубе партии Иттихад)[3309]. Уполномоченный главой комитета по оставленному имуществу, Вехби мог отнимать у ссыльных деньги и любые материальные ценности. Как и в случае других городов, Вехби, а также его помощник по имени Этами, были хорошо осведомлены о достатке каждой семьи, предполагая, что армяне оставили им свое имущество на сохранение, чтобы его не смогли отобрать на дороге. Столкнувшись с сопротивлением со стороны депортируемых лиц, они приказали сформировать несколько бригад, которые систематически обыскивали этих людей[3310]. По меньшей мере пять дней потребовалось злоумышленникам для того, чтобы отнять у ссыльных большую часть их имущества. После этого конвой был отправлен в деревню Инджырлы. Некоторое время спустя, 27 августа, этих женщин и детей привели в деревню Карахаджылы, находящуюся несколько южнее. Там они были окружены турецкими и черкесскими жителями, которые устроили над ними кровавую расправу. В этой бойне выжило всего несколько девушек и детей, которых тем не менее забрали, чтобы потом продать[3311].

Второй конвой покинул Йозгат 27 августа. Он насчитывал около 1700 женщин и детей. В Армагане они также подверглись обыскам, после чего их отправили в направлении деревни Келлер, которая находилась в нескольких километрах в стороне от дороги на Богазлыян. Эта деревня, жители которой были уничтожены еще месяц назад, теперь служила лагерем для нескольких отрядов черкесов, нанятых «Специальной организацией» и возглавляемых командиром по имени Ильяс. Около тысячи женщин и детей были убиты здесь, за исключением нескольких из них, которым сохранили жизнь только для того, чтобы потом продать туркам в Богазлыяне по цене от восьми до десяти месидов за человека. Только один случай сопротивления имел место во время этой массовой резни. Молодой человек по имени Тигран проник в конвой в женском обличье и убедил нескольких женщин дать отпор конвоирам, бросаясь в них камнями или кусаясь[3312].

Один из крестьян деревни Эшекджилер, Степан, который был депортирован в Келлер, вспоминает, что перед тем как отдать приказ о начале резни, Кемал трубил в специальный рог[3313]. Это означает, что мутесариф собственнолично присутствовал при уничтожении армян, подлежащих депортации. Одна из жительниц Йозгата, Евгения Варварян, подтвердила перед судом, что Кемал, получивший среди местного населения прозвище Kasab Kaymakam [Каймакам убийца], организовывал массовые убийства совместно с майором Тевфиком[3314]. За этим показанием между выжившей девушкой и чиновником последовал обмен резкими заявлениями, в ходе которого Кемал полностью отрицал выдвинутые против него обвинения. Он утверждал, что «никогда не покидал Йозгат в период осуществления депортаций» и что «девчонка не знает, о чем говорит». В ответ на это девушка сказала, что «Кемаль лжет, заявляя о своей непричастности к убийствам, т. к. чем иначе объяснить такое большое количество смертей. Не могли ведь все армяне покончить жизнь самоубийством». При этом она, конечно, признала, что он не убивал их «собственноручно», но рассказала о том, что слышала, как он кричал своим подчиненным, чтобы те убивали армян, иначе он убьет их[3315]. После этой кровавой бойни Кемал продолжил разбираться с армянскими семьями, которые были обращены в ислам. Так, Якуб Хока, священнослужитель из деревни Паша, а также некоторые другие свидетели, например парикмахер Мисак из деревни Инджырлы, дали показания, которые председательствующий судья местного военного суда Фаик-бей сообщил мутесарифу Йозгата. Согласно этим показаниям, Кемал убил 70 % протестантских семей в деревне Инджырлы, пока не переключил свое внимание на 250 армянских семей из деревни Карабуюк, которые были обращены в ислам Якубом Хока. Мусульманский священник был категорически против этих убийств, поскольку это противоречило заповедям ислама. Однако в ответ на его протесты Кемал ответил: «Вы обращаете армян в ислам в соответствии с исламскими законами, а я уничтожаю их в соответствии с собственными убеждениями»[3316]. Инспектор Недим-бей по результатам проведенного в декабре 1918 г. в данной местности расследования — «вполне осознанно и без всяких сомнений» заявил, что «армяне истреблялись группами, а человек, ответственный за эти преступления, был не кто иной, как каймакам Кемал-бей. В частности, именно Кемал-бей отдавал секретные приказы и вызывал начальников жандармерии для осуществления этих приказов[3317].

По официальным данным, представленным до начала судебного процесса по делу об убийствах в Йозгате, около 33 000 армян были депортированы из санджака Йозгат. При этом большинство из них были убиты в Богазкемине, расположенном в долине недалеко от деревни Келлер, где наемные бандиты также были причастны к изнасилованиям маленьких девочек и убийствам младенцев[3318]. Позже капитан Шюкрю, который служил в жандармерии Йозгата, в своих «признаниях» сообщил, что убийства осуществлялись по приказу министра внутренних дел. Чтобы скрыть следы этих преступлений, в конце октября они начали копать огромные могилы, куда потом сваливали, а затем поджигали тела убитых армян, однако зимние дожди смыли насыпанную землю, открыв разлагающиеся трупы и кости. Шюкрю подтвердил, что за исключением первого конвоя, отправленного из Чорума в начале июля 1915 г., немногие депортированные армяне смогли избежать смерти. В суде он сказал следующее: «Всем было известно, что в нашем санджаке было убито 62 000 армян. Это удивило даже нас, потому что правительство и само не могло сказать, сколько именно армян проживало в вилайете Ангора. Что касается нескольких тысяч армян, которые пришли из других вилайетов, то мы также предприняли меры, чтобы наши маршруты могли пересечься и у нас была возможность их убить. Из штаб-квартиры комитета Иттихада и от министра внутренних дел мы получали приказы, в которых говорилось, что мы должны высылать армян или, если следовать точной формулировке, выводить их из городов и деревень, а затем убивать»[3319].

Шюкрю также отметил, что, когда новости об убийствах в Ангоре достигли Константинополя, «немецкое посольство выразило протест и власти отправили в Ангору следственную комиссию для расследования этого вопроса, однако всем было хорошо известно, что истинная причина создания этой комиссии заключалась в том, чтобы показать непричастность правительства к происходящим убийствам». Соответственно, добавлял он, «инструкции, полученные из Константинополя, заключались в том, чтобы были приняты все возможные меры по недопущению распространения информации о совершаемых в Ангоре убийствах среди европейских и особенно американских посланников»[3320].

Согласно заключению следственной комиссии, которая была отправлена в Йозгат в конце 1915 г., «незаконные присвоение собственности» осуществлялись «под прикрытием комитета по оставленному имуществу». За эти действия Кемал и его сообщники были осуждены, однако комиссия не предъявила им обвинения за совершенней убийства[3321]. После того как в первоначальных показаниях Кемал признался в том был судим только за незаконное присвоение имущества, он вскоре отказался от этого заявления и стал утверждать, что он также привлекался к суду за совершение убийства и теперь не понимает, почему ему снова пытаются предъявить обвинение по делу, которое уже было рассмотрено в суде. Военный трибунал Стамбула потребовал разъяснения по этому вопросу. На это следственный судья процесса по делу о преступлениях в Йозгате Недим-бей ответил, что «никакого расследования по факту совершения убийств не проводилось и не могло проводиться, поскольку, согласно приказам, полученным от высших органов власти, он должен был заниматься только вопросами присвоения имущества». Недим впоследствии говорил, что Кемал предстал перед судом, будучи на свободе. Но он не мог находиться на свободе, если бы обвинялся в убийствах. В этом случае его бы взяли под стражу[3322]. Однако, как мы уже упоминали ранее, судебные процессы над Кемалом, проводимые в 1916 г., иной раз подтверждали, что у военного трибунала были инструкции, согласно которым государственные чиновники могли быть осуждены только за «незаконное присвоение имущества», игнорируя массовые убийства, совершенные по их вине.

Несмотря на то что грабежи армянского имущества в Йозгате проводились так же, как и в любом другом месте[3323], следует отметить, что в этом санджаке мутесариф лично принимал в них участие. На пятнадцатом заседании суда по йозгатскому делу, которое состоялось 28 марта 1919 г., Вехби-бей, председатель комитета по оставленному имуществу, утверждал, что мутесариф Кемал-бей «сначала отправил ему списки армян, подлежащих депортации, и только посоле получения этих списков [он] изъял у армян избыточные денежные средства, зафиксировав сумму этих средств в специальном журнале»[3324]. На следующем заседании он также подтвердил, что армяне, которые сказались доверить ему свои сбережения, были подвергнуты дополнительному обыску. Однако на вопрос о том, были ли эти действия законными, Вехби-бей лишь произнес несколько неразборчивых слов.

Среди тех, кто незаконно наживался на армянах, был также майор Тевфик. Он обвинялся в том, что брал по пять турецких лир с каждого из тысяч призывников или дезертиров любых конфессий в обмен на то, что не отправит их на фронт[3325]. Благодаря показаниям одного хорошо проинформированного свидетеля удалось узнать о подарках, которые Тевфик сделал своим братьям; товарах, вывезенных в Константинополь и Эскишехир: коврах и килимах, вывезенных в Чорум; и, наконец, о распроданной недвижимости, как, например, ферма Апракян в Йозгате, которую Тевфик продал за 5000 турецких лир. Как отмечает Муфтери Рифат, по соглашению с Неджати Тевфик завладел многими предметами армянской собственности, которые он записал на имя своего брата Хосров-бея[3326]. На седьмом судебном заседании 18 февраля 1919 г. стало известно, что этот человек, занимавший пост простого майора жандармерии, приобрел в собственность ферму стоимостью от 30 000 до 40 000 турецких лир[3327]. Другой член комитета по оставленному имуществу Назиф-бей был обвинен в «накоплении огромного богатства» и передаче 36 000 лир в Константинополь[3328].

Несмотря на многочисленные обвинения в грабежах и массовых убийствах, Кемал привел линию защиты, которая полностью отражала настроения того времени. На шестнадцатом судебном заседании 29 марта 1919 г. он обосновал свои действия тем, что «армяне всегда были внутренними врагами турецкого народа и мусульманской религии, а члены армянских политических партий были приверженцами сепаратизма». Следуя младотурецкой идеологии, он более не отрицал свои поступки, но объяснял их тем, что он всего лишь претворял в жизнь политику государства. В таком же духе выстроил стратегию защиты и адвокат майора Тевфика — Хами-бей. В первую очередь он объяснил конфискации армянского имущества заботой государства о том, чтобы депортированные армяне не страдали от нападений и грабежей по дороге. Но больше всего он акцентировал внимание на том, что армяне сами спровоцировали эти убийства своими вызывающими революционными действиями. Он также утверждал, что «армяне убили около миллиона мусульман, в то время как турки уничтожили всего двести тысяч [армян]». Газеты Стамбула не без участия иттихадистов подавали информацию примерно с таким же подтекстом.

Как стало известно, на пиршестве, посвященном окончанию очередной операции, Кемал-бей, майор Тевфик и Фаяз-бей поднимали бокалы «за здоровье армян»[3329].

По данным нескольких источников, вторая волна убийств прошла в феврале 1916 г. под предводительством последователя Камаля — Агах-бея, который также был приверженцем политики объединения. На этот раз пострадало от 1300 до 1500 женщин и детей, работавших прислугой во многих турецких домах. Выжившие, которым удалось спастись, были арестованы по инициативе мутесарифа, а позже убиты[3330].

Основное армянское население в Сунгурлу численностью в тысячу человек было сосредоточено в административном центре казы, находившемся в ее южной части. С учетом нескольких небольших поселений, разбросанных по району, общая численность армян составляла 1936 человек[3331]. Все они были уничтожены на территории района в течение июля 1915 г.[3332]

Что касается Чорума, то 3520 его жителей проживали в пяти населенных пунктах казы: 1020 в Чоруме, 1500 в Экреке, остальные в городах Возок, Хусейнабад и Аладжа (400 чел.)[3333]. За исключением первого конвоя, который еще в начале июля был отправлен через Богазлыян и Позанты в пустыни Сирии[3334], другие группы изгнанных армян были убиты наемными бандитами из Ангоры под руководством каймакама Нуреддин-бея, который находился на посту с 22 ноября 1913 г. по 27 марта 1916 г.[3335]

Армяне казы Акдагмадени в количестве 3361 человека жили преимущественно в его главных городах: Акдаг (1300 чел.) Делыхамза (250 чел.) и Карачаер (300 чел.)[3336]. Майор Ахмед, военачальник Акдагмадени 11/12 июля 1915 г. отправил мутесарифу Джемалю телеграмму, в которой сообщал что никаких нарушений «общественного порядка» в районе не наблюдалось. Нападений со стороны «армянского отряда» не было, за исключением ограбления жандарма «деревни Терциллы, после которого жители сбежали и укрылись в горах[3337]. Однако вопреки этим заявлением майор Тевфик прибыл в район Акдагмадени в сопровождении отрада чете, которые по его приказу сожгли армянские дома и уничтожили население[3338].

Погромы и депортации в санджаке Кайсери

Расположенный в дальней части на юго-западе вилайета Ангора и частично покрывающий территорию древней провинции Каппадокии, санджак Кайсери был населен армянами с давних времен. По этой причине Кайсери отличается от других санджаков в вилайете. Появление армян в данной местности относят к III и IV векам нашей эры. С течением времени численность армянского населения здесь увеличивалась. После того как арабы захватили некоторые территории Малой Азии, византийцы отправили сюда армянских поселенцев, чтобы укрепить подступы к горам Тавр. Накануне Первой мировой войны этот санджак состоял из тридцати одного города и деревень, в которых проживало более 52 000 армян. На его территории находилось 40 церквей, 7 монастырей и 56 школ, в которых обучалось 7119 учащихся[3339].

Город Кайсери, расположенный в центральной части района, в 1914 г. насчитывал 18 907 армян. Из 114 кварталов города армяне проживали в 28, составляя приблизительно 35 % от общего населения. Экономическое значение Кайсери едва ли стоит упоминать. К тому времени объемы внешней торговли города резко сократились, однако это сокращение было в некоторой степени компенсировано торговлей с Анатолией. Особенно процветающими промыслами в то время были добыча золота, дубление кожи и плетение ковров. В пяти километрах от Кайсери находилась деревня Талас, в которой в начале XX века, несмотря на упадок, все еще проживало 1894 армянина, составлявших 42 % общей численности населения. Верхний квартал, где проживали представители богатых сословий, изобиловал величественными домами, а улицы носили имена наиболее знатных семей: Гюльбенкянов, Турабянов, Селянов и других. Деревня Дереванк (310 чел.), расположенная к северо-востоку от деревни Талас, возвышалась над долиной, в которой была сосредоточена группа других армянских деревень: Тавлусун (115 чел.); Гермир (365 чел.); Балагес 923 чел.), на окраинах которой находился величественный монастырь Святого Даниила, построенный в середине XI века и разрушенный через несколько дней после того, как все жители Балагеса были выселены; Манджесен (386 чел.), Нирзе и прилегающая деревня Дарсиак (835 чел.), в четверти часа езды от которой находился другой монастырь — монастырь Святого Григория, основанный в 1206 г. Деревни Манджусун (1669 чел.) и Эфкере/Гасы (2154 чел.) замыкали северную оконечность долины, которая начиналась на возвышении над деревней Талас, где находился знаменитый монастырь Святого Карапета. Этот монастырь был главным духовным и образовательным центром, а также местом пребывания архиепископа епархии начиная с XII века. Последняя из деревень этой долины Эркелет (300 чел.) располагалась в северной части района[3340]. Таким образом, армянское население в большинстве своем состояло из сельских жителей, особенно в районе Кайсери.

Как и во многих других регионах восточной части Анатолии, назревающая враждебность по отношению к армянскому народу с особой силой вспыхнула после подписания плана реформ в феврале 1914 г. Более всего она проявилась в экономическом бойкоте, который был начат местными младотурецкими лидерами. Помимо запрета на покупку товаров в армянских магазинах, чьи витрины были помечены красным крестом, армяне часто получали почти открытые угрозы, которые напоминали им, как сильно их судьба зависит от «milletı hakime» [правящей нации]. Любопытно, что в это же время на выборах в османский парламент Иттихад согласился поддержать кандидатуру учителя Карапета Туманяна на пост депутата от Кайсери. Избрание Туманяна состоялось 20 марта 1914 г.[3341] В течение недель, последовавших за всеобщей мобилизацией, армянский народ столкнулся с более серьезными проявлениями дискриминации. По словам армянских свидетелей, требования о предоставлении продовольствия, одежды или денег на нужды войны мало чем отличались от обычных грабежей, а отношение к военным весьма напоминало отношение к жертвам депортаций, которые также страдали от грубого обращения и недостатка еды. В отличие от северных регионов вилайета в санджаке Кайсери действовали хорошо организованные структуры партий Гнчак и Дашнакцутюн, которые объясняли такое отношение местных властей желанием спровоцировать армян на агрессию. Смешанный комитет, в состав которого вошли члены партии Гнчак: М. Минасян, Г. Чидемян, X. Газазян, Е. Сутчян, а также члены партии Дашнакцутюн: К. Вишабян, Г. Хаерлян и К. Босданян, был сформирован для того, чтобы организовать взаимодействие между центральными комитетами партий и их активистами на местах. Члены упомянутого комитета должны были осуществлять действия согласно инструкциям, которые они получали от вышестоящего руководства своих партий. Целью этих действий было «предотвращение восстаний при соблюдении требований правительства»[3342].

По-видимому, во время всеобщей мобилизации все армяне призывного возраста соглашались идти в армию без каких-либо возражений, а соответственно, отсутствовали и случаи нарушения общественного порядка в регионе. Тем не менее следует сказать, что в апреле все армяне, занимавшие государственные посты, были освобождены от своих должностей[3343]. Однако, судя по всему, причиной начала проведения репрессивной политики, которая отличалась крайней степенью жестокости, стал случай, произошедший в феврале в деревне Эверек. Один молодой человек Геворг Дефжиян, недавно вернувшийся из Америки, случайно подорвался в процессе осуществления манипуляций с самодельным взрывным устройством. Практически сразу же каймакам казы Девели был смещен с должности, а на его место поставлен Салых Зеки-бей, которому было поручено провести расследование, получившее широкую публичную огласку[3344]. Вполне вероятно, что, согласно инструкциям, полученным Зеки, он должен был использовать этот инцидент, чтобы оказать давление на армянских партийных лидеров. В первой половине марта по его приказу в Эвереке целый ряд армянских домов подвергся обыску, а многие политические деятели и представители знати были арестованы и помещены в тюрьму при конаке. Как свидетельствуют очевидцы, каждый вечер жандармы до смерти избивали заключенных во внутреннем дворе резиденции. Все это происходило на глазах местных младотурок и самого каймакама Зеки-бей, который наблюдал за этим действом с бутылкой коньяка в руке, видимо, находя его увлекательным. Ованес Барзамян и Оваким Чилингирян погибли от пыток; Акоп Бозакян был четвертован; Асатуру Минасяну убийцы положили на грудь раскалённые угли, на которых они готовили себе кофе; к стопам Акопа Мадахджяна гвоздями были прибиты подковы, и он пытался покончить жизнь самоубийством чтобы положить конец своим мучениям[3345]. Официально эти пытки проводились с целью с заставить людей признаться, где они прячут оружие. 30 марта 1915 г. Зеки-бей отдал приказ арестовать также нескольких видных жителей соседних деревень, в частности Чомахлу и Инджесу; вторая волна арестов, осуществленных по его приказу, прошла 14 мая в ходе которых всех арестованных в Эвереке посадили в тюрьму, где их пытали для тоя чтобы они открыли местонахождение спрятанного оружия[3346]. Некоторые события, произошедшие в данном районе, позволяют сделать вывод о том, что местные власти пытались настроить мусульманское население против армян. Например, во внутреннем дворе конака на всеобщее обозрение была выставлена своего рода «адская машина». Многочисленные массы народа были приглашены посмотреть на нее. На самом деле это был аппарат для получения сахара, привезенный из Европы. Однако Зеки сказал всем и каждому, что эта машина используется для двух вещей: во-первых, с ее помощью можно «отправлять сообщения по радиосвязи», во-вторых, «производить тысячи винтовок в день». Владельца аппарата, который был арестован, заставили признаться в том, что это действительно так и было[3347]. Второй пример демонстрирует, какая атмосфера царила в то время и как использовали простодушие народа, чтобы вызвать его агрессию. На деревню Ташкан было совершено нападение, но власти объявили, что нашли и конфисковали в этой деревне пушку, хотя захваченный предмет на самом деле оказался смоляным котлом. Результатом этой истории явилось осуждение 42 человек военным судом Кайсери [3348].

Очевидно, что эти события не могли не возыметь эффекта в Кайсери, где мутесариф Ахмед Мидхат ловко воспользовался всем этим для того, чтобы произвести нападения на представителей армянской элиты. Первым был арестован видный общественный деятель, председатель Епархиальной Ассамблеи и местного отделения Всеармянского Благотворительного Союза, Карапет Джамджиян. Этот уважаемый деятель был арестован 29 апреля в своем собственном доме в Кайсери. На него надели оковы и в таком виде провели по мусульманским кварталам города как опасного сепаратиста под градом оскорблений, доносившихся из толпы[3349]. Вероятно, что выбор властей не случайно пал на Джамджияна, который занимался исключительно гражданскими делами, не проявляя никакого интереса к местным армянским политическим партиям. Есть все основания полагать, что, нейтрализовав кого-то, кто мог пользоваться доверием у властей, Мидхат хотел в самом начале нанести обществу жестокий удар и показать, что даже настолько уважаемый человек моет быть участником армянского сепаратистского движения. Сообщение о том, что за день до ареста Джамджияна 28 апреля 1915 г. лидеры партии Гнчак были преданы суду в Стамбуле, вызвало «массовые беспорядки и мятежи»[3350]. Этот же день ознаменовал начало операции по истреблению в провинциях армянской элиты. Аресты лидеров партии Дашнакцутюн и Гнчак в Кайсери: Геворга Вишабяна и Минаса Минасяна[3351], соответственно, ясно свидетельствовали о том, что власти все же старались сохранить хотя бы подобие законности в своих действиях для того, чтобы раньше времени не вогнать армянский народ в отчаяние и не спровоцировать преждевременное восстание, в котором армяне уже заранее были обвинены. Вне всякого сомнения, именно этот прием убедил остальных армянских лидеров в том, что единственными мишенями этих операций было несколько высокопоставленных политических деятелей, следовательно, им нужно продолжать оставаться осторожными и подчиняться приказам властей, чтобы обеспечить безопасность нации. По неподтвержденным данным, до сведения общественности немедленно был доведен приказ о сдаче оружия. На общем собрании армянских лидеров, которое было проведено в промежутке между 20 и 25 мая в Кайсери, большинство присутствующих поддержали идею повиновения этому приказу и согласились сдать все имеющееся у них оружие. Один из свидетелей Ваган Элмаян отмечает, что оружие было сдано, «несмотря на то что теперь ждать помощи было не от кого»[3352]. По словам американской миссионерки Клары С. Ричмонд, которая к тому времени уже несколько лет работала в Таласе и Кайсери, в распоряжении армян действительно находилось большое количество оружия, которое они приобрели после резни 1909 г. в Киликии, чтобы в следующий раз в случае необходимости иметь возможность защитить себя[3353]. Вполне возможно, что властям стало об этом известно, и поэтому они искали способы завладеть запасами армянского оружия, прежде чем открыть свои истинные цели.

В процессе, в котором турки неоднократно пытались вменить армянам вину за возможные преступления против турецкой нации, весьма существенное значение, без сомнения, имело сфабрикованное буквально из воздуха дело архиепископа Хосрова Бехригяна, детали которого мы уже обсуждали[3354]. Обвиненный в середине июня в тайном сговоре с врагами, а также в «причастности… к революционному движению»[3355], архиепископ Кайсери стал еще одной мишенью турецкого правительства. В связи с отсутствием конкретных улик военный суд в Кайсери в конечном итоге согласился «упростить наказание Бехригяна, приняв во внимание смягчающие обстоятельства»[3356]. Но в официальном докладе его тем не менее все так же представляли как «одного из тех, кто способствовал началу революционного движения и подготовки к революции, целью которой было создание в будущем армянского государства»[3357]. Обвинения в сепаратизме, предъявляемые армянскому народу в разгар войны, отражали суть младотурецкой идеологии. Очевидно, что действия властей в Кайсери были направлены на то, чтобы создать основания для этих обвинений. «Обнаружение пушек» и других предположительно смертоносных машин также имело целью поддержать пропагандистскую кампанию правительства, в рамках которой Бехригян спустя несколько месяцев был назван лидером «движения за независимость Армении»[3358]. Повешение на рыночной площади деревни Комюр одиннадцати членов армянской элиты 15 июня[3359] — в день, когда архиепископ был осужден, а двадцать гнчакских лидеров подверглись казни в Стамбуле, — было, возможно, еще одним шагом, направленным на укоренение в сознании людей мысли о наличии среди армян тайного сговора. Политический и социологический профиль одиннадцати мужчин, притворенных к смерти в Кайсери, среди которых было всего два политических лидера партии Дашнакцутюн (АРФ) и Гнчак (СДПГ): Геворг Вишабян и Минас Минасян, лишний раз подтверждает, что власти стремились обвинить в сепаратизме представителей любых слоев армянского населения, чтобы доказать всеобщее распространение данного явления. Так, например, в числе повешенных были четыре важных предпринимателя: Акоп Хаярлян, Аветис Замбакжиян, Гарник Куюмджян и Карапет Джамджиян; банкир Акоп Мердинян, производитель обуви Карапет Шидемян; торговец коврами Акоп Суджиян; мастера по изготовлению изделий из золота Кардпет Мурадян и Ованес Невшехирлян; музыкант Мириджан Йогуралашян[3360].

С июня 1915 г., после вынесения приговора архиепископу Бехригяну, работа военного суда в Кайсери практически не прекращалась. В составе полковника Шахабеддина в роли председательствующего судьи, подполковника Тевфик-бея, Зия-бея в роли главного обвинителя, управляющего военным комиссариатом и руководителя депортаций — капитана Кучука Казыма в роли судьи и начальника жандармерии Гюбгюб-заде Сурея по прозвищу Топал Луфти военный суд в быстрой последовательности признал виновными всех членов армянской политической и экономической элиты Кайсери под непосредственным надзором специального делегата партии Иттихад Джемиль-бея[3361].

В конечном итоге в результате работы военного суда в Кайсери пятьдесят четыре человека были приговорены к смерти. Еще девять мужчин в основном из деревни Эверек стали жертвами второй волны казней, среди которых были: судья Григор Мунжиканян; Григор Гачрекян; Арутюн Даян; фотограф Асатур Минасян; купец Арутюн Келеян; Карапет Ахчарян; Манук Эухаджиян; Акоп Нибухджиян; депутат партии Гнчак Мурад (Амбарцум Бояджян). Все они были казнены на крепостной площади в три часа ночи 24 июля 1915 г.[3362] Пятнадцать видных жителей Кайсери погибли во время третьей волны казней, которая состоялась 13 августа: врач Торос Назлиян; торговец коврами Григор Куюмджян; купец Карапет Неврузян; плотник Мартирос Зурнаджян; учитель Ваган Аматуни; торговцы коврами Аветис Элмаджиян, Арутюн Йогуралашян и Геворг Туркеджян; Барсег Мутафян; Лазарь Маисян; Акоп Казарян; Ованес Зейтунцян; Ованес Тавитя; отец Гевонд Гемджиян; и Саркис Тулумджиян. Во время четвертого этапа казней, состоявшегося 2 сентября, шесть мужчин были повешены: учитель Ваган Куюмжиян; Акоп Урзанджиян; учитель Ованес Бояджян; Акоп Балукчян; Карапет Узуногланян и учиитель Акоп Есаян. 17 сентября был повешен д-р Сурен Ншанян; 26 сентября — адвокаты Каракет Ташджян и Мартирос Кундакджиян, а также владелец предприятия по производству спичек Саркис Атмачян. 28 ноября пришла очередь учителя Акопа Берберяна и Саага Кайзерляна из Румдыгына. Во время последней волны казней, которая состоялась 16 декабря 1915 г. погибли шесть армян из деревни Эверек: купец Мигран Кузян; архитектор Левон Варжапетян; мясник Седрак Чечедженян; фермер Саркис Карагозян; ювелиры Мисак Баханян и Гарник Шамшян[3363].

К концу сентября военный суд в Кайсери приговорил к смерти еще 1095 человек, из которых 857 были казнены в тот же период[3364]. Ночью 21 июня 1915 г. двадцать четыре осужденных были отправлены в Диарбекир через Гемерек; ночью 11 июля восемьдесят три осужденных отправились в Алеппо через Нигде и Сивас; 12 июля четырнадцать мужчин были отправлены в Алеппо через Азизе; 13 июля сорок шесть мужчин — в Чорум через Эркилет; 17 июля шестеро — в Диарбекир через Гемерек; 19 июля таким же маршрутом ушли еще тридцать шесть человек; 21 июля сто тридцать четыре осужденных были отправлены в Алеппо через Эльбистан; 22 июля пятьдесят четыре — в Алеппо через Азизе. В этот же день вторая группа в количестве двадцати восьми человек ушла в Алеппо через Сивас; 23 июля двадцать один и 26 июля двадцать два человека — в Алеппо через Азизе; 27 июля семьдесят три — в Диарбекир через Сивас; 28 июля восемь — в Алеппо через Азизе. В августе 4 числа двадцать два осужденных отправились в Алеппо через Сивас; 15 августа пятеро — в Диарбекир через Гемерек. В Алеппо через Севизлихан отправились три отряда: 25 августа одиннадцать человек, 26 августа — восемь и 28 августа — сто тридцать. В сентябре изгнания продолжились. Так, в Алеппо через Диарбекир были отправлены тридцать мужчин 4 сентября и четверо 7 сентября. В Диарбекир через Азизе 8 сентября отправились четверо мужчин; 15 сентября еще четверо в Алеппо через Диарбекир; 24 сентября — двадцать один в Алеппо через Нигде. Наконец, 5 октября шестьсот двадцать заключенных отправили в Азизе через Гамиде. В числе этих заключенных были молодые люди в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет, большинство из них католики или протестанты, работавшие в трудовых батальонах. Их вели в долину Каядиби, находящуюся между деревнями Гемерек и Шаркышла, где должны были убить. В этом же месте были убиты все мужчины, осужденные в Кайсери[3365]. Немецкий министр Ганс Бауернфейнд, проезжая через Гемерек 18 августа, встретил на пути девятьсот рабочих из Кайсери, работавших в трудовых батальонах. «Большинство из них были купцами», остальные четыре или пять сотен «пришли из города Нигде, как и те, кто накануне пришел из Кайсери»[3366]. Мы не знаем, что случилось с этими мужчинами, вероятно, они также были убиты по дороге в Сивас по приказу Муххамера, чье кратковременное вмешательство в соседнем районе мы уже описывали.

По словам американской миссионерки Теды Фелпс, мальчики старше четырнадцати лет подвергались арестам с первой половины июля. В связи с этим все чаще можно было наблюдать, как небольшие караваны отправляются каждую ночь без лишних церемоний[3367].

Мануэл Мкрян, врач из деревни Эверек, отмечает, что три сотни армян, находившихся в качестве обвиняемых, в мае 1915 г. держали в гражданской тюрьме в Кайсери, где они подвергались самым жестоким формам пыток. Вызванный в военную тюрьму для оказания помощи серьезно раненному человеку, он обнаружил, что лидер партии Гнчак Мурад (Амбарцум Бояджян) также находился в этой тюрьме, куда он был переведен из Аяша наряду с другими активистами партии, которых власти держали в отдельных тюремных камерах[3368]. Гюбгюб-заде Сурея-бей, капитан жандармерии и глава отрядов чете и «Специальной организации» в Кайсери, осуществлял надзор за проведением пыток при содействии Кучука Казым-бея и его 165 чете; Али Гариб-бея, депутата парламента из Кайсери; Катиб-заде Нуха; и Джамиз Имам-заде Решида[3369]. Как только представители армянской элиты были осуждены и уничтожены, начальник полиции Мехмед Зеки-бей и мутесариф Кайсери Ахмед Мидхат сменили направление работы военного суда. Зеки составил списки людей, которых, по его мнению, нужно было казнить. Мидхат одобрил их, а военачальник, полковник Шахабеддин отдал приказы, согласно которым осужденные должны быть депортированы и убиты. Для этой цели он связался с жандармерией и «Специальной организацией», которыми управлял Гюбгюб-заде Сурея-бей.

После трех месяцев тюрьмы и пыток, армянский архиепископ Хоеров Бехргян 26 августа был отправлен в ссылку в Урфу вместе с Петросом Гумшяном, Барсегом Табибяном, д-ром Степаном Табибяном и Барсегом Токатляном. Спустя несколько дней все пятеро мужчин были убиты вместе между Урфой и Алеппо. Помощник архиепископа отец Аристакес Тимарян, Панос Куюмджян и Акоп Балекджян были убиты 2 сентября в окрестностях Сиваса. Большинсво же армянских мужчин региона были убита в долине Канлы Дере, расположенной в ущелье, которое окаймляет вытянутую равнину Фырынджилар на юге Малатьи.

Принимая во внимание вышесказанное следует сказать, что масштабы режима, установленного КЕП в Кайсери, дают основания полагать, что лидеры партии поторопились с выбором Нури Османии как места, подходящего для осуществления действий, которые позволили бы уличить армян в многочисленных преступлениях. Так, например, один из свидетелей отмечал присутствие в Кайсери высоких особ, таких как специальный делегат партии Якуб Джемиль-бей бывший фидайи КЕП и один из военачальников «Специальной организации»[3370]; Имам-заде Омер Мумтаз-бей, депутат парламента от партии объединения; и Драч-заде Нусрулла-бей, ответственный секрерь КЕП. Три упомянутых иттихадиста пользовались поддержкой представителей местной элиты, среди которых можно назвать Гюблюб-заде Рифат-бея, председателя местного иттихадистского клуба, Ибрагима Сафа-бея, Чалык-оглу Рифат-бея, председателя муниципалитета и одного из основателей подразделения «Специальной организации» в Кайсери; Катиб-заде Нуха; Гозубоюк-заде Садета; Имам-заде Решид-бея; Талашлы-заде Шабана; Акчи Каялы Рифата; Карабей-заде Муфтафы; Джамиза Имам-заде Решид-бея; д-ра Фейзулла, городского врача; Драч-заде Самия; Накыб-заде Ахмеда; Ташчы-заде Омера; Ташчы-заде Мехмеда; Хаджыларлы Мустафы[3371].

Тот факт, что в организацию депортаций и убийств были вовлечены вышеупомянутые гражданские лица и военные чиновники, занимавшие различные посты в Кайсери, говорит о том, что решение членов партии «Единение и прогресс» поставить дело в регионе именно так, было правильным. Среди чиновников, имевших отношение к убийствам в Кайсери, были: Али Сабри-бей, «mektbci» [председатель бюро корреспонденции]; полковник Шахабеддин, командующий 15-й дивизией; полковник Сахаб; подполковник Тевфик, председательствующий судья военного суда; капитан Кучук Казым, руководитель депортаций и командующий отрядом из 165 чете; майор Луфти Гюбгюб-заде Сурея, начальник жандармерии; майор Нуреддин, который убил множество членов армянской элиты; Мехмед Зеки-бей, начальник полиции и его помощники Гиритлы Сами-бей, Черкез Ахмед Асим-бей, Бесым-бей, Йеген-оглу Мустафа и Элджи-заде Мухеддин[3372].

Как только факт уничтожения мужчин получил подтверждение, государственная машина была приведена в действие. Генеральный приказ о депортациях был обнародован в Кайсери и Таласе 8 августа 1915 г.[3373].Через пять дней депортации начались в прилегающих территориях, закончившись в Талдоне и центральных районах. Армянское имущество подвергалось конфискациям. Монастырь Святого Карапета превратился в приют для «армянских детей, принявших ислам», в то время как некоторые другие церкви (например, церковь Святого Григория) были преобразованы в мечети или военные склады. Следует сказать, что католиков и протестантов пощадили: они были выселены на окраины города, а имущество оставлено в их распоряжении[3374]. В целом примерно 20 000 человек было депортировано из Кайсери и Таласа[3375]. Караваны шли под личным наблюдением делегата КЕП Якуба Джемиль-бея по маршрутам, проходящим через города и деревни Инджесу, Девели, Нигде, Бор и Улукышла[3376]. Американская миссионерка Клара Ричмонд отмечала, что женщинам, которые соглашались принять ислам, было позволено вернуться в Кайсери и Талас; детей, обучавшихся в армянских школах, забирали оттуда и помещали в турецкие приюты, за исключением старших подростков, которых переводили в школу в Адане. Тем не менее многим школьникам удалось сбежать в горы, где они постепенно сформировали группу из двухсот детей, которых впоследствии преследовали и убивали[3377]. В конце августа и начале сентября американские миссионеры смогли спасти нескольких женщин и детей, отправив их в госпиталь в Кайсери. Однако в феврале 1916 г. власти наложили арест на американские строения, призвав последних оставшихся армян принять ислам[3378].

Выжившие, которым удалось добраться до сирийской границы, были в большинстве своем отправлены в города Хама, Дамаск, Маан, Деръа и Керек. Из мужского населения в Кайсери благодаря отречению от христианства смогли остаться только несколько врачей, среди которых д-р Абраам Гочеян и Саркис Калтакчян [3379].

Конфискации армянской собственности были поручены комиссиям по «оставленному имуществу», возглавляемым Нагыб-заде Ахмедом и Кадылы Даниш-беем. Тринадцать их соучастников — Мурад-бей, служащий бюро земельного кадастра; Абдулазиз-бей; Ташчы-заде Мехмед; Аттар-заде Камиль; Бохджели-заде Ахмед; Имам-заде Реши; Имам-оглу Али; Элекджи-оглу Хусезин; Хаджыларлы Мустафа; Ибрагим Сафа; Шейх Ибрагим-оглу Фуад; Катиб-заде Нух и Кюркджу-заде Омер Хулуси — организовали общество Birlik Cemiyeti, которое за бесценок скупало объекты армянской собственности, выставленные на продажу. Вначале они избрали председателя, а затем постепенно «выкупили» промышленные предприятия, принадлежавшие Язечяну, Мендигяну, Баляну и братьям Чамчян[3380].

В деревне, расположенной в окрестностях Таласа, жители которого были довольно состоятельными и мало интересовались политикой, тем не менее имели место серьезные противоречия между известным младотурком и главой бюро корреспонденции Кайсери Сабри-беем и мюдиром деревни Файком. Сабри было поручено убить мюдира, поскольку тот отказывался исполнять приказы, касающиеся проживающих на его территории армян. В свою очередь, Сабри обвинялся в пособничестве Якубу Джемилю, а также непосредственной организации убийств в деревнях неподалеку от Кайсери. Наконец, на его счету были убийства таких известных деятелей в Таласе и Кайсери, как Ваган Джанджян, Габриэль Куркджян, Маркар Язеджян, Ваган Кехаян и Геворг Джанджян[3381]. Помимо этого, было очевидно, что благосостояние армян в Таласе вызывало у некоторых видных жителей деревни желание завладеть их богатствами. В числе таких жителей по армянским сведениям, были Таладжли Хаджи Ахмед-эфенди; Заде Осман; Саик Мехмед; Сееддин Эвладвари Али; Мехмед Тафиль-оглу Тевфик; Али-заде-оглу Казим; председатель муниципалитета в Таласе, Али; Махмуд, сержант жандармерии; Хеким Балихин Хасан и Эли Кючюк Мехмед. Эти люди не только принимали участие в уничтожении армян в Таласе, но стали главными обладателями отобранного имущества[3382].

По словам американской миссионерки Клары Ричмонд, работавшей в американской школе в Таласе, аресты видных армянских жителей начались 13 июня в воскресенье[3383]. Первым был арестован Погос-ага. Вскоре после этого были арестованы армянские учителя американской школы. Сначала их держали под стражей в Кайсери, затем они были переведены в Гемерек и там расстреляны[3384].

В июле власти переключили свое внимание на мужчин деревни Дереванк, расположенной в двадцати минутах пути от Таласа, и других деревень долины. Однако здесь в отличие от ситуации в Кайсери приказ о депортации не был издан вплоть до 8 августа. 11 августа, накануне отправления первого конвоя армян, были освобождены католики и протестанты[3385]. Как свидетельствуют армянине источники, благодаря вмешательству д-ра Рингейта отправление первого конвоя было отложено до 18 августа. После чего армяне одного района за другим были депортированы в составе трех конвоев. Наиболее богатые семьи были высланы 18 августа; бедные (примерно 1000 мужчин, женщин и детей под надзором жандармов) — 28 августа. Наконец армяне, оставшиеся в Таласе, были отправлены в ссылку 29 августа. Наш свидетель и еще примерно десять молодых людей смогли остаться в городе, добровольно вызвавшись нести военную службу. По его словам, несколько женщин-протестанток также смогли избежать депортации, устроившись в знатные дома служанками или сиделками[3386]. Наконец следует отметить, что администрация американской средней школы для девочек в Таласе защищала своих 150 учениц вплоть до февраля 1916 г. Однако когда им предложили принять ислам и выйти замуж за турецких мужчин, те отказались и все вместе покончили с жизнью, приняв яд, «чтобы уйти от своих жестоких наставников»[3387].

В пяти часах пути от Кайсери, на южном склоне горы Аргус, в начале XX века располагался небольшой район, состоявший из семнадцати населенных пунктов, в которых проживал 19 841 армянин. Главный город казы Эверек/Девели — Эверек-Фенесе являлся фактически объединением двух деревень, которые с течением времени превратились в один населенный пункт. В 1914 г. в нем проживало 8305 армян, включая жителей небольшого селения Илиб. В настоящее время близлежащая деревня Девелу, являющаяся местом пребывания каймакама, также включена в армянскую агломерацию с центром в Эвереке. В то время агломерация делилась на четыре квартала: 1) Эверек Эрмени (1000 армянских семей); 2) Эверек Ислам или Девели (120 турецких семей); 3) Фенесе (700 армянских семей); 4) Айкостан (120 греческих семей)[3388].

Накануне войны это был процветающий город, в котором развивались различные виды промышленности, в частности производство вин и ликеров, а также разведение тутового шелкопряда, которое позволяло обеспечивать сырьем местные шелковые фабрики. Приют, созданный в 1910 г. американскими миссионерами для детей, чьи родители стали жертвами произошедшей годом ранее резни в Киликии, был закрыт в 1914 г. по приказу властей. Деревня Чомахлу, расположенная в 1,5 часа езды от Эверека, у подножия горы Аргус, в 1914 г. насчитывала 1679 жителей-армян, в основном фермеров и ремесленников из Киликии. Неподалеку от Чомахлу находилась деревня Инджесу, в которой проживало 1202 армянина, говоривших на турецком языке. В деревне Гомеди, расположенной на юго-востоке, проживало всего 273 армянина; остальные турецкогоговорящие армяне из Киликии в количестве 1115 человек жили в деревне Джуджун[3389].

Мы уже упоминали, что случайный взрыв самодельной бомбы, произошедший в Эвереке, повлек за собой волну преследований армян, главным организатором которых был новый каймакам Салих Зеки. В этом ему способствовали местные государственные служащие и члены младотурецкой элиты, как, например, Зиялы Тосун[3390]; Осман-бей, мэр Эверека, и несколько других видных деятелей, которые были материально заинтересованы в ликвидации армян: Хафиз-эфенди; Кантарджи Али; Кантарджи Мустафа; Пиринджи Мехмед Уста; Хока Абдуллах; Пурунджу Али Уста-оглу; Мехмед Тахрират; и Кантарджи Осман-эфенди[3391]. Однако главными организаторами массовых убийств и депортаций были члены местного клуба иттихадистов в Эвереке, которые для этих целей создали «секретный комитет»[3392]: председатель клуба Хаким-бей; Сулейман Вехби, одно из руководящих лиц в компании «Режи»; Муфти Хаджи-эфенди; Ангор-али Омер; Хафиз-эфенди; Хаджи Джафар Абдуллах; Мустафа-эфенди; и Стамболу Ахмед[3393].

Начало арестов пришлось на март 1915 г., когда Салих Зеки заключил под стражу нескольких представителей местной элиты, в частности политических деятелей. Затем он предъявил обвинения в «разжигании массовых беспорядков» видным жителям деревни Инджесу и арестовал председателя и священника этой деревни. Последние были подвергнуты жестоким пыткам для того, чтобы они «выдали» имена «нарушителей порядка. Приблизительно в середине мая Зеки в сопровождении отряда жандармов лично прибыл в деревню. Священник и его семья были убиты. Такая же участь постигла и жителей других домов. Их тела погрузили в тележки, перевезли в другое место и оставили на земле, разбросав вокруг них ружья и разряженные обоймы. Эта сцена должна была служить доказательством того, что в этом месте жандармы устранили банду армянских повстанцев. Вернувшись в Эверек, Салих Зеки проинформировал свое руководство о том, что ему только что пришлось подавить восстание армян в Инджесу. Он сформировал следственную комиссию и подготовил отчет[3394], после чего он продолжил систематические аресты мужчин, сопровождающиеся конфискацией оружия. Некоторые из них погибли, находясь в тюрьме и страдая от пыток; другие были отправлены в Кайсери, где предстали перед военным судом. В результате одни были приговорены к смертной казни через повешение в Кайсери вместе со своими соотечественниками, другие — «депортированы в Диарбекир», иначе говоря, убиты конвоирами практически сразу после отправления. Две группы приговоренных мужчин были убиты непосредственно в день отправления: Егия Юсуфян, Карапет Гелдерян, Аветис Вердян, Григор Мелегян, Егия Чибукджян, Карапет Шалдибян, Торос Кешишян, Ованес Казанджян и Аветис Мкртчян а также Акоп Черкезян, Акоп Калайджян, Григор Калайджян, Карапет Кебредонян, Ованес Окнаян, Мариам Джерунян и Агавни Джерунян[3395].

В июле Зеки отдал приказ о депортациях сельского населения района. По его распоряжению маршруты, по которым шли караваны, пролегали через горную местность, в результате чего люди были вынуждены избавляться от вещей, которые они взяли с собой в дорогу. В Эверек приказа о депортациях не поступало до начала августа. Однако после его получения 18 августа все население было выслано, за исключением двадцати протестантских семей, которым позволили остаться. По словам выживших, караван достиг Тарсона через шестнадцать дней. В некоторых местах местные власти заставляли армян подписывать документы, подтверждающие то, что им была оказана необходимая помощь. Как можно догадаться, эти документы были фикцией. На самом деле многие погибли от болезней и голода, хотя большинство было убито в Дер-Зоре[3396]. Из 13 000 людей, депортированных из района, примерно 600 выжили в Алеппо, а другие 400 — в Дамаске[3397]. Один из выживших говорит, что «они прекрасно знали, что турки не станут их убивать, т. к. по их же словам опасались восстания армян». В подтверждение своих слов он приводит речь, которую предположительно сказал Зеки, когда один из представителей знати в Эвереке пришел к нему с просьбой отказаться от своих планов. Доказательств того, что такая речь действительно имела место, нет. Тем не менее эта речь ясно дает понять, какая царила атмосфера среди многих находящихся у власти турок:

«Вы, армяне — народ, который не любит стоять на месте; вы энергичны и трудолюбивы. Я бы хотел, чтобы турецкий народ был таким же. Я ценю ваши качества, но какая в них польза, если они не отвечают нашим интересам. Неужели можно представить, что турки — хозяева этой земли, будут служить вам? Здесь, как и во многих других местах, я вижу, что у вас красивые дома, в то время как турки живут в лачугах; вы хорошо одеваетесь, в то время как турки ходят в лохмотьях; вы хорошо питаетесь, в то время как турки довольствуются коркой хлеба. Поэтому, коль скоро у нас есть возможность, мы хотим искоренить весь ваш народ по трем причинам: 1) из-за вашей культуры; 2) вашего богатства; 3) сотрудничества с Антантой. Да, мы поклялись уничтожить вас, но мы не хотим убивать вас быстро. У нас есть для этого достаточно времени. Мы можем подвергнуть вас пыткам, заставить вас страдать. Когда же русская армия перейдет в наступление, избавиться от вас не составит большого труда»[3398].

Политическая борьба, которая происходила между Шахабеддином, командующим 15-й дивизией в Кайсери, и каймакамом, объясняет решимость, с которой Зеки выполнял задачу по полному уничтожению армянского населения в его районе. Полковник Шахабеддин, несмотря на свою роль в военном суде в Кайсери, о которой мы уже говорили, противился возложенному на него приказу депортировать среди прочих семьи солдат и военных. В связи с этим Зеки обратился в Стамбул за получением распоряжения о высылке этих армян в Мескену, сирийскую пустыню, где большинство из них погибли[3399].

В 1914 г. город Томарза, расположенный в восточной части района Эверек, выделялся на фоне других городов за счет существующего в нем социального строя и режима управления. 4388 жителей этого города были сосредоточены в четырех кварталах, каждым из которых управляла одна из четырех «царских» семей, где власть переходила по наследству с XII или XIII века: Дедеян, Калайджян, Магакян и Тамузян. В окрестностях Томарзы находилось также семь армянских деревень: Союдлу (481 чел.), Чайриолук (100 чел.), Ташхан (750 чел.), Енидже (473 чел.), Яддибурун (227 чел.), Караджиорен (275 чел.), Мусахаджили (173 чел.), Сазак (400 чел.)[3400].

Среди тех, кто принимал участие в зверствах, учиненных в Томарзе и его окрестностях, можно назвать мюдира Али-эфенди, генерального секретаря муниципалитета города Буюка Эмина Хаджи Омера, капрала Кайсерли Али, жандармов Мехмеда, Хасана, Исмаила Исмета, Халила Чавуша, Хаджи Бекира, Ахмеда Чавуша и Сулеймана Чавуша и др. — в общей сложности 32 человека[3401]. Они проводили обыски армянских домов и арестовывали проживающих в них армян. Всего под стражу заключили более двухсот видных жителей города, которых впоследствии пытали и угрожали смертью. Двадцать человек из числа арестованных были освобождены за дачу взятки, остальные были отправлены к каймакаму Эверека. В результате, власти конфисковали семьдесят винтовок Мартини-Генри. Однако Зеки не был удовлетворен результатом. Мюдир Али был уволен, а на его должность поставлен некий Осман-эфенди, который приказал повторно обыскать все дома. В ходе этой второй операции еще 196 мужчин было арестовано и депортировано в Хаджын той же ночью. Только после уничтожения порядка четырехсот мужчин был издан приказ о депортации остальной части населения. 27 августа 1915 г. жители Томарзы были отправлены в Алеппо через Хаджын, после того как недалеко от города, в поселке Чибараз, они под надзором вышеперечисленных чиновников были лишены своих вещей[3402]. Деревни, расположенные в окрестностях, например Ташхан[3403], постигла такая же участь.

К тому времени, когда конвой прибыл в Алеппо, в живых осталось только триста человек. Их отправили дальше в Дер-Зор, Раффу и Мескену, однако до этих городов добрались совсем немногие[3404].

По словам некоторых выживших, рабочие трудового батальона, которые прокладывали телефонные линии в этом районе, также были убиты недалеко от Томарзы[3405].

Из всех людей, которые принимали участие в уничтожении армянского населения санджака Кайсери, только полковник Шакир-бей был осужден военным трибуналом Стамбула в 1920 г. Однако в конечном счете он был оправдан[3406].

Погромы и депортации в санджаке Киршехир

В санджаке Киршехир, расположенном между районами Ангоры и Кайсери, имелось всего два населенных пункта с относительно большим армянским населением: префектура Киршехир, в котором проживали 7150 человек, и главный город района Денек Маден Кескин, расположенный в северной части района, в котором проживали 2650 человек[3407].

В июне и июле в армянских домах неоднократно проводились обыски, однако властям так не удалось обнаружить следов оружия или «революционеров». Несмотря на это, они начали арестовывать молодых людей в возрасте от 15 до 17 лет. Эти люди были отправлены в военный суд в Ангору под надзором Ахмеда Чавуша, т. к. подозревались в том, что деньги, которые они собирали для бедных каждое воскресенье, на самом деле использовались в революционных целях[3408]. Однако по прибытии в Гюльхисар они были убиты. Жертвами второй операции стали четырнадцать представителей городской знати, которые были депортированы в Арпачуху, где с ними расправился Садир-бей, глава военного комиссариата Мунджур. Затем последовала новая волна арестов: 65 взрослых мужчин были взяты под стражу, а затем убиты наемниками Шакиром Реджебом и Хасаном Чавушем. Последняя группа из 135 мужчин была арестована и под стражей отведена в Гюльхисар — место, находящееся в двадцати минутах пути от города рядом с Мунджуром, где мужчины были уничтожены наемниками при содействии жителей соседних турецких деревень[3409].

В самом городе, в Киршехире, мутесариф распорядился о том, чтобы девочки и женщины были переселены в бараки, в то время как детей отвели на пустынное пале за городом, куда они шли пешком около часа, и где их оставили одних умирать от голода. Далее власти опечатали армянские дома, после чего чиновники и представители знати опустошили их, забрав все ценное и оставив все остальное комитету по оставленному имуществу. Награбленное имущество потом разделили между собой. По словам некоторых свидетелей, женщинам и девушкам, находящимся в бараках, в обмен на их жизнь предлагали сменить веру и принять ислам. Давление стало еще более сильным, когда в город пришли тысячи жителей соседних турецких деревень, чтобы «получить женщин». Однако после того как женщины и девушки отдали все свои украшения и драгоценности членам местного клуба партии «Единение и прогресс», их оставили в покое на некоторое время[3410]. Семнадцать подростков в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет, которые все еще находились в городе, по распоряжению членов местного клуба партии собрали в одном месте и также предложили им принять ислам. После жесткого отказа молодые люди были отправлены в Чаллыгедик, где с ними расправились несколько чете под предводительством Шакира Реджеба. К тому времени, когда эти операции были закончены, из армян в Киршехире остались только пять или шесть семей рабочих и несколько женщин, которые согласились принять ислам[3411].

По завершении массовых убийств в августе 1915 г. члены местного клуба партии Иттихад: Рэмзи-бей, начальник почтового отделения, Бахир-заде Зия, Мусыр-оглу Сулейман, Кара Мухаммер-бей и Осман Саиб-бей с позволения мутесарифа Хилми-бея сформировали комитет по оставленному имуществу, председателем которого стал Осман Саиб-бей, и занялись конфискацией армянского имущества[3412].

Среди государственных чиновников наиболее активное участие в массовых преступлениях принимали такие деятели, как Бурханеддин Румли, командующий батальоном Киршехира (был арестован полицией союзников 4 марта 1919 г.); Ассадуллах-бей, начальник жандармерии; Али Назми-бей, помощник государственного прокурора и председатель местного клуба партии Иттихад (был сослан на о. Мальта в 1919 г.); Хами-бей, начальник полиции; Кадир-бей, глава службы по набору и организации отрядов чете; Хилми-бей, мутесариф (также сослан на о. Мальта в 1919 г.); Али Риза, помощник начальника полиции; и помощники Ризы: Нури, Хусны Бахир-заде Зия, Исмаил Хакки, директор компании «Тобако Режи». Из числа видных жителей, которые руководили орядами чете, в убийствах армян в Киршехире участвовали: Казим, директор школы (он был впоследствии переведен в Смирну, где был назначен директором лицея), Иззет-бей, Саркичир-заде Вехби, Шакир Реджеб-бей, Хасан Чавуш, Сейфали-оглу Кара Ахмед, Молла Ахмед, Нури-заде Мехмед-ага и Асет-ага Кара Факинин Мухаррем[3413].

Когда вечером 26 августа 1915 г. в Киршехир прибыли коренной житель Таласа Ерванд Тер-Мартиросян и его военный конвой, они увидели отряд из 900 рабочих, которых чете и несколько турецких подростков собирались убить. В городе Тер-Мартиросян заметил, что «все мужское население старше двенадцати лет» было уже уничтожено, в то время как женщины и дети депортированы[3414].

В Кескине действия разворачивались по аналогичному сценарию. Каймакам Талаат-бей распределил оружие между жителями соседних деревень с тем, чтобы они также могли принимать участие в массовых убийствах. Член городского совета Борзакян, осознавший всю серьезность ситуации, поговорил с Талаат-беем, после чего дал ему крупную сумму денег, чтобы предотвратить «опасность». Неделю спустя Талаат-бей, несмотря на это, продолжил массовые аресты армян: 480 мужчин содержались под стражей в караван-сарае, пока местное население разворовывало армянские кварталы. Первый конвой в составе 130 мужчин был отправлен в дорогу под надзором капитана жандармерии Урфан-бея, по приказу которого они практически сразу были убиты недалеко от города. Вторая, третья и четвертая группы были тоже отправлены в дорогу на тех же условиях. Они были сформированы на основе списков, составленных членами местного городского совета под контролем каймакама[3415]. Кроме Талаат-бея, в состав этого совета входили: Ирфан-бей, начальник полиции; Хафиз-бей, глава военного комиссариата; Балтали-заде Нури-бей, мэр; Садик-эфенди, муфтий; Шевкет, помощник начальника полиции. Непосредственно убийства исполнялись руками чете, которые действовали по приказам Хаджиали-заде Мехмеда, Хаджиали-заде Камила, Алишан-бея и Али Риза-бея[3416]. В связи с этим, вернувшись в Кескин 2 августа, Тер-Мартиросян обнаружил, что город практически полностью очищен от армянского населения, за исключением нескольких женщин и детей. Один человек по имени Осман-эфенди, который принял его за турка и предложил пожить в его доме, рассказал ему, как он принимал участие в убийствах и похищения наиболее красивых женщин[3417].

Судьба представителей армянской элиты в Аяше

Как мы уже говорили, Аяш — это город, расположенный недалеко от железнодорожной станции в Синджане, в пятнадцати километрах от армянского городка Станоз и приблизительно в пятидесяти километрах к западу от Ангоры. Именно этот город был выбран в качестве места заключения армянской политической элиты Стамбула, которая насчитывала от 120 до 150 человек. Заключенные прибывали в Аяш в несколько этапов, после остановки в центральной тюрьме Стамбула, время пребывания в которой различалось для разных узников, Как свидетельствует один из выживших Вртанес Мардикян, он прибыл в Ангору вечером 5 мая поездом вместе с сорока другими узниками, а через два дня его перевезли в Аяш на машине[3418]. Всех заключенных держали в огромных бараках, находящихся прямо напротив резиденции, в стеснённых условиях: из-за недостатка свободного места мужчины спали по двое в кроватях, которые были расставлены одна за другой. После неоднократных просьб им разрешили покидать бараки на час или два в день и прогуливаться на свежем воздухе под надзором жандармов[3419]. Несмотря на то что эти люди были отрезаны от внешнего мира и не имели средств к существованию, Хорен Авагян, начальник станции в Синджане, сумел передать в столицу информацию о судьбе этих мужчин. Через некоторое время жители городка Станоз, до которого еще не докатилась волна убийств и депортаций, начали снабжать политических заключенных предметами первой необходимости[3420]. Хотя довольно скоро заключенные получили разрешение каждое утро отправлять двух люде, на рынок за продовольствием.

Судя по нескольким деталям, рассказанным Вртанесом Мардикяном, заключенные не утратили чувства юмора. Каждое утре начальник полиции Али Риза собственноручно будил заключенных, что служило поводом для возникновения различных комичных ситуаций. Из-за обилия прозвищ, которыми заключенные в Аяше называли друг друга, их сложно было идентифицировать, учитывая тот факт, что начальнику полиции было трудно произносить их имена (например, «Маризабад» вместо Марзбед). Каждое утро бывали ситуации, когда кому-то приходилось объяснять, что его арестовали по ошибке только потому, что его имя было похоже на имя человека, который на самом деле подлежал аресту. Это также было поводом для веселья. Так, например каждое утро Ншан Отян, которого Али Риза постоянно принимал за Ерванда Отяна, напоминал начальнику полиции, что он не тот человек и тем более он не состоит в социал-демократической партии Гнчак[3421]. Заключенные, среди которых были политики всех мастей, писатели и журналисты, жили более или менее в согласии друг с другом; совместно пели в хоре, ходили на гимнастику, проводимую юристом Шаваршем Кризяном. Д-р Аветис Накашян отмечает, что члены этой элиты, которые ранее принадлежали к враждующим политическим партиям и течениям, теперь понимали, что их судьба более не зависит от положения, которое они занимали ранее, а исключительно от их принадлежности к армянской нации. «Представителей» интернированных лиц даже отпускали на некоторое время, чтобы они могли направить письменный запрос министру внутренних дел с просьбой начать судебное разбирательство по их делу. Ситуация изменилась после того как пришли известия о повешении двадцати активистов партии Гнчак[3422]. Мурад (Амбарцум Бояджян), лидер партии, был переведен в Кайсери 11 мая для того, чтобы предстать перед военным судом. Неделей позже в Кайсери был также отправлен его товарищ Марзбед[3423]. Уже 2 июня были высланы первые шесть политических лидеров: Рубен Зартарян, Назарет Тагаварян, Гарегин Хаяг, Акнуни (К. Малумян)[3424], Арутюн Джангулян и Саркис Минасян, это ознаменовало начало уничтожения армянской элиты Стамбула. Официально эти шестеро были отправлены в Диарбекир, поскольку там они должны были предстать перед военным судом[3425]. Но на самом деле после прохождения Алеппо, где они остановились на короткое время, эти мужчины были убиты в месте под названием Кападжур, находящемся между городами Урфа и Северек. Убийства были совершены по приказу капитана Шевкета под предводительством Хаджи Теллаля Хакима-оглу, известного как Хаджи Онбаши[3426], командира отряда чете «Специальной организации» в Севереке[3427].

Более того, нам известно, что Барсег Шабаз, один из гнчакских лидеров, был вызван в военный суд Мезреха/Харпута 19 июня. А также то, что армяне, которые были арестованы по ошибке или которых должны были освободить, благодаря вмешательству представителей высших кругов общества, таких как Мардикян или Накашян, не принадлежащих к какой-либо партии депутатов парламента, были все-таки освобождены[3428]. Мардикян подтвердил, что психиатр Погосян, который был позже отправлен в Алеппо в качестве городского доктора, был переведен в Чанкыры. При этом он отмечал, что, когда он покидал Аяш, там все еще находилось 53 или 54 заключенных, среди которых был поэт Сиаманто[3429]. Вскоре после этого заключенным (никто из них не выжил) сообщили, что они будут освобождены и отправлены в Ангору, откуда они смогут уехать на поезде. Однако на некотором расстоянии от древнего города Анкира, в долине Элмадагри, Арутюн Шахригян, Грач (Айк Тиракян), д-р Карапет Пашаян, Нерсес Закарян и еще порядка тридцати других узников были подвергнуты пыткам, а затем убиты отрядом наемников «Специальной организации»[3430].

В этом огромном вилайете, занимающем площадь 60 000 квадратных километров и растянувшемся вдоль побережья Черного моря, к началу Первой мировой войны еще оставались армянские поселения, в которых проживали общей численностью 13 461 человек. Зажиточные армяне вилайета содержали семнадцать церквей и восемнадцать школ, в которых обучалось около 2500 тысяч мальчиков и девочек. Большинство армянских общин вилайета были основаны армянами из Нахичевани и Еревана еще в XVII столетии[3431].

Санджак Кастамону насчитывал восемнадцать армянских общин. Их можно было встретить в главном городе казы (653 чел./140 хозяйств), г. Кадинсарай (154 чел./35 хозяйств), г. Мурурин (35 чел./6 хозяйств), г. Куречик (800 чел./130 хозяйств), г. Дадай (208 чел./40 хозяйств), г. Геризкёй (102 чел./20 хозяйств), г. Карабуйюк (238 чел./45 хозяйств), г. Деврекяну (183 чел./38 хозяйств), г. Ташкопру (1250 чел./250 хозяйств) и в окружающих деревнях Чуруш (33 чел./б хозяйств), Беленчай (95 чел./18 хозяйств), Гуджуксу (79 чел./16 хозяйств), Ирегюль (91 чел./17 хозяйств), Малакой (77 чел./14 хозяйств), Араджи (97 чел./18 хозяйств), и Юмаджик (99 чел./18 хозяйств)[3432].

Санджак Инеболу, расположенный на побережье Черного моря, насчитывал четыре армянских прихода: Инеболу (198 чел.), Дашкопру, расположенный в тридцати километрах к северо-востоку от Кастамону (1497 чел.), Эскиатфа (434 чел.) и в юго-западной части санджака г. Тося (130 чел.)[3433]. В самом южном санджаке Чанкыры проживало менее одной тысячи армян, большинство из них жили в префектуре, остальные жили в казах Кошисар и Тухтенли (129 чел.)[3434].

Иными словами, в вилайете находились только замкнутые общины, обладающие незначительным демографическим весом, расположенные в туркоговорящем регионе, отдаленном от театра военных действий. Это, вне сомнений, объясняет, почему в конце апреля 1915 г. КЕП принял решение интернировать большую часть армянской элиты Константинополя в один из городов региона, Чанкыры, расположенный в сотне километров к югу от Кастамону[3435]. Более того, Иттихад отправил в Чанкыры одного своих лидеров, Кемаля Огуза, в качестве ответственного секретаря партии, в частности, для того, чтобы наблюдать за тем, как будут приняты интернированные армяне[3436]. Он же направил в Кастамону своего инспектора Хасана Фехми, одного из виднейших пропагандистов партии[3437]. Именно Фехми дал указание вали Рашид-бею начать ликвидацию армян, проживающих в вилайете, и конечном итоге добился его отставки, когда тот отказался подчиниться его приказу[3438]. Назначение Атиф-бея, который исполнял обязанности вали Ангоры до 3 октября 1915 г., на пост вали Кастамону взамен Рашид-бея, подтверждает, если в этом вообще есть необходимость, реальные цели предводителей младотурок в регионе. Более того, по словам одного из служащих компании «Тобако Режи»[3439], своим назначением Атиф был обязан «осуществлению программы истребления армян» в Ангоре. Некоторое время при поддержке представителей юнионистов Насана Фехми и Кемаля Огуза[3440] обязанности вали исполнял генеральный секретарь вилайета (казначей) Фуад-бей. Иногда для наблюдения за депортацией политических заключенных в Кастамону прибывал специальный представитель КЕП д-р Фазиль Берки. Армянское население вилайета, однако, было истреблено еще до прибытия Атифа. Изначально Атиф рассчитывал на помощь местного клуба Иттихад в ликвидации армян Кастамону, во главе клуба в то время находились Султан-эфенди; Васфи-эфенди; Мехмед Экши-оглу, глава муниципалитета; Хасан Фахри-бей; Мустафа-эфенди, начальник полиции вилайета; Нуреддин, начальник полиции в Кастамону; и Долмашизад Кемал, член совета региона[3441]. Армяне Чанкыры избежали первой волны депортаций, выплатив Кемалю Огузу и его людям[3442] сумму в размере 460 турецких лир. Однако в начале октября, спустя неделю после того, как Атиф вступил в должность, было депортировано около двух тысяч человек, триста из них были из Кастамону Путь депортированных лиц из районов Кастамону и Чанкыры прошел по следующим городам: Чорум, Йозгат, Инчирли, Талас, Томарза, Хаждин, Османие, Хасанбейли, Ислахие и, наконец, Мескен, Дер-Зор и Абухарар. В их рядах также оказался двадцать один политический ссыльный из Чанкыры, в том числе Ваграм Астурийский, Азариг, Ерванд Чавушян и Хачатур Хачатрия[3443]. Клара Ричмонд подтверждает, что в октябре 1915 г. они миновали Талас[3444].

Судьба армянской интеллектуальной элиты в Чанкыры

Вне сомнений, именно судьба, выпавшая на долю полторы сотни представителей армянской знати, сосланной в Чанкыры, стала поворотной точкой в событиях, произошедших в вилайете. Ранее мы отмечали, что эти представители интеллигенции находились под домашним арестом в отличие от политических заключенных Аяша, которые содержались в бараках[3445]. Каждый такой заключенный должен был самостоятельно обеспечивать себя, а также платить за жилье, сдаваемое местными домовладельцами. Несколько свидетелей отмечают, что узники образовывали группы, основанные на личных симпатиях, каждый человек играл определенную роль в таких восстановленных хозяйствах. После короткой остановки в Чанкыры 11 мая восемь человек получили разрешение возвратиться в Стамбул, среди них были д-р Ваграм Торкомян, журналист Бюзанд Кетчуян, музыковед Комитас Вардапет, фармацевт Акоп Наргеледжян, журналист Ерванд Толайян, министр Керопян, д-р Мисак Джевахирджян и дантист Зарех Партизпанян[3446]. Вскоре после этого вернуться в столицу было разрешено еще одной группе, включающей в себя около двадцати человек[3447]. В различных источниках даются различные толкования причин того, почему были отпущены эти люди. Например, в случае Комитаса или Торкомяна, утверждается, что за них заступились дипломатические или придворные круги. Возможно, также, что после того как органы КЕП или министр внутренних дел изучили вопрос, ими был сделан вывод о поспешности их включения в списки запрещенных лиц. Армянские источники утверждают, что пересмотр дел интернированных в Чанкыры был поручен члену Центрального комитета юнионистов Исмаилу Джанболату[3448]; возможно, именно он позволил вернутся в Стамбул тем армянам, кого он посчитал наименее опасными. Стоит также отметить, что один из задержанных, Степан Татарян в начале июля был отправлен в Кайсери, чтобы предстать перед судом, в тот же период, еще четверым было разрешено вернутся из Аяша — д-ру Погосяну, Мелкону Гиулесаряну, Онику Магазаджяну и Жирари (Онику Голнагдаряну) — возможно, потому, что они не имели никакого отношения к политическим заключенным[3449].

После того как были сделаны эти поправки, было принято решение о начав ликвидации оставшихся депортированных лиц. По словам одного из выживших армян, первая группа тех, кто был сослан в Чанкыры, состоящая из пятидесяти шести человек, 11 или 18 июля 1915 г. была выслана из города, а вскоре после этого все до одного были убиты[3450]. Вторая группа представителей интеллигенции выдвинулась в путь 19 августа. В этой группе среди остальных были Баруйр Арзуманян, д-р Степан Мискджан, фармацевт Григор Мискджан, Григор Есаян, Тер-Габриелян (Шахнур); преподаватель и писатель Мигран Табакян, фармацевт Акоп Терзян; Арутюн Калфаян; журналист Арам Антонян; Мигран, Левон, и Геворг Каекджяны; фармацевт Асатур Арсенян; переводчик русского консульства Момджан и Парунаг Сарухан[3451]. О судьбе второй группы депортированных известно гораздо больше, это связано с тем, что в то время как ни один представитель первой группы не выжил, среди второй группы в живых осталось двое. Благодаря этому нам известно, что эти люди были препровождены в тюрьму Ангоры с 20 по 24 августа, а также то, что вечером 24 августа все они, кроме Антоняна, сломавшего ногу и отправленного в госпиталь Ангоры, были отправлены в путь и убиты несколько дней спустя на подходе к Йозгату[3452].

Похоже, для пяти человек, среди которых были врач и писатель Рубен Севак (Чилингириан) и поэт Даниел Варужан, была уготована особая судьба. Эти двое были высланы посоле того, как вторая группа депортированных была отправлена и убита 26 августа двадцатью чете в шести часах от Чанкыры, возле хана Туней[3453]. К тому времени, когда Атиф-бей в начале октября был назначен вали Кастамону, в Чанкыры оставалось только тридцать семь интернированных[3454]. Среди них был и Диран Келекян, чья ситуация была особой. Официально Келекяну было разрешено покинуть Чанкыры, однако он не мог въехать в Стамбул. Будучи близким другом Атифа, Келекян воспользовался его назначением и попросил разрешения поселиться в Смирне[3455]. По словам одного из служащих компании «Тобако Режи» Мехмеда Неджиба, именно Атиф принял решение о высылке и убийстве этого профессора из Мулкийе[3456]. Однако Арам Антонян утверждает, что Атиф не причастен к убийству Келекяна. Он сообщает, что начальник жандармерии Нуреддин и пять его человек пришли в дом Келекяна в Чанкыры с обыском, затем арестовали его и ночью 20 октября выслали, официально для того, чтобы он предстал перед судом в Чоруме. По свидетельствам капитана военно-морского флота Мустафы Этхема и его сослуживца из числа работников госпиталя № 2, фармацевта Арутюна Беширяна, Диран Келекян был убит той ночью в восемь часов на дороге между Йозгатом и Кайсери, рядом с мостом Чокгез через реку Кызыл-Ирмак[3457]. Возможно, приказ о его убийстве пришел из Стамбула.

Главные виновники депортации в Чанкыры

Среди тех, кто более всего причастен к насилию в отношении армян санджака Чанкыры, помимо Кемаля Огуза, ответственного секретаря КЕП, следует подчеркнуть роль, которую играли муфтий Атта-эфенди, президент местного клуба иттихадистов; глава муниципалитета Сурури; член городского совета курдских жителей Хасан-эфенди; Паланчи-заде Хаджи Шакир; Долмачи-заде Кемал; Чинчирчи-заде Измаил; Абдулла-эфенди; Ачиефе-заде Измаил; Али-эфенди; начальник жандармерии Нуреддин-бей и Манасебечи Рифат. Среди знати, воспользовавшейся членством в комитете, ответственном за «покинутое имущество», для того чтобы обогатить себя, были Сари Ясеф-оглу Ясеф, Иззет-эфенди, Юзбаши-заде Хамди, Халвач-оглы Джавад, Хаси-эфенди-заде, Хаси Измаил-эфенди, Теллал Ахмед и Семерчи Дживичи Мехмед Уста. Глава санджака Шюкрю-бей; имам Абдулрахим; муэдзин Хафиз Ахмед; а также государственные служащие Салих-эфенди, Мехмед Фахри и Салих Сабри также принимали участие в разделе имущества армян. Среди военных и служащих жандармерии командир жандармерии Бинбаши Лютфи; глава Военного комиссариата Изет; начальник полиции Ремзи и его помощники Вехиб и Фехми вместе со своими подчиненными сержантом Хусни, сержантом Салихом, сержантом Сулейманом и Луфти Шюкрю руководили депортацией и отдельными массовыми убийствами. Местные операции «Специальной организации» находились под контролем Османа Талаата, юриста; Омер-оглы Зеки; бывшего главы санджака Ширри-бея; наемника Арабачи Имайла и Али, убившего Рубена Севака (Чилингириана)[3458].

После окончания военных действий только Кемал Огуз понес ответственность за свои действия. Военный суд Стамбула приступил к рассмотрению его дела в декабре 1919 г. Он, в частности, был обвинен в «совершении серьезных злоупотреблений, связанных с обеспечением поставок»[3459]. На сессии суда, состоявшейся 3 февраля 1920 г., он отрицал «любую свою причастность к армянскому вопросу». Однако один из свидетелей, указав на значительное влияние, которое обвиняемый оказывал на государственных служащих, рассказал о том, как он вместе с исполняющим обязанности вали и командиром жандармерии принял несколько сотен фунтов золота от армянского населения в обмен на обещание не депортировать их, что не помешало ему, продолжат свидетель, депортировать всех армян из Чанкыры. Все они были убиты неподалеку от хана Туни[3460]. Огуз был признан виновным и приговорен к пяти годам каторжных работ однако ему было разрешено остаться в госпитале Гюмюшсу[3461].

Погромы и депортации в санджаке Болу

В 1914 г. численность армянского поселения в Болу едва достигала 1220 человек. Благодаря выгодному географическому положению города на основном пути через Малую Азию его жители вели прибыльную торговлю. В Дузче, городе, находящемся к северо-западу от Болу, армянское население составляло 392 человека; в Девереке, расположенном в пятидесяти километрах дальше на восток, насчитывалось 670 армян; армянская община приморского города Зонгулдак состояла из 512 членов, и, наконец, в Бартине проживало 420 армян[3462].

Уничтожение людей прикрывалось судебными процессами. В Болу была создана «следственная комиссия», возглавляемая неким Мехмедом Али-беем. Ее главным членом был начальник полиции Иззет-бей, именно он нес ответственность за обыски и аресты. Военный суд под председательством судьи Сопаки Мехмеда отвечал за вынесение приговоров обвиняемым, его деятельность находилась под контролем д-ра Ахмеда Мидхата, начальника полиции Константинополя, который был отправлен в Болу для руководства депортацией 24 сентября и уничтожением армянского населения санждака, ему также помогали в этом член общего районного совета Сурайя-эфенди, депутат парламента из Болу Хабиббе Ибрагим-бей (участвовавший в погромах г г. Адана в 1909 г.) и Тахир-бей, оба — лидеры эскадрона наемников, в рядах которого в частности, числились Нафиз Али, Сад Мехмед, Ростачи Нури и жандарм Канчарс Эмин[3463].

Один из выживших армян, удерживаемый в тюрьме Болу до конца судебного процесса 23 января 1916 г., сообщает, что некоторые из подсудимых были обвинены в участии в Армянском обществе взаимопомощи и приговорены к каторжным работам, остальные же были приговорены к смерти по столь же незначительным обвинениям. Он отмечает к примеру, расстрел Сирагана Папазяна уроженца Адабазара, и Алексана Арутюняна 28 сентября/11 октября 1915 г.; Степана Ахтзайна, Ншана Маркаряна, Мкртича Партевяна, Саркиса Лазяна, Гарегина Папеляна и Стефания (грека) 21 декабря/3 янвасря 1915 г.; отца Корюна из Адабазара, Саркиса Козайяна, Ованеса Козайяна, Назарета Ташджяна, Миграна Ташджяна, Карапета Хастзяна, Миграна Киремиджяна и других 28 декабря 1915 г./10 января 1916 г.; Петроса Генджяна, Погоса, Ованеса Мурадяна, Хачика Мартиросяна и Амбарцума Чеяна 21 марта/3 апреля 1916 г.; и 3/16 октября 1916 г. Сирагяна Стамболцяна, Армаша, Акопа Биджояна, Кангала, Искандера Туманяна и Карапета Зеняна[3464].

По другим сведениям, начальник полиции Иззет-бей сыграл ключевую роль в фабрикациях обвинений, подбрасывая «запрещенные предметы: оружие, бомбы и т. д., а также английские, французские и российские флаги» в дома армян. Предполагается также, что он созвал армянскую знать в префектуру, где все ее представители были арестованы и переданы наемникам[3465]. Возможно, именно начальство Иззета в Стамбуле требовало фабрикации ложных обвинений для оправдания приказа о депортации, исполнение которого было доверено Ахмеду Мидхату. Тот же источник утверждает, что понедельники были «праздничными днями для турок, потому что понедельники были днями повешений». На площади, где находилось правительство, была сооружена виселица, которая собирала вокруг себя «толпу, переполненную зловещей радостью». Многие армянские дети были «взяты на воспитание» турецкими семьями, а молодые армянские женщины «были заключены в гаремы»[3466].

Погромы и депортации в санджаке Синоп

В Синопе, занимающем лесистый полуостров, в 1914 г. располагалось три армянских поселения: в Куйлучи, Алисейлике и Гольдаге, общей численностью населения в них 1125 человек. В Герзе, расположенном на побережье Черного моря, проживал 491 армянин. Однако наиболее густонаселенные армянами районы санджака находились в центре, в Бойабаде и окружающих деревнях: общая численность армянского населения в них составляла 3650 человек[3467]. Именно Бойабад и был первой целью Атифа. Сразу же после своего назначения в начале октября 1915 г. он отдал приказ об аресте восьмисот человек, которых поместили в мечеть. Некоторые из них были отправлены в Ангору, официально для того, чтобы предстать перед судом; однако они исчезли на пути к ней[3468]. Остальное население было депортировано через Чанкыры, находящиеся там заключенные из Стамбула видели их проходящими через город в середине октября. Скорее всего они были убиты на подступах к Йозгату, как и многие другие депортированные из прибрежных районов[3469].

До нас не дошло никаких свидетельств о судьбе армян Синопа и Бартина. Известно, однако, что оставшееся население этих двух мест было депортировано через Сивас[3470] и пережило ад Фырынджилара.

Ранее мы обсуждали обстоятельства, окружающие аресты армянской знати столицы Османской империи, а также ухудшение ситуации, вызванное судебным процессом над гнчаковцами, прошедшем в мае — июне 1915 г.[3471] Официальные заявления правительства и кампании в печати, организованные тем же правительством с целью создания образа армян как «изменников», несомненно, были призваны убедить общественность в необходимости происходящего и будущего насилия.

К началу мая 1915 г. из всей армянской знати Константинополя в столице оставались только две значительные фигуры: депутаты парламента Григор Зограб и Вардгес Серингулян. Однако их вмешательство совместно с министром внутренних дел и великим визирем не принесло ожидаемых результатов; напротив, похоже, им удалось убедить двоих армян в реальных намерениях младотурецкой власти. Окружение обоих — и Зограба, и Серингуляна — уговаривало их покинуть страну, однако оба они реагировали на такие советы почти одинаково, отказываясь даже думать об отъезде. 18 мая в разговоре с Мартином Акопяном, одним из влиятельных лиц, предложившим ему помощь в отъезде, Зограб сказал: «На кого ты хочешь чтобы я оставил этих людей, без лидера или предводителя? Я не хочу покидать эту страну, это мой долг — оставаться на передовой до конца»[3472]. 27 мая был опубликован временный закон о депортации, до патриархата стали доходить слухи о массовых убийствах в провинциях, что не оставило сомнений о реальных намерениях младотурок. В ходе весьма бурного разговора между Талаатом и генеральным секретарем КЕП Мидхатом Шюкрю, состоявшемся 1 июня, Зограб потребовал объяснений тем преступлениям, что совершались против армян восточных провинций. Он указал министру внутренних дел на то, что рано или поздно тому придется расплачиваться за свои действия и, когда этот день придет, он не сможет «оправдать свои преступления». Уверенный в себе Талаат ответил, что не видит того, кто мог бы потребовать у него отчета о его действиях. Тогда армянский адвокат сказал: «Я могу сделать это, будучи депутатом парламента»[3473]. На следующий день Зограб, сенатор Зарех Дилбер, депутат парламента Петрос Аладжян и недавно ушедший в отставку министр Оскан Мардикян встретились в «Маленьком клубе»; целью встречи этих людей приближенных к младотурецкой власти, была оценка ситуации[3474]. Есть все причины полагать, что эти люди, лучше других знавшие политические нравы лидеров КЕП, пришли к выводу о том, что программа ликвидации армянского населения была приведена в исполнение. Несмотря на это, в тот же вечер Зограб отправился в «Серкль д’Ориент», где он играл в карты с министром внутренних дел. Спустя два часа после того, как он вернулся домой, к нему в дверь постучал начальник полиции Перы Кел Осман; он обыскал квартиру Зограба, конфисковал его личные бумаги и затем попросил его следовав ним. В то же самое время в своем доме был арестован и Варткес[3475]. После короткого пребывания в полицейском управлении Галатасарая обоих армян на лодке под конвоем отправили на железнодорожную станцию Хайдарпаша[3476]. Официально они направлялись в Диарбекир, чтобы предстать перед судом. Они были убиты знаменитым Черкезом Ахмедом[3477], который возглавил группу черкесских наемников[3478], 19 июля на пути к Диарбекиру, вскоре после того, как они покинули Урфу

Невыполнимые обещания патриарха Завена

Как говорит об этом сам патриарх, после депортации Зограба и Варткеса он оказался совершенно изолированным на политической сцене Стамбула[3479]. На многочисленные запросы (takrir), которые патриархат направлял правительству начиная с конца апреля 1915 г., министр юстиции неизменно давал один и тот же устный ответ, доводимый до главного секретаря Армянского патриархата Камера Шириняна. По словам министра юстиции, устав патриархата не наделял его правом на «подобные политические» запросы[3480]. Из всех дипломатов, находящихся в Стамбуле, чаще всего с патриархом Завеном виделся д-р Мордтманн, служивший переводчиком при германском посольстве и отвечавшим за все армянские вопросы там; похоже, что он весьма проникся настроениями, царящими в армянских кругах[3481]. Его посещение армянского прелатства 10 июня 1915 г. имело особую важность прежде всего потому, что оно состоялось вскоре подле высылки Зограба и Варткеса — то есть как раз в тот момент, когда власти приняли решение полностью перекрыть все каналы диалога с армянской элитой. Кроме того, это посещение совпало с прибытием в Стамбул в начале июня д-ра Иоганнеса Лепсиуса[3482], что позволило патриарху надеяться на то, что немцы занимают несколько менее враждебную позицию по отношению к армянам или, возможно, готовы даже вступиться за них. Вероятно, для того чтобы развеять опасения патриарха, Мордтманн предположил, что депортация армянского населения Эрзурума «на юг, подальше от линии фронта», начавшаяся 1 мая, была необходимой и желательной мерой в сложившейся на фронте военной ситуации. «Информация», которой он располагал в отношении следственной комиссии, направленной в Зейтун с целью «оценки стоимости земли, находящейся в собственности населения города и его предместий», задачей которой якобы являлось справедливое «возмещение», скорее всего была продиктована тем же желанием успокоить страхи патриарха. Завен Егиаян, со своей стороны, указал немецкому дипломату на то, что посол Вайгенхайм заверил его в том, что никакой резни не будет, однако «то, что происходит сейчас, гораздо хуже любой резни». В действительности армянские круги столицы были в курсе событий, происходящих в провинции, до самого конца мая благодаря телеграммам, приходящим от местных прелатов. Однако этот источник информации иссяк вскоре после того, как любая телеграфная связь с провинцией была запрещена. После этого любые оценки ситуации основывались только на свидетельствах людей, прибывающих из провинций[3483]. Возможно, имея в своем распоряжении только эти обрывочные сведения, патриарх не мог оценить весь масштаб планов по ликвидации армянского населения, поэтому у него все еще оставались слабые сомнения насчет истинных намерений младотурецкого правительства. Даже обнародованная 24 мая 1915 г. правительствами стран Антанты совместная декларация, объявлявшая османское правительство ответственным за «преступления против человечества», совершенные в отношении армян[3484], может рассматриваться как классический пропагандистский шаг во время военных действий. Реакция младотурецкого правительства, заключавшаяся в полном отрицании фактов резни и предъявлении Великобритании и России обвинений в подстрекательстве армян к мятежу, перешла в настоящую антиармянскую кампанию. Более того, позже патриарх Завен признал, что во время его разговора с Лепсиусом, состоявшегося в середине июня, он все еще имел весьма слабое представление о событиях в провинции; он смог оценить весь масштаб преступлений только после того, как в августе 1915 г. в столицу прибыл его племянник Тигран, бывший на тот момент студентом Евфрат-колледжа Харпута[3485]. Именно от своего племянника патриарх узнал о том, как были арестованы и убиты многие знаменитые люди города, такие как предстоятель Бсаг Тер-Хоренян или учитель Николас Тенекеджян, о состоянии, в котором находились прибывшие с севера депортированные, или, опять же, о том, что вся дорога, идущая через Малатью, по которой его племянник и приехал в столицу, устлана телами убитых армян[3486].

После нескольких безрезультатных попыток попасть на встречу к министру внутренних дел патриарх в конце концов обратился к министру юстиции и религиозных конфессий Ибрагиму Пиризаду, который принял его 8 июля 1915 г. Другими словами, власти дали понять, что готовы слушать Завена только как духовного главу. Более того, министр изначально отказался сообщать что-либо о судьбе гражданского населения, хотя и признал факт депортаций, заявив при этом, что они проходили «в наилучших условиях, так как правительство издало соответствующие указы»[3487]. Ответ патриарха, гласивший, что «все эти меры показывают, что правительство не верит своему народу и хочет уничтожить его»[3488], свидетельствует о том, что он имел ясное представление о сложившейся ситуации. По словам Ибрагима Пиризада «все это — действия военных властей которые принимали те меры, которые считали необходимыми… В то время как империя предпринимает огромные усилия для того чтобы выжить, и проливает кровь своих подданных, следует быть осторожным и не идти ей наперекор». Ответом патриарха было указание на то, что армяне также «проливали свою кровь за отечество», в то время как их жен и детей «выслали в пустыню». Он также добавил, что понимает, что военным властям приходится использовать «в военной зоне те средства, которые они считают нужными», однако не понимает, почему они должны использовать их «везде, обрекая тем самым на смерть более миллиона людей». В конце он спросил у министра: «Почему власти наказывают женщин и детей, которые не могут быть обвинены в деятельности против правительства»?[3489] Ответ министра был составлен так, чтобы оправдать решения властей: он отметил, что они не хотели «лишать семьи своих мужчин» и поэтому избрали «коллективное переселение». Такой ответ показывает, как мало доверия могут вызывать выдвигаемые правительством оправдания. Пиризад также напомнил патриарху, что это был вопрос мер, принимаемых военными властями в свете военной необходимости, перед лицом которой они оказались[3490].

Спустя два дня, 10 июля 1915 г., патриарху была дарована аудиенция у великого визиря Саида Халима, с самого начала их разговора патриарх поведал ему все свои страхи. Обещание, данное им своим людям, говорил патриарх, вынуждает его «просить милости у правительства». Он оказался совсем один, продолжал он, и вынужден гадать, почему правительство уготовило людям такую судьбу, «почему они обречены на смерть»[3491]. Ответ Саида Халима был тем более интересен, что он позволял проследить все шаги властей, направленные против армян, начиная с реформ в восточных провинциях. Не отрицая «болезненный характер» ситуации с армянами, великий визирь в то же время подчеркивал, что вина за нее лежит на их собственных плечах, ибо они требовали реформ и «одна часть народа подняла оружие» против империи. Завен Егиаян, конечно, отверг обвинение во «всеобщем восстании», заметив, что «отчеты, направляемые в правительство, искажают факты или намеренно вводят власти в заблуждение». Он прежде всего сожалел о том, что власти наказывают «весь народ», и предположил, что они берут пример с «султана Абдул-Гамида, довольствуясь уничижением всех мужчин»[3492]. Халим отрицал, что правительство поставило перед собой задачу уничтожить все армянское население», но признал, «что в связи с отсутствием транспорта, muhaciret[миграция] оказалась трудноосуществимой». Оставшаяся часть их беседы, описанная в воспоминаниях патриарха, показывает нам прелата, безнадежно пытающегося убедить власти отказаться от идеи депортации армянского населения, проживающего за пределами приграничных регионов. Саид Халим, однако, поведал ему, что «правительство приняло окончательное решение» и, «что бы ни случилось, им придется покинуть родные места». В конце разговора великий визирь спросил патриарха, почему тот не направился к Талаату, давая тем самым понять, что именно Талаат был наделен властью прекратить преследования армян. «Когда я сказал ему, что он бы не принял меня, — писал Завен, — он ответил: всего этого никогда не должно было случиться»[3493].

Егиаян также обратился за помощью к президенту османского парламента Халилу [Ментеше][3494], одному из младотурецких предводителей, имевшему репутацию наименее радикального из них, поскольку, по словам Вайгенхайма, похоже, что патриарх «оставил надежду изменить к лучшему ситуацию с помощью турецкого правительства»[3495]. По свидетельствам патриарха, после объявления войны Халил принял у себя Зограба, Варткеса и Аладжяна с целью убедить их в необходимости подумать о том, что сейчас армяне будут «беззащитны». Однако после возвращения из Германии, писал патриарх, он обнаружил, что ситуация только ухудшилась, и попытался спасти Зограба и Варткеса «хотя бы тем, чтобы их отправили в Алеппо»[3496]. Как и Саид Халим, он предложил, чтобы патриарх «обсудил этот вопрос» с Талаатом, «тут же позвонив ему» и назначив с ним встречу на следующий же день, пообещав, помимо прочего, сделать все, что в его силах». 2 октября 1915 г. патриарх отправился на встречу с министром внутренних дел. В самом начале их разговора Талаат заявил, что «ответственность за ситуацию» несут сами армяне и что он знает, что они решили «ускорить революцию» и «поддержать русских», запасая с этой целью «оружие и бомбы». Он также обвинил их в том, что «они несут ответственность за то, что часть страны попала в руки к России». В ответ Егиаян отметил, что «эти вещи стали результатом действий нескольких лиц», вызвав тем самым такой резкий ответ: «Не просто нескольких, или нескольких тысяч, или даже нескольких сотен тысяч. Сегодня — одна политическая партия, завтра ей на смену придет другая. Те, кто не принадлежит к ней, должны будут к ней присоединиться[3497]. Вне сомнений, в своих словах Талаат выражал главное опасение КЕП, он видел в армянах будущую угрозу своей стране. Патриарх возразил, что, даже если все его обвинения оправданны, ничто не может оправдать ту участь, на которую власти обрекли женщин, или тот факт, что «детей отнимали у родителей и отдавали чужим людям», наказание, добавил он, должно быть «соразмерно злодеянию». На что Талаат заявил, что «ничего подобного не происходило», патриарх же, в свою очередь, возразил, что достаточным тому доказательством служит то, скольких из этих детей можно найти сейчас в столице. Министр дал обещание провести расследование этих фактов и наказать «виновных». Завен также сказал ему, что «армяне были глубоко разочарованы, видя, что этот удар судьбы исходит от того, кого они более всего почитали». Талаат заверил, что «любит армян, потому что знает, как полезны они были для страны», добавив, однако, что он «любит свою родную страну даже больше, чем армян».

После этих слов патриарх обратил внимание министра на ситуацию депортированных армян из Родосто/Текирдага; Талаат обвинил этих армян в «зверствах и жестокостях по отношению к мусульманскому населению во время болгарской оккупации», отвечая на заявление патриарха о том, что «некоторые из депортированных семей оказывали в то время финансовую помощь семьям переселенцев». Он также утверждал, что власти оказывали помощь депортированным и не оставляли молодых девушек, чтобы те «не слонялись по деревням», беззащитные и беспомощные[3498]. Министр пообещал, что правительство рассмотрит данный вопрос при условии, что патриарх не станет больше в него вмешиваться. Что касается судьбы армянского духовенства, Талаат заявил, что многие его представители, такие как, например, прелат Кайсери (суд над которым мы рассматривали ранее)[3499], были изменниками и членами политических партий[3500]. Таким образом, он ясно указал на причину того, почему духовные лидеры армян были «наказаны».

Летом и осенью 1915 г., помимо обращений к ключевым политическим лидерам младотурок, армянский патриарх искал совета у людей, приближенных к КЕП, в частности у бывшего министра почтово-телеграфной службы Оскан-бея Мардикяна. Мардикян предложил ему обратиться к исламскому шейху Мусе Казиму, убежденному члену Иттихада; Казим, однако, в помощи отказал[3501]. Патриарх также просил помощи у приближенных султана и прежде всего у его прямого наследника Юсуфа Иззеддина, сенатора Абраама-паши Ерамяна; Ерамян снял с себя всякую ответственность за происходящее, заявив, что его вмешательство не принесет никаких результатов[3502]. Среди уцелевшей армянской знати, похоже, единственным человеком, действующим на стороне патриарха, был д-р Ваграм Торкомян, который был задержан на короткое время в Чанкыры. По просьбе Завена Торкомян, будучи на то время личным врачом принца Абдулмеджида, второго в очереди на трон, отправился 22 августа 1915 г. на встречу с ним, чтобы убедить его заступиться за армян перед султаном. По словам Егиаяна, Абдулмеджид не виделся с султаном Решидом, чтобы поднять вопрос о положении армян, до 8 октября; предположительно султан пообещал ему «сделать все необходимое», сказал, что «уже неоднократно говорил с Талаатом», однако тот «оставался глух» к его просьбам[3503]. В своих мемуарах патриарх с горечью отмечает, что люди, такие как член Государственного совета Грант Асатур, откровенно игнорировал его, а Петрос Аладжян, депутат из Константинополя, бывший министр и член Иттихада избегал его и палец о палец не ударил, чтобы спасти кого-нибудь. Среди оставшихся в живых армянских депутатов только Оник Ихсан избранный от Смирны, делал попытки спасти некоторых людей, иногда это удавалось ему. Гегам Тер-Карапетян, депутат из партии Дашнакцутюн, избежавший преследования благодаря своей болезни; епископ и бывший патриарх Егише Турян; президент Армянской палаты Гайк Коджасарян; президент Политического совета д-р Григор Давтян; патриархальный викарий Ерванд Пердахджян и главный секретарь патриархата Камер Ширинян, имевший репутацию туркофила, также значительно помогли патриарху, оказав ему множество услуг[3504].

Несмотря на то что ему так и не удалось смягчить позицию младотурок, патриарх тем не менее взял на себя задачу донести до внешнего мира ту информацию, которой он располагал, о положении армян. В своих воспоминаниях он отмечает, что направлял через итальянское посольство неподписанные донесения епископу армян Болгарии Гевонду Туряну[3505]. Он получал информацию из различных источников: они включали сведения, поступавшие от одной обращенной в ислам женщины из Байбурта, молодой девушки из Зиле, похищенной турецким офицером и жившей в Стамбуле, мусульманского путешественника, пришедшего из Харпута, иностранцев, прибывающих из Эрзинджана, и так далее[3506]. Сведения, которые он поставил, показывают, что с начала осени 1915 г. патриарх был осведомлен о судьбе армян из вилайетов Эрзурума, Трапезунда, Сиваса, Мамурет уль-Азиза, Битлиса и Диарбекира, а также о судьбе солдат из трудовых батальонов, расположенных в регионах Эрзурума, Диарбекира и Харпута, как и о ситуации в Алеппо, Рас-эль-Айне и Дер-Зоре. В донесении, датированном 15 августа 1915 г., он писал о том, что число человеческих жертв уже достигло пятисот тысяч человек[3507].

Более того, патриарх также помог организовать сеть помощи депортированным, достигшим Сирии. В этой связи он утверждает, что юридический советник американского посольства Аршаг Шмавонян играл решающую роль в освобождении Комитаса, чего также добивались и иные лица, а также что именно он, помимо прочего, убедил Американский Красный Крест отправить депортированным материальную помощь. Первоначально эта материальная помощь была направлена в турецкую организацию Красного Полумесяца согласно стандартной процедуре, принятой в Красном Кресте; однако американские представители заметили, что турецкая сторона так и не передала помощь по назначению[3508]. По этой причине в Алеппо при поддержке консульств США и Германии был создан специальный комитет, в который вошли американские и немецкие миссионеры. Он служил проводником для помощи, направляемой константинопольским патриархом и американо-армянским сообществом. Известно также, что посол Моргентау ходатайствовал за депортированных, даже несмотря на то что его действия не приносили желаемого результата[3509].

Однако когда речь заходила о папском нунции Анджело Мариа Дольчи, патриарх высказывал гораздо меньшее снисхождение; он отмечал, что Дольчи был не способен получить доступ к Высокой Порте и защищать депортированных[3510]. С другой стороны, он высказывал хвалебные слова в адрес австро-венгерского посла Иоганна фон Паллавичини, с которым он смог связаться благодаря монаху-мхитаристу из Вены отцу Хорену. И хотя австрийский дипломат так и не преуспел в том, чтобы склонить власти позволить еще не депортированным армянам остаться на своих местах, улучшить положение армян в концентрационных лагерях, чтобы избежать новых депортаций, обеспечить перевод средств, предоставить возможность запрашивать материальную помощь, положить конец принудительному обращению в веру или освободить женщин и детей, удерживаемых в мусульманских семьях, он тем не менее смог оказать некоторую помощь отдельным категориям населения, особенно армянским католикам[3511].

С другой стороны, было бесспорно установлено, что немецкий посол Ганс фон Вайгенхайм, будучи единственным человеком, который, по словам армянского посла, «мог положить конец этим преступлениям», до самой своей смерти 24 октября 1915 г. почти не делал попыток помочь армянам, которых он считал «не чем иным, кроме как коварными вредителями»[3512]. Смерть этого влиятельного дипломата и назначение на смену ему графа Пола Вольф-Меттерниха, чьи взгляды, как говорили, следовали позиции высшего немецкого руководства менее жестко, придали патриарху решимости обратиться к новому послу. В своем письме Меттерниху от 23 ноября 1915 г. Егиаян в очередной раз призвал немцев заступиться за армян перед Блистательной Портой[3513]. Четыре или пять дней спустя д-р Мордтманн встретился с ним в Армянской Палате Галаты, чтобы передать ему просьбу посла получить более подробный отчет о положении армян. Два дня спустя патриарх передал в посольство первый документ, а затем следующий, озаглавленный «Уничтожение армянского населения в Турции»[3514]. Переписка Меттерниха с Берлином свидетельствует о том что немецкий посол быстро вник в армянский вопрос, встретился с некоторыми высокопоставленными младотурецкими лидерами и «серьезно обсудил уничтожение армян» с ними[3515]. Егиаян подтверждает, что в декабре 1915 г. немецкий и болгарский послы ходатайствовали перед османским правительством о««прекращении преступлений против армян». По его словам, информация, просочившаяся в западную прессу, поставила Германию в сложное положение. Немецкая социал-демократическая партия также опубликовала открытое обращение к правительству Германии вслед за статьей, появившейся газете «Volkszeitung» 11 января[3516].

К концу 1915 г. армянский патриарх, как никогда более изолированный, оставался последним законным представителем армян, все еще предпринимающим активные действия, даже несмотря на чрезвычайную ограниченность поля для своих действий

Имущество армян и сеть солидарности

По воспоминаниям Завена Егиаяна, уже в начале 1916 г. патриархат знал, что все армянские вклады, хранящиеся в османских государственных банках, будут конфискованы. 29 января политический советник принял решение немедленно перевести все средства, принадлежащие образовательным или гуманитарным учреждениям, таким как «Дпроцасер», «Азганвер», фондам «Заварян», «Огненк Сасунин» и др., на счета патриархата. Поэтому когда неделю спустя правительство направило в государственные банки запрос о состоянии счетов названных учреждений и ассоциаций, оно получило ответ, гласящий, что на счетах указанных организаций не хранится никаких средств. Опасаясь конфискации государственных облигаций и других активов, которые патриархат, приходские советы, гуманитарные организации патриархата и его священнослужители хранили в банках, Завен принял решение изъять все ценные бумаги и остальные активы и временно поместить их на хранение в американское посольство. «Образовательная ассоциация миациал» подверглась нескольким полицейским обыскам. Тогда патриарх предложил оставшимся ее членам распустить ассоциацию и передать все ее архивы в патриархат вместе с архивами ассоциации «Азганвер». Вскоре после этого Завен передал в американское посольство два полотна кисти Айвзовского вместе с архивами, содержащими планы реформ в армянских провинциях. Оставшаяся часть активов и архивов была передана, как пишет патриарх, на хранение в шведское посольство[3517].

После арестов 24 апреля и последующей депортации Варткеса из всех стамбульских дашнакских лидеров, все еще находившихся в Стамбуле, остались только Саркис Срентс, Шаварш Мисакян и Акоп Сируни, который успел скрыться и создать подпольный комитет. По свидетельствам патриархата они создали сеть солидарности, возглавляемую Ованесом Чеугиуряном, целью которой было предоставление финансовой помощи семьям депортированных партийных активистов, помогать людям, разыскиваемых полицией, бежать из города и освобождать армянских детей, удерживаемых в турецких домах. Однако переведя на имя патриархата все счета «Огненк Сасунин» или фонда «Заварян», Егиаян тем самым невольно лишил сеть главного источника средств. Когда представители комитета потребовали вернуть деньги на счет, патриарх оказался в сложнейшей ситуации: «Очевидно, — писал он — что любая попытка перевести такую сумму денег поставит патриархат в опаснейшую ситуацию; в действительности не представляется возможным провести подобную операцию втайне, мы со всех сторон окружены правительственными информаторами, не говоря о том, что некоторые из них являются сотрудниками администрации патриархата». После нескольких безрезультатных разговоров и грозного письма, отправленного комитетом, было решено, что патриархат будет направлять финансовую помощь непосредственно нуждающимся семьям на основании предварительно утвержденного списка, требуя расписки в получении[3518].

В своих воспоминаниях патриарх также касается вопроса ареста Шаварша Мисакяна, который тайно готовился к отъезду в Болгарию, чтобы увезти местные архивы дашнакской партии, переданные начальнику политического отдела (Kısım Siasi) Решад-бею для перевода. Документы эти, похоже, не содержали никаких шокирующих доказательств предполагаемой измены АРФ. Было, однако, установлено, что была обнаружена копия отправленного патриарху письма с угрозами, что вынудило власти опубликовать заявление, в котором они утверждали, помимо прочего, что «патриархат находится под каблуком у революционеров»[3519].

До нас дошло только несколько сообщений о тайных организациях армян, действующих в Стамбуле во время Первой мировой войны, среди них — отчет одного из ведущих дашнакских активистов Марзпета[3520] и воспоминания Перджуи, жены журналиста и политического активиста Саркиса Барсегяна[3521]. Сеть, к которой принадлежал Марзпет [Газарос Газаросян][3522], активно действовала на железной дороге, пересекающей Малую Азию от Стамбула до Киликии. Большую часть поддержки эта сеть получала от служащих на железной дороге людей, она насчитывала в своих рядах людей из самых разных слоев общества.

По свидетельствам автора монографии о Марзпете, душой этой сети в столице был патриарх, тогда как на другом конце железной дороги, в Мосуле, на нее работал глава полиции Мехмед-эфенди — обращенный армянин из Кхнуса[3523]. По словам Перджуи, стамбульская сеть прежде всего пыталась укрыть тех людей, которым удалось скрыться во время облавы 24 апреля и которые теперь находились в розыске. Убежища, которые они находили, чаще всего представляли собой частные дома, предпочтительно принадлежащие неармянам. Когда беглецы попадали в такие дома, обычно их скрывали под маской «турецкой женщины» или бородатого «старика». Беглецы никогда не проводили больше недели на одном месте. Примечательно, что связь внутри сети поддерживали молодые девушки, они же перевозили оружие, предназначавшееся для преследуемых активистов[3524].

Существуют также свидетельства того, что сеть получала поддержку со стороны дипломатических миссий некоторых нейтральных стран, которые щедро поставляли в сети паспорта, благодаря которым многие молодые армяне смогли покинуть страну. Неписаное правило гласило спасать в первую очередь молодых, тогда как старшие оставались там же, где и были[3525].

Еще одна сеть, состоящая из женщин, стоявших во главе семей, также пыталась помочь детям из провинций, удерживаемым в турецких семьях[3526]. Было, однако, невозможно найти и освободить тысячи мальчиков и девочек, привезенных в столицу. Поэтому сеть решила вести список домов, в которых жили такие дети, включив в него как можно больше известной информации о них. Перджуи отмечает, что после перемирия эта информация помогла многим выжившим матерям найти своих детей, а патриархат смог освободить многих сирот[3527].

Депортация армян Константинополя и его окрестностей

Армяне проживали в Константинополе едва ли не с того дня, как город захватили турки. Во времена правления турецких султанов в результате нескольких депортаций армян (в XVI столетии) или миграции (в XVII столетии) в городе образовалось шесть армянских общин. Первые переселенцы создали известные «шесть общин» [altı cernât]: Саматия, Балат, Гумгапу, Ланга, Хасантипи и Галата, каждая из них состояла из эмигрантов какого-то одного региона. На рубеже XVII века столичные предместья стали населять новые волны армян, вызванные турецко-персидскими войнами: Эдирне Капи, Топ Капи, Эюб, Бешикташ, Ортакой, Куручешме, Ушкудар и Кадикой.

По свидетельствам патриархата, в 1912 г. в Стамбуле проживала 161 000 армян без учета эмигрантов, прибывших из провинций недавно[3528]. Турецкая перепись населения 1914 г. оценила количество армян всех конфессий, проживающих в столице, в 84 093 человека[3529] — цифру, которая была значительно ниже всех известных оценок. Плотность армянского населения в сочетании с влиянием определенных кругов, а также церковной иерархией, учрежденной турецкими властителями, и составляли основу для сохранения и укрепления армянской идентичности в столице. Жизнь армянской общины была сосредоточена главным образом в сорока семи приходах[3530]. Разбросанные вдоль европейской и азиатской частей побережья Босфора накануне Первой мировой войны поселения армян имели сорок две начальные школы, десять средних школ и десяток католических и протестантских средних школ и лицеев, насчитывающие, в общем, двадцать пять тысяч учеников[3531].

Центром политической и религиозной жизни армянской общины являлся патриархат, находившийся с 1614 г. в Гумгапу, и Палата избранных депутатов, собиравшаяся в Галате. Администрация патриархата издавала еженедельную «Официальную газету», в которой публиковались протоколы заседаний Палаты, финансовые отчеты, результаты работы комиссий и итоги выборов. Другим важнейшим армянским учреждением был Национальный госпиталь Святого Спасителя в Йедикуле, один из самых современных медицинских центров в Константинополе: он занимал площадь в несколько акров и состоял из десяти строений, огромного парка, часовни, фермы, профессионального училища, школы медсестер, приюта, дома для престарелых и психиатрической лечебницы. В госпитале практиковали ведущие врачи турецкой медицины, получившие образование почти исключительно во Франции.

В самом Константинополе армяне в основном селились в южной части города, приближенной к морю, в районах Гедик Паша, Гумгапу, Йени Махале, Саматия, Нарликали, Алти Мермер, Топкапи и Сальма Гомрюк и на севере — в Балате. Вне старого города поселения армян находились в Эюбе, Баликли, Едикуле, Макрикое, Сан-Стефано и дальше на запад — Силиври. На дргой стороне Золотого Рога они размещались в Хазкое, Касим Пасе, Галате, Пере, Пангали и далее на север — в Шишли, Долаб Дери, Ферикой, Бешиктасе, Ортакой, Куру Чесми, Бебек, Румели Хисар, Боячикой, Стения Еникой, Тарабия, Бюйюк Дере и Сарийяр-Ени Махале. В азиатской части города армяне были в Бейкозе, Кандили, Кузгунчуке и Ушрударе, в кварталах Меламихе, Исадийе и Ени Махале, Кадикой. К востоку от Скютари и Алемдаге, располагалась целая «Армянская деревня» (Ermeniköy), населенная владельцами гостиниц и постоялых дворов и лесорубами. Наконец, значительные поселения армян находились на побережье Мраморного моря: в Картале, на Принцевых островах, в Проти (Кенали) и Принкипо (Буюкада). Такое сухое перечисление районов, в которых проживало армянское население Великого Константинополя, дает нам довольно слабое представление об обособленной общине со своим особым образом жизни. Объединяясь вокруг своих церквей, возглавляемые своими депутатами и духовенством, управляемые приходскими советниками, армяне держали в своих руках почти всю торговлю в городе, от носильщиков (hamal), только что прибывших из Муша, до членов правительства, происходивших из одного из древнейших аристократических родов столицы. Многие армяне были ремесленниками: в основном это были ювелиры, серебряных дел мастера, пекари, ткачи, портные, наборщики, сапожники, каменщики, кафельщики, плотники, краснодеревщики, гончары и керамисты. Армянская знать активно проявляла себя в международной торговле, мореплавании, банковском деле и промышленности, а также в свободных профессиях, таких как медицина, архитектура и право. Промышленные и торговые ежегодники дают нам хорошее представление о тех ключевых позициях, которые занимали армяне в этих областях. Интеллектуальные и художественные профессии, в свою очередь, также переживали резкий подъем с середины девятнадцатого столетия: увеличение количества школ, газет, издательств, появление профессиональных театров предлагали молодым людям, избравшим интеллектуальные профессии, новые возможности. Наконец начиная с 1850-х гг. значительно возросло число армян, занимающих высшие должности в турецком правительстве, особенно в технических, экономических и дипломатических ведомствах. Кроме того, армянские депутаты попадали в турецкий парламент и Армянскую палату из финансовых кругов, свободных профессий, высших уровней управления и прессы.

Столица Османской империи, находясь в постоянных отношениях с Европой, была, несомненно, подвержена влиянию западного образа жизни, особенно среди состоятельных и интеллектуальных кругов. Представители этих кругов почти все владели французским языком, увлекались французской культурой, носили европейскую одежду и в целом, вели образ жизни «á la franca», выражаясь бессмертными словами известного юмориста Акопа Пароняна. Они были завсегдатаями модных ресторанов Босфора и проводили свои отпуска на Островах (армяне в частности, ездили на Проти, где размещалась летняя резиденция патриарха).

Являясь центром политической и интеллектуальной жизни армян Османской империи, а также местом самого большого городского скопления армянского населения, Константинополь оказывал значительное влияние на провинции, в том числе и на население, проживающее в районе Высокого плато. Когда позволяли обстоятельства, особенно после 1908 г., политические партии размещали здесь свои представительства и печатные органы. В таких обстоятельствах и появились первые размышления о будущем армян и их развитии[3532].

Наконец 2300 армян проживало в Картале, на северо-восточном побережье Мраморного моря. В основном они занимались виноделием, особенно в Малтепе и Картале[3533].

По свидетельствам одного хорошо осведомленного армянского источника, патриарх обратился к немецкому послу, затем к епископу Дольчи и, наконец, к американскому послу, с просьбой об их вмешательстве, когда примерно 15 мая Иттихад стал готовиться к депортации армян из столицы. Похоже, однако, что Хусейн Кахид, Кара Кемал и Энвер высказались против такого решения. По свидетельствам надежных источников, приводимых Агуни, Энвер даже выступил на собрании Совета министров, где, как говорят, описал разрушительные последствия такого рода действий на западные круги столицы[3534]. Писатель Ерванд Отян, избежавший облавы 24 апреля и находящийся на полулегальном положении, отмечает в своих записях, что в мае 1915 г. в Стамбуле власти объявили мобилизацию мужчин младшего поколения, а также мужчин, которые ранее были освобождены от призыва на основании уплаты выкупа. Эти стихийные уличные наборы были призваны пополнить ряды солдат, отправляемых на Дарданеллы, где в то время велись активные боевые действия[3535].

По словам Агуни, патриархат по различным каналам «узнавал в течение часа» обо всех решениях правительства, затрагивающих армян столицы. Он также отмечает, что великий визирь Саид Халим приложил немало усилий, чтобы свести патриарха с сенатором Зарехом Дилбером для того, чтобы тот предупредил его о том, что армяне Константинополя не будут депортированы[3536]. С определенной долей уверенности можно утверждать, что острые споры о судьбе армян Стамбула бушевали как в правительстве, так и в Центральном комитете юнионистов. Отнюдь не гуманистические соображения, а скорее опасения негативных последствий открытого преследования армян в самом Константинополе говорили в пользу решения позволить как минимум части армянского населения столицы остаться в городе. Стоит также отметить, что после принятия такого решения министр внутренних дел Талаат объявил, что «все армяне, которые посредством слова или действия будут уличены в намерении создания Армении и будут считаться опасными», должны быть депортированы. Другими словами, все активные представители армянского населения должны быть уничтожены. Власти внесли в списки подлежащих депортации всех армян, прибывших из провинций для работы в столице, прежде всего мужчин. Списки дополнялись квартал за кварталом и в июне начались депортации; они затронули прежде всего низшие слои армянской элиты: юриста Тирана Ерканяна, Акопа Арджруни, Саркиса Сюни[3537]. В отличие от знати, депортированной в конце апреля, эти представители были отправлены железной дорогой в Сирию, через Конью и Бозанти.

По свидетельствам армянских источников, к депортации уроженцев провинций, проживающих в столице, был причастен Исмаил Джанболат, член Центрального комитета юнионистов, глава Департамента государственной безопасности и губернатор столицы, он также отдавал приказы об уничтожении армян, интернированных в Чанкыры[3538]. Ключевую роль в этих операциях играли начальник полиции Константинополя Бедри-бей, один из организаторов депортаций в провинциях; помощник начальника полиции Мурад-бей[3539], глава Управления поселений и эмиграции [Iskân-ı Aşâyirîn ve Muhârim Müdîriyeti] Муфизад Шюкрю-бей, являвшийся также осенью 1915 г. представителем КЕП в провинциях Аданы и Алеппо, начальник стамбульских тюрем Ибрагим-бей[3540]. На низшем уровне активную роль в проведении депортаций и организации убийств представителей армянской знати играл начальник полиции округа Баязид в Константинополе Тевфик Хади, работавший в основном в полицейской администрации[3541].

Е. Отян был арестован в своем доме в Шишли 26 августа, в тот же день был арестован историк Аршак Алпояджян. Вскоре Отян оказался в тюрьме вместе с д-ром Келеджяном, известным терапевтом, и журналистом Себухом Агуни. Несколько дней спустя их всех в сопровождении охраны отправили поездом в Конью[3542]. Похоже, что Мехмед Талаат не отказался от идеи выселить всех армян из столицы. Как бы то ни было, в сентябре 1915 г. Халил с помощью внутренней оппозиции в самом Иттихаде смог взять под свой контроль министерство иностранных дел, до этого момента оно находилось под контролем Саида Халила. Халил был одним главных противников политики ликвидации армян. Результатом этого стало то, что в период между сентябрем 1915 г. и маем 1916 г., сторонники депортации армян из столицы вели ожесточенную борьбу с противниками этой идеи. В самом правительстве борьба велась между Талаатом — с одной стороны, и Энвером и Халилом — с другой; в Центральном комитете Иттихада Талаату противостоял Назим[3543].

8 сентября 1915 г., когда многие группы были уже высланы, посол Паллавичини заметил, что «высылка армян из Константинополя зашла в тупик благодаря активным действиям американского посла, о чем свидетельствовали слухи, циркулировавшие по комитету «Единение и прогресс». Хотя члены упомянутого комитета заявляли: «Мы сделали паузу, но в конце концов мы найдем способ избавиться от всех армян»[3544]. Несколько недель спустя эти угрозы были претворены в жизнь. «По свидетельствам достоверного источника», немецкий поверенный в делах Нейрат писал, «турецкое правительство, несмотря на все свои заверения, приняло решение депортировать всех армян из Константинополя»[3545]. 7 декабря 1915 г. немецкий посол Вольф-Меттерних сообщал в Берлин, что «по информации, предоставленной начальником полиции, четыре тысячи армян были высланы из Константинополя и отправлены в Анатолию; восемьдесят тысяч армян все еще ожидали своей очереди на постепенное выселение, не говоря о тридцати тысячах армян, депортированных в течение лета и еще тридцати тысяч армян, покинувших свои места»[3546]. Эрнст фон Нахмер, репортер из Kölnische Zeitung, писал в секретном отчете, датированном 5–6 сентября 1915 г., что целью первых депортаций были уроженцы провинций, затем неженатые мужчины, а также женатые мужчины вместе с семьями; он также добавлял, что «самых безобидных людей высылали без разбора, как, например, двоих работников из моего пансионата. Они просто исчезали после того как их вызывали в местное отделение полиции… Такая свобода действий, с которой они [аресты] проводились, находит свое объяснение в присутствии послов»[3547]. Случай Ерванда Тер-Мартиросяна, уроженца Таласа, учившегося в Военной академии в Стамбуле и поступившего в вооруженные силы вместе с еще сорока молодыми армянами из провинций, наглядно демонстрирует всю сложность ситуации, в которой оказались молодые армяне. Как и его сокурсники, Тер-Мартиросян согласился сменить веру, тем самым спасая себе жизнь. Однако остальные кадеты продолжали демонстрировать открытую враждебность к сменившим веру армянам, что отражало влияние пропаганды, которая велась среди турок. Более того, каждый день вплоть до их отъезда из столицы в январе 1916 г. Тер-Мартиросян и его сокурсники были свидетелями домашних обысков, которые полиция проводила в домах армян Стамбула, а также систематических арестов молодых людей и уроженцев провинций[3548].

Помимо обитателей «Армянской деревни» в Алемдаге, расположенной за пределами Ушкудара, активнее остальных высылали также армян, проживающих в деревнях в окрестностях столицы. Судебный процесс над Бюйюкдере/Сан-Стефано, завершившийся приговором, вынесенным 24 мая 1919 г., основывался исключительно на обвинениях в финансовых нарушениях, как бы то ни было, он показывает нам, каким образом Селаникли Рефик-бей, префект Бюйюкдере, Хафиз Мехмед, лейтенант полиции Абдул Керим и Ризели Селал-эфенди «сократили срок, установленный властями для депортации немусульманского населения из Бюйюкдере и присвоили имущество депортированных»[3549]. Обвиняемые стремились показать, что они пытались «защитить жизнь и имущество депортируемых», однако в одних случаях они были приговорены к штрафам и тюремным срокам от одного до двух лет, а в других случаях оправданы. В любом случае вопрос об ущербе, понесенном депортированными армянами, никогда не поднимался[3550].

В заключение этой главы, посвященной османской столице, хотелось бы отметить, что, несмотря на человеческие и материальные потери, понесенные армянами Стамбула, около сотни тысяч из тех, кто смог остаться в столице или найти в ней убежище до тех пор, пока не закончится война, оказали неоценимую помощь выжившим депортированным, влачившим свое существование в Сирии или Месопотамии.

История армянского сообщества вилайета Эдирне берет свое начало в XVI столетии, когда знаменитый архитектор Селим призвал двести пятьдесят своих соотечественников помочь в возведении мечети султана Селима в Эдирне. На рубеже XVII столетия в Текирдаг/Родосто и Малкаре, на побережье Мраморного моря и дальше на запад в Чорлу и Силиври стали селиться армяне из районов городов Кема и Эрзинкан, пострадавшие после нескольких голодных лет, последовавших за грабежами джеляли.

Накануне войны в Эдирне, где находилась администрация одноименного вилайета, проживало восемьсот армянских семей (4536 чел.)[3551]. В основном они жили в двух районах в центральной части города — Кале Ичи и Ат Базар, а также в пригороде Кара Агач. Обитатели Кара Агача были в основном фермерами, тогда как армяне, проживающие в центральных районах города, были ремесленниками, торговцами, железнодорожными служащими или рабочими табачной фабрики[3552]. Самое крупное армянское поселение находилось в портовом городе Родосто, главном городе казы Текирдаг; около семидесяти тысяч проживавших там армян составляли половину всего населения города. Армянское сообщество Родосто, основанное в 1606 г., проживало на побережье, в юго-западной части города, в округе, а также на северо-востоке, в пригороде, известном под названием Чифтлик, чье название свидетельствовало о том, что проживающие в нем люди в основном были заняты в сельском хозяйстве. Армяне, здесь проживающие, были жестянщиками, кузнецами, ювелирами и мельниками, однако среди них были и капитаны, и даже владельцы кораблей или банкиры[3553].

В 1914 г. в г. Малгара, лежащем на северо-западе от Родосто, проживало около трех тысяч армян. Почти все они были потомкам уроженцев Пакариджа (район Кермаха), которые также поселились в 1606 г. в этом регионе[3554].

На юге, на полуострове, расположенном на небольшой возвышенности, находилась каза Галлиполи. Большую часть ее населения составляли греки, в 1914 г. там проживало всего 1190 армян[3555]. В основном они занимались торговлей и ремеслами.

В Чорлу, лежащем на пути в Константинополь, в 1914 г. проживало от 1678 до 3005 туркоговорящих армян, чьи предки пришли из Йозгата. Наконец, одна тысяча армян проживала в Силиври, самой восточной части вилайета; они слыли одними из лучших kaıykçi [моряков] на Мраморном море[3556].

На протяжении всех Балканских войн г. Эдирне, отошедший к Болгарии, а затем отвоеванный младотурками, был ареной боевых действий, которые затронули все население города. Ожесточенность, накопившаяся за время этих событий в среде мусульман, проявилась вновь осенью 1915 г., когда судьба армян Эдирне висела на волоске. Здесь распоряжение о депортации было оглашено 14 октября — гораздо позже, чем во всех остальных частях империи. Для этого была как минимум одна объективная причина. Позднее вступление Болгарии в войну на стороне Турции, возможно, вынудило младотурок отложить антиармянские операции в европейской части Турции, чтобы не сорвать переговоры о присоединении Болгарии к Турции. Более того, нота от австрийского посла от 24 октября 1915 г. гласила, что «после передачи Кара-Агача [Kara Ağaç] Болгарии все армянские семьи, проживающие там, были переселены в Анатолию»[3557]. Приказ об их выселении отдал вали Эдирне Гаджи Адил-бей [Арда][3558], юрист с Крита, депутат парламента от юнионистов в Эдирне, бывший генеральный секретарь КЕП и близкий друг Талаата, являвшийся некоторое время министром внутренних дел и бывший замешанным в киликийских событиях 1909 г.[3559] Назначение столь выдающегося деятеля КЕП на должность вали, вероятно, свидетельствовало также о большом значении, которое Иттихад придавал этому вилайету. Кроме Адил-бея, КЕП направил в Эдирне Абдулу Гани на должность ответственного секретаря и Хайрула-бея в качестве его помощника. Иттихад мог также рассчитывать на Хаси Али-бея, президента клуба юнионистов Эдирне, а также двух влиятельных младотурок из города — главу управления здравоохранения Изеддин-бея и майора Рифат-бея. Одним из военных, причастных к насильственным действиям против армян, был д-р Эртогрул-бей, военный врач, работавший в госпитале в Калайси, — он был причастен к ликвидации солдат трудовых батальонов. Среди гражданских государственных служащих к организации депортаций армян и разделу их имущества приложили руку Тевфик-бей, главный обвинитель военного трибунала, и член комитета оставленной собственности Эдрине; Шакир-эфенди, mektubci [глава бюро корреспонденции]; Эмин-бей, defterdar [казначей] вилайета и президент комитета оставленной собственности, Тевфик-эфенди, помощник начальника полиции; лейтенанты полиции Нязи-эфенди и Нури-эфенди[3560].

Оглядываясь на опыт депортаций в Анатолии, местные власти и здесь не дали армянам времени подготовиться к высылке. В ночь с 27 на 28 октября 1915 г был издан приказ о немедленной депортации, породивший волну мародерства, которой воспользовались местный клуб Иттихад, а также турецкие школы. Три сотни армянских магазинов на рынке Али-паша были полностью разрушены[3561].

Общее письменное донесение болгарского генерального консула М. Г. Серафимова и австро-венгерского консула д-а Артура Надамлензки, отправленное в посольство Австро-Венгрии в Константинополе 6 ноября 1915 г., описывает ликвидацию армян Эдирне, организованную КЕП[3562].

«Факт, — писали они, — что все происходящее является не чем иным, как реализацией тщательно спланированной программы по ликвидации христианского населения в Турции, настолько серьезен, что нижеподписавшиеся убеждены в том, что их обязанность — донести об этом заинтересованным сторонам… Новая система, учрежденная правящими кругами и устрашающая не только евреев и христиан, проживающих здесь, но и подавляющее большинство мусульманского населения, показала себя во всей своей жестокости во время депортации армян Адрианополя… Действия, которые нижеподписавшиеся могли наблюдать, свидетельствовали о намерении не просто переселить, но, очевидно, уничтожить целый народ. В ночь с 27 на 28 октября полиция вламывалась в двери состоятельных армянских семей города и приказывала им без промедления оставить свои дома, имущество и все нажитое для того, чтобы быть отправленными в неизвестном направлении. Сцены, происходившие этой и следующей ночью, не поддаются описанию. Здесь происходили вещи, которые могли допустить только люди, абсолютно лишенные разума и обладающие варварской и жестокой душой.

Женщин, прикованных к постели после вчерашних родов, поднимали из их постелей; тяжелобольных маленьких детей насильно вывозили в их колясках; наполовину парализованных стариков заставляли покинуть их дома. Маленькие девочки из городских школ, пансионатов даже не знали, что их родителей вынудили покинуть свои дома, и были навсегда разлучены со своими отцами и матерями. Несчастные не могли даже взять с собой деньги или дорогие им вещи с собой. Мужчины, которые считались достаточно состоятельными — у одного армянина нашли сундук с четырьмя тысячами турецких лир, — были вынуждены покинуть дома своих предков с несколькими пиастрами в кармане и оказаться в страшной нищете… Имущество депортированных распродавалось по смехотворно низким ценам на публичных аукционах, где турецкие покупатели имели преимущество над остальными покупателями. Так были растрачены состояния, которые по праву должны были быть сохранены.

В ту самую ночь, когда все армяне были высланы, турецкие власти устроили небольшие праздники в домах, лишенных своих хозяев: люди играли на пианино, опустошали подвалы и съедали всякие запасы, которые могли найти. Те же самые сцены повторялись и на следующий день. Абсолютно надежный источник информировал нас о том, что многие ценности и крупные суммы денег просто исчезли. Единственный путь спасения, который турки предлагали армянам, было принятие ислама! Ни одна армянская семья не пошла на это.

Вали и начальник полиции объявили, что пощадят вдов и их детей. Комитет младотурок нашел способ сделать несчастными даже этих людей. Он похищал молодых девушек и выдавал их замуж за турок. Двое дочерей Мензилджяна смогли избежать этой новой напасти только благодаря тому, что они учились в школе «Сестер Аграма» и находились под защитой консульства Австро-Венгрии. Болгарские власти делали все возможное для возвращения всех армянских семей, чьи мужья и сыновья сражались в болгарской армии. Тот факт, что детей, учащихся в турецких школах, и особенно в школах комитета заставляли смотреть, словно спектакль на то, как сотни армян, обезумевших от горя и отчаяния, покидают свои дома, по мнению нижеподписавшихся, имеет огромную важность! Он позволяет нам сделать выводы и дает нам представление о тайных намерениях, двигающих внутреннюю политику комитета младотурок, которая воспитывает дух ненависти к христианам в душах и умах детей, ненависти, которая однажды может быть обращена против бывших друзей. То, что это обстоятельство является не просто инцидентом, но частью тщательно спланированной программы, доказывается всем известным фактом, что турецких школьников заставляли во время преследований греков принимать участие в разграблении греческих поселений на городских окраинах… Здесь, в вилайете Адрианополя, почти все крупные и состоятельные торговые дома находились в руках армян на протяжении последних нескольких лет. Почти все богатые евреи, греческие банкиры и торговцы покинули вилайет после Балканской войны. С депортацией армян, работающих совместно с крупнейшими австро-венгерскими и немецкими заводами, Адрианополь покинули самые крупные торговцы, разумеется, так и не рассчитавшись со своими поставщиками, кредиторами или должниками[3563]».

Этот примечательный отчет не нуждается в комментариях. Отметим только, что депортированные армяне были отправлены пешком или поездом по маршруту Стамбул — Конья — Бозанти и оказались в конечном итоге в Сирии или Месопотамии. Последняя волна депортации прошла в ночь с 17 на 18 февраля 1916 г. по инициативе местного вали Зекерии Зихни-бея, бывшего мутесарифа Текирдага[3564]. Из города были высланы последние проживавшие в нем армяне.

Депортации в санджаке Родосто

В самом значительном поселении армян в регионе — Текирдаг/Родосто — общая численность армянского населения в котором составляла в 1914 г. около семидесяти тысяч человек, депортации предшествовало несколько тревожных событий. Мы должны вспомнить в первую очередь резню, учиненную военными в Родосто 1–3 июля 1913 г., которую стамбульские газеты быстро окрестили подавлением «восстания»[3565]. Следует вспомнить и пожар в армянском квартале, который произошел 26 августа 1914 г. в разгар всеобщей мобилизации; его причины были по меньшей мере подозрительны[3566]. Мы также не можем не упомянуть прямые угрозы, нависшие над армянским населением в это же время; они вынудили министра внутренних дел посетить порт лично в сопровождении патриаршего викария Перхаджяна, чтобы снизить существующую напряженность[3567]. По словам одного из выживших, начиная с осени 1914 г. большинство новобранцев из Родосто отправлялись в трудовые батальоны, очень немногим удалось избежать этой участи[3568]. Однако первые аресты, затронувшие городскую знать, произошли не ранее понедельника 20 сентября. Официально их целью было «наказать» людей, якобы замешанных в «оказании помощи болгарским солдатам войти в Текирдаг» во время Балканской войны. На следующий день после ареста этих мужчин вместе с их семьями поместили в поезда, следующие в Анатолию[3569]. В среду 22 сентября прокатилась вторая волна арестов, затронувшая опять же крупных предпринимателей, таких как братья Керемян, Григор Шушанян, братья Чамчян, Оваким Каранфилян, Ованес Папазян, или юриста Петроса; все они были тут же высланы[3570]. Впоследствии депортации стали более систематическими. Они продолжались до 31 октября и затронули около десяти тысяч человек, высланных по маршруту Стамбул — Конья — Бозанти — Алеппо и оказавшихся в сирийской пустыне. К 10 ноября было выслано еще три тысячи человек; разрешили остаться только семьям нескольких десятков солдат[3571]. 20 февраля 1916 г. морем в Измит была отправлена последняя группа из 120 армян, откуда ее отправили дальше в Сирию[3572].

Душой этих операций был бывший мутесариф Текирдага и временный вали Эдирне Зекерия Зихни-бей, иттихадист с черкесскими корнями и выпускник Мулкийе[3573]. Его помощниками были сотрудник эвкафа и представитель КЕП в Родосто Измаил Сидки-бей, а также два местных юниониста Ахмед Хилми-бей и Ибрагим-заде Ахмед Тевфик. Кроме того, с ним заодно действовали его помощник Казим-бей; муфтий Родосто Омер Наджи; гражданский служащий из канцелярии Мехмед-эфенди; капитан крепости Нахир-бей; глава отдела народного образования Ариф-бей; глава отдела сельского хозяйства Зийя-бей; глава отдела государственных долговых обязательств Ремзи-бей и Ферди-бей, глава компании «Тобако Режи». Среди лиц, причастных к разделу армянского имущества, стоит прежде всего назвать Сахир-бея, являвшегося президентом комитета, ответственного за «оставленное имущество»; распорядителя торгов Ибрагима Назим-бея-заде, а также членов комитета Сулейман-бея, Фуад-бея, Хаси Мехмеда и Тутунси Эюб Османа. Среди военных в проведении депортаций участвовали начальник местной бригады Натан-бей; начальник военных мастерских Хусейн-бей Бабан; начальник жандармерии Родосто Дервиш-бей и Мехмед-бей, начальник военного комиссариата. Аресты и пытки совершал также начальник полиции Родосто Тахир-бей, который отвечал за вербовку отделений «Специальной организации»; ему помогали Сулейман-бей и Али Риза-бей, служившие заместителями начальника полиции; Сандалчи Хасан-бей; Нусрет-бей; Фехми-бей, сын депутата парламента Хаси Адил-бей; юрист Хилми-бей; Хаси Норевддин; Селаникли Хаси Мехмед и Селаникли Хаси Хилми[3574].

Согласно статистике, опубликованной Армянским патриархатом, приблизительно три с половиной тысячи армян выжили в ходе депортаций[3575].

Все, что мы знаем о судьбе армян Чорлу, это то, что они также были депортированы, но гораздо позже — 15 октября 1915 г., сначала их отправили морем в Измит, а затем пешком или поездом в Бозанти и Сирию через Конью[3576]. Среди тех, кто несет главную ответственность за события в Чорлу, были, конечно, юнионисты и чете, которые также действовали в Текирдаге. Среди иттихадистов главными виновниками этих событий были Сандалчи Хасан-бей; Нурсет-бей; Рахми-бей; сын депутата парламента Али-бей; Тахир-бей; юрист Илми-бей; Фурунчи-заде Фуад; Акинчи-заде Хаси Нусреддин; Селаникли Хаси Мехмед и Селаникли Канли Илми. Среди гражданских и военных чиновников следует отметить ту роль, которую играли префект Чорлу Али Сакиб-бей: начальник жандармерии Кемал-беи; правая рука Кемаля Эсреф Хасан-бей; начальник железной дороги генерал Осман Нури-бей; судья Мехмед Несип-бей; начальник полиции Шефик-бей; президент муниципалитета Энвер-эфенди; муниципальный врач д-р Мустафа и сборщик налогов Рахим-эфенди. Комитет, распоряжавшийся «оставленным имуществом», находился в руках юриста Зохди-бея; Мехмеда Назми Халима; Ага-заде и Мехмеда Шефик Егензада[3577].

Судьба армян полуострова Галлиполи была решена в апреле 1915 г. Когда началась битва за Дарданеллы, они были временно перемещены в Бига и Лапсаки, а позже депортированы[3578].

Согласно армянскому источнику, несколько тысяч из более чем тридцати тысяч армян вилайета Эдирне избежали депортации благодаря активному вмешательству болгарских властей[3579].

Присутствие армян на Дарданеллах было довольно ограниченно, в 1914 г. здесь насчитывалось около двух с половиной тысяч армян, половина из них проживала в Чанак Кале и его окрестностях. Этот порт, долгое время служивший только укреплением, защищавшим выход к Мраморному морю, постепенно вырос и приобрел значение, привлекая ремесленников и торговцев, которые пришли из Персии в первой половине шестнадцатого столетия. На остальной части полуострова в 1914 г. армяне проживали в Эзине (население 670 чел.), Айвачик, Байрамиш (население 200 чел.), Бига (население 409 чел.) и Лапсаки[3580]. Как и в случае с армянами Галлиполи, битва за Дарданеллы стала причиной эвакуации гражданского населения всего района. Позже все армяне были депортированы в Сирию[3581].

На заре XX века армянское население вилайета Бурса составляло, согласно статистическим данным, собранным армянским патриархатом, 82 350 человек. До 1915 г. в городе Бурса, расположенном примерно в двадцати километрах от Мраморного моря у подножия горы Олимп, армянское население составляло 11 500 человек, которые в основном селились в районах Сетбаши и Эмир Султан. Городские армяне и греки составляли более одной трети населения города, которое также включало большое число мухаджиров, недавно прибывших с Балкан. Армянская колония Бурсы, основанная до XV века, значительно выросла в начале XVII века с прибытием эмигрантов, которые бежали от турецко-персидских войн.

В центре района Сетбаши процветающей армянской общине Бурсы принадлежала группа зданий, в том числе здания кафедрального собора, большого лицея и начальных школ. Основными видами экономической деятельности армян были изготовление шелковых тканей и гобеленов, огранка алмазов, а также производство изделий из золота. Их летние резиденции были расположены в пригороде Джекирге, известном своими горячими источниками и курортом. Также в окрестности города существовали две армянские деревни, Мулул и Серахкёй[3621].

По информации источника из французского военного ведомства, до войны в Бурсе функционировало сорок два станка по производству шелка, но в 1919 г. осталось только двенадцать станков ввиду «нехватки рабочей силы» и «обвала на 50 %»[3622] производства коконов шелкопряда. Это лаконичное наблюдение отражает глубокие изменения, которые Первая мировая война принесла в вилайет Бурса, где рано начались гонения против армян. К 15 апреля 1915 г. обыски уже проводились в домах местной элиты, учителя и видные деятели арестовывались под разными предлогами. К концу мая, после допроса начальником полиции вилайета Махмудом Джелаледдином и старшим судьей-следователем Мехмедом Али, около двухсот видных деятелей были отправлены в Орханели к югу от Бурсы возле Атраноса; остальные были отправлены в Бандырму для предания военно-полевому суду[3623]. По словам армянского свидетеля, местные судьи заявили: «Вы не сделали ничего плохого; однако, учитывая помехи, создаваемые вашим присутствием в Бурсе, вы будете депортированы в Атранос, где вы будете находиться в течение пятнадцати — двадцати дней». Приезд в Бурсу в начале июля юниониста Мехмедже-бея из Первого отдела Департамента государственной безопасности положил начало настоящему изгнанию армян из региона. Более того, прибытие Мехмедже, вероятно, было приурочено к приказу, направленному вали (правителю вилайета) Бурсы 5 июля 1915 г. о депортации армянского населения из азиатских областей вблизи Стамбула[3624]. В любом случае можно предположить, что иттихадистский делегат считал, что подготовительные действия, включая конфискацию оружия или систематические аресты мужского населения, не зашли достаточно далеко для того, чтобы оправдать стремление немедленно изгнать армян. В начале июля Мехмедже вызвал греческих и армянских прелатов города Бурса, Доротеоса и Паргева Даниеляна, а также некоторых видных деятелей, включая Микаэла Нештерияна, и приказал им сдать «оружие революционных комитетов» властям. Казалось бы, армяне подчинились, но не в той мере, которая могла быть достаточной для того, чтобы удовлетворить иттихадистского делегата, который продолжал арестовывать сотни людей. Их держали взаперти в здании, известном как Кирмизи Фенер, где методично подвергали пыткам[3625].

22 июля Мехмедже-бей, сопровождаемый карателями из «Специальной организации», отправился в Орханели, где около четырехсот человек содержались под стражей. На следующий день началось их уничтожение. Ежедневно в группах по сорок человек их вывозили в ущелье Каранлик Дере, где каратели расстреливали их и сжигали тела. Среди жертв было много купцов: Андраник Ганиян, Оник Балтаян, Абраам Налбандян, Акоп Капуджян, Торос Пекмезян, Гарник Пекмезян, Степан и Левон Динджюйляны, Людвиг Лутфян, Минас Кеулеян, Грант Арабян, Азнив Филибелян, Оник Филибелян, Габриэль Мичиган, отец и сын Лапатяны, Сименет Петрос Шамамян. Среди расстрелянных были также государственные чиновники и члены свободных профессий, учителя и ремесленники: Минас Финдеклян (сотрудник Банка Оттоман), Арутюн Язеян, Арутюн и Арменак Луфтяны (провизоры), Мигран Луфтян (учитель начальных классов), Артине Узунян (юрист), Степан Гисян (секретарь), Микаэл Ганджян, Саркис Мичигян (студент), Бозанд Морукян (студент), Эдуард Беязян (чиновник из Департамента государственного долга), Гарник и Карапет Пачаджяны (мясники), Арам Камбурян (секретарь), Сарим Келеджян (кузнец), Карапет Эбе-оглу секретарь) и Григор Антонян (чиновник из Департамента государственного долга)[3626].

Примерно в то же время сто человек, интернированных в тюрьму военного суда в Бандырме, включая двадцать видных деятелей из Бурсы, которые находились под стражей с конца апреля, были приговорены к смерти или различным срокам тюремного заключения. Прелат Бурсы Паргев Даниелян и Сукиас Дюлгерян были приговорены к пяти годам тюремного заключения и затем депортированы в Дер-Зор, где они умерли от тифа несколько недель спустя. Что касается приговоренных к смерти, то они были доставлены обратно в Бурсу и повешены 24 октября 1915 г.[3627]. Среди повешенных были д-р Степан Меликсетян (врач), Парунаг Айемян (провизор), Симоник Сеферян (комиссионер), Мисак Мермерян (ювелир), Мисак Тер-Керовпян, Григор Беолюкян и четверо крестьян. Они были демонстративно повешены на мосту Сетбаши, у входа в старинный армянский квартал[3628].

Приказ о депортации, который был опубликован 14 августа 1915 г., дал армянам три дня на подготовку к отъезду. Разграбления армянских домов начались еще до депортации. Первая колонна покинула Бурсу и направилась в Эскишехир 17 августа. 1800 семей покинули город в течение трех дней, и сто пятьдесят домашних хозяйств протестантов и католиков были освобождены от депортации по приказам из Стамбула[3629]. Как и все конвои депортированных, конвои из Бурсы следовали по железной дороге до Коньи и Бозанти, затем пересекали Киликию и направлялись в Алеппо; самые несчастные были отправлены в Дер-Зор[3630]. По данным армянского источника, нескольким сотням депортированных удалось уйти в подполье в регионах Коньи и Кютахьи. Большинство выживших после войны мужчин из Бурсы были из их рядов[3631].

Австро-венгерский консул Л. Трано объявил о скорой депортации армян из вилайета и создании комитета, отвечающего за «оставленное имущество» еще до 16 августа[3632]. В другом сообщении для австро-венгерского посла в Стамбуле, направленном три дня спустя, консул Трано заявил, что около 9000 человек были депортированы через Биледжик и Конью, из них более 7000 человек были погружены в двухуровневые грузовые вагоны и около 1800 человек были отправлены пешком. Консул также отметил, что комитет, ответственный за «оставленное имущество», немедленно приступил к «конфискации мануфактур и другого имущества армян»[3633]. Что касается таких «конфискаций», в своей телеграмме от 31 августа в адрес министра Буриана австро-венгерский дипломат Иоганн фон Паллавичини указывал на основании информации, представленной консулом Трано 23 августа, что «армянское имущество было захвачено членами организации «Единение и прогресс» и некоторыми другими турецкими видными деятелями» из Бурсы[3634]. Кроме того, консул Трано подробно расписал методы, используемые членами комитета, ответственного за «оставленное имущество», чтобы заполучить имущество армян еще до депортации владельцев. Сначала армяне вызывались в кабинет генерального секретаря вилайета в конак. На столе в этом кабинете возвышался мешок с деньгами. Государственный чиновник требовал от вызванного человека подписать подготовленный документ, указывающий, что он добровольно уступает свое имущество турецкому покупателю, присутствующему в кабинете, который отсчитывал содержимое кошелька и передавал ему деньги. Когда «вынужденный продавец» выходил из кабинета, его перехватывал другой чиновник, который отнимал у него деньги и клал их обратно в мешок на столе в кабинете, и так происходило со всеми вызванными[3635]. Благодаря этому исключительному документу мы можем собрать некоторое представление о методах, используемых младотурками Бурсы; и представляется разумным предположить, что такая практика сочетания формализма и цинизма широко применялась для того, чтобы прибрать к рукам имущество наиболее крупных армянских бизнесменов. Скорее всего члены КЕП не случайно направляли Мумтаз-бея в Бурсу и другие места для создания «комитетов, ответственных за оставленное имущество» с помощью двух других партийных кадров, Абдурахман-бея и Реджеп-бея, которые также приехали из столицы[3636], а также с помощью депутатов парламента Мемдух-бея и Гамид Риза-бея[3637].

В данном случае лучше, чем когда бы то ни было, можно наблюдать, с какой точностью столица организовывала операции, направляя своих делегатов контролировать тот или иной аспект общего плана депортации населения и захвата его имущества. Ответственность за политическую составляющую плана несли вали Али Осман, иттихадистский инспектор Ибрагим-бей, президент городского совета Мухтар-бей и Исмаил Ханки, командующий жандармерией. Начальник полиции Махмуд Джелаледдин-бей, иттихадистский делегат Мехмедже, судья Мехмед Али и лейтенант полиции Тефви взяли на себя ответственность за арест мужчин, допросы и пытки, которые шли рука об руку с арестами. Мумтаз-бей и его люди, как было уже отмечено, отвечали за экономические аспекты программы[3638].

Д-р Ахмед Мидхат, бывший начальник полиции Константинополя, о чьей роли в депортации из Болу уже говорилось[3639], также был делегирован КЕП в Бурсу следить за ходом операции[3640]. Это лишний раз показывает, какие предосторожности комитет младотурок предпринимал, чтобы убедиться, что ничто не будет препятствовать реализации его плана. Но такое увеличение присутствия партийных кадров в области также показывает, насколько глубоко иттихадистские лидеры были обеспокоены теми препятствиями, которые местные круги могли бы поставить на пути этого плана, особенно в силу финансовых причин. Похоже, в КЕП не доверяли членам местного иттихадистского клуба Хаджи Селиму Семерджи, Бахашу Неджипу, главе Дойче Банка Хаджи Сарли, Дефтердару Арифу, Аттару Хаджи-Сабит-бею, Хаджи Абдулла-бею, Сфаханли Хаджи Эмину, Ургалджи Абдулле, Хафизу Сабиту, Джелалу Салиху и Сфаханли Хакки, котрые по сути, первыми извлекли выгоду из ограбления имущества армян[3641].

Правительственные чиновники также кажется, воспользовались данными обстоятельствами для собственного обогащения. Кроме вали Али Осман-бея, следующие лица также участвовали в организации депортации и были в то же время основными приобретателями имущества армян: директор администрации вали Сеид-бей, мэр Ахмед Мухтар-бей, директор религиозных и благотворительных учреждений Ниязи-бей, сборщик налогов Решад-бей, судья-следователь Ахмед Хаджи-эфенди, директор лицея Сафет-эфенди, директор сельского хозяйства Гейдар-бей, генеральный секретарь мэрии Нуреддин-эфенди, глава «Табак Режи» Эдиб-бей, судьи Али Гулви и Хасан Фехми, директор образования Хулуси-бей, командующий жандармерией Исмаил Хакки, военачальник Зия-бей, офицер жандармерии Арап Фуад, начальник полиции Махмуд Джелаледдин, помощник начальника полиции Джеркез-Тевфик, полицейские Хаджи Тевфик и Хидайет Тевфик[3642].

В ходе суда над лицами, ответственными за гонения против армян, проведенного в военном суде в городе Бурса, два человека, которые получили наиболее тяжкие приговоры, — иттихадистский делегат Мехмедже-бей, который был приговорен к смерти, и иттихадистский инспектор Ибрагим-бей, который был приговорен к восьми годам тюремного заключения, были осуждены заочно. Аналогичным образом лейтенант полиции Гаджи Тевфик, полицейские Яхья и Садик Сулейман Февзи и жандарм Хасан действительно были приговорены к наказанию в виде десяти лет каторги, но были официально объявлены «лицами, скрывающимися от правосудия», в то время как лица, которые присутствовали на суде и которые были наиболее активно вовлечены в осуществление депортаций и применение насилия, были оправданы[3643]. Кроме того, доклад, подготовленный разведкой Военно-морских сил Франции в апреле 1919 г., показывает, что все указанные лица находились в городе Бурса, где они жили, не будучи выставляемыми напоказ новыми властями. Вероятно, они даже были причастны к убийствам армян, возвратившихся из изгнания, которые происходили ежедневно[3644].

Располагаясь в северной части санджака Бурса, в районе озера Изник, шесть армянских поселений в казе Базаркёй составляли крупнейшую демографическую концентрацию в регионе. В 1910 г. в регионе проживало в общей сложности 22 209 армян; их предки поселились здесь в период между 1592 и 1607 годами, прибыв из Акна, Арапкира, Балу, Харпута и Эрзурума[3645].

К северо-востоку от озера Изник располагалось поселение Керамет с 1215 жителями; в двух часах пути далее к западу лежало поселение Мец Нор Гюг, зарегистрированное в записях османской администрации как Джедик Карие с 2937 жителями-армянами, почти все из которых зарабатывали на жизнь выращиванием винограда и маслин или занимались различными ремеслами. В трех километрах к западу располагалось поселение Мичагюх/Ортакёй с тремя тысячами жителей. Большая деревня Ченгилер с пятью тысячами жителей, также располагавшаяся в близлежащих окрестностях, была известна своими шелковыми мастерскими, на которых трудились несколько сотен человек, и 500–600 колесами, приводимыми в движение паровым двигателем. До 1914 г. из деревни ежегодно экспортировалось более двух тысяч килограммов шелка-сырца в Марсель, Лион, Милан и Лондон через кооператив, основанный местными ремесленниками для обеспечения поставок и стимулирования продаж. Тысяча жителей деревни Бенли/Гюрле на юго-западном берегу озера зарабатывали на пропитание в основном рыбной ловлей. Наконец деревня Сёлёз, расположенная в двух часах пути к югу, могла похвастаться населением в четыре тысячи человек[3646]. В августе 1914 г. всеобщая мобилизация, когда юноши и молодые мужчины были призваны на фронт, очень быстро опустошила все эти армянские поселения. Вместе с тем нет никаких сведений об особых проблемах в какой-либо из указанных деревень вплоть до конца мая 1915 г., когда начались обыски домов и аресты, официальной целью которых было заставить население сдать оружие властям[3647].

Первой мишенью этих операций стало поселение Ченгилер. 4 августа 1915 г. деревню[3648] окружили две тысячи солдат и жандармов под командованием Хаджи Алаэддина, временного делегата КЕП и члена иттихадистского комитета в Базаркёй, а также Абдул Гамид-бея, военного коменданта города Бурсы, который был обвинен в проведении депортации в Ченгилер[3649]. После короткой встречи с местными видными деятелями они отправили около 1200 семей в дорогу со значительным сопровождением; при этом депортированным армянам не разрешили взять с собой их движимое имущество. Мужчины были отделены от остальной части колонны в получасе пути от деревни и убиты на берегу ручья в месте, известном как Барзудаг[3650]. Около ста мужчин были оставлены в деревне для перевозки имущества, принадлежавшего армянам, к церкви, где оно было поделено между крестьянами, солдатами и жандармами. После этого деревня была методично разграблена и затем предана огню, сто мужчин были под стражей выведены из деревни и безжалостно убиты[3651].

Жители селений Ортакёй, Мец Нор Гюх, Керамет, Сылыз и Бенли были депортированы вскоре после жителей деревни Ченгилер[3652]. Приказ о депортации жителей Мец Нор Гюх был отдан 16 августа, и жителям дали три дня для подготовки в дорогу, под присмотром мюдира Мехмеда Фахри. 19 августа эти колонны были направлены в сопровождении батальонов чете в Эскишехир, а оттуда пешком по линии Конья — Гюзанты — Алеппо[3653].

Стоит отметить, что несколько десятков молодых новобранцев из селений Ченгилер, Ортакёй и Сёлёз ушли в партизаны, когда узнали о депортации их семей, и что жители Бенли оказали некоторое сопротивление, предавая огню свои пожитки, прежде чем покинуть свои дома. По информации журналиста Себуха Агуни, в течение года армянские призывники оказывали сопротивление в предгорном районе; они обеспечивали себя продуктами питания, совершая набеги на турецкие деревни, и иногда наносили потери регулярным войскам, направляемым для их поиска. Многие из них погибли в бою на ферме в Сёлёз, где попали в окружение[3654].

Армянские источники называют имена тех, кто несет основную ответственная за зверства, совершенные в районе Базаркёй: это офицер жандармерии курд Сами-бей, бывший директор департамента государственного долга Рефик-бей, секретарь полка Тахир-эфенди, Софта-оглу Мехмед, Али-бей, Гусейин-бей, Гиридли Адыл-бей, Реджеп-оглу Салих, Уруфат, Табук Ибрагим, Халил-эфенди, Кючук Ахмед и Онбаш Муса Али[3655].

Накануне войны в районе Гемлик, лежащем к западу от района Базаркёй, на побережье недалеко от города Бурсы, располагались три армянские деревни общей численностью населения 12 100 человек. В греческом, по сути, порту Гемлик проживало менее сотни армян. Большая деревня Бейли, располагавшаяся в трех километрах к западу, была напротив, полностью армянской, и семь тысяч жителей деревни были кузнецами, животноводами, фермерами и ремесленниками, чьи предки прибыли из Агна и поселились в Бейли примерно в 1600 г. В двух километрах пути к югу располагались поселение Карсак с пятью тысячами человек армянского населения. Жители этих трех поселений были депортированы в то же время, когда и армяне из казы Базаркёй в середине августа 1915 г.[3656]

Накануне войны Мухалидж, Кирмасти и Эдрэнос/Атарнос — три района, расположенные к западу и к югу от города Бурсы, могли похвастаться общей численностью армянского населения в 8459 человек. В главном городе района Мухалидже, небольшом греческом городе с восемью тысячами жителей, проживало четыреста армян. Кроме того, также насчитывалось еще пять сельских общин, разбросанных по всему району. В густонаселенной казе Кирмасти была только одна скромная армянская община с населением около тысячи человек, которые проживали в городе, являвшемся местом пребывания администрации района. Более четырех тысяч армян, однако, проживали в трех поселениях в районе Эдрэнос к югу от Бурсы, и большинство из них были крестьянами, которые зарабатывали на жизнь выращиванием шелкопряда[3657]. В указанных трех казах депортации были проведены в августе 1915 г. местными властями, действовавшими по указаниям из Бурсы. В Кирмасти, каймакам Кямиль-эфенди, муфтий Осман-эфенди, мухтар (староста) Камбур Рейс, Айашкёйлу Мехмед-бей, Зия-эфенди, муэдзин Мехмед и Хаджи Мухарым организовали депортацию армянского населения в Эскишехир и далее по линии Конья — Позанты[3658].

Депортации в санджаке Эртугрул

В санджаке Эртугрул тринадцать армянских поселений были также основаны на рубеже XVII столетия. По данным переписи населения Османской империи, проведенной в 1914 г., общая численность армянского населения в указанных поселениях составляла 25 380 человек. Согласно статистике Константинопольского патриархата, численность армянского населения была несколько выше — 28 629 человек. В отличие от армян, проживавших в санджаках Измита и Бурсы, большинство армян округа Эртугрул были туркоязычными армянами[3659].

В 1914 г. численность населения Биледжика — города, расположенного на склоне холма на левом берегу реки Карасу и являвшегося местом пребывания мутесарифа, — составляла немногим более десяти тысяч человек, 4800 из которых были армяне, проживавшие по соседству в районе Балипаша. В основном они были заняты выращиванием шелкопряда и прядением шелка на семнадцати шелковых мануфактурах, из которых почти все принадлежали армянам.

Небольшое число армян также проживало в северной части казы: в Мекедже, на правом берегу реки Сакарьи, в Лефке в десяти километрах к югу и в Гёлбазаре или Нор Гюге, деревне с численностью армянского населения в пять сотен человек. Далее, к юго-западу, располагались деревня Гёлдай с численностью армянского населения в 2200 человек и большая деревня Деджир Ханлар с численностью армянского населения в 2500 человек. В десяти километрах дальше к востоку располагалась деревня Туркмен, заселенная, несмотря на свое название, исключительно армянами, с численностью населения в 2630 человек[3660].

В августе 1915 г. эти 13 110 человек были депортированы в течение нескольких дней. КЕП для проведения этой операции направил в Биледжик Ахмеда Мерджимек-заде в качестве ответственного секретаря; там он мог рассчитывать на поддержку Али Кемаль-бея, председателя местного иттихадистского комитета, и других влиятельных членов комитета, а именно: Фуада Мерджиме-заде, Хаджи Ахмеда и Сарафа Имама Абдуллы[3661]. Административному плану по искоренению армянского населения следовали мутесариф Джемаль-бей, каймакам казы Биледжик Теймуз-бей и Бинбаши Рифат, командующий жандармерией округа Эртугрул, который в течение некоторого времени выступал в качестве временного исполняющего обязанности каймакама[3662].

Монах-мхитарист, который был свидетелем событий, отмечает, что он находился в Биледжике 16 августа 1915 г., в день, когда видные армянские деятели и заместитель предстоятеля отец Симон были вызваны мутесарифом Джемаль-беем. Им было сказано, что они должны покинуть город в течение трех дней. Монах отмечает, что в городе было очень мало мужчин, поскольку большинство из них были мобилизованы на фронт, и что было невозможно выехать за пределы города в течение недели. Монах также отмечает, что армяне Биледжика были свидетелями следования колонн с депортированными армянами на запад в состоянии, которое дало им некоторое представление о том, что их ожидает. Как только приказ о депортации был обнародован, армяне начали продавать свою мебель соседям, которые кинулись покупать все, что могли, по крайне низким ценам. Число погромов армянских домов начало расти с 17 августа, когда жители окрестных деревень приехали за своей долей добычи[3663]. По информации монаха-мхитариста, который спасся, поскольку был католиком, 18 августа прихожане заполнили армянскую церковь, где проводилось последнее богослужение. На следующее утро все армяне Биледжика покинули город в единственной колонне, направлявшейся в Эскишехир. Школьникам было предложено оказать содействие в сносе армянского квартала. В частности, им было дано задание вынести из домов окна и двери; женщины последовали за ними в опустошенные дома. Такие погромы и разграбление армянского квартала продолжались в течении десяти дней. Избежали уничтожения лишь собор, который был преобразован в склад и дома нескольких видных армянских деятелей, которые были заняты правительственными чиновниками. Сады, окружавшие город, и армянское кладбище также подверглись разграблению[3664]. За исключением нескольких католических семей, армянское население Биледжика было полностью выдворено.

В 1914 г. в районе Енишехир, располагавшемся на обоих берегах восточной части озера Изник, насчитывалось три армянских поселения общей численностью населения 4750 человек. Двести пятьдесят армян проживали в Нор Гюг (Новое село) недалеко от Ниджеи/Изника; 2500 человек проживали в деревне Мармараджик; и, наконец, в городе Енишехир со смешанным населением, являвшемся местом пребывания администрации района, проживало более двух тысяч армян, большинство из которых зарабатывали себе на пропитание фермерством[3665].

В 1914 г., в лесистой местности, лежащей в сорока километрах к востоку от Бурсы, на полпути между Бурсой и Биледжиком, в казе Инегёль насчитывалось два армянских поселения Енидже (с населением 2000 чел.) и Джеран (с населением 2500 чел.)[3666].

В самой западной части района, в санджаке Эртугрул и казе Сёгют, до геноцида насчитывалось четыре армянских поселения, расположенных по обе стороны реки Сакарьи. На юге, в селении Чалгара, проживало девятьсот человек. На правом берегу реки располагались поселения Мураджа с населением 2600 человек, Асарджик с населением 1200 верующих и Енибазар (с населением 700 чел.). В городе Сёгюте, являвшемся местом пребывания администрации района, проживало 1472 армянина, включая горстку протестантов[3667]. Депортацией этого населения и захватом его имущества руководили младотурки из Биледжика, которые делегировали Эмина-эфенди, ответственного секретаря иттихадистского комитета, а также Мехмед-бея, депутата из Инегёля, для надзора за проведением операций. Им помогали члены местного комитета Ахмед Али-заде Али-эфенди, Садык-заде Хаджи Гусейин-эфенди, Сабри-эфенди и Тюфенкджибаши-заде Молла Юсуф. Среди правительственных чиновников — каймакам Инегёля Саид-бей, чиновник Департамента финансов Нури-эфенди, Сулейман-эфенди, директор Управления государственного долга Мустафа-эфенди и командующий местной жандармерией Осман Нури сыграли решающие роли в депортации, проведенной в августе 1915 г.[3668]

Депортация в санджаке Караси/Балыкесер

Согласно переписи патриархии, проведенной в 1913–1914 гг., в санджаке Караси насчитывалось около двадцати тысяч армян, почти все из которых проживали в районах Бандырма и Балыкесер. Поселения в этом округе, который имел тесные связи со Стамбулом и Бурсой в силу их географического положения, были основаны в начале XVII столетия[3669].

В 1914 г. в префектуре Балыкесер, известной своим производством хлопка, насчитывалось 3684 жителя армянской национальности, которые жили в районе Алифакие. В окрестностях располагались лишь две деревни, населенные армянами, — Бали Маден (с населением 480 чел.) и Бабакёй/Бурхание (с населением 320 чел.)[3670].

Располагаясь в глубине залива Кизик, город Бандырма служил портом округа Караси, и между портом и столицей пролегал пароходный маршрут. В 1914 г. здесь проживало 3450 армян, большинство из которых зарабатывало на жизнь выращиванием шелкопряда, ткачеством, вышивкой или торговлей шелком. В северной части района, в Эрдеке, на полуострове с одноименным названием община численностью в тысячу армян была основана в среде греков. Напротив Эрдека, на побережье, порт Эйдинджик включал армянскую общину численностью 1470 человек. Наконец, к югу от озера Маньяс, в окрестностях города с таким же названием насчитывалось 1200 человек армянского населения; еще 1302 армянина проживали в деревне Эрменикёй, расположенной на берегу Мраморного моря. К этим цифрам мы должны добавить несколько тысяч армян, которые проживали разрозненно во всей остальной части округа, например, в Султанчайр Маден (с населением 450 чел.), Сусурлу (с населением 100 чел.), Армудове (с населением 250 чел.) или Эдремиде (с населением 65 чел.)[3671].

В этой местности депортации были организованы также в августе 1915 г.[3672] под руководством мутесарифа Балыкесера Ахмеда Нидхат-бея, генерального секретаря санджака Диарбекирли Джемаль-бея, главы государственной администрации Неджиб-бея и Риза-бея, отставного командира батальона. Убийства нескольких десятков человек и захват собственности армян были делом рук членов комитета младотурок в Балыкесере, а именно: председателя местного иттихадистского комитета Арап-заде Сабахеддин-бея при содействии Афит-бея, депутата парламента из города Бийи, Гасана Беду-бея, Реджайи Шюкрю-бея и Лаз Хаджи Мустафы-эфенди[3673].

В Бандырме главными организаторами депортации армян из региона были Омер Лютфи-бей, ответственный секретарь КЕП, Сервет-бей, председатель муниципалитета и председатель комитета, ответственного за «оставленное имущество», а также местные видные деятели из числа младотурок: Мехмед-бей Мулки-заде, Мехмед-бей Велибей-заде, Хаджи Сами-бей, Гиритли Джелал-бей, Селаникли Сабри-бей, Решад-бей Ташджи-заде, Мехмед-бей, Балыклы Тахир, Исмаил-эфенди Хакки-заде, Эберлерин Ичак Хади, Хаджиназым-бей-заде Теза-бей, Муса-заде Тевфик-бей и Дабай Дервиш-оглу Ахмед. Из числа правительственных чиновников: каймакам Бандырме Низамеддин-бей, председатель коммерческого суда Тахтаджи Исмаил-эфенди, командир местной жандармерии Гусейин Чавуш и начальник полиции Решид-бей следи за административными аспектами операции, предоставив иттихадистскому комитету и «Специальной организации» совершать массовые убийства. Местную «Специальную организацию» возглавляли командиры отрядов чете, а именно: Адал Хаджи Ахмед, Теллал Исмаил-бей, Ханджи Али Чавуш и Бойкотджи Мехмед[3674].

В поселении Эйдинджик депортации были организованы мюдиром Неджипом-эфенди, мэром Хаджи Юсуфом, Бехчетом-эфенди, чиновником «Тапу» (Бюро земельной регистрации), татарином Мустафой Чавушни, командующим жандармерией, служащим телеграфной конторы Вели-эфенди и Али-эфенди, чиновником, работавшим в Управлении государственного долга. Их пособниками были местные видные деятели партии юнионистов, которые совершили несколько убийств, а именно: Кара Мустафа-бей, Нури Омер-эфенди-заде, Рамзи Абдо Молла-оглу и Карабаш-оглу Рагиб[3675].

Депортации в мутесарифате Кютахья

Армянская община в Кютахье, основанная на рубеже XV столетия, была одной из старейших в регионе. Прежде всего она была знаменита своим производством фаянса. В непосредственной близости от Кютахьи также существовало два небольших сельских поселения, Алинджа и Арсланик Яйла, а также две армянские колонии в северо-западной части района, Тавшанлы (с населением 320 чел.) и Виранджике (с населением 200 чел.). Таким образом, общая численность армянского населения в Кютахье составляла 3578 человек[3676]. Располагаясь в самой южной оконечности округа Кютахья, армянская община района Ушак с населением 1100 человек была сосредоточена в основном в городе, являвшемся местом пребывания администрации казы, который также назывался Ушак, и экономическая деятельность здесь была организована вокруг плетения ковров и изготовления изделий из шерсти[3677].

Армянское население санджака Кютахья не было подвергнуто депортации, и это достаточно редкий факт, достойный упоминания. Мутесариф Файк Али-бей был одним из тех государственных чиновников, кто оказался выполнять приказ, полученный из Стамбула, и все же вопреки ожиданиям он не был уволен. Из информации журналиста Себуха Агуни, который лично спрашивал мутесарифа после войны, как тому удаюсь сохранить армян региона в их домах, следует, что местное турецкое население, поддерживаемое двумя влиятельными семьями Кермиян-заде и Ходжа-заде Рашик, решительно выступило против депортации армян. Этот факт и повлиял на центральное правительство. Тем не менее, несмотря на то что Мехмед Талаат угрожал мутесарифу и влиятельным семьям возмездием, он, похоже, предоставил определенные поблажки в данном конкретном случае, своего рода исключение, которое подтверждает правило. Хотя изначально менее пяти тысяч человек попадали под это исключение, несколько тысяч депортированных из Бандырмы, Бурсы и Текирдага также попали под благожелательное отношение мутесарифа и местного населения и избежали, таким образом, судьбы, которая ожидала их на пути по линии Конья — Позанты — Алеппо. В конце концов этот оазис жизни был ликвидирован несколько лет спустя решением Великого Собрания Анкары после вымогательства обременительно высокой контрибуции «на защиту отечества»[3678].

Истории нескольких лиц, задержанных в Чанкыры, которые попали в число редких освобожденных заключенных с условием, что они обоснуются в каком-либо другом месте, кроме Стамбула, архитектора Симона Мелконяна, Саркиса Арентса, провизора Хаяна, Гаспара Чераза, Микаэла Шамданяна и духовного отца Вардана Карагезяна иллюстрируют уникальность случая санджака Кютахья. После следования через Эскишехир и депортации из Смирны 31 октября 3 ноября эти лица прибыли в город Ушак. Население этого города также не было депортировано в силу того, что город входил в административный состав мутесарифата Кютахья. Благодаря начальнику станции М. Дедеяну и священнику, духовному отцу Арутюняну, которые поручились за прибывших армян перед властями, местная полиция выдала им разрешение на поселение в городе Ушак, где они оставались в течение трех лет, будучи единственными депортированными армянами, присутствующими в городе, и даже основали там школу для армянских детей[3679].

Депортации в санджаках Эскишехир и Афион-Карахисар

Показательно, что, несмотря на все вышесказанное, армянское население санджака Эскишехир не смогло воспользоваться привилегией армян из соседних округов, хотя Эскишехир входил в административный состав мутесарифата Кютахья. В армянском квартале Эскишехира, основанном в начале XVII столетия, едва насчитывалась одна тысяча армян, которые работали в основном на базаре, которым они управляли вместе с греками. В оставшейся части района располагались еще три армянских села — Артаки Чифтлик, Карахарадж и Бей Яйла; в целом армянское население района составляло 4510 человек[3680]. Эти армяне были депортированы 14 августа 1915 г. в крайне тяжелых условиях, и им вообще не разрешили брать с собой личные вещи[3681]. Мутесариф города Эскишехир Рифат-бей и мэр Халид Зия сыграли важную роль в проведении административной фазы операции, но настоящим организатором депортации был д-р Бесим Зюхтю, ответственный секретарь КЕП в Эскишехире[3682]. Д-р Бесим Зюхтю получил поддержку членов местного комитета партии юнионистов: Абдуллы Сабри-бея, который также был членом Комитета оставленного имущества, председателя местного иттихадистского комитета Дереджи-оглу Али Вели-оглу и Решид-бея. Среди правительственных чиновников решающую роль в подготовке депортации сыграли Эдхем-эфенди, директор Департамента народного образования, и Зеки-бей, глава Комитета по вопросам эмиграции. Начальник полиции Решид-бей, помощник начальника полиции Исмаил Хакки, командующий жандармерией Бесим-бей и офицер жандармерии Омер Лютфи в основном отвечали за проведение депортаций. Захват армянского имущества организовали Эльвадджи-заде Абдулрахман, Тельджи-заде Хаджи Хакки, Мустафа Бесим (юрист), Факреддин Хаджи Нэби, Эмин-бей, Ходжа-заде Ариф, Кенан-заде Сулейман, Абдулла Сабри-бей, Кяни-заде Халил Ибрагим, Мегалиджи Халил, Байракдар-заде Али Ульви, Хаджи Чакерлар, Хаджи Хафиз Омер, Явер Ходжа, Гасан-эфенди, Хафиз Осман Нури, Хаджи Эдхем-бей-заде Файк, Деделик-заде Ариф, Эрдем-заде Муслин и Хаскёйлы Ибрагим[3683].

Когда примерно 25 октября духовный отец Вардан Карагезян пересекал Эскишехир, армянское население города было полностью выдворено, за исключением нескольких католических семей[3684].

Санджак Афион-Карахисар пострадал от депортаций не менее Эскишехира. В 1914 г. армянская община префектур Афиона могла похвастаться населением в 6500 человек; она была известна своим производством мебели и изделий из дерева с серебряной инкрустацией. Существовали также две небольшие общины в казе Азизие к северу от Афиона, в Музлидже и Сандыклы (с населением 170 чел.). Таким образом, в целом в санджаке проживало 7448 армян, и все они были туркоязычными[3685]. Население поселений казы Азизие было депортировано 13 августа 1915 г., за исключением двадцати семи ремесленников и их семей, которые были вынуждены принять другую веру. Армяне Афиона были депортированы 15 августа[3686].

Насилие и депортации были организованы д-ром Моктаром Бесимом, ответственным секретарем комитета КЕП в Афионе, Атом Осман-заде, председателем местного комитета, и другими юнионистами города, большинство из которых были боснийскими мухаджирами, среди них: Бошнак Мухаджир Салих, Памбук Мехмед-эфенди, Бошнак Мехмед Али, Бошнак Хильми и Бошнак Мехмед-эфенди. Мутесариф Хаким-бей, мэр Риза-заде Алаэддин-эфенди, директор Сельскохозяйственного банка Ибрагим, судья Эльмас-эфенди, муниципальный д-р Мустафа и Хайреддин-эфенди, председатель Комитета оставленного имущества. Они проводили административные операции, в то время как командующий жандармерией Бахаэддин-бей, офицер Сюман Нури, начальник полиции Гасан Фехман и главный помощник начальника полиции Мустафа-эфенди реализовывали приказ о депортации. В результате разграбленная армянская собственность отошла к видным турецким деятелям, среди которых в основном были Няси, Бошнак Эйба, Кёр-оглы Халил-ага, Гюбеле-оглу Ахмед и Шейх Дервиг[3687].

Во время депортаций, проведенных летом и осенью 1915 г., все депортированные лица из Фракии и Западной Анатолии, которые следовали по линии Адабазар — Конья — Позанты в изгнание в Сирию, были сосредоточены в вилайете Конья. Железнодорожная станция Конья, которая лежала на последнем отрезке железной дороги, также служила в качестве транзита или центра перегруппировки депортированных лиц, а также по той же причине она сыграла решающую роль в системе, созданной правительством для изгнания армян из Западной Анатолии. Исследование методов, используемых здесь местными властями и делегатами КЕП, направленными в Конью, дает возможность понять, как «Специальная организация» и министерства, ответственные за вооруженные силы и полицию, вмешивались в эти операции. Такое исследование легко провести, поскольку, согласно статистике патриархата, в вилайете Конья насчитывалось двадцать четыре тысячи местных армян (согласно османской переписи населения — около четырнадцати тысяч)[3721], даже если большая часть из них была депортирована. Сообщения этих армян вилайета Конья, а также наблюдения американских миссионеров или депортированных лиц, которые провели некоторое время в Конье, могут пролить свет на систему, созданную правительством Османской империи.

В городе Конья, являвшемся местом пребывания вали, 4440 армян проживало в верхнем квартале, известном как Аллазаддин; пять тысяч армян проживало в Акшехире, в северо-западной оконечности округа[3722], и немного более одной тысячи армян проживало в Карамане, к югу, и еще тысяча в Эрегли, на юго-востоке. Начиная с 6 августа 1914 г. вали Азми-бей, бывший префект полиции Стамбула [3723], применял жестокое обращение по отношению к армянскому населению вилайета и вымогал у армян крупные суммы «для военных нужд». В начале мая 1915 г. он организовал обыски, которые продолжались в течение нескольких ночей, преимущественно в армянских школах к домах знати. По официальной версии, целью этих операций был поиск незаконно хранящегося оружия, в действительности же, вероятно, Азми-бей получил инструкции подготовить дискредитирующее дело против армян для оправдания арестов армянской элиты[3724]. На основе списка, очевидно, составленного ранее местным комитетом иттихадистов, 110 купцов, финансистов и учителей начальной школы были вызваны в полицейский участок, затем доставлены на железнодорожный вокзал и отправлены в Султанийе, к востоку от Коньи. В тот же период четыре тысячи депортированных армян из Зейтуна прибыли в Конью в плаченом состоянии после пересечения Тарса и Позанты, находясь совершенно без средств к существованию. На встрече с вали, которая состоялась 6 мая, д-р Уильям С. Додд, главный врач больницы Американского Красного Креста в городе Конья, спросил у Азми-бея разрешения встретить депортированных лиц и снабдить их продовольствием и предметами первой необходимости, но вали категорически отказал[3725]. В свою очередь, армянский предстоятель Гарегин Хачатрян пошел на все, чтобы отвоевать право депортированных мужчин на возвращение домой. Он обратился с этой целью к Азми-бею, который только что вернулся из поездки в Стамбул. Вали ответил: «Политику, проводимую в отношении армян, теперь никто не может изменить. Армяне Коньи должны быть счастливы, что их депортировали не далее соседней провинции»[3726].

18 июня 1915 г. Азми-бея, назначенного на должность вали Ливана, сменил Джелал-бей, который ранее занимал пост в Алеппо (с 11 августа 1914 г. по 4 июня 1915 г.). В результате произошел сдвиг в политике властей Коньи. Новый губернатор был благонамеренным человеком, который отказался депортировать армян из своей провинции. В его отсутствие, примерно 15 августа, когда вали уезжал в Стамбул «на лечение», первые колонны депортированных армян из Адабазара прибыли в Конью, после того как подверглись грабежам в пути. Д-р Додд, описывая их физическое состояние, также отмечает, что две тысячи из них были размещены в духовном училище в Конье и оставлены там совсем без пищи. В этой связи он писал: «Все сообщения о том, что власти предоставляют им еду, абсолютно неверны; те, у кого есть деньги, могут купить продукты, а те, у кого нет денег, вынуждены попрошайничать или голодать […] Сколько человек сможет выжить»?[3727]

Срочная отправка в столицу нескольких сирийских подразделений вынудила власти временно прекратить движение колонн депортированных[3728]. Воспользовавшись тем, что Джелал-бей был в Стамбуле, 21 августа местные младотурки поспешили отправить в дорогу около трех тысяч армян из Коньи[3729]. Хотя Азми-бей уже приступил к выполнению своих новых функций в Бейруте, есть указания на то, что он продолжал оказывать большое влияние в городе Конья. Эти депортации были организованы Ферид-беем, известным как Хамал Ферид, ответственным секретарем КЕП в Конье. Ему помогали главные видные деятели из числа юнионистов в городе: мэр и председатель комитета иттихадистов Муфти-заде Камил-бей, председатель «Комитета по национальной обороне» Гайдар-бей-заде Шюкрю-бей, Кёзе Ахмед-заде Мустафа-бей, Аканс-заде Абдулла-эфенди, Хаджи Кара-заде Хаджи Мехмед-эфенди, д-р Рифки, которому был поручен контроль за депортациями, Хамал-заде Ахмед-эфенди, Момджи-заде Али-эфенди, Шюкрю-заде Мехмед-эфенди и д-р Сервет, ответственный за массовые убийства рабочих-солдат в рабочих батальонах[3730]. Среди государственных чиновников, от которых он получал поддержку, были Эдиб-эфенди, генеральный секретарь мэрии Рифат-эфенди, архивариус Мехмед-эфенди и глава администрации Исмаил Хакки. Али Васфи, начальник Управления призыва на военную службу, начальник полиции Саадэддин и помощник начальника полиции Гасан Басри проводили процедуры депортации[3731]. Среди видных деятелей наиболее активны, особенно в захвате имущества армян, были Хаджикара-заде Хаджи Бекир-эфенди, Молла Вели-заде Омер-эфенди, Катиб-заде Тевфик-эфенди, Рушдибей-заде Мустафа-эфенди, Аллаэддин-ага, Мустафа Ага-заде Бедреддин-эфенди и Хаджикарансин-оглу Дели Ахмед-эфенди[3732].

За несколько дней, которые предшествовали отправлению первой колонны из Коньи, город был превращен в рынок. Импровизированные продажи проводились везде. Часто турецкие жители города шли осматривать дома армян и предлагали владельцам домов отдать им свое имущество, которое они бы не использовали в дальнейшем, «поскольку [они] оставались бы в живых в лучшем случае еще в течение несколько дней»[3733]. Архиепископ Хачатрян в сопровождении преподобного Амбарцума Ашяна тщетно пытался уговорить вмешаться командира немецкого контингента, дислоцированного в Конье. Даже американские миссионеры могли лишь беспомощно стоять и смотреть, как уничтожалось армянское присутствие в Конье. Члены комитета, ответственного за «оставленное имущество», прибрали к рукам дома депортированных армян и организовали перевод банковских счетов и ценностей, хранившихся в банках, прежде чем идти смотреть на разрушение армянского собора по приказу лидера чете Муаммера[3734].

Вторая колонна, состоявшая из последних трехсот армянских семей из Коньи, была собрана на железнодорожной станции и готова к отправке, когда примерно 23 августа вали Джелал-бей вернулся из Стамбула. Спасенные благодаря его вмешательству армянские семьи получили разрешение вернуться в свои дома, из которых уже была вынесена добрая часть мебели. До тех пор пока Джелал-бей занимал свою должность, то есть до начала октября, эти люди оставались в Конье и бок о бок с американскими миссионерами оказывали помощь десяткам тысяч армян из западных провинций, которых провозили через железнодорожную станцию Конья. Как только вали был переведен в другое место, они были, в свою очередь депортированы по инициативе Ферид-бая ответственного секретаря КЕП[3735]. Однако стоит отметить, что списки людей, подлежащих депортации, регулярно составлялись еще ранее, и Джелал-бей не смог спасти этих людей от депортации[3736]. В этой связи д-р Додд пишет: «Вали — хороший человек, но он почти бессилен. Всем заправляют комитет иттихадистов и клика из Салоников. Похоже реальный глава — это начальник полиции»[3737].

В соответствии с графиком антиармянских операций, проводимых в других местах, дома армян в Карамане подверглись обыскам в воскресенье 23 мая 1915 г., и несколько мужчин были арестованы. Операция была организована и контролировалась местным комитетом юнионистов, который находился под контролем мэра Черкез Ахмед-оглу Рифата, Хелвады-заде Хаджи Бекира и Хадимли-заде Энвера. Огромная взятка, выплаченная младотуркам, тем не менее позволила ограничить число мужчин, которые были «отправлены в изгнание». Настоящая депортация армянского населения началась 11 августа 1915 г. Колонна взяла курс по линии Эрегли — Позанты — Таре — Османийе — Катма — Алеппо и в конце концов достигла Мескене в Сирийской пустыне. Имущество армян в Карамане было разграблено сразу после высылки депортированных[3738].

В основном городе района Акшехир, также носившем название Акшехир, с многочисленным армянским населением депортации начались 20 августа и продолжались до октября. Несчастные из первой колонны, после короткой поездки по железной дороге в Эрегли, где каймакам Фаик-бей, начальник полиции Иззет-бей, командующий жандармерией Мидхат-бей и Мустафа Эдхем-бей отняли их личные вещи, продолжили свой путь пешком до Османийе. Там они оставались до 23 октября. Затем они были отправлены в Катму и Сирийские пустыни. Из пяти-шести тысяч армян Акшехира только семистам было позволено остаться в городе. В 1919 г. девятьсот шестьдесят человек остались в живых, почти все из них женщины и дети, которые были похищены: триста в Алеппо, четыреста шестьдесят в Дамаске, и еще двести были разбросаны по всей Сирии. Сто молодых девушек также были задержаны семьями в Акшехире[3739].

Как и везде, ответственный секретарь КЕП Гайдарбей-заде Шюкрю-бей и его местные приспешники курд Топал Ахмед-оглу Омер и Фехми-эфенди, мюдир из нахие Джихан-бей сыграли решающую роль в депортации армян Акшехира. Среди государственных чиновников, оказывавших им активную помощь, прежде всего упоминаются каймакам Ахмед Рифат-бей, директор сельскохозяйственного банка Кютахъялы Тахир, судья Назим-бей, чиновник казначейства Изет-бей, начальник полиции Гасан Васфи-эфенди, секретарь каймакама Омер-эфенди, начальник телеграфной станции Камиль-эфенди, генеральный секретарь муниципалитета Рифат-эфенди, директор турецкого приюта Камиль-эфенди и Мехмед-эфенди[3740].

Когда преподобный Ганс Бауернфейнд пересекал железнодорожную станцию Эрегли во второй половине дня 23 августа 1915 г., он отметил, что «здесь все просто ужасно. Армяне тысячами живут в палатках без крова, у богатых есть жилье в городе… Они не подозревают о непосредственной опасности [в которой они находятся]»[3741]. Тысяча армян из общины Эрегли была выслана в Сирию несколькими днями ранее каймакамом Фаик-беем, начальником полиции Иззетом-эфенди, начальником Управления депортации Юсуф-заде Надимом и майором Гасан-беем, военным комендантом Улукышлы[3742].

Депортации в санджаках Бурдур, Нийдэ, Испарта и Адалья

В 1914 г. армянское присутствие в этом округе в юго-западной части вилайета было сосредоточено в городе Бурдуре (с населением 1420 чел.)[3743]. В середине августа мутесариф Джелаледдин-бей (который занимал эту должность с 23 апреля 1915 г. по 27 августа 1916 г.) вызвал к себе викария, отца Арсена, и сообщил ему, что он должен будет покинуть город со своей паствой в течение двадцати четырех часов. Армянская собственность была конфискована на месте и продана за бесценок. Колонна была сначала отправлена в Конью, где армяне оставались в течение двух недель на территории «Севкията» (организации, ответственной за проведение депортации), пока шла политическая борьба между Джелал-беем, который пытался отправить армян домой, и начальником полиции Саадэдином, юнионистом, который в конечном счете получил разрешение из Стамбула на депортацию армян. Пешком или по железной дороге, эта тысяча депортированных армян перемещалась через Ракку и Рас-эль-Айн, затем они были отправлены в направлении Дер-Зора. К январю 1919 г. только семь семей оставались в живых[3744]. Председатель местного комитета иттихадистов Хаджи Ахмед, начальник военкомата майор Мурад-бей и начальник полиции Мехмед-бей помогали мутесарифу в проведении этих операций[3745].

В префектуре санджака Нийдэ 1500 армян зарабатывали себе на жизнь животноводством. Армянское население поселения Бор, располагавшегося по соседству, насчитывало почти 900 человек, 1500 армян проживало в Аксарае, расположенном северной части округа, и, возможно, еще две тысячи армян проживало в Невшехире. Таким образом, общее число армянского населения округа составляло более шести тысяч человек[3746].

Ганс Бауернфейнд, который проезжал через Нийдэ 22 августа, отметил, что «все армяне были отправлены в изгнание», и наблюдал то же самое в Боре. По дороге он наткнулся на «группу армянских мужчин». Протестантский священник писал: «Даже молодой умный Чавуш, сопровождавший нас, придерживается мнения, что все они будут убиты»[3747]. Каймакам Нийдэ Назми-бей и подполковник Абдул Фетах, глава управления депортации Аксарая, организовали резню в Аксарае в конце августа[3748]. Армяне Невшехира были депортированы в Сирию в середине августа 1915 г. каймакамом Саид-беем, который занимал эту должность с 17 апреля 1914 г. по 17 ноября 1915 г.

Вероятно, двести армян из Адальи, пятьсот из Элмалы и 1180 из Испарты были спасены благодаря мутесарифу Адальи Камил-бею (который занимал эту должность с 3 сентября 1913 г. по 3 апреля 1916 г) и мутесарифу Испарты Хакки Килич-бею (который занимал эту должность с 5 ноября 1914 г. по 28 декабря 1915 г.)[3749].

По словам д-ра Додда, многие черкесы, проживавшие в провинции, составляли костяк батальонов чете, которые преследовали, грабили и резали депортированных армян в колоннах, которые пересекали регион на пути к Позанты[3750].

Железная дорога, общеизвестная под немецким названием Багдадбан, связала Стамбул и Позанты, где железнодорожная линия прерывалась. Железнодорожные пути были вновь проложены к северу от Аданы и протянулись далее на юг в район Аманос, где железнодорожная линия вновь прерывалась. Во время Первой мировой войны Багдадбан служил важнейшим инструментом в германо-турецких военных действиях на Восточном фронте и составлял также один из ключевых элементов в плане депортации, разработанном партией-государством младотурок. Исследование этой железной дороги является более чем целесообразным, поскольку она иллюстрирует противоречия между военными требованиями и политическими целями, между стратегической целью империи и ее политикой искоренения армянского населения.

С самого раннего этапа его строительства Багдадбан представлял собой предприятие с доминированием немецкого капитала, принадлежавшего «Дойче банку». Однако «Дойче банк» был не просто финансовой компанией. Его предназначением было также служить в качестве инструмента немецкой политики для проникновения в Турцию, одновременно вдыхая жизнь в экономические амбиции Германии, осуществляемые в регионе. Будучи тесно связанным с правительством Германии, «Дойче банк» был подвержен ограничениям, налагаемым альянсом между Германией и Турцией. Более того, посредством Багдадбана, компания, владеющая им, была вовлечена в конфликт и совершенно против ее воли в геноцид, направленный против армян, депортированных из Фракии и Западной Анатолии, а также против собственных сотрудников[3751].

Во время войны Совету директоров Багдадбана пришлось преодолеть три основных препятствия, которые создали так много помех для нормального функционирования компании: 1) угрозу депортации, нависшую над головами армянских сотрудников, 2) прерывание работы по прокладке туннелей через Аманос из-за депортации армянских рабочих и менеджеров и 3) авторитарное неоплачиваемое использование транспортных средств компании для высылки армянского населения в сирийские пустыни.

Немецкие источники предполагают, что решение о депортации из Багдадбана менеджеров, конторских служащих и работников физического труда было принято военным министром в мае 1915 г. Еще в июле работники из Килиса, которые были заняты на строительстве Аманосского отрезка железной дороги, были вынуждены покинуть свои рабочие места и присоединиться к своим семьям, получившим приказ о депортации. В Османийе военные власти прибегли к другому методу: они конфисковали имущество армян, работающих на строительстве железной дороги, чтобы заставить их покинуть регион. Надо отметить, что М. Винклер, инженер, отвечавший за строительство железной дороги в вилайете Адана, связался с вали и указал ему на все негативные последствия, которые повлечет за собой перерыв в строительных работах. Вали, однако, ответил инженеру, что он ничего не мог сделать, поскольку приказы исходили от министра внутренних дел Талаата и военного министра Энвера[3752]. Дальнейшие события показали, что приказ о депортации был также нацелен на армянских рабочих, занятых на строительстве Аманосского отрезка железной дороги: 7 и 8 июля 1915 г. все сотрудники компании из Зейтуна, Хаджина, Гасан Бейли, Интилли и Бахче были депортированы, и их дома были переданы мусульманским мухаджирам. На самом деле вали предложил Винклеру нанять этих мухаджиров вместо депортированных армян, то есть предпринять шаг, который Хилмар Кайзер толкует следующим выражением: «Ясно, что деятельность компании стала мишенью шовинизма партии иттихадистов»[3753]. Кратковременное прерывание работы на железнодорожной линии, вызванное депортацией армянских работников, а также отставкой некоторых инженеров, похоже, не слишком тревожило правительство. Напротив, правительство угрожало конфисковать железнодорожную линию, если компания не в состоянии возобновить работу на ней. Угрозы были настолько серьезными, что Франц Гюнтер, директор компании Анатолийской железной дороги, потребовал, чтобы Винклер любой ценой возобновил работу на строительной площадке. Эта тактика, которая заключается в создании проблемы, чтобы затем эксплуатировать ее в своих целях, иллюстрирует методы, которые лидеры младотурок использовали для национализации экономики, невзирая на любые возможные последствия. Для выполнения своих обязательств Винклер был вынужден набрать квалифицированный персонал из рядов депортированных армян, которые в то время начали прибывать с запада, то есть нарушить запрет правительства нанимать армян на работу. Многие из армян были наняты под вымышленными именами или под присвоенной фиктивной национальностью. Врачи были наняты для поддержания работы госпиталя компании в Интилли; инженеры, бухгалтеры, секретари, мастера, плотники и другие работники были приглашены на работу на строительство Аманосского отрезка железной дороги. Это было более чем актуально, поскольку эта работа предвосхитила поражение Сербии в октябре 1915 г., которое открыло прямое железнодорожное общение с Германией, что можно было бы использовать для перемещения войск и техники. Единственным препятствием на пути таким перемещениям в направлении египетского фронта был незавершенный отрезок железнодорожной линии, представленный запланированными Таврским и Аманосским туннелями; и завершение строительства этих туннелей стало теперь для Германии стратегическим приоритетом[3754]. Несмотря на свое навязчивое желание довести до конца программу по истреблению армян, младотурецкие власти временно закрывали глаза на незаконную кадровую политику по найму работников, действовавшую на строительства Аманосского отрезка железной дороги. Тем не менее они отказались спасти работников и менеджеров, занятых на строительстве железнодорожной линии Багдадбана. Как в случае с армянскими государственными служащими, власти распорядились также депортировать этих армян. Они, однако еще раз столкнулись с сопротивлением Совета, Багдадбана, который указал, что не может обеспечить надлежащее функционирование железнодорожной линии без своих компетентных работников. Стремясь осуществить «национализацию» в отношении персонала железной дороги и исключить работников, не являющихся турками, правительство постановило, что корреспонденция компании и бухгалтерские книги должны вестись на турецком, а не французском языке; иными словами, правительство постановило уволить сотрудников-армян и заменить их мусульманами[3755]. Среди мер, принятых с этой целью, местные власти впервые отделили работников от их семей и затем депортировали их отдельно. Таким образом, 3 сентября в Ангоре вали Атиф-бей позволил арестовать девятнадцать армян-сотрудников Багдадбана и депортировать их. По словам свидетелей, на самом деле они были преданы смерти рядом с железнодорожной станцией. Эта акция, естественно, привела к протестам представителя компании. Атиф-бей ответил: «Вернуть их невозможно. Невозможно, ты меня слышишь? Они никогда не вернутся»[3756].

Встревоженный размахом акции, Гюнтер просил о встрече с министром внутренних дел для того, чтобы убедить его, что систематическая депортация армян, работающих на железной дороге, может парализовать транспортные потоки. Этот аргумент, кажется убедил Талаата, который в своем письме от 25 сентября приказал местным властям приостановить депортацию персонала определенных категорий и ожидать, пока специальный комитет вынесет решение по этому вопросу. Винклер, однако, подозревал, что Талаат издал тайный приказ противоположного значения, поскольку отметил, что местные власти и комитеты партии иттихадистов продолжали депортировать семьи его сотрудников, которые не могли бросить своих близких[3757]. Специальный комитет подтвердил приказ о депортации на заседании, проведенном 17 октября; однако вместе с тем он предоставил отсрочки в зависимости от специальностей работников, чтобы Совет Багдадбана организовал обучение «турецкого» персонала на смену армянам[3758]. Учитывая военное значение Багдадбана, совета спросили у подполковника Бёттриха, руководителя правления железнодорожного транспорта османского Генерального штаба. Бёттрих не только высказал положительное мнение в отношении депортации, но и подписал документ, закрепив это официально. Гюнтер сообщил в Совет директоров «Дойче банка» и посольство Германии в Стамбуле, что управление совершило акт крайней безответственности, подписав документ, который вовлекает немцев в «гонения армян»[3759].

Кроме заботы о судьбе работников физического труда и конторских служащих, занятых на строительстве Аманосского участка железной дороги, Гюнтер, директор компании Анатолийской железной дороги, был также обеспокоен использованием средств компании для транспортировки депортированного армянского населения с запада. В августе 1915 г. он получил много сообщений от своих коллег о случаях вымогательства у депортированных армян, имевших место на железной дороге. В своем письме от 17 августа 1915 г. в адрес Артура фон Гвиннера, президента «Дойче банка», Гюнтер использует термин «звериная чудовищность» для описания «истребления армян в современной Турции»[3760]. Он также обращает внимание своего руководства на ответственность компании, невольно превратившейся в инструмент программы уничтожения армян, разработанной младотурками. Похоже, что Артур фон Гвиннер, однако, не представлял полного размаха преступлений, совершаемых в Турции, и их последствий для его предприятия. Поэтому 30 октября 1915 г. Гюнтер отправил фон Гвиннеру фотографию армян, вагонов, битком набитых армянами. При этом он так описывает изображение: «Прилагаю для Вас фотографию, показывающую, как Анатолийская железная дорога становится носителем культуры в Турции. Это наши так называемые вагоны для овец, в которых, к примеру, 800 человек перевозят в 10 вагонах». Это письмо возымело эффект. Гюнтер получил от «Дойче банка» финансовую помощь для депортированных армян, сопровождаемую рекомендациями проводить гуманитарные акции таким образом, чтобы не создать впечатление враждебности «Дойче банка» по отношению к «правительству союзника»[3761].

Военный комиссар, который отвечал перед военным министерством, нес ответственность за информирование Совета Восточной железной дороги о правилах, которые должны были применяться при замене армянского персонала. Например, письмо от 7 ноября 1915 г. поручало властям вилайета Эдирне отложить депортацию трех менеджеров по транспортировке, которые уже были высланы и в тот момент находились в Текирдаге[3762]. Тот же офицер потребовал, чтобы ему предоставили в соответствии с решениями комитета список сотрудников «категорий, занятых на вашей железной дороге, а также список тех, кто был уволен из вашей компании после истечения срока действия отсрочки, им предоставленной»[3763]. По-видимому, власти особенно внимательно следили за армянами, работавшими на Багдадбане. В циркуляре военного комиссара по железнодорожным перевозкам, выпущенном 8 ноября, излагались общие правила, установленные специальным комитетом[3764]. Убедившись, что «правительство занимается изменением места жительства армян, проживающих в определенных частях империи», комиссар также заявляет о планах по депортации армян, работающих на железной дороге компании, «численность которых значительна». Однако, отмечает он, «в связи с тем что это будет мешать службе по эксплуатации железной дороги, мое министерство считает… что здравый метод и заранее установленные правила были бы более предпочтительными». В соответствии с решениями комитета «армянские сотрудники, занятые на железной дороге», были разделены на две различные категории: «Первая категория подлежит замене в течение двенадцати месяцев, вторая категория подлежит замене в течение двух-четырех лет». Следовательно, железнодорожные компании должны «нанять сотрудников (естественно, из числа мусульманского населения или других благонадежных групп) до истечения установленных сроков, без исключений». Осознавая проблемы, которые эта программа могла бы вызвать, комитет предусмотрел, «вне зависимости от приложения максимальных усилий для привлечения работников вместо тех, кто должен быть заменен […], позволить последним продолжать работать в компании в течение определенного периода времени. Однако это отступление ни в коем случае не может быть применено по всем направлениям»[3765].

В тот же день министр внутренних дел утвердил решения комитета (который вслед за этим прекратил свою деятельность) о «[постепенной] замене армянских сотрудников, работающих во всех железнодорожных компаниях, включая Анатолийскую компанию, таким образом, чтобы не прерывать железнодорожное сообщение»[3766]. В поединке между немецкой администрацией Багдадбана и турецкими властями принятые решения могут быть квалифицированы как компромиссы. Очевидно, нельзя сказать, насколько строго такая программа «замены» осуществлялась на практике, но есть все основания полагать, что заменить многочисленных квалифицированных конторских служащих оказалось невозможно и что главными жертвами программы пали неквалифицированные работники.

Упрямое желание младотурецких властей депортировать как тех армян, которые работали на строительстве Аманосского отрезка железной дороги, так и армян, работавших на Багдадбане, проявляется, несмотря на некоторые уступки, которые стали необходимы как одно из самых ярких выражений младотурецкой политики геноцида и проекта «национальной экономики». Эти цели имели приоритет над всеми другими соображениями, включая военные действия. Этот опыт также показал младотуркам, какое время потребуется, чтобы «заменить» армян, которых они решили изгнать.

Если эта ситуация и вызвала некоторую напряженность в отношениях между немецким правительством и его турецким союзником, она в конечном итоге показала младотуркам, что немецкие политические и военные круги были готовы закрывать глаза на преступления, совершаемые в отношении армянского населения, даже если эти преступления наносили ущерб немецким интересам. Самое большее, что можно сказать, — это то, что инженеры Багдадбана и менеджеры, которые ежедневно становились свидетелями ужасных сцен, выказывали определенную озабоченность в отношении депортированных армян.

Путь депортации Стамбул-Измит-Ескишехир-Конья-Позанты

Тот факт, что армяне работали на отрезке железной дороги Стамбул — Позанты — Алеппо, явился весьма полезным для депортированных армян. В многочисленных источниках мы можем прочесть о том, что начальники станций, инженеры или врачи, работавшие в компании, оказывали помощь своим соотечественникам. Сеть, основанная в Конье, а затем и в Алеппо, служила прежде всего для передачи подробных сообщений в Константинополь и извлечения нескольких депортированных из колонн[3767]. Благодаря действиям вали Джелал-бея, который занимал свой пост в Конье с 18 июня по начало октября 1915 г., десятки тысяч депортированных армян смогли хотя бы ненадолго остаться в Конье[3768].

Число депортированных армян, которые прошли это путь в августе, сентябре и октябре, могло достигать около четырехсот тысяч человек. Некоторые из них следовали по железнодорожным путям пешком и потом сели на поезд до Позанты. Другие передвигались по железной дороге. Третьи шли пешком всю дистанцию, держась железнодорожных путей, насколько это позволяла цепь Таврских гор. Очевидно, что использование транспортных средств депортированными армянами определялось наличием в их распоряжении денег или ценностей. В то время как немецкие администраторы Багдадбана жаловались, что власти требовали от них бесплатно осуществлять транспортировку депортированных армян, что вело к финансовым потерям для компании[3769], тот факт, что депортированных армян перевозили бесплатно, был находкой для жандармерии или местных властей, которые систематически заставляли депортированных армян платить за их «билеты», иногда требуя оплату, в четыре раза превышающую официальные тарифы[3770]. За исключением нескольких «политических» депортированных, которые находились под неусыпной охраной, те, кто был в состоянии сесть на поезд, путешествовали в двухуровневых вагонах для овец, по восемьдесят человек в одном вагоне[3771]. В нормальных условиях поезд мог проделать путь из Гайдар Паши в Позанты менее чем за двадцать четыре часа; однако война и передвижения войск значительно мешали движению на этой линии, которая во многих местах состояла из одной колеи, и поэтому колонны депортированных часто были вынуждены оставаться посреди поля в течение нескольких часов подряд, без еды или, что еще хуже, без воды[3772].

Депортированные транспортировались не напрямую и не без перерывов, а в несколько этапов. Это привело к формированию импровизированных транзитных лагерей вокруг главных железнодорожных станций. Эскишехир стал первой, самой северной станцией, где был разбит такой лагерь. В конце августа д-р В. Пост, который приехал в город Конья, насчитал от двенадцати до пятнадцати тысяч депортированных армян, остававшихся в тяжелых условиях в палаточном лагере. Он отметил, что местная полиция «защищала» депортированных армян в течение дня, но каждую ночь помогала местному населению грабить лагеря и похищать или насиловать молодых девушек. По информации американского медика, в лагере Эскишехир ежедневно умирало от тридцати до сорока человек[3773]. Д-р В. Пост отметил, что более пяти тысяч депортированных армян, большинство из которых были выходцами из Бурсы, оказались в аналогичных условиях в ловушке на железнодорожной станции Алаюн. По состоянию на 2 сентября далее к югу, в городе Конья, насчитывалось уже от пяти до десяти тысяч депортированных армян из Бурсы, Измита и Бардизага, и среди них свирепствовали дизентерия и малярия[3774]. К середине сентября число депортированных армян там возросло примерно до пятидесяти тысяч, и они жили в огромном «палаточном» лагере[3775]. Отсутствие элементарных санитарных условий, отсутствие питания, и прежде всего воды, привело к тому, что ежедневно гибло много людей, их тела были сожжены на армянском кладбище города[3776]. По словам д-ра В. Поста, ответственный секретарь КЕП и его приспешники воспользовались отсутствием вали в конце сентября и отправили большинство из этих пятидесяти тысяч депортированных армян в Киликию и Сирию. Д-р В. Пост отмечает, что два немецких офицера, разместившиеся на постой рядом с железнодорожной станцией, были свидетелями используемых методов и протестовали против них, но тщетно. Через несколько часов эта человеческая волна была направлена пешком в пустыню Конья. Несколько семей, у которых еще оставались деньги или ценности, выторговали себе право путешествовать по железной дороге с жандармами или полицией[3777].

Д-р Додд, директор американского госпиталя в Конье, сообщает, что «комитет, ответственный за высылку», прибыл из Стамбула. О его прибытии было объявлено в телеграмме от Энвера, заявлявшей о том, что комитет получил задание размещения депортированных армян в вилайете. Тем не менее, отмечает Додд, вскоре стало очевидно, что эти люди были направлены из столицы, чтобы расчистить путь и «ускорить движение» из Позанты и Аданы. Додд пишет: «Он сообщил, что в настоящее время местом назначения является Аравия»[3778]. Учитывая известные методы работы иттихадистов, кажется разумным предположить, что министр внутренних дел и военный министр решили направить эти партийные кадры, чтобы организовать отправку колонн на юг и отозвать непослушного вали Коньи в Стамбул.

Наши источники не позволяют нам утверждать, какое число депортированных армян направлялось пешком. Один из оставшихся в живых сообщает, что одиннадцать тысяч человек из его колонны — выходцы из Балыкесера, Бандырмы, Эренджика, Буры, Гемлика, Бенли, Мармаджика, Гюрле, Емнидже, Адабазара, Дарасу, Ялова, Дженгилера, Ортакёя и др. городов прошли пешком весь путь до Коньи, поскольку поезда были реквизированы армией[3779]. Из других источников нам стало известно, что десятки тысяч мужчин, депортированных из Стамбула, «прибыли в Конью после пешего путешествия в 400 миль», где они некоторое время жили на средства, присланные их семьями[3780]. Именно эти колонны пеших людей прибыли последними в Конью во второй половине октября: примером может служить группа из шестнадцати тысяч депортированных армян, на которую недавно было совершено нападение в Афион-Карахисаре с целью ограбления[3781].

К концу октября лагерь вокруг железнодорожной станции Конья опустел. Нескольким тысячам армян удалось скрыться в городе, управляемом новым вали. Это были прежде всего богатые семьи из Бурсы, которые ежемесячно платили чиновникам определенную сумму в обмен на право остаться[3782]. Однако среди них были также протестанты, которые пришли с Запада, и католики из Ангоры, которым иногда удавалось поселиться там на основании приказа министра внутренних дел в отношении этих групп населения. По словам Додда, чтобы «ослабить перегруженность, создавшуюся в городе таким образом», власти расселили депортированных армян по сельской местности, где на них нападали чете, которые похищали молодых женщин, находившихся среди них. Некоторым из депортированных армян удалось найти работу, которая позволила им выжить; другие не имели доступа к своим банковским счетам, которые были заморожены. Похоже, местные турецкие бизнесмены дали строгий приказ не принимать на работу депортированных[3783]. Многие турецкие семьи тем не менее нанимали девушек и женщин в качестве домашней прислуги[3784].

Далее к югу железнодорожная станция Ээегли, как и железнодорожная станция в городе Конья, была местом огромного палаточного лагеря. В начале сентября там проживало пятнадцать тысяч депортированных армян. Мужчины из Коньи, которые давно содержались в Султанийе, были отправлены в этот лагерь в тот же период и включены в «девятую колонну», отправленную в Позанты[3785]. Д-р Пост, который ездил в Позанты 20 ноября, насчитал там двести пятьдесят беженцев» и почти две тысячи на близлежащем вокзале Эрегли; это были в основном ремесленники, которые работали на армию[3786]. Д-р Пост также отмечает, что, согласно статистике, собранной сотрудниками Багдадбана, через Позанты было пропущено пятьсот тысяч депортированных армян. Если к четыремстам тысячам армян, депортированным с запада, прибавить колонны, прибывавшие с севера и направлявшиеся через этот город, цифры д-ра Додда представляются разумными. Муниципальный врач д-р Манук, который был завербован из числа депортированных, по словам очевидцев, спас в пути много депортированных армян, оказывая им медицинскую и материальную помощь[3787]. Муса, командующий жандармерией, присвоил себе право грабить колонны, следовавшие через Позанты[3788], последнюю железнодорожную станцию, которую депортированные армяне видели прежде, чем штурмовать горные перевалы области Таврских гор.

Сохранилось очень мало сведений от депортированных армян об их следовании по линии Стамбул — Позанты. Тем не менее нам известно, что они редко несли потери из-за физического насилия. Скорее они умирали от голода и жажды.

Другой американский врач д-р Гувер, который возвращался в Стамбул по железной дороге, был свидетелем зрелища транспортировки депортированных армян на каждой железнодорожной станции. В частности, он наблюдал похищение пятнадцатилетней девушки капитаном, который пытался оправдать себя на том основании, что, похищая девушку, он спасал ей жизнь. По его собственным словам, только тогда доктор начал «осознавать всю чудовищность преступлений». Он спросил капитана: «Почему вы предпринимаете такие жестокие меры для достижения ваших целей?» Офицер ответил: «Ну как вы не понимаете, мы не хотим повторять это снова через несколько лет. В пустынях Аравии жарко, нет воды, и эти люди не смогут выжить в жарком климате, разве вы не понимаете»?[3789]

Большинство из доступных свидетельств о линии Стамбул — Позанты связаны с членами элиты Константинополя, которые были депоэтированы гораздо позже, чем их несчастные товарищи, которые были арестованы 24 апреля 1915 г. Эти люди были депортированы по железной дороге в сопровождении полицейских, и их помещали в тюрьму на каждой станции их следования. К примеру, нам известно о деле журналиста Левона Мозяна, который следовал через Конью в июле под охраной двух полицейских и получал помощь от прелата Гарегина Хачатряна и директора армянской средней школы Мкртича Парсамяна до высылки в Эрегли и Позанты[3790]. То же самое касается Григора Зограба и Вардгеса Серингюляна, которые были в Конье 9 июня 1915 г. Отправляя письмо из этого города, Зограб сообщил своей жене, что встретил в отеле «Багдад» своего товарища депутата Мустафу Февзи, представителя из Сарухана, которого он попросил ходатайствовать за него[3791]. В письме к своему другу, министру внутренних дел, он выразил удивление в связи с планами отправить его в Диарбекир без предварительного информирования его о выдвинутых против него обвинениях. Он писал: «По информации, передаваемой из уст в уста, [меня отправляют в Диарбекир за] подготовку заговора против правительства и проявление недоброжелательного отношения. Я не принимаю это обвинение ни в каком виде»[3792]. Стамбульский юморист и писатель Ерванд Отян, который был депортирован в начале сентября вместе с журналистом Себухом Агуни и провизором Нерсесом Чакряном, также следовал по железной дороге под охраной полиции в то время, когда по линии Стамбул — Позанты осуществлялось интенсивное движение транспорта[3793]. В тюрьме в Конье он встретил Вагана Балабаняна, дашнакского боевика из Смирны, который был приговорен к смертной казни, а затем помилован[3794]. На станции, в караван-сарае, три спутника столкнулись с толпой семей из Адабазара и Бандырмы, лейтенанта Гранта Сэмюэля, бывшего редактора ежедневника «Жаманак», в офицерской форме, а также депутатов парламента Арутюна Бошгезеняна из Алеппо и Матеоса Налбандяна из Аданы, которые направились в Стамбул для участия в открытии новой парламентской сессии[3795]. Вся сложность системы, созданной младотурками, обобщается в таких необычных встречах. Среди всех этих изгнанников только два депутата и офицер, представлявшие собой остатки, так сказать, нормальной жизни, могли свободно приходить и уходить, как им заблагорассудится. Далее к югу, в Эрегли, Ерванд Отян был свидетелем страдания, царящего в сотнях палаток, в которых жили депортированные армяне, включая многочисленных государственных чиновников и юристов из Бурсы и Измита. Он также встретил бизнесмена из Стамбула, который все еще мог общаться с патриархией благодаря армянским служащим, работавшим на железной дороге[3796].

24 сентября Ерванд Отян беспрепятственно прибыл в Позанты благодаря доброжелательному отношению армянского начальника станции и кондукторов. Он присоединился к массе депортированных армян, сосредоточенной там[3797].

Мы уже видели, как были восприняты в Стамбуле события, которые произошли в Зейтуне и Дёртьёле в марте и апреле 1915 г.[3798]Теперь мы более подробно рассмотрим, как происходили эти события, с целью оценки достоверности обвинений, которые были выдвинуты против армянского населения этих регионов местными, а затем и имперскими властями.

Начнем с того, что отметим, что регион Марат, в состав которого входил Зейтун, был возведен в ранг мутесарифата в начале марта 1915 г.[3799] До тех пор санджак Марат находился под юрисдикцией вали Алеппо Джелал-бея, который, казалось, сам полагал, что центр предоставил этому району автономию с единственной целью — помешать ему вмешиваться в проводящиеся там операции[3800]. Таким образом, Джелал-бей скрыто полагал, что «инциденты», которые имели место в Зейтуне, проистекали из общего плана, разработанного в Стамбуле. Даты, в которые они произошли, также позволяли предположить, что их целью было обвинить армян, то есть подготовить «правовую» основу для применения мер геноцида в будущем. Действительно, в столице не случайно уделяли особое внимание армянам Зейтуна. В XIX столетии жители этого горного региона заявляли о себе не единожды, они последовательно демонстрировали сильный дух независимости и способности к самообороне, которые принесли одному из предшествующих султанов немало неприятностей. В 1618 г. в обмен на ежегодную дань султан Мурад IV подтвердил автономию Зейтуна, армянской Улнии, современного остатка армянского Киликийского царства. Такое положение дел сохранялось до 1862 г., в течение которого жители Зейтуна успешно отразили нападение нескольких десятков тысяч солдат Османской империи. Во время погромов 1895 г. они также успешно отбили крупные силы, направленные Константинополем для их сокрушения. Очевидно, КЕП извлек уроки из этих военных передряг и сделал Зейтун одной из своих главных целей в 1915 г.[3801]

Накануне Первой мировой войны в районе Зейтун, который был почти полностью армянским, насчитывалось более двадцати двух тысяч жителей; они проживали в городе Зейтун и шести сельских общинах. Расположенный у подножия южного склона горы Берид город был построен уровень за уровнем на склонах двух долин. На севере, на высотах, расположился монастырь Пресвятой Богородицы. В 1914 г. население города Зейтун насчитывало 10 600 человек. Город был разделен на четыре зоны (расположенные в двух верхних и двух нижних кварталах), управляемые городским советом во главе с епископом региона. Город славился мастерами подковки лошадей, резьбой по камню и производством сельскохозяйственных инструментов; жители города также выращивали оливковые и фруктовые деревья и несколько различных видов зерновых культур; они также разводили лошадей, крупный рогатый скот, овец и коз и производили коньяк, вино, изюм, мед, шерсть и кожу.

В одном часе пути к юго-востоку от Зейтуна располагались деревни Авакенк, Калустенк, Хаджидере, Авахал/Мехал и Алабаш (с армянским населением 3200 чел.). Наконец, в самой северной части района располагалась деревня Ярпуз (с армянским населением 1100 чел.)[3802].

В августе 1914 г. призыв на военную службу мужчин, достаточно взрослых, чтобы носить оружие, состоялся без сопротивления, хотя горцы, призванные на службу в армии в первый раз, вряд ли привыкли к воинской дисциплине. По словам священника Тиграна Андреасяна, проповедника Зейтуна, немало мужчин Зейтуна все же избежали военной службы, и это обстоятельство не преминуло привести к напряженности[3803]. Мутесариф Али Хайдар-паша лично отправился в Зейтун в сопровождении армейской бригады. Там он вызвал видных армянских деятелей, которые были арестованы и подвергнуты пыткам в казармах, расположенных на высотах города. Официально речь шла о том, чтобы заставить их признаться, что они готовят бунт, и заставить их сдать оружие. В общей сложности сорок два видных армянских деятеля, и среди них, в частности, Назарет Енидуниаян, видный харизматический лидер жителей Зейтуна, были доставлены в Мараш в цепях. Большинство из них были отравлены или убиты каким-либо другим способом в течение следующих недель[3804]. Другими словами, в Зейтуне власти использовали методы, которые собирались задействовать в других регионах в следующем году. Эти события не могли не вызвать определенное возмущение в Зейтуне, но Католикос Великого Дома Киликийского Сааг I Хабаян немедленно отреагировал, дав понять верующим Зейтуна, что малейшие признаки восстания будут иметь «катастрофические последствия для всех армян». Осенью свидетели отметили, что жандармы, располагавшиеся в городе, открыто провоцировали инциденты: они врывались в дома без предупреждения, совершали кражи и неуважительно относились к женщинам[3805]. Ввиду отсутствия мужчин боеспособного возраста, которые либо были мобилизованы на фронт, либо бежали, чтобы избежать призыва в армию, естественно, у жандармов и солдат создавалось впечатление, что они были вольны поступать так как им заблагорассудится. Тем не менее нельзя исключить вероятность того, что они получили инструкции из Мараша провоцировать население. Тот факт, что оружие, принадлежавшее жителям Зейтуна, было изъято в августе 1914 г., указывает по крайней мере на то, что город был под пристальным наблюдением с самого начала, если только не предположить, что Стамбул тем самым прикладывал путь для операций, которые собирался осуществлять позднее.

Выбор Зейтуна в качестве регионального центра по вербовке в армию, в который потоки новобранцев поступали со всех сторон[3806], был, вероятно, не случаен и помог сохранить там напряженность на высокой ноте. Количество изнасилований, совершенных жандармами[3807], возможно, также способствовало в некотором роде росту мощного чувства раздражения среди армянского населения. Первоначально каймакам Хюсни-бей (который занимал эту должность с 15 июня 1914 г. по 14 марта 1915 г.) и военные власти зарывали глаза на сто или двести дезертиров из Зейтуна, которые бродили по региону и совершали набеги, чтобы добыть себе пропитание. Однако в начале 1915 г. число стычек между такими беглецами и силами властей начало увеличиваться. Тем не менее только в марте ситуация стала действительно напряженной: в понедельник, 8 марта, в окрестностях Зейтуна армейский батальон был атакован группой дезертиров. По информации Агаси, участника этих событий, нападавшие стремились получить оружие, и они убили двенадцать солдат, прежде чем отступили в неприступный монастырь, расположенный на высотах с видом на северную сторону Зейтуна[3808]. Американский консул в Алеппо Дж. Джексон уточняет в своем письме, что эти двадцать пять дезертиров были рабочими-солдатами, которые работали на участке в Базарджике между Айнтабом и Марашем, прежде чем принять решение о дезертирстве из армии[3809]. Убийство солдат, очевидно, посеяло панику среди населения Зейтуна, которое единодушно осудило этот акт и направило делегацию к дезертирам, чтобы попросить их прекратить нападения на армию или жандармерию. Вечером 9 марта прибыло два батальона из Марата, и 13 числа прибыл сам мутесариф[3810]. Вмешавшись так стремительно, как они только могли, несомненно, армянские круги надеялись ограничить возмездие, которое неизбежно ожидало армянское население региона. Спешное снятие с должности каймакама Хюсни-бея 14 марта, который 7 апреля был заменен Хильми-беем, возможно, создало у них впечатление, что власти поняли, что многочисленные провокации, организованные этим высокопоставленным чиновником с осени 1914 г., внесли свой вклад в ухудшение ситуации. Делегации из города, которые одна за другой отправлялись к повстанцам и уговаривали их сдаться властям, возможно, также были призваны заставить людей считать, что власти хотели бы урегулировать этот вопрос без применения силы. Тем не менее, по информации Агаси, лидеры Зейтуна уже поняли, что власти нашли основательный предлог для ликвидации их города и что после извлечения выгоды из ситуации с двадцатью пятью дезертирами они, несомненно, собираются «также уничтожить [их]». Они лелеяли единственную надежду ограничить репрессивные меры в отношении мужчин путем демонстрации непоколебимой благонадежности и предотвратить «превращение города в пепел»[3811].

Кроме того, намерения властей явствовали из постепенного прибытия пятитысячного войска из Алеппо в период между 17 и 22 марта 1915 г.[3812] Более чем очевидно отсутствие необходимости в такой многочисленной силе для контролирования двадцати пяти дезертиров, забаррикадировавшихся в монастыре. В ночь с 23 на 24 марта жители Зейтуна отметили, что все государственные чиновники «бежали» в казармы с видом на город, что указывало на приближение грядущих событий. Жители города немедленно вступили в контакт с мутесарифом, с которым они провели импровизированное собрание. На собрании было принято решение подключить патриарха Завена и католикоса Саага Хабаяна и просить католикоса направить своих представителей в Зейтун, которые бы смогли убедить дезертиров сдаться. Осознавая всю серьезность ситуации, католикос с одобрения мутесарифа Марата уже отправил делегацию из пяти человек в Зейтун, которая прибыла утром 24 марта. Делегация включала заместителя предстоятеля Саага Тер-Петросяна, католического священника Хорене, протестантского священника Аарона Шираяна и директора немецкой больницы и детского дома в Марате преподобного X. Бланка[3813]. Хотя члены делегации и имели возможность встретиться с видными деятелями Зейтуна, которые убедили их, что проблема была связана с людьми, забаррикадировавшимися в монастыре, членам делегации не разрешили встретиться с повстанцами, и вскоре их твердо попросили уехать[3814]. Вполне вероятно, что мутесариф и генерал Хуршид, командующий войсками, направленными в Зейтун, уже получили приказ начать штурм, который и начался на рассвете 25 марта[3815]. Около двадцати человек, большинство из которых были членами семьи Енидуниаян, объединили свои силы с дезертирами, озлобленные совершенным ранее убийством Назарета Чавуша, члена их семейного клана. Обстреляв монастырь из пушки и уничтожив часть внешней стены, турецкие войска поднялись вверх по склону с намерением захватить монастырь, но, встретив упорное сопротивление, они отступили, оставив за собой погибшего капитана Сулеймана и еще несколько десятков погибших[3816]. На следующий день, когда войска начали вторую атаку, они обнаружили, что ночью повстанцы сожгли монастырь и бежали[3817]. Сразу после этого армейские бригады окружили Зейтун. Горожане подняли белый флаг, чтобы показать, что они не намеревались сопротивляться[3818]. Католикос связался с командующим 4-й армией Ахмедом Джемалем и умолял его приказать турецким войскам пощадить население Зейтуна. Армянские источники сообщают, что Джемаль согласился удовлетворить просьбу армянского прелата и с этой целью 31 марта послал телеграмму в адрес военных властей Зейтуна[3819]. Тем не менее есть все основания полагать, что младотурецкий генерал отделался чисто формальной декларацией, если только не предположить, что позже из столицы поступил противоположный приказ. 8 апреля началась депортация армян из Зейтуна. Тридцать пять видных армян города, включая нашего свидетеля и директора детского дома, были отправлены в путь до Османийе со своими семьями, и оттуда они были отправлены далее в Конью. Вторая колонна, включая трех священников, прибывших в Мараш в понедельник 11 апреля, и третья колонна с «подозреваемыми» прибыла в среду 13 числа[3820]. В своих мемуарах патриарх отмечает, что «это был блестящий повод для изгнания всех армян из Зейтуна»[3821]. Таким образом, в общей сложности около восемнадцати тысяч человек были отправлены в путь в течение трех дней: почти шесть тысяч человек были отправлены пешком в направлении Коньи и Эрегли и затем в Султанийе[3822], другие пять тысяч человек были отправлены в Алеппо, и все остальные — в Ракку, Дер-Зор, Мосул и даже в окрестности Багдада[3823]. Во второй половине апреля, в свою очередь, было депортировано армянское население двух соседних каз Гёксуна и Эльбистана[3824].

В районе Гёксун, располагавшемся в Антитаврских горах и занимавшем всю северо-западную часть мутесарифата Мараш, от депортаций пострадали девять тысяч пятьсот человек, проживавших в восемнадцати населенных пунктах. В главном городе района и окрестных деревнях проживало в общей сложности около трех тысяч человек армянского населения. Гёксун (с населением 380 чел.), Хююк (с населением 120 чел.), Киредж (с населением 650 чел.), Гёлпунар (с населением 150 чел.), Ташолук (с населением 600 чел.) и Сейирмендере (с населением 400 чел.) вместе с отдаленными фермами стали первыми населенными пунктами, пострадавшими от депортаций. Далее к югу депортации затронули город Гебен с туркоязычным армянским населением, насчитывающим три тысячи человек, а также жителей деревень Дейирменбаши, Чукур и Бундук (с населением 245 чел.). Последняя большая группа армянских деревень, пострадавших от депортаций, располагалась недалеко от города Фурнуз в южной части района. В общей сложности там проживало три тысячи армян, включая жителей шести отдаленных деревень, среди которых были Чайлайан и Телемелик, и триста человек проживало на примерно пятнадцати фермах, расположенных несколько поодаль[3825]. Каймакам Гариб-бей, который занимал эту должность с 7 февраля 1914 г. по 25 октября 1915 г., играл центральную роль в организации этих операций, проведенных армией. Д-р Фред Шепард из американской больницы в Айнтабе отмечает, что, к примеру, в Гебене женщины занимались стиркой в прачечной, когда поступил приказ о немедленной депортации, так что они были вынуждены покинуть город, не имея возможности взять с собой что-либо вообще; при этом их мужья были депортированы отдельно[3826].

В районе Эльбистан, располагавшемся в северо-восточной части мутесарифата Мараш, депортации коснулись почти шести тысяч армян, около четырех тысяч из которых проживали в городе, являвшемся местом пребывания администрации района, и в соседней деревне Бавуркёй. Операции там проводились под контролем каймакама Гусейина Дервиш-бея[3827]. Миссионер Кейт Эйнсли отмечает, что власти заставили депортированных армян из Эльбистана отправиться особой горной линией в обход Зейтуна, так — то им потребовалась почти неделя, чтобы достичь Марата[3828]. Оттуда они были отправлены в Айнтаб и Алеппо[3829].

Несколько свидетелей указали, что армянские населенные пункты района, такие как Зейтун, Гёксун и Эльбистан, были тут же заняты мусульманскими мухаджирами из Македонии и Румелии. Миссионер Кейт Эйнсли отмечала, что, когда она покинула Марат 14 июня, Зейтун был уже населен македонцами, которые порубили фруктовые деревья на дрова[3830]. Преподобный Джон Меррил из Марата отмечал, что мухаджиры, которые заняли место армян в Фурнузе и Гебене, были временно оставлены в Айнтабе в ожидании, пока армянские дома будут освобождены от их обитателей. Он утверждает, что «из конфиденциальных источников в Марате стало известно о секретном сообщении, представлявшем собой намерение депортировать христианское население всех деревень Марата, простиравшихся далеко на север до Гасан Бейли»[3831].

Арнольд Тойнби совершенно справедливо отметил, что тот факт, что мухаджиры, таким образом, были предварительно размещены в непосредственной близости от города Зейтун еще 8 апреля, «представляет собой характерную особенность реализации плана в Киликии, из которого видно, что он был проведен сознательно и продуман далеко вперед. Армяне были выселены из своих деревень без промедления, и их дома были переданы мусульманским беженцам […] из вилайетов Румелии», в то время как эти беженцы, бежавшие от Балканских войн, до тех пор висели бременем «на руках правительства» в лагерях во Фракии или на побережье Эгейского моря. Другими словами, высокопоставленные чиновники организовали переезд этих мухаджиров «из западной окраины империи в другую оконечность Анатолийской железной дороги» таким образом, что они были готовы «занять дома армян в Киликии немедленно после того, как их законные владельцы начали свой путь к изгнанию».[3832] В стремлении спровоцировать реакцию со стороны жителей Зейтуна, власти, несомненно, изолировали жителей, уверяя их в наилучших шансах на успех. Однако какой бы сдержанной ни была реакция на провокацию, это предоставило младотурецкому правительству возможность разжечь пламя беспорядков, впоследствии тщательно им поддерживаемое.

Что касается судьбы армян, депортированных из Зейтуна, свидетель-европеец видел некоторых из них пересекающими станцию Адана на поезде, направлявшемся в Конью, в «вагонах для свиней». Он видел также и других, которые направлялись в Алеппо дорогой «Аравии». Последняя колонна таких депортированных армян проследовала в середине мая и состояла из стариков и детей, находившихся в плачевном состоянии[3833]. По словам одного из выживших, жители Зейтуна, которых держали в Султанийе, потеряли около семисот человек в течение двух месяцев, прежде чем их снова отправили в путь 8 августа по направлению в пустыни Сирии и район Дера через Адану и Алеппо[3834].

Решение о переименовании Зейтуна в Сулейманлы в честь офицера, который был убит во время нападения на монастырь без сомнения, символизирует начало программы отуречивания Анатолийского региона путем ликвидации его армянского населения и изменения местных географических названий[3835].

Депортации из Дёртьёла

Когда Османская империя вступила в войну, санджак Джебелберекет, как и весь регион Александреттского залива, оказался под давлением со стороны британского и французского флотов. Корабли союзников базировались недалеко от берега и регулярно обстреливали железную дорогу, которая вела на юг, огибая побережье. Обстрел глубоко тревожил местное население, которое опасалось англо-французского десанта. Другим фактором, способствующим сохранению напряженности, царящей в регионе, было присутствие около сорока тысяч армян, которые проживали в двадцати девяти городах и селах данного прибрежного санджака; они подозревались в затаенной симпатии к Тройственному союзу. С самого начала войны жители каз, располагавшихся на побережье, Юмурталыка и особенно Паяса, попали под пристальное наблюдение со стороны армии. Паяс, который располагался в нескольких километрах от моря на западных склонах горной гряды Аманос, мог похвастаться численностью армянского населения в одиннадцать тысяч человек, которые проживали в трех населенных пунктах все в том же районе: Дёртьёле (с населением 7000 чел.), Оджаклы (с населением 2545 чел.) и Озерли (с населением 1560 чел.)[3836]. По данным армянских источников, с ноября 1914 г. побережье в районе Александретты, Паяса, Дёртьёла и Аяса находилось под наблюдением британского военного корабля «Дорис». В результате османские военные власти создали систему обязательных пропусков, передвигаться без которых запрещалось. В начале ноября каймакам вызвал заместителя предстоятеля отца Месропа Эсефяна, двух членов епархиального совета и четырех старост, чтобы сообщить им о том, что существует риск того, что англичане попытаются высадить на берег десант; как следствие, каймакам предложил армянам «временно искать убежища» в регионе Аман, как и другим жители прибрежного региона. Он предупреди их что, если они не сделают этого «добровольно», власти без колебаний применят силу[3837]. Эта угроза не была осуществлена; однако она была воспринята армянами как явное предупреждение. В феврале 1915 г., после того как порт Александретты и его железная дорога были обстреляны, власти мобилизовали шестьсот армян из Дёртьёла для исправления повреждений[3838].

Как и в Зейтуне, события ускорил инцидент. В конце февраля некто Сальян уроженец региона, который построил дом на Кипре, был арестован войсками, охраняющими побережье, сразу после того как британский военный корабль высадил его на берег[3839]. Власти сразу же приступили к аресту армян, проживавших в прибрежных районах, и организовали публичную казнь крестьян из деревень в окрестностях Паяса, обвиняемых в создании шпионской сети. Переводчик из немецкого вице-консульства в Александретте избежал подобной участи только благодаря заступничеству посла Германии в Константинополе[3840]. Как и в случае с городом Зейтун, предстоятель Адана отец Геворк Арсланян был вызван вали, полковником Исмаилом Хакки, который попросил его прислать надежного представителя в Дёртьёл, чтобы убедить местное население подчиниться властям. Для выполнения этой миссии был выбран главный секретарь католикосата. До своего отправления он узнал, что полковник Гусейин Авни-бей, командующий жандармерией вилайета и председательствующий судья Аданского военно-полевого суда, сам отправился в Дёртьёл, где приступил к аресту всех мужчин в возрасте от восемнадцати до шестидесяти пяти лет «для их отправки во внутренние районы страны» и изъятия оружия[3841]. Главный секретарь написал в своем докладе о своей миссии, что он сел на поезд до станции Топраккале и продолжил свое путешествие оттуда на машине, осторожно пробираясь через военные контрольно-пропускные пункты, тут и там понатыканные на дороге. В Оджаклы он встретил два автомобиля, в которых сидели отец Месроп и горстка видных армянских деятелей из Дёртьёла, они были вызваны, чтобы предстать перед военным судом в Эрзине, инициированным боснийским полковником Гусейином Авни[3842]. После краткой беседы с каймакамом полковником Авни и Черкезом Мурад-беем, командующим жандармерией в Дёртьёле, главный секретарь католикосата убедил видных армянских деятелей города сложить оружие, которое, по существу, было представлено охотничьими ружьями и кинжалами[3843]. В письме, адресованном своему послу, немецкий консул в Адане выразил сомнения в реальности мнимой революции, в планировании которой власти обвинили армян Дёртьёла, и задался вопросом, было ли законно арестовывать всех мужчин в городе, когда они «продемонстрировали свое повиновение властям и не оказали им ни малейшего сопротивления»[3844]. 1600 взрослых мужчин были отправлены в район Османийе, в Гасан Бейли, для работы на строительстве участка дороги протяженностью двадцать три километра; и лишь горстка из мужчин в Дёртьёла избежала этой участи. Обвинение в «подрывной деятельности» было явно необоснованным, ничто не указывало ни на малейшие признаки подготовки к вооруженному сопротивлению. С другой стороны, именно сам Талаат-бей отдал приказ начать операцию против Дёртьёла в своем письме от 2 марта 1915 г., адресованном вали Аданы[3845]. Весьма вероятно, что весь план был разработан в столице. Далее следует отметить, что главными среди тех, кто предстал перед военно-полевым судом в Адане, были видные армянские деятели Дёртьёла, которые были осуждены и публично повешены в течение следующих недель[3846]. Османага-заде Гасан, Деллал-оглу Исмаил, который организовал батальоны смерти «Специальной организации» в регионе в начале января 1915 г., мутесариф Джебелберекета Шюкрю-бей, председательствующий судья Аданского военно-полевого суда Гусейин Авни-бей, муфтий из Дёртьёла Хаджи-али-эфенди, Дивлим-оглу Хаджи, Кёйсен-оглу Ахмед, Кёйсен-оглу Мевлат-эфенди, Муфти-заде Мустафа-эфенди и Хаджи Хамди-эфенди возглавляли эту операцию, прежде чем отправить этих людей вновь в Дёртьёл для того, чтобы выслать их с семьями в Адану и затем в Мескене, Ракку, Рас-эль-Айн и Хаму. В общей сложности двадцать тысяч армян из районов Паяс, Юмурталык и Хасса было депортировано на юг в конце апреля. Около 3500 из них, в основном армяне, которые были депортированы в область Дамаска, еще оставались в живых, когда было подписано перемирие[3847].

Следует отметить, что в ходе этих операций произошло очень мало случаев местной массовой резни. Тем не менее в силу методов, используемых при проведении таких операций, и в особенности в силу методов подготовки к ним, они стали прототипом программы истребления, осуществленной в других местах в последующие недели.

Согласно переписи населения, проведенной католикосатом Великого Дома Киликии, в 1913 г. в Аданском вилайете проживало более восьмидесяти тысяч армян. Они жили в семидесяти городах и деревнях, почти двадцать восемь тысяч из них проживали на правой стороне Аданы в уединении.

Город Адана, в котором накануне Первой мировой войны армянское население насчитывало более двадцати шести тысяч, занимал важное место в политической и экономической жизни вилайета. В его окрестностях располагалось небольшое количество армянских деревень: в северной части — Кристианкёй (190 чел.), в восточной — Инджирлик (250 чел.), находящиеся возле городов Багдадбахн и Мисис (480 чел.), на юго-востоке — Абд-оглу (340 чел.) и Шейхмурад (300 чел.)[3859].

Казалось, что начиная с апреля 1909 г. убийства в Киликии, уносившие особенно много жизней в Адане, никогда не утихнут, а напряженная ситуация в прибрежном регионе, не защищенном от вмешательства военно-морского флота Франции и Великобритании, никогда не ослабеет. Местные лидеры младотурок во главе с Исмаилом Сафой [Озлером], чье участие в злодеяниях 1909 г. мы уже обсуждали[3860], по-прежнему проводили политику невмешательства. Еще до вступления в войну Османской империи, Сафа на совещании 10 сентября 1914 г. задал ход событий того времени. Сафа, президент профсоюза Аданы, был активным сторонником односторонней отмены капитуляции (официально отмена произошла 1 октября) и «национализации» экономик[3861]. Другими словами, Сафа выступал за уничтожение среднего предпринимательского класса, т. е. основных партнеров европейских предприятий, действующих в Киликии. Этот социальный слой состоял в основном из греков и армян, которые жаловались на экономический кризис, порожденный войной, в которой они винили немцев. Возможно, именно по экономическим причинам их критика не осталась незамеченной. По словам немецкого консула в Адане, немецкий служащий посчитал такой поступок «государственной изменой», которая требовала наказания[3862]. В это время дипломаты в отличие от военных имели другое мнение. Эта ситуация еще раз показывает какими подозрительными греки и армяне выглядел в глазах Османской империи и ее союзников.

Свидетельство американского жителя г. Аданы позволяет нам понять причины горечи греческих и армянских бизнесменов. Докладчица отметила, что мобилизация и поборы стали настоящей катастрофой для них, в частности, «армянские магазины грабились, некоторые лица по желанию не совершали оплату»[3863]. Не принимая во внимание «дело Дёртьёла», частые публичные казни осужденных армян, последствия событий в Зейтуне, нарушившие покой некоторых армян Аданы, необходимо отметить, что конкретные меры не предпринимались в их отношении до конца апреля. Первым предвестником будущих гонений стал арест четырехсот представителей элиты Аданы, в основном учителей и предпринимателей, таких как Самуэль Аветисян, Есайи Безидигян, Карапет Джхлян, Мигран Бойаджян и братья Петросян. Уильям Чемберс, который работал в Турции на протяжении тридцати семи лет, отметил, что арестованы были одни из самых выдающихся людей, которые остались в живых после массовых убийств 1909 г. и находились под пристальным контролем властей[3864]. В противовес тому, что происходило в других регионах, этих людей освободили после недели заключения[3865]. Правитель вилайета Исмаил Хакки-бей, албанец, с репутацией человека умеренных политических взглядов[3866], возможно, знал, что необходимо предпринять; Джемал-паша, главнокомандующий 4-й армией, также вовлеченный в дело с большой долей вероятности, сам в течение года после погромов 1909 г. был правителем вилайета, поддерживал отношения с несколькими известными армянскими семьями. Также есть причины полагать, что вилайет получал поддержку Джемала, что было ему необходимо для удержания власти и противостояния давлению местного профсоюза. Можно отметить, что Хакки не всегда стремился выполнять приказы, которые он получал из столицы. Несмотря на то что он организовал депортацию более четырехсот тысяч «армян-нерезидентов» в Бозанти в мае 1915 г., он успешно вернул их назад спустя несколько недель[3867]. Свое расположение он также доказал поступком, когда в начале мая он депортировал тридцать богатейших семей Аданы, большинство которых вернулись через три недели, но здесь скорее всего не обошлось без вмешательства американского посла в Константинополе[3868]. Еще одним свидетельством великодушного отношения Хакки к армянам стал случай, произошедший в конце апреля 1915 г., когда военный суд Стамбула прислал Хакки депешу с требованием срочно отправить в столицу примаса Аданы, архиепископа Хачатура Арсланяна. В ответ на это Хакки проинструктировал врача, проводящего осмотр, выдать справку о том, что прелат физически неспособен совершить поездку в Стамбул[3869].

Первый конвой депортированных из Аданы состоял более чем из четырех тысяч армян, которые покинули город 20 мая под присмотром полиции, при себе депортированным разрешили иметь деньги, полученные от продажи движимого имущества[3870]. Немецкий консул, д-р Ойген Бюге, 18 мая проинформировал телеграммой Вангенхейма о том, что депортации начали проводиться по всей провинции, что тюрьмы заполнены, а смертные приговоры исполняются ежедневно[3871]. В свою очередь, министр внутренних дел прислал запрос местным властям о том, насколько продвинулись их планы по депортации. В частности, он хотел получить информацию о населенных пунктах, чьих жителей уже депортировали, узнать точное количество депортированных[3872]. По словам главного секретаря армянского архиепископа Аданы, патриарх армянской церкви Киликии Сааг Хабаян позвал на совещания 23 мая — 5 июня епархиального консула, служащих Османского банка и Табачной государственной монополии. Во время совещания он высказал предположение о том, что депортация армян вилайета ему кажется неизбежной, что армянским предпринимателям следовало бы трансформировать свои акции в наличные деньги. Он также добавил, что решил переехать в Алеппо, чтобы помочь организовать программу помощи для депортируемых, проезжающих через город[3873]. Арест восемнадцати известных людей Аданы, произошедший сразу после совещания, начавшиеся депортации в остальных частях вилайета побудили армянских жителей Аданы отправить главного секретаря архиепископа Керовпэ Папазяна встретиться с патриархом и попросить его вступиться за армян вместе с главнокомандующим 4-й армией Джемалом-пашой[3874]. С помощью заместителя члена парламента Артина/Арутюна Бошгюезеняна Сааг I написал письмо Ахмеду Джемалу. В начале июня Папазян смог встретиться с Джемалом в Алейе (Ливан) и передать ему сообщение патриарха. В свою очередь, Джемал незамедлительно отправил телеграмму правителю вилайета Аданы и военному главнокомандующему региона, он приказал не депортировать некоторых армян «без уведомления»[3875]. Согласно информации, предоставленной американским консулом Эдвардом Натаном, приблизительно 28 мая депортации из Аданы были временно прекращены. Натан даже объявил о возвращении известных семей, которые были высланы тремя неделями ранее. Их вернули, несмотря на противостояние влиятельных членов профсоюза Аданы. Натан намекнул, что адвокаты и оппоненты долго спорили по этому вопросу[3876]. Американские исследователи впоследствии подтвердили, что Исмаил Хакки-бей и начальник полиции Джемал-бей враждебно относились к депортациям и конфликтовали с членами иттихадистского клуба, возглавляемого Сафой[3877]. Правитель вилайета, по-видимому имел достаточную власть, чтобы противостоять давлению местного профсоюза. Он также имел дополнительное преимущество в том, что КЕП не имел секретаря в Адане. Возможно, также, что вмешательство Джемала-паши упростило его задачу.

Без сомнения, это можно было расценить как попытку положить конец ситуации, которая сделала Адану исключением — в промежутке между апрелем и июлем армянское население Дёртьёла, Хаджина, Зейтуна, Гасан Бейли и Сиса было полностью депортировано, — вот почему в город был отправлен заместитель командира Талаата Али Муниф, который был также заместителем члена парламента от Аданы. Его присутствие стало заметным практически в первую ночь: в конце июля сотни «подозреваемых, включая Н. Геокдереляна и юриста Карапета Чаляна, были арестованы и депортированы в Алеппо. Начали исполняться смертные приговоры. Четырнадцатилетний юноша из Дёртьёла был казнен вместе со взрослыми после приговора военно-полевого суда, возглавляемого полковником Гусейном Авни[3878]. Муниф, «член специальной комиссии по депортациям, находившийся там для управления процессом», официально известил жителей о всеобщей депортации армян из Аданы, Тарса и Мерсина. Двести пятьдесят семей получили приказ покинуть Адану, такому же числу было приказано покинуть Мерсин и Тарс, где снова из уст в уста передавали слухи о новых обвинениях армян в шпионаже и мятеже[3879].

Примерно в это же время австро-венгерский вице-консул в Адане Ричард Стёкель сообщил своему начальнику о том, что в населенные пункты, «оставленные» армянами, начинают прибывать мусульманские эмигранты[3880]. «Нерезидентов», которых вначале оставили, депортировали в середине августа; 2–3 сентября 1915 г. за ними последовало армянское население Аданы, католики и протестанты. Восемь конвоев, состоящих из пяти тысяч семей, были оставлены на дороге, все это совершалось под руководством Мунифа и начальника полиции Адила-бея, в промежутке между началом сентября и концом октября. Около тысячи ремесленников и квалифицированных кадров, а также члены их семей, работающие на армию и правительство, были освобождены от депортации вместе с еще сорока людьми, согласившимися принять ислам[3881]. По словам миссионера Уильяма Чемберса, армянам Аданы было разрешено продать перед отъездом свое движимое имущество, в то время как их недвижимость была конфискована до того, как они уехали[3882]. По оценке одного из иностранцев, из Аданы в последние дни августа 1915 г. было депортировано двадцать тысяч армян, город можно было сравнить с массовой распродажей[3883]. Еще один очевидец утверждал, что вдобавок к недвижимости, армянским школам и церквям власти конфисковали банковские депозиты армян Аданы, а также их ценные вещи, хранившиеся в банковских сейфах[3884].

Интересно отметить, что «по личному требованию Джемаля-паши ничтожно малый процент армян Аданы был отослан в регион Дамаскуса и дальше на юг[3885]. И это снова заслуга бывшего правителя вилайета, помнящего о тех, кем он еще совсем недавно управлял. Он также явно спас их жизни, позволив некоторому количеству армян избежать «путешествия» через расположенные по всему Евфрату концлагеря. Эта особая привилегия для «друзей» свидетельствовала о том, что Джемал-паша был очень хорошо осведомлен о дальнейшей судьбе депортируемых, которых по большей части отправляли в лагеря Сирийской пустыни. После путешествия на поезде в лагерь города Османийе депортированные обнаружили, что их ждало здесь, и продолжили свой путь пешком до концлагерей Интилли и Катма, а затем до транзитного центра Карлик, расположенного близко к железной дороге г. Алеппо. Позже мы увидим роль, которую сыграл Карлик во время второго этапа геноцида[3886].

Среди армян, у которых было право остаться в городе, за исключением ремесленников и квалифицированных специалистов, необходимых армии, были те, кого смог спасти заместитель члена парламента от Козана/Сиса Маттеос Налбандян. Он представил нескольких людей в качестве членов своих семей[3887]. Американской миссии Аданы также удалось спасти нескольких маленьких девочек, посещавших школу миссии[3888].

В докладе 1916 г. австро-венгерский вице-консул в Адане Р. Стёкель составил список из двухсот пяти армянских предпринимателей в Адане и Мерсине, которые прекратили свою деятельность из-за депортаций; многие из них сотрудничали с немецкими и австро-венгерскими фирмами. Таким образом, закрытие армянских фирм повлекло за собой значительные потери у европейских компаний. Стёкель также отметил, что отделение немецкого банка Deutsche Orientbank в Мерсине потерпело огромные убытки, после того как правительственные комитеты конфисковали армянские активы (они служили залогом по кредитам) и передали их эмигрантам из Македонии[3889].

Аданский регион, место транзита депортируемых

Процессию из сотен тысяч депортируемых из провинций Западной Анатолии, проходящую через вилайет Аданы, возглавляла армянская элита г. Стамбула. Они проходили через региональную метрополию в июне 1915 г., т. е. задолго до того, как было депортировано местное население.

Один из наиболее надежных свидетелей, главный секретарь архиепископа Аданы, Керовпэ Папазян, сообщает об обстоятельствах, при которых Назарет Тагаварян, Рубен Зардарян, Гарегин Хажак, Акнуни, Арутюн Джангилян, Саркис Минасян и еще пятеро его компаньонов, изгнанных из Аяша 2 июня, провели несколько дней во дворце[3890]. Папазян рассказывает о том, как по дороге к правителю вилайета для урегулирования определенных административных вопросов его окликнул Тагаварян, его старый знакомый, который просил патриарха Саага I и правителя вилайета разрешить совершить ему и его компаньонам молитву в кафедральном соборе. Исмаил Хакки быстро согласился на их трехчасовое отсутствие. Депортированные политики были немедленно доставлены к архиепископу «в двух закрытых машинах»[3891]. Фактически было похоже на то, что настоящей целью Тагаваряна, помимо всего остального, была встреча с патриархом. Главный секретарь, присутствовавший во время разговора, который проходил между этими мужчинами с прелатом после короткой молитвы, отметил, что заместитель члена парламента от Сиваса казался самым спокойным и бесстрашным человеком в группе, несмотря на то что он достаточно был осведомлен о ждавшей их судьбе. По словам Папазяна, дашнак Рубен Зардарян и Саркис Минасян, напротив, были очень взволнованны и не говорили с публикой[3892]. Нетрудно представить, что подавленное состояние этих закостенелых активистов партии было связано с горечью, которую они чувствовали по поводу политики, проводимой их бывшими союзниками — младотурками, чьи идеологические взгляды они понимали лучше, чем кто-либо, а также с ощущением того, что их обманули.

Остановка в Адане Григора Зограба и Вардкеза Серингиляна, прибывших сразу после этих событий, помогает нам угадать психологическое состояние этих двух армянских лидеров. Их содержали в комнате местных бараков, сюда им приносили еду и прессу, здесь их также мог навещать секретарь архиепископа. Зограб казался Папазяну деморализованным и боявшимся больше за судьбу своей семьи, чем за свою собственную; Вардкез, бесстрашный человек, веривший в судьбу, больше волновался за свою репутацию и совсем немного за явную возможность неизбежной смерти[3893].

Другим депортированным из Стамбула повезло больше, т. к. над ними было меньше надзирателей: они могли перемещаться с места на место при помощи армянских работников железной дороги или местных предпринимателей, работающих на армию. Например, однажды писателю и публицисту Ерванду Отяну и журналистам Левону Мозяну, Араму Антоняну и Себуху Агуни очень помог врач Погосян, которого временно отправили в транзитный лагерь Тарса. В конце сентября 1915 г. благодаря Погосяну эти четверо интеллектуалов нашли убежище вместе с братьями Шалварджян, которые владели мукомольным заводом, снабжающим мукой двадцать пять тысяч воинских частей региона. У братьев Шалваджян было разрешение отправлять и получать деньги по телеграфной связи; армянские работники железной дороги и местные предприниматели разрешали депортированным пользоваться этой возможностью, обналичивая от своего имени деньги, которые депортированным присылали из столицы или из какого-либо другого места. Таким образом, их деятельность помогла продлить или спасти жизни многим армянам в этом транзитном регионе. Эти армяне жили в лагере, состоящем из шести тысяч палаток, принадлежащих депортированным из Бардизага, Измита, Адабазара, Бурсы, Едирне, Родосто, Бандирмы и т. д.; они выжили, работая парикмахерами-любителями, бакалейщиками или продавцами спиртных напитков (раки). Этот лагерь находился недалеко от железной дороги г. Гулек, в часе езды от Тарса. Д-р Погосян, не жалея сил, тратил бесконечно много своего времени на лечение больных, в особенности жертв эпидемий. По словам Отяна, за день в лагере умирало приблизительно семьдесят человек; их тела хоронили на близлежащих полях[3894]. Г. Е. Уаллис, очевидец тех событий, говорит, что в лагере под открытым небом проживало от десяти до пятнадцати тысяч человек; никто не имел права подходить к ним, тем более оказывать материальную помощь. Глубоко шокировала иностранных очевидцев картина, когда люди, набитые битком в автомобили для перевозки овец (им не разрешалось покидать автомобиль), просили прохожих о глотке воды[3895]. Отян, который сам провел несколько недель в лагере до того, как его спасли, отмечает, что каждый день, утром и вечером, агенты Севкията, проводящие депортацию, уводили в сторону г. Османийе около тысячи людей.

Рукводил агентами некий Хатси-бей. Во время октябрьских дождей лагерь превратился в сцену смерти, где депортированные с трудом перебирались по грязи[3896]. Елизавета Уэбб отмечает, что лагерь, впрочем, как и другие лагеря, постоянно атаковали, молодых женщин и девушек похищали жители соседних деревень[3897].

Одним из немногих мужчин, которому разрешили остаться в городе, был печатник, издающий ежедневное Оттоманское периодическое издание; он был, вероятно, единственным человеком в городе, который знал все азы современной печатной торговли. Еще несколько депортированных спасли греческие бизнесмены Симеон Оглу и Трипани. Они представили депортированных в качестве греческих работников своих фирм[3898]. В конце октября лагерь вблизи станции поездов г. Гулека был закрыт навсегда. Депортированных, которые находили пристанище в городе, во время систематических полицейских облав возвращали обратно[3899]. Так были пойманы четыре интеллектуала, упомянутые выше. Во время последнего приезда Арам Антонян смог найти жилье вместе с греком из Тарса после короткой остановки на станции поезда; позже он смог присоединиться к Себуху Агуни и Левону Мозяну, которые смогли арендовать комнату[3900] Ерванду Стяну, который каким-то образом смог найти приют на промышленном мукомольном заводе, принадлежащем братьям Шалварджян, Араму и Арташу; завод находился в часе езды от города, выпускал для нужд армии пятьдесят — шестьдесят тонн еды ежедневно[3901].

Американская миссия в Адане также предоставляла временное убежище нескольким депортированным, остальным оказывала материальную помощь. Елизавета Уэбб рассказывает о судьбах нескольких людей, с которыми ей пришлось столкнуться в то время, среди них была молодая женщина из Измита Осанна и четверо ее детей, они пришли из Аданы пешком (двое детей погибли в пути), затем женщина устроилась на работу в качестве прислуги в иранскую семью, живущую в городе; или, к примеру, тринадцатилетняя девочка из Текирдага, которую араб из Рас-эль-Айна продал «за два доллара» турку, который пытался заставить ее «выйти замуж» за него до тех пор, пока девочка не нашла убежище у миссии; или «приключения» двух сестер, Мариамы и Хатуны, из деревни возле Сиваса, которые пришли в Адану в таком состоянии, что им понадобилось несколько недель для «восстановления физического и морального равновесия»; и в заключение история Мариам из Муша, которую похитили и «выдали замуж» за курда, который позволил девушке убежать вместе с его ребенком, который в итоге умер во время их бегства[3902]. Американские источники также описывают судьбу школьников американской школы в Таласе, которых перевели в турецкую школу в Адане[3903]; школьная администрация «делала большие усилия», чтобы перевоспитать мальчиков, но затем старшего решили убить, т. к. он сопротивлялся «отуречиванию», младшим дали турецкие имена и отправили в другие учреждения. Сиротский приют для армянских детей, который основал Ахмед Джемал (будучи правителем Аданского вилайета) преобразовали в «турецкий сиротский приют» сразу же после того, как его директор быт повешен, потому что находился «под влиянием двух пагубных армянских книг»[3904].

19 марта 1916 г. для руководства Аданским вилайетом был назначен Джевдет-бей бывший вали Вана, это назначение означат прекращение описанных выше исключений и было прелюдией ко второму этапу геноцида.

Депортации в санджаках Мерсина и Ичила

Мерсин, который был для киликийской столицы Аданы транзитным портом, развился поздно, но быстро. В 1914 г. здесь проживали две тысячи триста армян; еще тысяча армян жила в соседних деревнях. В городе также проживали иммигранты из Сирьена и Черкеза, а также греки из Кипра. Находящийся на равном расстоянии между Мерсином и Аданой, Таре, известный как Тарсон по-армянски, в 1914 г. насчитывал немногим больше трех тысяч армян; такая цифра была очевидным свидетельством погромов 1909 г., которые также унесли жизни жителей Козолука (армянское население — 290 чел.), деревни вблизи Тарса[3905]. Всего депортации подверглись 6987 армян, проживающих в санджаке Мерсин. Решения по депортации принимались в Стамбуле. В то время как правитель Аданы относился к армянам с некоторой благосклонностью, мутесариф Тевфик-бей, президент профсоюза, д-р Хайри, начальник полиции, Мехмед-бей, командир жандармерии, Чалип-бей (брат лидера младотурок Кючюка Джемала) и еще несколько известных людей, таких, к примеру, как Галиб-эфенди, Хока Ахмед, Калауджи Абдуллах и Хамди-эфенди, напротив, придерживались другой позиции, они неутомимо работали, чтобы уничтожить богатейшую в порту общину армян, причем эти люди не скрывали своих финансовых мотивов[3906].

В конце апреля шестеро «подозреваемых» стали жертвами первой волны арестов; их выслали в Адану, там их заключили в бывшем французском лицее вместе с еще тридцатью мужчинами из города[3907]. Американский консул Эдвард Натан рассказывает о депортации еще нескольких семей из Мерсина и Тарса приблизительно 18 мая 1915 г.[3908] В августе и сентябре 1915 г. из Мерсина было постепенно депортировано шестьсот семей, таким образом, осенью здесь проживало около тридцати ремесленников и членов их семей, включая единственного армянина Хорена Сарафяна, который пересмотрел свои взгляды[3909]. Вторая волна депортаций, организованная в феврале 1916 г., после того как Мерсин был обстрелян англичанами, положила конец присутствию армян в городе[3910].

Помимо известных людей, депортированных приблизительно 18 мая, началась высылка армян из Тарса и Аданы, исключение составили семьи ремесленников, а также работников городских предприятий. Братьев Шалварджян, которые были мельниками, также помиловали; каждый из них гордился щедростью, которую показал как упомянутым выше интеллектуалам, так и депортированным в лагерь вблизи станции поездов Гулек, через которую поездом до Османийе проходили все конвои[3911].

В сентябре 1915 г. американский консул все еще надеялся спасти оставшихся армян, учеников Института Святого Павла г. Тарса, их искала полиция, используя все имеющиеся в ее распоряжении средства[3912]. Префект Ибрагим Эдхем-бей, который вступил в должность в ноябре 1911 г., имел репутацию слишком мягкого человека; поэтому 4 ноября 1915 г. его сменил бывший префект Адабазара Неджати Сезайи-бей, который доказал, что обладает требуемыми качествами для этой должности. Сезайи мог рассчитывать на сотрудничество с Ахмедом Эмином-беем; Куркли Ходжа-эфенди; Садиком Паксха, заместителем члена парламента из Тарса; Хамди-беем, начальником полиции; Ахмедом Шукру и Ибрагимом Чавушем, полицейскими; Хакки-беем, членом городского совета. Перечисленные лица также были главными получателями средств от ограблений армян[3913].

Армянское присутствие в соседнем санджаке Ичила было ограничено двумя колониями: Селефке (371 чел.), античная Селевкия, и Мала (95 чел.). Здесь армянские жители были высланы в сентябре под надзором Ата-бея, который был назначен на замену Рауфу-бею 17 сентября 1915 г.

Депортации в санджаке Сиса/Козана

Сис, расположенный в самом сердце Киликии, в 1914 г. был центром санджака Козан. Древняя столица армянского королевства Киликия, официальная резиденция патриарха, все это формировало монументальный архитектурный ансамбль. Рассматривая город на заре XX столетия, можно было отметить королевскую цитадель, окруженную великолепной стеной с сорока четырьмя башнями. В 1914 г. в Сисе проживало около восьми тысяч человек, армянское население насчитывало пять тысяч шестьсот человек, что составляло три четверти от общего количества жителей, город по-прежнему сохранял свой средневековый статус. В окрестностях Сиса было несколько армянских деревень, наиболее важными из которых считались Караджалин и Гедик. В древней столице династии Рубинян Анаварзе, которая лежит в тридцати километрах к югу, еще можно увидеть остатки необычной крепости, построенной на скале, возвышающейся над равниной, усеянной греко-римскими руинами[3914].

Каза Феке, расположенная в северной части санджака Козан, в предгорье горной цепи Антитавр, насчитывала в 1914 г. около пяти тысяч армян, из них тысяча сто пятьдесят проживали в самом Вахке/Феке, т. е. в административном центре. Деревушка Еребакан, расположенная в трех часах езды на юг, на берегах реки Сарос, насчитывала семьсот тридцать пять турецкоговорящих армян. Расположенная на одинаковом расстоянии между Феке и Еребакан, деревня Каладере была домом для трехсот турецкоговорящих армян. В 1914 г. еще существовали три армянские деревни, они расположились в десяти часах езды на север, в лесах Антитавра. Ими были: Каракёй, Дикмен и Сазак (349 чел.). В четырех часах езды на юго-восток от Феке расположилась деревня Тапан (267 турецкоговорящих армян)[3915].

Еще дальше на север, в долине Шатак Су, расположился Хаджин, административный центр одноименной казы. Город располагался на местности, похожей на амфитеатр, на вершине горного хребта, который лежал на пересечении двух долин. Горные породы были устойчивыми, что отлично помогало при самообороне. Хаджин располагался на одной из трех дорог между Киликией и Каппадокией. Согласно переписи Османской империи, проводимой в 1914 г., в казе проживало 13 550 армян, но по епархиальной статистике, которую подтверждают миссионерские источники, только в Хаджине проживало 26 480 армян[3916]. Еще дальше на север от Хаджина расположился Румлу (состоящий из трех деревень: Кёр-оглу, Секи и Кушкая), затерянный среди лесов Антитавра, город насчитывал две тысячи армян. Возле северной границы казы Шар находился древний город Комана, где все население состояло из армян до 1915 г. (1120 чел.).

Другими словами, Сис и Хаджин, оказавшие успешное сопротивление погромам в 1909 г., были двумя армянскими городами, на которых власти сосредоточили свое внимание после уничтожения армян Зейтуна и Марата. Первый инцидент здесь произошел в январе 1915 г.: на стене внутреннего двора собора Святого Георгия нашли листовку, где по-турецки армянскими символами (армяне здесь были турецкоговорящие) было написано предупреждение армянам. Их призывали «быть бдительными» и «сосредоточить свои усилия на самозащите». Примат епископ Петрос Сараджян попытался умолчать об этом случае, но власти все же начали подозревать неладное[3917]. Примат был вызван в конак, где каймакам Кемал-бей (занимал свой пост с 15 февраля 1914 г. по 13 апреля 1915 г.) дал ему два дня для того, чтобы найти авторов листовки и сдать им. Расследование велось местными лидерами Гнчака под руководством Карапета Кизиряна. Оно вскоре выявило, что провокационный документ был напечатан по инициативе начальника полиции, а наклеить листовку в церкви доверили ребенку по имени Арам Бояджян. Предполагалось, что переданный полиции юноша не сможет сказать полиции, что велевшие наклеить листовку в церкви — гначковцы. Никого не волновало, каким образом раскрыли дело. Однако это было предлогом для младотурок арестовать тридцать пять высокопоставленных гначковцев. Из них двадцать четыре отпустили, одиннадцать предстали перед судом в Адане по делу «организации восстания». Четырех человек из одиннадцати приговорили к смерти и повесили; остальных приговорили к пожизненному заключению[3918].

По словам различных очевидцев этих событий, власти Хаджина применяли специфический метод, т. е. депортировали малые группы армян, чтобы избежать «всеобщего восстания». Тот факт, что задания по контролю за операциями в регионе были доверены полковнику Гусейину Авни, командиру жандармерии вилайета и председательствующему судье Аданского военного суда, чьи действия 7-12 марта[3919] в Дёртьёле, в Джебелберекета мы уже обсуждали, свидетельствует о том, что все приказы по этому делу приходили из столицы. Боснийский полковник прибыл в Хаджин 14 мая в сопровождении судьи военного суда Аданы Алайа-бея. В пять часов здесь было оставлено несколько бригад солдат. По словам Эдиты Колд, американской миссионерки в Хаджине, Авни и Алай тут же провели несколько собраний с начальниками полиции и местными известными людми. Затем они вызвали примата Сараджаняна и дали ему три дня на то, чтобы передать им дезертиров и оружие, хранившееся у населения. На одном из длительных совещаний указанные выше известные люди решили согласиться с требованиями властей, таким образом, они лишили властей предлога для обвинения их в восстании, кроме всего этого, они отвратили угрозу интервенции от трех до четырех тысяч человек, вернувшихся из Зейтуна[3920]. Понуждаемые старшими повиноваться приказам властей, дезертиры сдались 23 мая, в это же время было сдано оружие (всего было передано около семидесяти боевых средств). В этот же день кавалерийские и пехотные эскадроны, которые пришли из Зейтуна, осадили Хаджин и потребовали выдать им мальчиков из армянской школы, монастырского дома-приюта и американского института, который они превратили в бараки[3921]. Протесты миссионеров против конфискации армией их собственности не увенчались успехом. Их собеседник Шами-бей, командующий кавалерийским эскадроном, был, конечно же, «учтив», но не удовлетворил ни одной жалобы[3922].

Как только эти подготовительные операции были завершены, 27 мая начались аресты местной элиты общества. Две тысячи известных людей были заключены в монастыре Святого Якова, более пятидесяти человек поместили в тюрьму дворца, где их систематически пытали[3923]. На следующий день американские миссионеры попросили о встрече с военными Гусейином Авни и Галиб-беем, которые были ответственными за эти операции. В ходе встречи миссионеры хотели получить объяснения по поводу случившихся арестов[3924]. Переговоры оказались неплодотворными, они не помешали властям издать указ о массовой депортации 3 июня. Первый конвой состоял только из тридцати наиболее влиятельных апостольских и протестантских армянских семей, среди которых были люди, работающие на американскую миссию. 10 июня было выслано только сто пятьдесят семей, однако конвои отправлялись в течение всего лета по приказу каймакама Кемала-бея. Он был назначен на должность 13 апреля 1915 г. К началу октября в Хаджине осталось только несколько семей ремесленников, около пятидесяти вдов и жен солдат[3925]. Все депортированные были отправлены пешком по направлению к Османийе и Алеппо, по горной дороге Кираз, вместо того чтобы идти по дороге г. Сиса, которая была приспособлена к передвижению на автомобиле; это обстоятельство было явным намерением не допустить использования депортированными транспортных средств[3926]. Эдита Колд сообщает, что американские миссионеры отказались позволить армянам оставить им на хранение ценные вещи, т. к. у них не было никаких инструкций по этому поводу[3927]. Она также рассказала, что муфти Хаджина не давал своего согласия на депортации и даже взял на хранение имущество одного из своих друзей, чтобы оно не было расхищено[3928]. Колд на примере двух мужчин также рассказывает о том, что депортация затрагивала даже тех, кто верно и преданно служил своей стране. Первый мужчина — Петрос Терзян, выпускник константинопольской юридической школы, сражался в императорских кавалерийских войсках зимой и весной 1915 г., он вернулся в Хаджин в отпуск в мае, а 3 июня его депортировали вместе с первым конвоем. Второй — Петрос Бояджян, государственный служащий в Хаджине, был в командировке в деревне, когда он узнал, что его жену приказали выслать из города; он вернулся в город через несколько часов после того, как ее депортировали[3929]. В других армянских населенных пунктах депортации начались сразу же после операций в Хаджине[3930]; конечными точками всех конвоев были: Рас-эль-Айн, Ракка, Мескене или Дер-Зор[3931]. По словам Себуха Агуни, пять тысяч из более чем двадцати восьми тысяч армян казы Хаджин выжили после депортаций[3932]. Пять тысяч армян казы Феке были депортированы относительно позже и смогли получить помощь американской миссии в Хаджине[3933]. По словам Эдиты Колд, мусульмане Феке и Еребакана враждебно относились к депортациям; а турки Феке вели себя уважительно с депортированными[3934].

После обеспечения контроля по заданиям о разоружении и депортации армян Хаджина полковник Гусейин Авни напал на армян Сиса и казы Козан. 2 мая 1915 г. мутесариф Сафват-бей (который вступил в должность 2 декабря 1914 г.) был отстранен от должности, возможно, по причине ненадежности, в этот же день его сменил Салих-бей. В Сисе боснийский полковник также заручился поддержкой местных государственных властей и знати, в частности Гусейина-бея, главы муниципалитета; Али-бея, его секретаря; Халилайа-заде Хаджи; Кямила-эфенди; Халила-эфенди; Еген-заде Мехмеда; Хайта Чавуса; Ярум-заде Ахмеда и бригад чете[3935], набранных по инициативе Авни.

Официальный приказ депортировать армян Сиса, подтвержденный лично министром внутренних дел, достиг префектуры 17 июня 1915 г. Как и жителей Хаджина, жителей города и близлежащих деревень постепенно высылали в направлении Османийе и Алеппо; откуда их направляли уже по разным линиям депортации[3936].

Более чем пять тысяч пятьсот армян казы Карсбазар проживали в шести населенных пунктах: Карс/Кадирли (1800 чел.), Гамидийе, Чокак (650 чел.). Акдам (420 чел.); а также в общинах Бойазделик и Куйумджан. Их депортировали в течение июня 1915 г.[3937]

Депортации в санджаке Джебельберекет

Мы уже видели, что в конце апреля 1915 г. вслед за «событиями», имевшими место в Дёртьёле, двадцать тысяч армян из прибрежных каз Пайяс, Юмурталик и Хаса были отправлены на юг. В районе Аманос, охватывающем казы Ярпуз, Ислахийе, Бахче и Османийе, проживали еще двадцать тысяч армян, которые были депортированы несколько позже. Эти армяне в основном проживали в северной части данного санджака, в северной части казы Ярпуз, вокруг Гасан Бейли и в округе Банце, расположенном на северной окраине этой казы. В восточной казе Ислахийе и в западной казе Османийе их было намного меньше[3938]. Многие, как мы уже видели, были заняты на строительстве ряда тоннелей, проходящих через горный район Аманос, но даже их не пощадили. 7 и 8 июля 1915 г. все лица из Гасан Бейли, Интили и Бахче, работавшие на данных площадка по строительству туннелей, были депортированы вместе со своими семьями. А их дома были немедленно переданы мусульманскому мухаджиру[3939]. Отчет, подготовленный тремя высокопоставленными (ranking) армянские работниками Багдадбана, предусматривал более полный перечень мер насильственных взысканий, чем меры, совершенные должностными лицами и чете «Специальной организации» против армянского населения данного региона[3940]. Армяне недооценивают ту роль, которую играл, в частности, присланный из Аданы капитан жандармерии Рахми-бей, а также местные должностные лица: каймакам Бахче Вехиб Руми-бей, каймакам Ислахийе Нурсейт-бей, каймакам Османийе Фетих-бей, директор департамента государственного имущества в Бахче Али Мумтаз и сборщик налогов в Бехце Мустафа-эфенди[3941].

Пожалуй, Гасан Бейли стал первым населенным пунктом, которого коснулись депортации. Наши свидетели отмечают, что там арестовали и пытали около шестидесяти человек, после чего восьмерых из них предали военному суду в Адане[3942]. Затем они отмечают, что наблюдать лично за ходом июльских операций прибыл полковник Гусейин Авни, вероятно, после завершения своей миссии в Хаджине и Сисе[3943]. У нас нет документов, подтверждающих, что председательствующий судья военно-полевого суда в Адане являлся главой ячейки «Специальной организации» всего вилайета Адана. Однако следует отметить, что этот судья присутствовал во время всех депортаций и лично контролировал их во всех округах данного региона. В Аманосе его роль, несомненно, была более очевидной. Ведь именно здесь под его началом были лидеры отрядов чете. У нас имеется список этих лидеров чете по каждому региону.

В Гасан Бейли: Хаджи Омер-оглы Осман, братья Аксай Гасант-бей, Ханефр-оглы Нури, Кайоп-оглы Халил, Мустафа-эфенди, Джани Бекир, Абдуррахман-эфенди, Абдиджи-оглы Мустафа, Гасан-оглы Нури, Аликехуа-оглы Кара Мехмед, Кол Ходжа.

В Бахче: Мехмед-эфенди; судья Кади-эфенди, Хаджи Али, Бербер Али, сборщик налогов Мустафа-эфенди, Омер-эфенди, член комитета по оставленной собственности Саид-эфенди, Фарсах Али, «прокурор» в «Табако Режи» Хусейин-эфенди, должностное лицо «Режи» Кел Хусейин, Хджи Риза, командир жандармерии в Бахче Ясар-бей, Текен-оглы Мустафа Цавус, Муса Онбаси, Кара Итли Мехмед Али, Цил Ахмед-оглы Кара Мехмед, Халил Онбаси, Абус-эфенди, Хаджи-эфенди, Али Цавус, Кара Осман, Оклес Ахмед-оглы Гасан, Хаджи Омер и Мехмед Али, Цакол-оглы Хаджи Мехмед, Арнавуд Хаджи Юсуф, Тахсильдар Бурду, Тахсильдар Хаджи, Курт Оклес, Назир-эфенди, Колак Али, Али-оглы Сукру, Цавус Хусейин-оглы Мехмед, Молла Гасан-оглы Абдулла, должностное лицо бюро переписи Сулейман-эфенди, Куцук Хаджи Ахмед и его сын, Али Цалали, Бикир, Агил Али, Фаттух-заде Али.

В Ислахийе: Мустафа-ага, Хурсид-ага, Сулейман-ага, Баланин-оглы, Церци Оглы, Амирсин-оглы Мустафа, Есбас-заде Мехмед, Гасан, Алис-оглы Мехмед, Сари Кади, Ахмед-эфенди, Мурад-ага, Сейх-ага, Кесацик Ибо, Гасан-ага, судья суда в Ислахийе Мехмед-эфенди, Сих Ка. В сельских районах: Гайдар Кехья, Акце Кехья из Кисниза, Исмаил-ага из Калтана, Салман Цавус из Фолана, Милла Халил-оглы из Арикли Касли, Омер-эфенди, Миктат-ага.

В Османийе: каймакам Фетих-бей, Хаджи Хусейин, Феттух-оглы Ахмед, Хаджи Кехья-оглы Хаджи Кехья из Аданы, Цалик-оглы Хаджи Ахмед, Цалик-оглы Сулейман, Мубасир Кадир-оглы Тахак, Мубасир Кадир-оглы-ага, Полис Омер, Семерци Кор Ахмед Цавус, Мехмед-эфенди, Курт Хусейин, Хамисли Дели Мехмед-оглы Дели Мехмед, Мулазим Хаджи Али-ага из Аданы, Ахмед Цалик-оглы, Арабаджи Хаджи Оксен-эфенди, Арап-оглы Мехмед Али, Топал Хаджи Ахмед, Топал Хаджи Куцук Онбаси, офицер жандармерии Халил-оглы Торун, член комитета по вопросам депортации данного города Кизил-ага, Мехмед-эфенди из Ёзгата, Ит Бербер Куцук-оглы, Долам-оглы Хаджи-эфенди, Курд Хаджи Али-ага, Ибисин-оглы Муса, Цунаки Кара Гасан, Хаджи Оклес, Дивилим Хока-оглы Хока-эфенди, Кара Ягит-оглы Мехмед, Инце Арап, Сабан Цавус, Топал Хаджи Махмуд-оглы Диде, Ахмед-эфенди[3944].

После перемирия в Мудросе никто из преступников, действовавших в Киликии или Сирии, не предстал перед судом. Расследование, начавшееся здесь 21 сентября 1915 г. по приказу министра внутренних дел, предположительно не пролило свет ни на одно из нарушений судебных процедур[3945]. Аим-бей[3946], назначенный вести расследования четвертого следственного комитета и наделенный полномочиями по ведению следственных действий в провинциях Адана, Алеппо и Дамаск, был лазом из Соппы, так называемым приближенным членом руководства иттихадистского клуба. Возможно, именно поэтому его миссия в большей степени походила на местные проверки демографических результатов этих депортаций, нежели на судебное расследование возможных преступлений. Так, Айм объяснил Талаату, что он сперва получил информацию о количестве депортированных армян и о «том, были ли от кого-то из них какие-либо жалобы на сей счет». Он отметил, что суммарное количество депортированных из вилайета Адана, указанное в официальных реестрах (47 258), и количество оставшихся армян (18 000) не совпадают с данными «реестров» за 1915 г. «Иными словами, переписчики явным образом недооценили количество армян данного вилайета, если только эта разница не была добавлена, — с юмором пишет он, — для того, чтобы показать чрезвычайно высокую рождаемость начиная с 1915 г. и в последовавшие за депортацией годы среди определенной категории лиц». Согласно данным местных органов власти, из этих двух версий последняя была более правдоподобной. «Нужно было предоставить обоснования, — пишет Айм, — посредством многочисленных, частых приказов от вашего министерства, министерства военных дел, генерального управления военного оборудования и имперского командования 4-й армии в отношении того, чтобы семьи солдат и родственники армян, занятых на строительстве и эксплуатации багдадской железной дороги, находились там, где они были, вместе с членами семей владельцев заводов, работающих на военные власти, то есть людьми, занятыми обеспечением армии продовольствием и припасами, людьми, нанятыми железнодорожной компанией для вырубки и транспортировки леса, а также семьями депутатов парламента»[3947]. Этот перечень категорий населения, не подлежащих депортации, подтвержден показаниями выживших; это подтверждает тот факт, что с населением вилайета Адана обращались достаточно снисходительно в сравнении с тем, что было в других регионах. Это также демонстрирует то, как столица была обеспокоена вопросами демографических изменений, которые на местном уровне были реализованы сразу же как только был выработан план депортации.

В этом же отчете говорится о наличии «семей трех сотен солдат, тысячи пятисот католических и протестантских изгнанников, армян — работников заводов, производивших товары для армии, а также многочисленных ремесленников в казе Тарс», о «шести хозяйствах, состоящих из семей пяти солдат, и семьи ремесленника» в казе Джихан, о «нескольких ремесленниках и плотниках и их семьях, а также о четырех сотнях работников, работающих на строительной площадке Интилли по особым заказам» в казе Ислахийе, о семи сотнях двадцати пяти «лицах обычной категории» в Козане/Сисе, о тридцати восьми в Карсбазаре, о восьми сотнях шестидесяти трех в Хаджине, включая семьи солдат, ремесленников и обращенных в другую веру лиц, и о двух сотнях двадцати восьми лицах в Феке, к которым следует добавить людей других категорий, которые в общей численности составляют восемьсот шестьдесят восемь армян «плюс те, что проживают» в Дёртьёле[3948]. Если оценки количества армян, которым было позволено остаться здесь, и в вилайете, вероятнее всего, слишком низкие, то это опять же указывает на то, что власти желали ограничить их количество, за исключением жителей, крайне необходимых для нужд армии. Так, в отношении одного лишь города Сиса (в казе Козан) крайне точные армянские источники, созданные католикосатом, говорят о четырех тысячах депортированных против двух тысяч пяти сотен тридцати лиц, которым было позволено остаться в этом городе[3949], что почти в четыре раза превышает показатель для всей этой казы, зафиксированный судебным инспектором Асимом. Тот факт, что администрация, закрепленная за католикосатом, была сохранена в Сисе, сам по себе не является достаточным для того, чтобы объяснить разовую щедрость, от которой выиграли жители бывшей армянской столицы, или значительное неравенство между членами правительства Османской империи и правительства католикосата. Наиболее вероятное объяснение заключается в том, что определенные должностные лица в почти исключительно армянском городе Сисе предоставили правительству Аданы приуменьшенные данные, — иными словами, стало возможным подкупить этих лиц с целью искажения реальных показателей. Хотя, исходя из этого задокументированного дела, сложно сделать общие выводы, вполне вероятным кажется тот факт, что одной части армянского населения Киликии было позволено остаться дома, а другая была депортирована в менее важные районы, явился результатом полномасштабного подкупа должностных лиц местного правительства.

В этом регионе, разместившемся между горными цепями Тава и Аманоса, армяне жили с X столетия: их прибытие сюда совпало с созданием военных округов армянскими солдатами-колонистами. В 1914 г. в санджаке Айнтаб, который в административном плане подчинялся вилайету Алеппо, проживало 44 414 армян, более тридцати шести тысяч из которых проживало лишь в казе Айнтаб, тогда как остальные восемь тысяч находились в казе Килис[3950].

Из восьмидесяти тысяч жителей Айнтаба тридцать шесть тысяч составляли армяне различных конфессий, четыре тысячи были протестантами. Армянская община насчитывала несколько церквей и двадцать пять школ общей численностью прихожан, равной пяти тысячам человек. Еще несколько сотен молодых мужчин и женщин посещали центральный турецкий колледж, который был основан в 1876 г. американскими миссионерами и включал в себя медицинскую школу, а также госпиталь. Армянское население Айнтаба, которое с середины XVIII века было турецкоговорящим, частично возродило свой родной язык благодаря интенсивному развитию образования при содействии патриархата Константинополя вплоть до 1915 г., по крайней мере это касалось самой юной части населения. Армяне Айнтаба — особенно активная часть населения этого города — в основном были заняты торговлей и ремеслом и занимали ключевое место в экономической жизни города.

Вторая каза в данном санджаке Килис — насчитывала восемь тысяч армян. Почти все из них были сконцентрировав столице казы — городе Килисе, который раскинулся на дороге в Алеппо. В самом начале XX века Килис был процветающим городом, славящимся своим производством изделий из луженой меди, текстиля и ковров[3951].

Хорошо осведомленный армянский свидетель сообщает, что накануне войны в Айтабе депутатом парламента Али Дженанни был основан клуб Türk Yurdu (младотурецкая организация, имевшая клубы в провинциях. — Прим. пер.). Главная задача данного клуба состояла в том, чтобы скоординировать притеснения армянских учреждений, содействовать конфискации ферм под различными предлогами и в целом продвигать тюркизм[3952]. Этот же источник сообщает, что в самом начале войны клуб младотурок запустил яростную кампанию против французских и британских организаций, а затем в начале весны провел в деревнях тур антиармянской пропаганды. Иттихадисты также порекомендовали турецким должникам не погашать их задолженность перед армянами и прекратить обработку принадлежащих армянам земель, «так как в скором времени в Айнтабе больше не будет ни одного армянина». В городских мечетях шла такая же молва[3953].

Как и весь остальной вилайет Алеппо, санджак Айнтаб не был одним из районов, изначально включенных в план депортации.

Армянские жители Айнтаба, как и Алеппо, должны были остаться в своих домах. В то время как различные факторы, в особенности наличие множества иностранных свидетелей и острые дебаты внутри самих учреждений клуба иттихадистов, могут объяснить такое решение относительно таких городов, как Стамбул, Смирна или Алеппо, то причины такого решения относительно армян городов Айнтаб и Килис сложно найти. Разумеется, обе эти группы были изолированы в турецко-арабском окружении и уж явно не представляли собой значительного скопления армян. То, что граничащему санджаку Мараш в начале весны 1915 г. был предоставлен статус административной автономии, по всей видимости, указывает на то, что клуб иттихадистов с самого начала планировал оставить армян вилайета Алеппо, что заставило наиболее упертые юнионистские круги прибегнуть к различным уловкам для того, чтобы включить эти изначально исключенные из их программы зоны. Согласно заявлениям нашего главного армянского свидетеля, лидеры клуба иттихадистов города Айнтаб пользовались поддержкой депутата парламента Али Дженани и бывшего каймакама Килиса Фадила-бея, которые часто обращались в столицу с просьбой о депортации армян из данных районов. Однако мутесариф Шюкрю-бей, и в особенности военный командир Хилми-бей, будут всегда упорно сопротивляться этой программе[3954]. Этих юнионистов, которым по всей видимости не хватало опыта в организации провокаций, предположительно подталкивали их коллеги из Мараша с целью отправки телеграмм в Стамбул, в которых провозглашалось, что армяне делают приготовления «для атаки мечетей, убийства турок, изнасилования женщин, а также разграбления и поджога турецких домов». Эти факты достигли ушей более высоких чинов, в том числе военного командира Хилми, который запросил, чтобы командующий Четверной армией Джемаль-паша санкционировал такие провокации. Джемаль отправил в эту область Фахри-пашу для оценки ситуации, то есть для установления факта того, являются ли истинными обвинения, выдвинутые против армян. Проведенные полицией обыски армянских окрестностей не подтвердили эти обвинения[3955]. Армянские источники также указывают на то, что в конце апреля в Айнтаб прибыл высокопоставленный член «Специальной организации» Четебаши Али-бей с отрядом чете, который совершил первые убийства за пределами данного города. 1 мая 1915 г. полицией были проведены частичные обыски и было арестовано около десяти человек, которые предстали перед военным судом в Алеппо. У главы местного отделения Османского банка Тиграна Керлакяна не было иного выбора, кроме как сбежать из города, после того как в его адрес поступили угрозы от Али-бея[3956]. Примерно в то же время, 3 мая 1915 г., армяне Айнтаба увидели первый проходящий через их город конвой из тех сотен депортированных, который состоял исключительно из женщин и детей из Зейтуна. В последующие недели за этим караваном последовали караваны, в каждом из которых насчитывалось по несколько сотен депортированных из городов Зейтун, Мараш, Элбистан, Гурун, Сивас и Фурнуз[3957]. Первые систематические аресты и обыски полиции начались 12 мая — в течение трех дней было арестовано около двух сотен человек[3958], хотя вали Алеппо Джелал-бей смог добиться освобождения большинства этих задержанных[3959]. Два американца из Айнтаба предоставили некоторые подробности о караванах с депортированными, прибывших с севера и прошедших через этот город. К ним было трудно приблизиться или освободить их. Мисс Фирсон отмечает, что армяне смогли создать для депортированных комитет по освобождению, тогда как Элвеста Лели отмечает, что Дж. Мерил и д-р Гамильтон наряду с медсестрами американского госпиталя приложили немало усилий для того, чтобы оказать помощь этим изгнанникам, большинство из которых, включая детей, пострадали от серьезных ножевых ранений[3960]. Эти депортированные остановились в пятнадцати минутах пути от города в местечке под названием Каваклик, близ обширного ручья, к которому они могли подойти лишь в случае, если заплатили охранявшим их жандармам «четверть меджидие (название серебряной монеты в 20 курушей. — Прим. пер.) за стакан». Ночью, со слов армянского свидетеля, их атаковали и ограбили, тогда как молодых женщин изнасиловали или похитили для городских гаремов, и это происходило при активном содействии жандармов и правительственных должностных лиц[3961].

Вид этих конвоев регулярно подчеркивал жизнь в городе Айнтаб до конца июля, то есть до момента, когда в город прибыл ответственный секретарь клуба иттихадистов в Алеппо Джемал-бей. Этот иттихадист, несомненно, прибыл с целью убедить знать запросить у Стамбула издания приказа о депортации. Проведенное 29 июля местными младотурками собрание подтвердило принятие изданного в Стамбуле приказа о депортации. На собрании был подготовлен список армян, подлежащих первоочередной высылке[3962]. Эту информацию подтвердил немецкий консул в Алеппо, который на следующий день проинформировал свое начальство о том, что «только что был издан» приказ о депортации армян с прибрежных зон вилайета Алеппо и Килиса[3963]. Американские представители передали эту новость своему послу несколькими днями позднее, добавив, что данный приказ также применим к Антакье, Александретте и Кесабу[3964].

Мутесариф и военный командир демонстративно ушли в отставку с тем, чтобы не выполнять этот приказ о депортации[3965], который был опубликован и провозглашен городским глашатаем утром 30 июля[3966]. Первый конвой, состоявший главным образом из знатных армян и членов комитета по освобождению депортированных[3967], покинул город через западные ворота в гот же день. Там на члена городского совета Назарета Манушакяна напали и убили люди из «Специальной организации». Второй конвой был методически ограблен чете менее чем через день после выхода из Айнтаба[3968]. Каждый день в дорогу отправляли от сотни до трех сотен семей. В то же самое время армянские окрестности города были превращены в огромные базары. Как и везде, пожитки продавались по смехотворным ценам. Тех, кто пытался передать ценности на хранение американской миссии, перехватывали на улице и отбирали имущество. Власти реквизировал все нетурецкие школы и церкви. Они конфисковали товарные запасы магазинов, взяли самые красивые дома «за крайне низкую плату», а другие передали турецким семьям. Армянский собор был превращен в склад для хранения оставленного имущества, а затем после того как хранившиеся в нем вещи были распроданы, был превращен в конюшню[3969]. Для упрощения ряда сделок основные выгодоприобретатели от этих актов грабежа ходатайствовали о скорейшей депортации директора подразделения «Дойче банка» в Айнтабе Левона Саагяна. Саагян позднее был убит в Дер-Зоре[3970].

За исключением первых двух групп, которые были отправлены в Дамаск, всех депортированных из Айнтаба армян отправили на железнодорожную станцию Акчакоюн, где их поместили в огражденный колючей проволокой пересылочный лагерь в ожидании погрузки в товарные телеги и отправки в Алеппо, а затем их отправили пешком в район Зор[3971]. Консул Джексон отмечает, что в период между 1 и 19 августа через Алеппо прошло девять поездов, на некоторых из которых перевозили тысячи армян из Айнтаба, которых посадили на поезд в Акчакоюне, где их ограбили сельские жители, что было, как он описывает, «огромнейшей схемой грабежа, равно как и завершающим ударом с целью уничтожения этой расы». Джексон отмечает, что в отличие от прочих конвоев в пришедших из Айнтаба конвоях имелись мужчины, женщины и дети старше десяти лет[3972]. Вали Алеппо Бекир Сами также в сообщении от 1 сентября проинформировал министра внутренних дел о том, что на железнодорожной станции Катма находятся несколько тысяч депортированных из Килиса и тысячи семей из Айнтаба на станции Акчакоюн[3973].

Лишь после того как были высланы относящиеся к римской церкви армяне, власти 19 сентября издали приказ о депортации нескольких сотен католиков из Айнтаба, которых изначально планировали оставить[3974]. К концу сентября три четверти армянского населения уже было депортировано. Однако стоит отметить, что протестанты по-прежнему были исключением, и это обстоятельство не могло не раздражать турецкую знать Айнтаба[3975]. Имеются указания на то, что центральные власти хотели временно оставить армян-протестантов с целью их более эффективной ликвидации в более подходящий момент. Личность нового временного мутесарифа Ахмеда-бея, который был лично назначен министром внутренних дел, сама по себе говорит об этом. Новый вали был высокопоставленным чином полиции в Стамбуле[3976], который к тому же прибыл в Айнтаб с депутатом парламента и представителем КЕП в этом регионе Али Ченани. Ахмед быстро организовал вторую волну депортаций в Дер-Зор по принципу «если виновен один — виновны все»[3977]. Первой предпринятой им в середине октября мерой была мобилизация все еще находившихся в этом вилайете лиц мужского пола в возрасте от шестнадцати до двадцати лет и назначение их в рабочие батальоны, отправленные на работу на строительную площадку Багдадбан в Раджо[3978]. Он также посодействовал тому, чтобы полиция произвела обыски в домах протестантов. Это произошло сразу после прибытия 13 декабря 1915 г. Галиба-бея, который играл ведущую роль в осуществлении погромов в Урфе[3979]. Первым протестантом, которого коснулась эта мера, стал уважаемый фармацевт и бывший депутат парламента д-р Мовсес Безджян. Его дом обыскали снизу доверху и даже перекопали участок вокруг дома[3980]. Галиб-бею и мутесарифу, однако, предстояло столкнуться с враждебностью новых военных руководителей — Юсуфа и Османа-бея, которые возражали против депортации протестантов. Галиб-бей, прибывший с пятью сотнями чете и горными пушками, которые по его приказу были расположены с замыкающих город окраин, угрожал стереть с лица земли все еще населенные армянами селения. В тот день был предоставлен именно этот аргумент[3981]. Протестанты 19 декабря 1915 г. — в день, следующий за днем похорон д-ра Шепарда, при падающем снеге были насильственно депортированы через железнодорожную станцию Акчакоюн[3982]. Согласно показаниям мисс Фирсон, сын мутесарифа лично принимал участие в грабеже конвоев протестантов, которые были депортированы на глазах у миссионеров, а также учителей и медицинского персонала миссии. Американский житель города Аюнтам отмечает, что депортированные платили «заоблачные суммы» для того, чтобы их отправили на юг Дамаска — то есть куда-нибудь, лишь бы не в Дер-Зор[3983]. Очевидно, что до декабря у протестантов Айнтаба было достаточно времени, чтобы понять, что значит быть «сопровожденными» в Дер-Зор, и они не колеблясь собирали все имевшиеся в их распоряжении средства для того, чтобы вместо этого быть депортированными в направлении Хомс — Хама — Дамаск.

В том, что касается увлеченности захватом имущества армян, армянские источники отмечают, что власти запретили депортированным перед своим отъездом продавать свою недвижимость[3984]. Новый директор местного отделения Османского банка Леон Махер даже, по всей видимости, играл большую роль в конфискации имущества армян. После воодушевления владельцев бизнеса на размещение в своем банке наиболее ценных активов, таких как золото, серебро, драгоценные изделия, бухгалтерские книги и долговые расписки, он совместно с турецкими партнерами основал компанию и выкупил эти активы за одну пятидесятую их реальной стоимости, обеспечив тем самым свое собственное благополучие[3985]. Метод, который «официально» использовался для получения контроля над недвижимым имуществом, проиллюстрирован на примере случая с братьями Минасом и Овсепом Кендерджянами, которые годами жили в Адане, но владели большой фермой в Айнтабе. Будучи вызванными в город, они были депортированы, вероятно, после того как передали свои свидетельства о собственности государству или какому-либо частному лицу. Мутесариф Ахмед-бей выказал свое удивление тем фактом, что «две сотни мусульман могут работать, в то время как христиане пожинают плоды их труда»[3986]. Такое замечание скорее всего было основано на доктрине «национальной экономики», согласно которой активы следует передать турецким предпринимателям. В любом случае получается так, что знать из Айнтаба хотела удостовериться в том, что она сможет использовать имущество депортированных армян по своему усмотрению, несмотря на идущую войну. Так, члены иттихадистского клуба и местная знать непосредственно приложили руку к ликвидации порядка пятнадцати тысяч армян из Айнтаба, которые были депортированы в Дер-Зор. С этой целью они организовали состоящий из Даббага Кима-заде, Нурибей-оглы Кадира и Хаджихали-заде Зеки исполнительный комитет, которой отправился в Дер-Зор для того, чтобы убедиться, что этих армян на самом деле убили[3987] и что не стоит беспокоиться по поводу возвращения им их имущества.

Но депортация армян проходила не без происшествий. Для оказания минимальных услуг и удовлетворения потребностей армии власти решили освободить от депортации три основные категории армян[3988]. Первая насчитывала триста семьдесят человек и состояла из работников, работающих на заводе, который отвечал за снабжение армии одеждой, обувью и металлическими изделиями. Во вторую категорию вошли от шестидесяти пяти до семидесяти врачей, фармацевтов, дантистов, ювелиров, жестянщиков, мастеров по изготовлению котелков и пекарей вместе с их семьями, чьи услуги город счел необходимым, для удовлетворения своих ежедневных нужд, но которые не жили среди турок[3989]. В третье категорию лиц, освобожденных от депортации, вошли лишь от тридцати до тридцати пяти хозяйств, семей «крещеных» солдат. Естественно, что в отношении армянских призывников термин «солдат» мог применяться лишь к работникам рабочих батальонов не старше восемнадцати лет, что свело к минимуму число возможных исключений из списка лиц, подлежащих депортации.

Таким образом, на период войны или всего на несколько месяцев, в зависимости от обстоятельств, в Айнтабе было позволено остаться примерно двум тысячам человек[3990]. С января по июль 1916 г. под различными предлогами мутесариф продолжил депортацию армян малыми группами на юг, в то же время насильно отправляя пекарей в Урфу и Биреджик, так как после массовых убийств, имевших место в этих городах, там осталось очень мало пекарей[3991]. Случай с архиепископом викарным отцом Карапетом Кизиряном, страдающим параличом нижних конечностей стариком, которого изгнали в Дер-Зор за освящение свадьбы, являет собой характерное отношение местных властей к лицам, освобожденным от депортации. Когда же к мутесарифу пришла дочь этого священника с тем, чтобы просить его о том, чтобы смилостивиться над ее отцом, он ответил: «Таково уж наказание, которое я применяю к любому, кто пытается увеличить число тех, от кого я изо всех сил стараюсь избавиться». Армянские источники отмечают, что этот священник умер во время депортации, а его дочь сделала какого-то турецкого офицера очень счастливым человеком[3992]. В действительности власти в Айнтабе проявили гораздо больше снисхождения к проходившим через этот город депортированным из севера, чем власти других районов. Многие женщины и дети пытались найти убежище в этом городе или были «приняты» турецкими семьями, хотя в то же время на них систематически устраивали облавы. Как правило, власти довольствовались проведением случайных рейдов, отправляя словленных на юг. Однако же армянам этого города приходилось проявлять огромную осторожность и демонстрировать крайнее благоразумие при организации освобождения своих испытывающих нужду соотечественников[3993]. Наконец, следует отметить, что мухаджиры из Румелии не настолько систематически осели в Айнтабе, как, насколько нам известно, они осели в Зейтуне и любых других местах. Тем не менее в конце осени 1915 г. в окрестных армянских селения этого города проживало не меняя пятисот таких семей[3994].

Единственная имеющаяся у нас информация о судьбе солдат-рабочих из Айнтаба, занятых в двух рабочих батальонах, касается соответственно восьми сотен молодых людей и девяти сотен мужчин в возрасте от тридцати до сорока пяти лет. Оба эти рабочих батальона были направлены в район возле Урфы и исчезли во второй половине июня 1916 г.[3995].

Наконец, согласно данным армянских источников, войну и депортации пережили примерно двенадцать тысяч армян из Айнтаба. Особенно много выживших было среди тех, кого направили в направлении Хомс — Хома — Дамаск[3996]. За организованными в этом санджаке депортациями наблюдал Sevkiyat komisionı (Комитет по вопросам депортации), состоящий из возглавлявшего его мутесарифа и шести членов: судьи Билила Хилми, лидера отряда чете (400 чел.) Хаджи Фахли-заде Нури-бея, муфтия Айнтаба Моллашейх-заде Арифа, шейха Убедиета и Хаджи-ага-заде Ахмеда. Помимо второго мутесарифа Ахмеда-бея основными ответственными за депортации и грабеж армян лицами были глава муниципалитета Мустафа-эфенди, глава казначейства Бесим-бей, судья Билал Хилми-бей, должностное лицо бюро переписи Казим-эфенди, секретари департамента финансов Эюб Сабри-бей и Хаджи Юсуф, командир жандармерии Кемал-бей, Билазик-заде Ариф, бывший муфтий Булбул Ходжа-эфенди, шейх базара Мехмед-эфенди, улема Хабаб-заде Мустафа, улема Батам-заде Мехмед, первый секретарь суда Фахреддин Ходжа, командир полка Кизилхисар майор Бекир-бей, член генерального штаба Касим-бей, секретарь полка Хакки-бей, муниципальный врач Гамид-бей, судья Керим-бей, магистрат из Урфы Касим-бей, директор Сельскохозяйственного банка Эмин-эфенди, секретарь Эвкафа (религиозные благотворительные учреждения) Израп-заде Вахид-эфенди, муниципальный казначей Махмуд-эфенди, директор турецкого сиротского приюта Шахин Хафиз-эфенди, глава кабинета мутесарифа Талип-заде Ариф, лейтенанты полиции Февзи-эфенди, Корукци Хафиз-заде Мустафа и Хаджи Сабит-заде Ахмед, сержант жандармерии Мусла-заде Мехмед, служащие налогового департамента Неджип-эфенди, Базарбаси Мехмед и Эмин-эфенди, служащий почтового отделения Налчаджи Али, служащий суда Абдалла Агха, командир жандармерии Хаджи Халил-эфенди, тюремный надзиратель Хаджи Халил-эфенди Оглы, юрист Омар Шевки, имам нахие Козанли Ахмед-эфенди, имам нахие Алайбея Сейх Мустафа Баба, чете Шейх Мустафа Баба-оглы, староста Алабея Хафиз Ахмед-эфенди, депутат парламента от Айнтаба Али Дженани-бей, брат Али Дженани — Риза-бей, лидер юнионистов Дайи-заде Садик-оглы Гасан Садик и президент комитета «Единение и прогресс» Айнтаба Ташджи-заде Абаллах[3997].

Что касается шести тысяч армян из Килиса, судьба которых была тесно связана с их соотечественниками из Айнтаба, то следует отметить, что накануне депортаций в Килис также прибыл второй по важности главнокомандующий 4-й армией Фахри-паша. Здесь он провел переговоры с армянской знатью, гарантировавшие безопасность их жизни и имущества, однако вечером того же дня он провел «тайное совещание в «Доме учителей» с лидерами юнионистов и местной знатью, на котором в принципе были санкционированы депортации армян, с благословения ответственного секретаря иттихадистского клуба в вилайете Алеппо Джемала-бея»[3998]. Спустя два дня самый выдающийся армянин города Геворг Кешишян был арестован на своей ферме и после публичных унижений заключен в тюрьму в Килисе[3999].

Следует подчеркнуть, что депортации армян в Килисе начались в тот же день, что и в Айнтабе, 30 июля 1915 г. Первоначально конвои шли до железнодорожной станции Катма, где был наскоро разбит простой лагерь. Затем конвои из Килиса сливались с потоком из сотен тысяч депортированных со всех четырех сторон света Малой Азии, которые проходили через этот лагерь, большинство из них пешком, и лишь немногие на поездах. В Килисе на некоторое время было позволено остаться примерно трем тысячам человек, в основном рабочим с целые «удовлетворения (местных) потребностей», после чего они обычно и их депортировали[4000]. У церкви были изъяты все ее христианские символы и предметы ритуала. Недвижимее имущество было конфисковано, после чего его владельцы убиты под наблюдением местных юнионистов с тем, чтобы никто в будущем не смог предъявить права на имущество[4001].

Следует добавить, что во время войны Килис прославился из-за красоты армянских женщин, которые были похищены из конвоев депортированных и переданы в бордель для юнионистов Килиса и проходящих через город солдат[4002]. Выжившие армяне из Килиса составили список из ста семи человек, в высшей степени ответственных за преступления, совершенные в ходе этих депортаций и которые были главными выгодоприобретателями от изъятия имущества армян[4003].

Депортации в санджаке Антакья

Грубо говоря, санджак Антакья/Антиохия занимал всю южную часть горного региона Аманос и Средиземноморского побережья от Александретты до устья реки Оронтес. Накануне Первой мировой войны в этом регионе проживала тридцать одна тысяча армян. Они проживали главным образом в двух только что названных горных регионах, а также в нескольких городах, начиная с Александретты и Бейлана. Префектура Антиохии насчитывала немногим более двухсот армян, но на западе у подножия горы Моисей (Муса-Даг), также располагались шесть небольших городов и несколько маленьких деревушек, в которых проживали восемь тысяч пятьсот армян: Еогунолук, Хадж-хабиби, две близлежащие деревни Тржник и Карачай, Битиас, Нор Зейтун/Шалихан, Кидирбек, Вакиф, Кебусия/Кердереси и небольшой порт Чевлик, служивший деревням, расположенным у горы Моисей, выходом к морю. С начала второй половины июля 1915 г. армяне этого горного региона сдерживали атаки и обстреливали турецкие войска в течение сорока дней, а затем были спасены благодаря внезапному вмешательству французских военных кораблей[4004].

На другом берегу Оронтеса в горных регионах, огибающих гору Кассиус (Джебелакру), в западной части казы Шугур лежала вторая группа из девяти армянских деревушек, расположенных вокруг небольшого городка Кесаб. В 1914 г. в этих населенных пунктах проживало почти девять тысяч армян: Кесаб 4760 чел.), Карадуран (1505 чел.), Экизолук (560 чел.), Кулкене (525 чел.), Каяджик (119 чел.), Эскийорен (245 чел.), Чакалчик (140 чел.), Чинарджик (350 чел.) и Дузагадж (532 человека). Гора Кассиус, являясь своего рода убежищем, имела другое преимущество: она простиралась до Средиземного моря и, следовательно, обеспечивала доступ к хорошо защищенной небольшой гавани, до которой было невозможно добраться с берега. Относительную безопасность, обеспечиваемую этими горами, усиливал тот факт, что все эти деревушки были изолированы от остального мира и существовали сами по себе. Связь с Антакьей и Латакией поддерживалась только благодаря узким тропинкам, по которым можно было проехать только на муле[4005].

Несмотря на то что в казах Искендерум/Александретта и Бейлан проживало более четырнадцати тысяч армян, важных колоний насчитывалось только две. Они были основаны в главных городах двух каз, Александретте и Зеилане, а также в нескольких сельских населенных пунктах, расположенных на большом расстоянии друг от друга. В городе Александретта проживало около двух тысяч армян, но каза также включала в себя несколько армянских деревень: Наргеллик (180 чел.), Кишла (60 чел.) и Фартинли (200 чел.). Накануне войны в Бейлане, который располагался в глубине страны, между Александреттой и Алеппо, проживало 1800 человек. В непосредственной близости от города лежало несколько армянских деревень: Атик (231 чел.), Кирикхан (176 чел.), Канлидере (127 чел.), Гюзели (121 чел.) и Соуколук (174 чел.)[4006].

Как мы уже отмечали[4007], армяне, проживающие в этих прибрежных районах вилайета Алеппо, сначала были освобождены от депортации. Но в конце концов во второй половине июля 1915 г. власти издали приказ и об их депортации[4008].

Утром 9 мая регулярные войска и жандармы вошли в армянские деревушки Муса-Дага. Их целью был обыск домов, церкви, школы и всех остальных мест, в которых могло быть спрятано оружие. По-видимому, операция была начата после того, как мусульмане, проживающие в этих деревнях, донесли на своих соседей-армян. Однако за исключением нескольких старых охотничьих ружей обыски не принесли никаких ощутимых результатов, только усилили уже существующие подозрения армян[4009].

Свидетель и участник событий, которые произошли в Муса-Даге, Тигран Андреасян, протестантский священник из Зейтуна, который прибыл из Еохунолука, рассказывал о том, что, когда 30 июля был издан приказ о депортации жителей деревень этого региона, многие, как, например, Арутюн Нокхудян, протестантский священник из Битиаса, решили, что сопротивляться будет «глупо»[4010]. Таким образом, триста тридцать две семьи из Кебусии/Кердереси (240 чел.), Еохунолука (2 чел.), Хаджихабибли (80 чел.) и Битиаса (10 чел.) подчинились приказу и позднее были отправлены в Антакью. Затем оттуда их депортировали в Дер-Зор по дороге, идущей параллельно Евфрату[4011]. Но священник из Зейтуна не сказал о том, что после того как он 25 июля наконец-то вернулся в свою родную деревню Еохунолук благодаря заступничеству американских миссионеров из Марата, он рассказал своим соотечественникам, что Зейтун опустел[4012]. По-видимому, эти сведения оказали решающее воздействие на решение лидеров армянской деревни уйти в горы вместе с жителями деревни, которые захотели уйти вместе с ними — восемьсот шестьдесят восемь семей или около 4200 человек, которые ушли в маки (партизаны) утром 31 июля[4013]. По словам преподобного Андреасяна, в распоряжении армян, решивших обороняться, было сто двадцать современных винтовок, а также старых охотничьих ружей, которые была способна держать в руках половина мужчин (среди них было 1054 человека старше четырнадцати лет)[4014]. Все эти люди немедленно приступили к организации обороны горного района, а именно к рытью окопов в стратегических точках и назначению Комитета обороны[4015]. После того как недельный срок, данный им властями на сборы, истек, две сотни солдат из регулярной армии предприняли первую атаку. Это случилось 8 августа. Несмотря на то что нападение длилось в течение шести часов, атакующие не смогли сломать оборону армян. Через несколько дней в этот район были отправлены две тысячи солдат из Антиохии. Они расположились биваком у горы, на шестьсот метров ниже армянских линий. Комитет обороны немедленно решил нанести ночью внезапный удар, который вверг солдат в панику и привел к тяжелым потерям. Также атакующие захватили оружие и боеприпасы[4016].

На данном этапе власти применили новую тактику. По словам Андреасяна, около пятнадцати тысяч человек из близлежащих деревень были вооружены и расставлены вокруг горного района, обороняемого армянами, образовав плотный щит. Затем во вторник 10 августа, после того как позиции армян подверглись артиллерийскому обстрелу, была предпринята вторая атака[4017]. Андреасян сообщает, что на этот раз окруженные армяне рассматривали вариант нахождения тропы, по которой они могли бы добраться до берега и сбежать по морю. До того момента, пока они не были полностью окружены, они отправили связного во внешний мир с мольбой, написанной Андреасяном на английском языке, в которой говорилось о том, что в результате «политики истребления, которую турки применяют к нашему народу», жители Муса-Даг ушли в горы, где они находятся в осадном положении[4018]. Были сшиты и водружены на вершину, чтобы их было видно с моря, два огромных белых флага. На одном были написаны слова «Христиане в беде: спасите», на второй был изображен красный крест. Утром 10 октября броненосный крейсер «Гюишен» заметил этот призыв о помощи от окруженных армян Муса-Дага, которые отправили на борт своего гонца. В следующие двадцать четыре часа в этот район прибыли еще три крейсера включая «Жанну д’Арк», и приняли на борт более чем четыре тысячи человек. У них заняло менее тридцати шести часов на то, чтобы завершить эту операцию, и два дня, чтобы добраться до Порта-Саида, Египет[4019].

Помимо военных подвигов этого армянского сопротивления, необходимо отметить, что внезапное спасение жителей Муса-Дага во многом обусловлено географическим положением этих армянских деревень, а именно: недалеко ст побережья. Более того, мы не можем игнорировать тот факт, что решение сопротивляться было принято только после того, как лидеры сопротивления поняли, что власти планируют отправить их на смерть. Другими словами, жители деревень Муса-Дага были среди тех единиц армян которые догадывались о реальных намерениях властей в отношении их, именно это завило их бороться любой ценой. Поздняя дата, на которую власти отложили решение с этим районом, а также просчет, который они допустили в случае с преподобным Андреасяном, который стал свидетелем событий в Зейтуне, также помогают объяснить, почему обычных мер предосторожности, которые они предприняли, чтобы скрыть свои истинные намерения, не было достаточно, чтобы убедить армян подчиниться депортации, как они это делали везде. Аресты армянской знати Антакьи, города, с которым Муса-Даг имел тесные отношения, произошедшие 1 августа, только усилили доводы партизан о вооруженном сопротивлении[4020].

По словам Мартироса Кушакджяна, когда начали ходить слухи о том, что армян этого района собираются депортировать, а преподобный Андреасян прибыл за день до этого, 26 июня в Антиохии армянские лидеры из деревень Муса-Даг и Кесаб немедленно провели собрание. Лидеры деревень, расположенных на правом берегу Оронтеса, предложили своим соседям с левого берега, жителям деревни Кесаб, принять участие в обороне, если информация, которой они владели, подтвердится. Но знать Кесаба отвергла это предложение и решила подчиниться всем приказам, которые могли издать власти. Они хотели продемонстрировать преданность, демонстрировать которую при любых обстоятельствах от них требовали армянские политические и религиозные лидеры с начала войны[4021]. Следовательно, в первой половине августа 1915 г. все население Кесаба было депортировано в направлении Хомса и Хамы, как это было с жителями Александретты под руководством каймакама Фатиха-бея (который занимал свой пост с 14 апреля 1913 г. по 15 ноября 1915 г.) и жителями Бейлана под руководством каймакама Ахмеда Рефика-бея (который занимал свой пост с 28 февраля 1915 г. по 21 января 1916 г.).