Геноцид армян. Полная история

Много чернил было исписано на тему агрессивности и многочисленности оппозиции режиму султана Абдул-Гамида II. Обстоятельства его прихода к власти несли печать определенной незаконности и, вероятно, цареубийства, но, в конце концов, нарушения закона и убийства были обычной практикой, укоренившейся в кругах османского двора. Многие историки также подчеркивали ожесточенную враждебность, с которой консерваторы, религиозные деятели и в целом османские мусульмане относились к так называемому «Танзимату» — политике реформ и централизации, призванной реорганизовать государство в централизованную форму правления и поставить все субъекты Османской империи в равные условия перед законом. Трудно сомневаться в том, что централизация власти вызвала недовольство беков, или племенных вождей, которые пользовались широкой автономией на протяжении веков. Еще меньше сомнений вызывает то, что предсказуемый, если еще не наступивший, конец традиционного османского устройства, основанного на такой социальной иерархии, в которой османские мусульмане занимали верхние ступени, а «неверные» располагались в самом низу, сильно тревожил правящую элиту и священнослужителей.

Если даже Абдул-Гамид II не был сам инициатором этого процесса модернизации, то он унаследовал его последствия и, в частности, «конституцию Мидхата», восстановление которой позднее стало одним из политических требований младотурок. Даже тот факт, что султан очень быстро приостановил действие этой конституции, отстранил от дел ее автора, распустил парламент, не помешал ему продолжить политику своих предшественников в области административной реформы, реорганизации армии, создания современной системы образования и, в целом, принятия на вооружение западных моделей. Но этого, по-видимому, было недостаточно для удовлетворения молодых османских «модернизаторов».

Русско-турецкая война 1877–1878 годов, с которой султан столкнулся сразу же, как только взошел на трон, напомнила правящей элите, что Османская империя оказалась в необратимом упадке, теряя свои владения одно за другим. Модернизация османского государства и общества была естественной реакцией на этот упадок. Однако новая неудача — поражение в Русско-турецкой войне — означала, что усилия не принесли желаемого эффекта, что империя продолжает свое падение и не в состоянии эффективно противостоять аппетитам великих держав. По крайней мере, к такому выводу пришли многие из правительства, а также влиятельные консервативные и религиозные круги.

Как же спасти империю? Нет сомнений, что вокруг этого вопроса сплотились все оппозиционные силы, даже если они давали на него диаметрально противоположные ответы. Как это часто бывает, когда многонациональная и поликультурная империя распадается, каждая группа сосредоточена только на своем будущем. В первую очередь это верно для тех групп, которые оставались у власти в течение многих столетий.

Сама природа системы была такова, что поначалу оппозиция султану была, прежде всего, внутренней и институциональной. Так, наиболее активная оппозиция происходила из рядов государственных должностных лиц, гражданских и военных, принадлежавших к доминирующей группе. Историки отмечают, что сама идея оппозиционности по отношению к суверену-халифу была совершенно чужда мусульманским массам. При Абдул-Гамиде простого подозрения было достаточно, чтобы быть сосланным в отдаленные провинции империи, например, в Йемен или восточные провинции Малой Азии. И в самом деле, болезненная подозрительность султана, которую неоднократно подчеркивали современники, на протяжении всех тридцати с лишним лет его царствования постоянно вербовала новых членов в ряды его оппозиции. Представители османской элиты, получившие образование по одной и той же модернистской модели, иногда оказывались в оппозиции просто потому, что впали в немилость, даже не имея существенных несогласий с режимом. Их политические страсти не шли далее требования восстановления конституции.

Это, однако, не касалось священнослужителей, начиная с тех, чьи корни были в религиозных орденах. Они не могли принять, как мы уже говорили, этой идеологии равенства и сопутствующего ей риска потерять свой более высокий статус, дарованный им исламом. Поскольку духовенство имело определенное влияние на мусульманские массы, оно сыграло важную роль в формировании общественного мнения, которое отвергало западные инновации и неодобрительно косилось на растущую роль немусульман.

В отличие от указанных групп, младотурки, которые основали в 1889 году Ittihad-ı Osmani (османское единство. — Ред.)[16] в Военно-медицинской академии, а именно: Мехмет Решид[17], будущий вали (губернатор) Диарбекира, Ибрагим Темо (1865–1939), Абдулла Джевдет (1869–1932) и Исхак Шюкути (1868–1903) — воплощали в себе начало истинной политической оппозиции, потому что они ассимилировали в себе ключевой элемент сплочения и основу силы западного общества того времени — национализм В то время у них было мало сил; это была скорее школа мысли, чем организованное движение, но их направляющая идея уже прокладывала себе дорогу.

Помимо мучительных размышлений о перспективах Османской империи, вопросом своего будущего задавались и те, кто не был связан с мусульманским турецким большинством. Их статус «неверных» несколько улучшился с введением Танзимата, но они продолжали восприниматься турецким населением как неблагодарные, обманщики и хитрые спекулянты, стремящиеся нажиться за счет других[18]. Хотя некоторые члены этих миллетов (этнорелигиозные сообщества. — Ред.) работали в правительстве, они занимали только подчиненное положение и не несли никакой политической ответственности, а в повседневной жизни, как правило, суды и администрация в целом придерживались практики неравного отношения и облагали немусульман налогами сильнее, чем коренное население. Мусульманские массы продолжали считать эти миллеты инородными образованиями, почти внутренними врагами.

Для нетурецкого населения, проживавшего в европейской части империи, Берлинский договор 1878 года как бы вбил клин в доктрину о территориальной целостности империи, оставалось только доработать некоторые детали их развода со Стамбулом. По-другому обстояло дело с арабскими, армянскими и курдскими элементами империи, судьбы которых были сильнее связаны с судьбой османского государства по причине самого факта их присутствия в азиатской части империи. Органическая религиозная связь, которая цементировала арабский мир, практически оторванный от своей египетской составной, со столицей и с султаном-халифом, конечно же, не была поверхностной, но казалась недостаточно прочной, чтобы длиться вечно. Впечатляющее экономическое развитие Египта не осталось незамеченным и вызывало зависть у многих родовых и племенных групп Сирии и Месопотамии и даже Аравии и Йемена. Это чувство усиливалось на фоне контраста между форсированной модернизацией египетского общества и стагнацией османского, которое управлялось, по мнению многих, неэффективной и коррумпированной администрацией.

Османский армяно-курдский мир, в свою очередь, пробуждался от глубокого многовекового сна. Армяне видели тот прогресс, которого добилась восточная часть их исторической территории под властью России, даже если он сопровождался политикой ассимиляции и репрессий. Формально Танзимат освободил их от зависимости от курдских беков, но в результате возродилась древняя вековая вражда, которая в свое время вылилась в некий «симбиоз», выгодный для каждой из сторон. Курдские вожди, замененные на должностных лиц, с трудом смирялись с утратой своих многолетних привилегий ради модернизации и централизации государства по европейской модели, о которой они не имели ни малейшего представления. Тем не менее ни курды, ни армяне не видели пока еще своего будущего вне Османской империи.

Что касается «армянских комитетов», которые представляли собой несомненно наиболее яростное крыло оппозиции режиму, то и гамидовское правительство, и значительная часть младотурок, которые сами оппонировали режиму, считали их террористическими организациями, угрожающими внутренней безопасности страны, ее территориальной целостности и способствующими — посредством своей пропаганды — созданию негативного имиджа империи на Западе. В то же время сами комитеты считали себя элементом возрождения османского общества, своего рода авангардом — носителем социалистических ценностей, призванным освободить народные массы от господствующего мракобесия и построить федеративное государство.

Уже нетрудно видеть огромный разрыв между доминирующей группой, отчаянно пытающейся сохранить империю и свои привилегии, и армянскими активистами, которые утверждали себя через интеллектуальные категории, совершенно чуждые тому миру, в котором они оказались. Ответом султана Абдул-Гамида II на эти движения было кровавое уничтожение почти двухсот тысяч армян в 1894–1896 годах. Эти преступления, которые основательно не изучены до сих пор, носили организованный характер, и непосредственное участие в них Блистательной Порты не вызывает сомнений. Не будучи еще по своей природе геноцидом, они были направлены на сокращение армянского населения как такового и ослабление его социально-экономического веса. Они также вызвали дебаты в среде армянского населения и комитетах о революционных актах самозащиты, которыми оправдывались эти кровавые репрессии. Эти дебаты надолго отравили атмосферу в обществе османских армян, подняли вопросы о психологических последствиях массовых убийств, практике гамидовского режима, роли насилия в турецком обществе и о том, как это общество решает свои политические проблемы.

Тем не менее мобилизация западного общественного мнения, которое сформировалось по итогам этих событий, трансформировала эти массовые убийства в своеобразный моральный пробный камень, своего рода стандарт, по которому позднее судили об османских оппозиционных движениях. Эта резня стала также центральной темой дебатов, когда младотурки и армянские активисты в изгнании стали обсуждать будущее Османской империи.

Младотурки и армянские активисты в Европе в 1895–1901 годах

До 1895 года Париж оставался местом ссылки младотурок, включая самого известного из них — Ахмеда Риза, который в тот период основал османский Комитет единения и прогресса. Его окружала лишь небольшая группа младотурок, но очень избранная: доктор Назим, родом из Салоник, который присоединился к Риза в Париже в 1894 году, где он также собирался завершить свое медицинское образование[19], и Ахмед Агаоглу (Агаев), родом из Шуши (столица Карабаха), который изучал историю и филологию в Сорбонне и Национальном институте восточных языков и цивилизаций[20].

Среди армян, проживавших в то время в Париже, наиболее интересной личностью был несомненно Степанос Сапах-Гулян[21]. Лидер социал-демократической партии Гнчак (СДПГ), он руководил Парижским клубом этой партии и был его духовной движущей силой. Он сошелся там с ссыльными младотурками, которых он знал лучше других, так как много лет общался с ними.

В начале 1895 года в политических и интеллектуальных кругах Парижа разговоры крутились вокруг недавнего массового убийства летом 1894 года армян в Сасуне и осуждающих выводов следственной комиссии, сформированной из европейских консулов для расследования этих преступлений; эти выводы были опубликованы в «Синей книге» британского парламента. Многие считали, что султану следует предъявить требование проведения «реформ» в восточных провинциях Малой Азии, чтобы положить конец «неустойчивости», которая там царит.

Впервые парижские младотурки вынуждены были рассмотреть этот мучительный вопрос о «реформах», которые европейские державы пытались навязать Османской империи, а также о статусе немусульманского населения в этой империи, который впервые оказался неопределенным. Публикация в парижской ежедневной газете «Ле Фигаро» статьи о проекте реформ под названием «11 мая 1895 года»[22] привела к встрече парижских активистов СДПГ и младотурок во главе с Риза и Назимом, который только что был избран казначеем КЕП. Отчет об этой встрече Сапах-Гуляна показывает, что оба турецких лидера решительно выступали против проекта реформ[23], то есть против вмешательства Европы в то, что они считали внутренним делом Турции, а также наделения отдельных провинций особым статусом. Они сомневались в политике централизации, в отличие от сторонников партии Гнчак, которые осуждали родо-племенной строй и акты насилия, совершаемые в восточных провинциях, и осудили массовые убийства, которые произошли в Сасуне.

Более того, официальный лидер движения младотурок Ахмед Риза отверг антигамидовские революционные методы, предложенные частью оппозиции, и высказался в пользу более консервативной политики[24], которая, в конечном счете, не так уж сильно отличалась от политики самого султана Абдул-Гамида. Риза по-прежнему нуждается в поддержке, в том числе среди армян, чтобы сделать свой политический проект популярным в парижских кругах. Поэтому он попросил о встрече Нубар-пашу[25], бывшего премьер-министра Египта (армянина родом из Смирны), отца египетских реформ, в том числе — идеи смешанных судов. Риза несомненно рассчитывал воспользоваться многочисленными связями египетского паши в политических кругах Франции, а также на его щедрость.

Осенью 1895 года общество «Армянские студенты в Париже» организовало в одном из помещений Великого Востока лекцию, которую прочитал Аветис Назарбекян, приглашенный из Лондона лектор и один из основателей СДПГ. Эта лекция и реакция на нее дают нам возможность оценить позицию, занятую парижскими младотурками, в отношении недавних фактов преследования армянского населения в Османской империи. Назарбекян осудил политику Гамида, в частности массовую резню, совершенную в октябре-ноябре, а также то безразличие, с которым Европа отнеслась к ней. «Если армянам суждено умереть, — сказал Назарбекян, — то они умрут не как рабы, а как свободные люди». В его речи были также слова, которые ставили под сомнение способности Блистательной Порты управлять своими владениями; и эти слова обеспокоили его слушателей-младотурок гораздо больше, чем совершенные преступления. Сапах-Гулян позднее отмечал, что многие армянские студенты, которые состояли в рядах младотурок, были удивлены негативной реакцией своих братьев-мусульман[26].

Эти погромы сильно повлияли на враждебность западного общественного мнения в отношении Османской империи, что бросало тень и на младотурок в парижском изгнании. Совершенное насилие также привело к радикализации армянских комитетов, центральные органы которых сформировались по оси Женева-Париж-Лондон. Движение младотурок, тем не менее, сумело извлечь выгоду из дипломатического кризиса, последовавшего за вырезанием армян[27]. Французское приложение к «Мешверету», которое Ахмед Риза начал публиковать в 1895 году в Париже, отразило ту неуютную ситуацию, в которой оказались парижские ссыльные, которым пришлось разрываться между своими патриотическими чувствами, требующими поддержать политику официальных османских властей, и тем унижением, которое вызвала реакция на указанные события в Европе. В своей статье, опубликованной в мае 1896 г., Риза, этот гуру движения младотурок, привел длинное обоснование, призванное показать, что резня, устроенная Абдул-Гамидом против армян, «была вполне в русле традиций исламизма и учения Корана. […] Мы хотим, чтобы вокруг султана оказались советники, проникнутые и мусульманскими заповедями, и идеями порядка и прогресса»[28]. Таким образом, Риза выдвинул тезис о том, что ответственность за резню лежит на окружении султана, которое не смогло в данной ситуации уважить национальные традиции. Следовательно, он снял всякую вину с самого султана, а также проиллюстрировал свою концепцию власти и свою приверженность к сохранению функций халифа-султана.

Через несколько недель Риза также дополняет свои подход к понятию ответственности и подчеркивает свой взгляд на христианских подданных империи. Он признается, что «чаще защищал мусульман, чем христиан. […] Это может показаться преувеличением, но факт в том, что в нашей стране нет никакого сравнения между судьбами османских христиан и мусульман. Первые сегодня — гораздо счастливее или менее несчастны, если хотите. […] Если грабят в основном христиан, то это только потому, что они богаче и живут в большем материальном комфорте, чем мусульмане, а также либо из страха, либо из подозрительности, свойственной победителям, держат свои двери на замке»[29]. Эти слова лидера младотурок определенно произрастают из вековых традиций Османской империи, отмеченных понятием христианского «гостя», который «пользуется своей счастливой судьбой», не выказывая благодарности к приютившим его хозяевам и не желая делиться с ними своим богатством. Насилие со стороны доминирующей группы, таким образом, узаконено.

В декабре 1895 года в Доме научных обществ со своей лекцией выступил Жюль Роше, который осудил ужасные преступления гамидовского режима. Реакция на его лекцию столь же показательна, как и откровения статьи Ризы. Один из младотурок, который сидел рядом с Ахмедом Ризой, не в силах сдержать себя, вскричал: «Вся эта информация — ложь, придуманная гнчаковцами!» Далее он сделал армян ответственными за события, которые запятнали репутацию Турции[30]. Это говорит о том, как эти молодые «либеральные» активисты, оставаясь едиными в своей борьбе против режима Абдул-Гамида, противостояли друг другу по многим пунктам, оставаясь заложниками своего культурного происхождения и исторических традиций.

Со своей стороны, армянские активисты, которые стремились апеллировать к западному общественному мнению, жаловались на то, что парижская пресса изображает их террористами и намеренно игнорирует реальность массовых убийств[31]. По словам Сапах-Гуляна, эта общая тенденция была опровергнута в его разговоре с Анатолем Леруа-Болье, который был его профессором в Школе политических наук. Известный знаток Востока, он согласился участвовать в дебатах[32]. Его вклад также был сделан в форме лекции «Армения и армянский вопрос», которую он прочитал в Доме научных обществ. Это мероприятие с участием французских знаменитостей дало и младотуркам, и армянским активистам еще одну возможность озвучить свои противоположные точки зрения. Оно также показало, что Стамбул внимательно следит за своей оппозицией в изгнании. Как пишет Сапах-Гулян, Мунир Бей, посланник султана, на которого была возложена обязанность контролировать парижскую оппозицию, нанял молодых османских студентов и привел их в лекционный зал, в котором также присутствовали Ахмед Риза и его однопартийцы. Один из них, который без сомнения, отражал настроения своих товарищей, прервал лектора и спросил, может ли такой серьезный ученый говорить в понятиях «религиозной группы»[33]. Стремясь, таким образом, преуменьшить роль армянской идентичности, младотурки по сути выразили свою озабоченность в связи с кампанией, развязанной гнчаковцами, которые, добавив обиду к физическим страданиям, пригласили «иностранца» включиться в дебаты по «внутреннему вопросу» и стимулировать вмешательство европейских посольств в турецкие дела.

Однако другие примеры свидетельствуют о том, что, несмотря на отдельные бури, парижские оппозиционные группы проявляли солидарность и поддерживали довольно близкие отношения. В этом смысле наиболее показательной была встреча лидеров младотурок с революционерами Гнчака вскоре после описываемых событий. Риза и Назим предложили представителям СДПГ работать вместе и «внести общий вклад в движение по национальному возрождению». Они предложили «забыть старые ссоры»[34]. Зная о явной антипатии Ризы к революционным методам своих армянских оппонентов, можно задаться вопросом о том, почему османский Комитет единения и прогресса (КЕП) искал сближения с гнчаковцами. Вполне возможно, что Риза и Назим надеялись получить выгоду из той популярности, которой гнчаковцы пользовались в то время, или даже из их отношений с отдельными группами парижских интеллектуалов. Возможно, они надеялись также обуздать проводимую гнчаковцами антигамидовскую кампанию, которую они считали антиосманской.

Захват Османского банка активистами Армянской революционной федерации (АРФ) 26 августа 1896 года — еще одно событие, которое можно считать показательным при анализе позиций, занимаемых в то время младотурками и армянскими активистами. Операция, из тех, которые с удовольствием смакует пресса, получила гораздо более широкий международный резонанс, чем погромы осенью и зимой 1895–1896 годов, так как тут были задеты европейские финансовые интересы[35]. Это была уже не мирная демонстрация, как в октябре 1895 года; и здесь французская пресса отреагировала гораздо жестче, заклеймив армян как террористов. Парижские гнчаковцы внезапно почувствовали, что вдруг потеряли все плоды своей пропагандистской кампании за последний год. Лидер СДПГ поэтому попросил о встрече с лидерами АРФ, которые согласились специально прибыть из Женевы, из своей европейской штаб-квартиры и города, где они издавали свой официальный орган — «Дрошак». Сапах-Гулян спросил, почему они провели эту операцию. Полученным ответом он был, скорее всего, сильно смущен: идея акции АРФ состояла в том, чтобы привлечь внимание европейцев и положить конец массовым убийствам армян. В частных беседах лидеры Гнчака, не колеблясь, говорили о «политической незрелости»[36]. Можно предположить, что конкуренция между двумя организациями за лидерство в армянской среде мотивировала ту показную стратегию, принятую на вооружение АРФ.

Покидая встречу с историком Эрнестом Лависсом и академиком Альбером Вандалем, двумя видными французами, которых Сапах-Гулян попросил вступиться за армян, он сталкивается лицом к лицу с Ризой и Назимом, которые буквально «под ручку» входили в парадную дверь здания Сената Франции. Ахмед Риза немедленно воскликнул: «Г-н Гулян-Сапах, на этот раз счет жертв идет на десятки тысяч. […] Что осталось от армянского вопроса, проекта 11 мая и европейского вмешательства?» А доктор Назим добавил: «В последние дни вырезано более ста тысяч человек: кажется, они не намерены оставить в живых ни одного армянина»[37]. Лидер Гнчака не мог не заметить иронический тон своих собеседников, которые на тот момент предпочли не осуждать эти преступления, а начать подсчитывать их демографические и политические последствия.

Наконец, Комитет Гнчак решил задействовать «тяжеловеса», чтобы развернуть эту антиармянскую тенденцию. Он направил меморандум Жану Жоресу, обосновав в нем борьбу армян против режима Абдул-Гамида и попросив его публично выступить по пресечению антиармянской пропаганды во французской прессе. Сапах-Гулян отмечал, что лидер французских социалистов прежде отвергал эту идею из опасений по поводу «армянского национализма». Однако после разговора с Сапах-Гуляном Жорес согласился броситься в бой, признав, тем не менее, некоторые опасения по поводу того, что ему придется отстаивать ту же позицию, что и некоторые проармянские круги французских консерваторов[38].

Первое выступление Жореса состоялось 3 ноября 1896 года в галерее Парламента, которая была забита публикой под завязку. Заседание открыл Денис Кошен, но Жорес не стал брать слова, пока консерваторы не закончили говорить. Его появление в списке выступающих стало сюрпризом — никто не ожидал от него выступления по вопросу внешней политики. Выступление Жореса произвело сильное впечатление на присутствующих и на общественное мнение в целом, в частности тем, что он обвинил правительство Франции за политику, которую оно проводило в отношении Турции в последние четыре года[39]. Его полуторачасовая речь послужила началом проармянского движения во Франции. Парижские газеты, которые, как всем было известно, получали щедрые субсидии от агентов османского султана, вынуждены были поменять тональность.

В конце 1895 года в отношениях между младотурками и армянскими активистами наступила ощутимая разрядка. Перемены внутри движения младотурок, безусловно, способствовали созданию условий для эффективного сотрудничества различных оппонентов гамидовского режима. Прибытие в Европу Мурад-бея Мизанчи в начале 1895 года уже способствовало установлению связи между группами КЕП в Стамбуле и странах Европы, которые долгое время оставались изолированными. В отличие от Ахмеда Ризы и доктора Назима Мурад-бей, который долгое время работал в гамидовской администрации, тем не менее выступал в пользу европейского вмешательства и сближения с армянскими революционными комитетами, чтобы сформировать единый фронт. С декабря 1895 года он начал издавать в Каире журнал «Мизан» [«Баланс»], который имел значительное влияние в кругах, которые симпатизировали младотуркам[40]. Он бросил вызов антиреволюционной позиции Ахмеда Ризы и нанес ему смертельный удар по возвращении того в Париж в июле 1896 года на заседании, где избирался новый состав центрального комитета и где Риза утратил поддержку большинства. Мурад возглавил этот комитет, а доктор Назим стал его заместителем[41]. По инициативе Мурада младотурки установили более теплые отношения с армянами, в частности с АРФ[42]. В апреле 1897 года турецкие спецслужбы перехватили сообщение, направленное из французского отделения АРФ в комитет в Эрзуруме, в котором говорилось, что отныне армянские организации и КЕП объединились ради общей цели — свержения султана[43]. Мы не находим никаких следов такого соглашения в армянских источниках, но вполне правдоподобно, что все ветви КЕП были прямо связаны с Парижем, после того как константинопольское отделение было распущено под давлением политической полиции султана[44]. С той поры на длительный срок АРФ стала основным армянским партнером младотурок, даже если мы не станем придавать чрезмерную важность этому исходному сближению.

Объединение АРФ и КЕП вокруг общей цели представляется вероятным, тем более, что структура турецкого сообщества в Париже изменилась в 1896–1897 годах с приездом в город офицеров и военных врачей[45]. Однако возвращение в июле 1897 года Мурада Мизанчи в Стамбул, который согласился вернуться туда после переговоров с представителями Абдул-Гамида, позволила Ахмеду Ризе вернуть себе руководящую роль в КЕП[46], что замедлило сближение младотурок с армянами. Но наиболее ярким элементом того времени было возрастание влияния каирского отделения КЕП, которое изменило направленность всей организации[47]. Как указывал Ханиоглу, после первого объявления политического союза всех османских групп под идеей Ризы об османизации общества и секуляризации государства и последующей защиты консервативной политической линии Мурад-бея, приветствовавшей внешнее вмешательство, КЕП принял свою новую программу, которая призывала к примирению ислама с современностью на основе конституционной системы[48].

Вполне вероятно, что армянские комитеты видели эти изменения. Как бы там ни было, турецко-армянская оппозиционная делегация во главе с Ахмедом Ризой приняла участие в Гаагской мирной конференции 1899 года, где она распространила совместный меморандум. Лидера турецкой эмиграции там сопровождали армяне Минас Чераз, личность, конечно, известная, но определенно независимая, и Пьер Анмегян, один из наиболее преданных последователей Чераза. Другими словами, в делегации не было никого из армянских революционных партий. Тем не менее инициатива отправить совместную делегацию на конференцию оказалась успешной, так как привлекла благожелательное внимание европейских делегатов[49]. Ограниченное число армянских делегатов не должно нивелировать саму новизну этого общественного процесса, основными получателями выгоды от которого оставались младотурки, искавшие таким образом пути для привлечения на свою сторону европейского общественного мнения и для придания себе образа либералов. Кажется, что и Абдул-Гамид прекрасно понимал это, так как включил Дирана Келекяна[50], журналиста, известного своим проницательным анализом османского общества, в состав официальной османской делегации[51].

Положения, выдвинутые Армянской революционной федерацией (АРФ) после того как КЕП призвал весной 1898 года все оппозиционные силы к единству[52], — хороший показатель положительного, но и скептического отношения в армянской среде. Армянские лидеры, как им казалось, уловили перемены в КЕП, который «решился наконец раз и навсегда оставить свою пассивную позицию и перейти к активной фазе действий». «До сих пор, — как далее писал «Дрошак», — мы воспринимали с некоторым скептицизмом возможности, образ и принципы деятельности младотурок, а также серьезность их приверженности реформам — в этом убеждает многолетний опыт. За последние двадцать лет мы ни разу не видели, чтобы эта партия пыталась протестовать в активной форме против небывалой несправедливости и вопиющих преступлений коронованных убийц. Нам никогда не попадались на глаза турецкие революционеры — мы видели только турецких «либералов» и турецких «пацифистов», которых очень много и среди нас [армян]. Мы видели множество безрезультатных меморандумов, мы докучаем Европе своими просьбами и мольбами, своими вздохами и причитаниями… Идеи, проповедуемые младотурками, к сожалению, не пали на плодородную почву среди турецкого народа и не создали там никакого общественного движения. Программа младотурок была утопической. Они сделали огромную ошибку, заявив, что «революция придет сверху»… Сегодня, однако, мы рады видеть, что отдельные группы, которые… откололись от этого движения, исповедуют более радикальные идеи… [и] пригласили нас проявить солидарность с ними… Если сегодня и существует определенный антагонизм между османскими турками и османскими армянами, то вина за это лежит в основном на правительстве. Мы убеждены, что в будущем, когда в Турции сложатся приемлемые политические условия, наши два народа продолжат жить в мире и гармонии и, объединив усилия, проложат свою дорогу к высшей форме цивилизации… Неважно, что некоторые из дряхлых младотурок, которые ничего не знают о нашей деятельности, распространяют о нас инсинуации и выставляют армянские комитеты перед лицом всей Европы как «разрушителей турецких деревень» и вкладывают слово «сепаратист» в уста армянских революционеров… Господа, вы несомненно твердо решили покончить со своим старым бредом, с умеренностью, медленным прогрессом, эволюцией и другими подобными расплывчатыми понятиями, в которые погружены ваши старческие братья. Среди нас, армян, также есть пустоголовые философы, именующие себя «эволюционистами» и сторонящиеся революции. Эволюция, однако, — неопределенное понятие, которое каждый, включая необузданного тирана, может использовать в своих целях при разработке своих программ, будь то политических или любых иных… Вы тоже должны мобилизовать свой народ, чьи горькие страдания вы очень хорошо знаете. Этих несчастных людей также пытают… Они порабощены, как и рабы из других религий, и так же ползают на коленях перед тиранами и эксплуататорами из своей собственной расы… К несчастью, ваши священники, ссылаясь на Коран, только укрепляют и благословляют ненависть ко всему новому. Спасите людей от этой смертельной неподвижности»[53].

Этот длинный ответ АРФ, выданный в форме лекции и проникнутый местами безапелляционным тоном, подводит итог восприятия членами федерации движения младотурок. Это восприятие, основанное на «многолетнем опыте», подтвердило, по мнению армянской стороны, что «младотурки» не приняли на вооружение «радикальные» методы, в применении которых АРФ считала себя чемпионом. Надо сказать, что в этот период ожесточенные столкновения войск с армянскими партизанскими отрядами в восточных провинциях Турции происходили почти ежедневно; и каждый выпуск журнала «Дрошак» между 1890 и 1900 годами описывает такие столкновения и приводит биографии бойцов, павших в битвах. Жизни этих «мучеников», которыми платило сопротивление АРФ режиму Абдул-Гамида, несомненно объясняют то чувство партии, что она была единственным оппозиционным движением, которое сражалось с «тиранией» султана на практическом уровне.

Реакция АРФ на Гаагскую мирную конференцию 1899 года также показательна для объяснения того раздражения, которое федерация вызывала у европейских держав. Тон «Декларации, адресованной общественному мнению цивилизованного мира» по случаю конференции саркастический, почти циничный и в любом случае отражающий разочарование теми пассажами, которые формировали внешнюю политику европейцев и их равнодушие к погромам 1894–1896 годов[54]. В «Декларации», однако, не найти ни слова о решении Ризы принять участие в конференции в составе смешанной делегации из турок и армян.

Над этими событиями стоит поразмышлять еще и потому, что они отражают как политические игры, которые вела османская семья, так и открытость АРФ к диалогу, а также маневры, которые султан совершал с целью заставить замолчать армянскую оппозицию в изгнании, что ему частично удалось с помощью младотурок. Он далее вступил в политические переговоры с этой партией, даже не прерывая своей репрессивной внутренней политики. Для того чтобы открыть дискуссии между Блистательной Портой и АРФ Дашнакцутюн, которые стали достоянием общественности только тогда, когда они были прерваны 11 марта 1899 года, Абдул-Гамид делегировал Артина-пашу Дадяна, заместителя своего госсекретаря по иностранным делам, отпрыска одного из великих армянских родов, который служил османскому государству на протяжении поколений. 28 октября 1896 года сын Дадяна Диран-бей Дадян прибыл в Женеву и встретился с западным бюро АРФ, которое группировалось вокруг ежемесячника «Дрошак». Посланник принес ясную мысль: АРФ должна отказаться от своих насильственных действий. Взамен султан пообещал проведение фундаментальных реформ в стране в течение ближайших девяти месяцев[55]. По словам редакторов «Дрошак», операция «Ханасор», проведенная 25 августа (6 сентября по новому стилю) 1897 года силами специальных подразделений («коммандос») против курдского племени, которое участвовало в антиармянских погромах в регионе Ван годом ранее, а также неудачная попытка взорвать Дворец Йылдыз 6 (18) августа заставили Абдул-Гамида принять требования АРФ всерьез.

Как опытный политик, султан прибегнул к своим обычным методам, стремясь пустить пыль в глаза армянским революционерам, как он пытался сделать это с младотурками. По приказу государя, Трдат-бей Дадян, племянник Артина-паши, гровел почти восемь месяцев в Женеве, уехав оттуда только в марте 1899 года. Продолжительность его пребывания свидетельствует о серьезности и опоеделенности этой инициативы. Хотя она оказалась неудачной, она все же позволила Блистательной Порте получить требования армян: АРФ по просьбе Артина-паши представила перечень реформ, на которых настаивала федерация[56].

Очевидно, что движение младотурок в изгнании, после «сдачи» «Мизанчи» Мурада, в очередной раз обрело позитивистского лидера умеренного толка, несмотря на то что его линия не пользовалась единодушной поддержкой. Другими словами, движение было парализовано и ему было трудно вербовать новых членов из кругов оппозиции султану. Его неоднократно критиковали за отсутствие решимости к действию.

В 1899 и 1900 годах дискуссия между младотурками и армянами велась в их соответствующих газетах, что указывает на то, что стороны, несмотря ни на что, были заинтересованы друг в друге. Часто в этих газетах вспыхивал старый спор о том, стоит ли создавать общий фронт против гамидовского режима. Так, анонимное письмо, напечатанное в «Дрошаке», сообщило, что в середине 1899 года Тунали Хильми[57] распространил в Каире свою декларацию, призывающую к съезду «мусульман и немусульман» с целью создания «Османского комитета», и что Дамад Махмуд-паша и двое его сыновей, члены императорской семьи, бежали из Стамбула, чтобы присоединиться к оппозиции младотурок в изгнании. Анонимный автор письма отмечает также, как бы в ответ на критику своих армянских собеседников, что Османли не разделяет антиреволюционные позиции «Мешверета» и что «очень многие младотурки поддерживают революционные методы»[58] Это — одно из свидетельств того факта, что АРФ удалось внедрить революционные идеи в определенные круги младотурок, особенно офицеров, окончивших Военную академию.

«Открытое письмо к армянам» Дамада Махмуда-паши, отправленное им из своего парижского изгнания летом 1900 года, стало первым надежным признаком того, что оппозиционные младотурки хотели объединить энергию всех тех, кто против султана, даже если в письме во всех бедах империи обвинялся один Абдул-Гамид. Махмуд выразил сожаление по поводу «ужасной резни», устроенной султаном, и в то же время критиковал армян за то, что они держатся на слишком большом расстоянии от турок. Он закончил свое письмо призывом к единству, восстановлению конституции и созданию «федерации с турками»[59]. Последняя фраза была беспрецедентной: исходя из фигуры масштаба Дамада, она была сказана не для красного словца, но с многообещающим приглашением построить «новую Турцию».

Реакция редакторов «Дрошака» показала, что они восприняли предложение принца Дамада серьезно:

«Было время, когда мы постоянно приглашали турок объединиться с нами в борьбе и недоумевали по поводу их безразличия к ужасному положению Турции… Теперь роли поменялись: турецкие активисты призывают нас к «союзу» и обрушиваются на нас с упреками, а мы, к сожалению, вынуждены, несмотря на наше глубокое сочувствие в принципе, занимать неопределенную позицию… «Давайте объединимся» — превосходная идея. Но с кем и как? Армянские революционеры на сцене уже долгое время и давно ведут борьбу, во имя которой нам предлагают объединиться. Но где же борцы-турки? На сегодняшний день мы видим только отдельных лиц и разрозненные группы; люди заняты пропагандой на бумаге, так что нам еще предстоит поискать активных борцов и агитаторов. Отрезанные от широкого турецкого населения и зависимые от поддержки ничтожной части турецкой интеллигенции, младотурки — это все еще политики, надеющиеся на «революцию сверху»; они слабы, дезорганизованы и, следовательно, по-прежнему неактивны; это — мужчины, которые предпочитают слова делам… О, если бы они, по крайней мере, вели свою словесную пропагандистскую кампанию в правильном направлении — на удовлетворение подлинных культурных потребностей своего народа! Но почитайте печатные творения младотурок — вы не найдете там ни одного вызова тем внутренним силам, которые удушают турецкое общество… «Наша история богаче европейской, и у нас больше терпения», — пишет кто-то из них. А кто-то неуважительно повторяет, что «нет такого зла в Турции, какого бы не существовало в еще большей мере в так называемой просвещенной Европе». Нам внушают, что единственное зло — это лично султан Гамид; и кризис, который терзает Турцию четверть века, — полностью результат его капризов. Если Гамид исчезнет, Турция станет образцовой страной: вот что хором повторяют все младотурки»[60].

АРФ была не единственной организацией, которая отреагировала на предложения принца Дамада. СДПГ также заставила себя услышать в лице Сапах-Гуляна. Он отметил, что турецкое государство организовано таким образом, что нет никакой реальной связи между ее различными элементами; ни одна организация не стремится объединить их в русле солидарности с престолом, и если страна не будет реорганизована на новом фундаменте, она обречена на исчезновение[61]. Наконец, Сапах-Гулян напомнил своим читателям: «Самые умеренные желания и краткосрочные цели, выдвинутые армянским народом и армянскими боевыми группами, никогда не стояли в оппозиции к реальным и постоянным интересам Турции как государства. То, чего армяне требуют сегодня, ни в коей мере не призвано ослабить или парализовать Турцию, расчленить ее и, в конечном счете, уничтожить и стереть в порошок турецкий народ, восстановив на этих развалинах дом для армян. Скромное стремление армянского народа направлено на проведение реформы, и все политические, экономические и социальные институты, которые он стремится создать, таят в себе семена не разрушения Турции, а ее обновления»[62].

Эти ответы на приглашение Дамада Махмуд-паши — обобщение политического видения армянских комитетов и отражение их решимости помогать в восстановлении общего государства. Предложение османского сановника выковать «армяно-турецкую федерацию»[63] — несомненное отражение идеи создания и становления нового государства, которую разделяли определенные либеральные круги, вышедшие из элиты Османской империи. Однако армянские комитеты, все еще потрясенные насилием в отношении своих соотечественников в восточных провинциях страны, скептически относились к возможности связать свою судьбу с судьбой этой оппозиции, слабость и нереальные цели которой они подчеркивали.

В конце первого этапа сближения между младотурками и армянскими революционерами встает перед нами важный вопрос: почему в значительной степени легитимная оппозиция младотурок стремится сотрудничать с революционерами? На первый взгляд, все разное у принца из османского правящего дома и армянского интеллигента — приверженца социализма, который поддерживает даже революционное насилие. Часть ответа несомненно заключается в том общем образовании и общих культурных истоках членов этих двух элит, которые обе говорили по-французски и вращались в среде европейской социально-политической концепции. Еще одну причину нужно искать в существовании обширной сети групп армянских боевиков, способных действовать в самых разных регионах империи и отличающихся железной дисциплиной, духом самопожертвования и непоколебимой преданностью: у движения младотурок ничего этого не было. Мы также не должны забывать о том, что элита младотурок, особенно та ее часть, у кого корни были в османских судебных органах или верхних эшелонах государственной власти, обязательно имели контакты с высокопоставленными официальными лицами из армян, которые выбрали для себя путь служения государству и делали это с такой эффективностью, которую никто и не думал оспаривать. Кроме того, та же элита младотурок понимала важность для страны армянских и греческих предпринимателей, которые были вдохновителями индустриализации Турции. Наконец, мы не должны недооценивать влияние тех проармянских сетей, которые армянские комитеты сумели развернуть в Европе, равно как и их способность мобилизовать общественное мнение Запада, что явилось эффективным противоядием от пропагандистской кампании Абдул-Гамида и его агентов, проводимой за счет крупных «субсидий»[64].

Первый этап армяно-турецких переговоров также выявил и антагонистические позиции двух основных групп младотурок по таким основным вопросам, как иностранное вмешательство и местная автономия. Оргкомитет, в самом деле, пошел на то, чтобы запросить у Ризы его мнение о составе списка приглашенных. Казалось бы, члены старого османского КЕП должны были быть против армянских комитетов, и особенно АРФ[65]. Но вся стратегия Дамада Махмуда заключалась в идее сближения между младотурками и армянами[66]. Поэтому он решил нейтрализовать Ризу пригласив представителей трех армянских партий: АРФ и Вераказмял Гнчак, которые приняли приглашение, и Гнчак, который от приглашения отказался[67]. Каждый комитет был представлен тремя делегатами и согласился работать в координации с другими. В январе они провели подготовительные встречи с двумя принцами и Исмаилом Кемалем-беем, чтобы убедиться в том, что отправной точкой переговоров будут статья 61 Берлинского договора и Меморандум от 11 мая 1895 года. Аветис Агаронян возглавлял делегацию дашнаков[68]. Армянскую сторону также представляли три парижских ветерана антигамидовского фронта — Минас Чераз[69], Карапет Басмаджян[70] и Аршак Чопанян[71]. В делегацию младотурок среди прочих[72] были включены Гусейн Тосун[73], Исмаил Хакки[74], Хоча Кадри, Черкез Кемаль, д-р Лютфи, Мустафа Хамди, Али Фехми[75], д-р Назим и Юсуф Акчура.

4 февраля 1902 года конгресс открыл принц Сабахеддин (чей отец только что умер). Было проведено шесть заседаний, которые по просьбе армян велись на французском и турецком языках. Только несколько греческих, албанских и курдских делегатов принимали участие, а что касается македонцев, то они даже не были приглашены. Таким образом, конгресс быстро превратился в разговор с глазу на глаз между группами младотурок и армянской делегацией. Один из самых принципиальных вопросов, который был поставлен с самого начала, — вопросов иностранной интервенции. Сабахеддин и некоторые другие участники конгресса выступали за интервенцию, а среди тех, кто голосовал против, согласно архивам Бахаедцина Шакира, были Абдулхалим Мемдух, Абдуррахман Бедирхан (представлявший газету «Курдистан»), Ахмед Ферид, Ахмед Риза Али Фахри (из редколлегии «Османли»), Али Фехми, Альберт Фуа, Мустафа Хамди, д-р Назим и Юсуф Акчура[76]. Большинство из двадцати пяти делегатов проголосовали против предложения, выдвинутого на третьем заседании конгресса восемнадцатью представителями меньшинств, снова обсудить вопрос об иностранной интервенции.

Совместная декларация все же была выработана, чтобы «напомнить европейским державам, что их обязанность, а также в общих интересах человечества, следить за тем, чтобы положения договоров и международных соглашений между ними и Блистательной Портой воплощались в жизнь таким образом, чтобы защитить интересы всех частей Османской империи»[77]. Заслуга декларации — как в обобщении вопроса о внешней интервенции, так и не менее спорного вопроса о том, как реализовать обещанные реформы — этот вопрос превыше всего волновал армян и македонцев. И все же декларация получилась слишком размытой с точки зрения армянской делегации, которая торжественно заявила, что армяне «готовы сотрудничать с либералами Османской империи в любой совместной деятельности, направленной на смену нынешнего режима»; что «помимо этих совместных действий, армянские комитеты будут заниматься своей конкретной деятельностью, при этом прекрасно понимая, что эти действия направлены против существующего режима, а не против единства и органического существования Турции»; и что «их конкретные действия не преследуют иной цели, кроме немедленной реализации статьи 61 Берлинского договора и Меморандума от 11 мая 1895 года и приложения к нему»[78]. Все свелось к согласию сотрудничать в деле сохранения территориальной целостности Турции, сохраняя при этом полную автономию, когда речь идет о проведении реформ в восточных провинциях.

Ахмед Риза и его сторонники были, понятное дело, против этой декларации[79], так что Сабахеддину пришлось предложить другой вариант. Он призвал «к реализации законных чаяний армян при поддержке государства и местных администраций тех провинций, которые они населяют, а также всех других провинций; созданию центрального правительства, основанного на либеральных идеях, как лучший способ гарантировать соблюдение национальных прав, а также нормальное функционирование правительств провинций, от чего армяне выиграли бы на тех же основаниях и в той же мере, что и все другие народы империи»[80]. Таким образом, принц старался удовлетворить желание армян принять участие в управлении теми провинциями, в которых они жили, одновременно предусматривая расширение принципа «административной» децентрализации на другие провинции империи. На самом же деле он преуспел только в том, что разочаровал обе стороны: армяне покинули конгресс перед последним заседанием, которое состоялось 10 февраля 1902 г. Тем не менее тайным голосованием был избран новый центральный комитет организации[81]. Голосование подтвердило, что контроль над движением перешел в руки Сабахеддина и большинства, склонного к британской интервенции и выказавшего теперь единство в критике не только гамидовского режима, но политики султана по подавлению армян».

Однако большинство также спровоцировало образование «коалиции» меньшинства в рамках движения[82]. Эта коалиция объединила Ахмеда Ризу и активистов молодой гвардии, в которую вошли многие офицеры. Они обвинили большинство в сотрудничестве с армянами и македонцами и, следовательно, в работе против интересов империи, в частности в том, что большинство базирует свою стратегию в отношении Европы на защите армян с тем, чтобы узаконить эти движения в том виде, как они есть, в глазах европейских руководителей[83]. Таким образом, мы видим появление группы младотурок, чьи убеждения во всех отношениях противоречили деятельности армянских комитетов — даже если, как АРФ после конгресса 1902 года, это меньшинство заняло позицию, которая подкреплялась, в некоторой степени, желанием оставаться открытыми или даже примирительными.

По следам прошедшего конгресса начались переговоры между большинством и АРФ, с одной стороны, и македонским комитетом, с другой, в лице Акнуни (Хачатур Малумян) и Бориса Сарафова, соответственно[84].

Для того чтобы получить полное представление о позициях других армянских комитетов и понять их восприятие движения младотурок, давайте рассмотрим то, как СДПГ отреагировала на конгресс 1902 года. Большая редакционная статья официального органа СДПГ, издававшегося в Лондоне, начинается с напоминания о том, что СДПГ была единственной партией, отказавшейся участвовать в февральском конгрессе 1902 года, и что она приняла это решение «на основе постоянного и тщательного анализа ситуации». На своем общем съезде, который СДПГ провела в тот же период, как рассказывает статья, партия пришла к выводу, что невозможно сотрудничать с младотурками, поскольку «недовольство [существующим режимом] — недостаточное основание для сотрудничества», которое может быть основано только на едином руководстве и общих политических целях. Таким образом, редакция издания утверждает, что существует «высокий барьер между двумя группами», даже если он не так очевиден, так как для младотурок «единственная цель — ввести в действие «жалкую» конституцию Мидхата, никак не меняя безответственный статус абсолютного тирана»[85].

Затем автор переходит к сути вопроса и излагает позицию своей партии:

«Младотурки любят говорить, что хотят продвигать свою страну мирными средствами по эволюционному пути к чисто внутренней революции всех государственных функций и всех законов. Но они ни на мгновение не рассматривали даже возможность поступиться хоть дюймом своей государственности… Сохранение территориальной целостности государства — такой же символ веры для них, как и для султана, и всех старотурок. В этом отношении они столь же упрямо патриотичны, как и султан, и старотурки, если не более. Следовательно, их революционные устремления и революционный дух — только «домашние», только внутренние. Они хотят реформировать Турцию, возродить и омолодить ее, при этом, как мы уже сказали, не ставя под вопрос свои государственные границы. Отсюда следует, что когда настанет время для защиты государства от внешних посягательств или от внутренних беспорядков и восстания, способных нарушить его территориальную целостность (возведенную до уровня священной догмы) и подорвать органическое единство Турции — одним словом, разделить или расчленить это органическое единство, — то, как мы считаем, младотурки с готовностью и мгновенно забудут все расхождения, которые отличают их от своих соотечественников — старотурок и султана — и вместе с ними ринутся защищать все как один свой общий ватан [«отечество»] от внешних и внутренних врагов. Младотурки говорят: «Давайте совершим революцию в стране, но сначала давайте сохраним ее территориальную целостность».

Нам нечего на это возразить, не так ли? Не станешь же просить их объединиться с врагами их государства, для того чтобы помочь расчленить свою родину.

Вот так в самом корне, в самой основе пролегает та зияющая бездна, та непроходимая пропасть, у которой невозможно представить себе какую-либо солидарность и какое-либо сотрудничество между младотурками и любым революционным движением или политической партией армян. Учитывая диаметрально противоположные устремления последних, которые в основном национальные и принципиально сепаратистские, можно утверждать, что базовый и глубинный конфликт интересов (экономических, политических и социальных) обеих сторон сразу же покажет, как только они столкнутся лоб в лоб в любой конкретной области, что они не более и не менее как враги, несмотря на то что внешне и не выглядят таковыми.

Некоторые революционеры, продолжает автор, «совершают грубую ошибку»: они хотят «сменить теперешний правящий режим турецкого государства на другой — высокого культурного уровня, наподобие режимов цивилизованных народов Европы». Однако у армянских революционеров нет такой миссии. У них нет другой миссии, кроме как избавиться от того рабского ярма, под гнетом которого армянский народ страдал и стонал… на протяжении веков… Из всего сказанного следует, как уже было отмечено, что не может быть никакой солидарности, никакого сотрудничества и никакой федерации между нами, армянскими революционерами, и младотурками… Младотурки сами прекрасно понимают, куда могут привести наши устремления — они прекрасно чувствуют существующий между нами непримиримый антагонизм. Организаторы их конгресса, эти «большие колеса» в лице хитрых кандидатов на должности будущих хитрых турецких дипломатов, используют к своей выгоде флирт с наивными османскими либералами, в который однажды ввязались и все еще ввязываются армянские революционеры, которых пригласили [участвовать в их конгрессе]. Они ссылаются на общий союз народов Османской империи и общие реформы с единственной целью подавить или уничтожить армянское сопротивление, убрав его долой без следа с политической арены.

В заключение автор утверждает, что «до сего дня, говоря о младотурках, мы считали, что они представляют собой организованную группу. Но, оказывается, это не так. На самом деле нет никакой организации младотурок и нет никакой организованной партии младотурок. Есть отдельные лица и небольшие группы, разбросанные тут и там, без твердого внутреннего единства и без организационной структуры, основанной на строгих нормах и правилах. Они держатся вместе не столько за счет политических или социальных связей, сколько за счет знакомств друг с другом, типичных для Востока. Не существует партии младотурок с разветвленными отделениями и филиалами, пронизывающими различные слои населения Турции. Эти два образования, известные как младотурки и турецкий народ — это два различных мира, совершенно чуждые друг другу»[86].

По сравнению с умеренной позицией, изложенной Сапах-Гуляном в феврале 1901 г., эта декларация удивительно радикальна. Как нам объяснить эти изменения в тональности, этот категорический отказ от эксперимента младотурок? Представленная в статье линия аргументов дает нам представление о партийном отношении к младотуркам: их обвиняют в национализме и преследовании каких-то своих тайных целей, призванных похоронить армянский вопрос или инструментализировать его, то есть сделать средством достижения своих целей. Само по себе, однако, этого недостаточно, чтобы объяснить непримиримую прямоту этой статьи, этого своеобразного «объявления войны». Внутренние дебаты и воссоединение партий Гнчак и Вераказмял Гнчак, которое произошло в это время[87], или даже информация, которая дошла до центрального комитета, возможно, вынудили гнчакских лидеров радикализоваться и перейти в наступление не только на младотурок, но и на коллаборационистскую политику АРФ сотрудничества с младотурками. Как будто желая дистанцироваться от позиции АРФ, гнчаковцы отвергли, прежде всего, принцип территориальной целостности Турции — обязательную основу любого диалога между оппозиционными младотурками и армянскими активистами.

Коалиция младотурок: идеология созревания

Острая дискуссия, которая развернулась на съезде османской оппозиции в феврале 1902 г. между большинством, которое сплотилось вокруг принца Сабахеддина, и меньшинством во главе с Ахмедом Ризой, завершила собой раскол между сторонниками децентрализации и диалога с представителями других наций и теми, кто поддерживал централизованное государство, враждебное для нетурок. Эти дебаты были важны тем, что помогли сплотиться небольшому ядру тех активистов, которым предстояло выработать господствующую идеологию младотурок на период 1908–1918 годов.

Образование в августе 1902 года в Париже самостоятельного центрального комитета «Terakki Cemiyeti» («Комитета прогресса»), в состав которого вошли Ахмед Риза, д-р Назим, Ахмед Ферид, Абдулхалим Мемдух, Махир Сайид и Хикмет Сулейман, оформило этот «развод» и показало чисто турецкий состав меньшинства[88]. Официальный орган нового комитета «Şûra-yı Ümmet» «Шура-уи Уммет») заявил в своем первом номере: «Если Европа хочет помочь нам, приняв наше приглашение, то в первую очередь она должна отделить от нас армян и македонцев»[89]. Это — важный показатель идеологической эволюции Комитета прогресса. Нет сомнений в том, что между Ризой и активистами существовал определенный антагонизм: Риза был противником революции и насильственных действий и мечтал о создании либерального «общественного мнения», с помощью которого можно сменить режим; активисты же считали, что еще не пришло время для обучения населения и формирования общественного мнения, так как «революция по свержению султана может быть совершена высокопоставленными деятелями государства и военными». У этих двух групп, однако, была важная точка соприкосновения — пантюркизм, который особенно поддерживался Юсуфом Акчурой, видным деятелем новой коалиции[90].

Национализм и пантюркизм — идеологические выражения централизации и устранения нетурок — стали своего рода ответом не только Сабахеддину, но и дашнакам, которые боролись за административную автономию для восточных провинций. Осенью 1903 года печатный орган коалиции осудил политическую линию принца, потому что любой союз с нетурецкими противниками султана — это химера: «Если христианин… — армянин, он будет мечтать о создании независимой Армении… Сегодня болгары и армяне поднимают вооруженное восстание. Турки — свидетели этому; они, конечно, опечалены и чувствуют, что христиане обидели их»[91].

Ничем не примечательные и широко распространенные среди членов коалиции, эти оценки показывают сходство их линии с линией Блистательной Порты, когда дело доходит до вопроса национальностей, то есть — территориальной целостности империи.

Как видим, «турецкий» национализм действительно сплотился в ответ на проявление национальных чувств в других частях империи. Неся на себе явную печать османского наследия, младотурки изначально воспринимали только те движения, корни которых шли из глубин османского христианского мира, который они четко отличали от европейского — также в основном христианского. Как издание «Шура-уи Уммет», так и октябрьский 1903 года номер журнала «Мешверет» внесли небольшой нюанс, заявив, что противостояние исламу есть антитюркизм. Они также сурово критиковали Европу за то, что видит фанатизм только в исламе: «Если турки истребляют расу болгар или вырезают армян, то ими движет исламский фанатизм»[92]. В конечном итоге они обвинили Европу в туркофобии и связали такое отношение с антитурецкой пропагандой, проводимой армянскими комитетами.

Действительно, эти комитеты более десятилетия боролись за внимание европейской интеллигенции, особенно во Франции и Великобритании, и особенно после погромов 1894–1896 гг., и сумели сформировать проармянскую сеть, которая направляла свои удары прежде всего против гамидовского режима[93].

Инциденты, которые имели место летом 1904 г. в ходе англо-армянского конгресса в Лондоне, прекрасно иллюстрируют борьбу между армянскими комитетами и младотурками из коалиции. Ахмед Риза, который был приглашен после некоторых колебаний на лондонский конгресс в качестве «лидера партии младотурок», попросил слова. Организаторы попросили его выступить на заключительном банкете конгресса. Во время своего выступления перед аудиторией, состоявшей из британских парламентариев и представителей армянской интеллигенции и активистов, Риза откровенно изложил линию своей фракции, за что подвергся атакам французских и итальянских делегатов, которые обвинили его в защите политики султана и использовании фразеологии Блистательной Порты и попросили его замолчать[94].

Эти события показывают, насколько трудно для коалиции было понять, даже после некоторого знакомства с основными темами дебатов, будораживших в ту пору Запад, те объективные причины, по которым многие в Европе отвергали политику султана в отношении других национальностей империи. Другими словами, им было трудно понять, что то, что казалось им «естественным» с точки зрения «доминирующей группы», было неприемлемым для западного общества. Нет сомнений в том, что эти младотурки воспринимали антигамидовский курс как антитурецкий и, соответственно, антимусульманский, что вело, в свою очередь, к отрицанию ими Запада. Вполне вероятно также, что такой образ мысли постепенно приводил их к восприятию армян как союзников европейцев, поддерживающих их колониальные замыслы.

Как бы то ни было, коалиция, которую ее противники обвиняли в том, что она «остается националистической, роялистской и мусульманской», видела свою задачу в том, чтобы «втереть очки» либеральной Европе[95].

Каирская газета «Türk» («Тюрк») — орган египетского филиала движения младотурок, которую редактировал Али Кемаль[96], предложила еще более радикальную националистическую идеологию. В статье «Один день в будущем» она писала: «…История, это вечное зеркало правды событий, покажет в точности, что единственная нация, которая несправедливо столкнулась с враждой всего мира — это турецкая нация…. Разве справедливо игнорировать явный природный талант нации, которая сумела превратиться из небольшого племени в мощное государство?»[97]

В других статьях этой газеты турки представлены как «британцы Востока». Здесь видны основы идеологической конструкции младотурок, в которой сочетались болезненная осведомленность о прошлом и разочарование по поводу окончания золотого века, который новые турки намеревались восстановить под эгидой современного государства.

Газета «Тюрк» постоянно осуждала экономическое проникновение Запада в Османскую империю, которое, как она считала, шло рука об руку с «крестовым походом европейских держав против турок»[98]. Не в состоянии предложить решение этих проблем, редакторы газеты «Тюрк» предпочли просто денонсировать их и считать как бы не существующими. При этом многие авторы подчеркнули важность знаменитого манифеста Юсуфа Акчуры «Три вида политики», который был опубликован именно в этой газете. В нем идеолог наметил ответы на те вопросы, которые волновали умы части турецкой элиты, предложив три альтернативы: паносманизм, панисламизм и пантюркизм, причем именно последняя считалась правильным выбором[99]. Подход Акчуры, который призывал перенять некоторые элементы западного мира исключительно в утилитарных целях, отвергая его гуманистические ценности, и одновременно базироваться на политических принципах ислама, показывает сложность того уравнения, которое предстояло решить, и ту интеллектуальную гибкость, которая требовалась, чтобы ликвидировать этот зияющий разрыв. Юсуф Акчура предлагал сделать это, «черпая вдохновение на Западе, чтобы стать сильнее и прогрессировать»[100]. Так или иначе, это — необходимый шаг, который позволит ученику самоутвердиться против власти учителя.

Тюркизму, однако, также требовалась теоретическая база, на которой он мог бы строить свой порядок и свои интеллектуальные конструкции. У него не было другого выбора, кроме как «черпать вдохновение» из огромного массива социальных наук, наработанного к этому времени в Европе. Он и делал это — примерно так, как рядовой покупатель идет в магазин, чтобы покрыть свои основные потребности в еде и одежде. Такие понятия, как государства, нации, расы, общество, в их позитивистском и более того — эволюционном — смысле стали хлебом насущным новых турок. Многие авторы подчеркивали свое увлечение идеями социального дарвинизма и выведенными из него биологическими и «научными» концепциями построения человеческого общества[101]. В то время эти идеи популяризировались в турецком контексте и служили источником вдохновения для некоторых воинственных активистов, которые не желали ничего более, как внедрить их в практику в османском мире[102].

В соответствии с видением младотурок, «господствующая нация» Турции должна была унаследовать то владычество, которым потомки Османской империи владели на протяжении более пяти веков. Турецкая нация должна быть наделена особым статусом «старотурок» и, кроме того, той легитимностью, которой они пользовались — своим «естественным» правом на власть. Тем не менее младотуркам нужно было обосновать эту легитимность, за перенос которой в турецкую идентичность они ратовали, хотя контуры этой самой легитимности были определены весьма смутно. Редакторы газеты «Тюрк» систематически подчеркивали значение турецкого культурного наследия и представляли турецкий язык с «его красноречием и совершенством как образец восточного языка самой цивилизованной нации»[103]. Это утверждение, которое игнорирует персидский и арабский вклад в османскую Турцию, содержит в себе зерна того тезиса, который в окончательном виде сформулировали кемалистские преемники младотурок, утверждавшие, что турецкий — это «солнечный язык» и мать всех других языков[104].

Твердо придерживаясь легитимности своей верховной власти, младотурки, однако, готовы были взять на себя только часть наследия империи, когда дело касалось ее нетурецких народов — только ту часть, которая давала им право «властвовать» и взять судьбу страны исключительно в свои руки. Модернизация государства и общества была задачей, возложенной только на «благородный турецкий народ»[105].

За построением турецкой идентичности стояла необходимость превратить Османскую империю в современное государство с помощью предпочтительно турецкого класса предпринимателей. Наряду со стойким образом революционных армянских террористов, которым они манипулировали перед западными державами, в речи младотурок появился и образ армянского ростовщика и спекулянта. Развивая этот образ, редактор газеты «Тюрк» отмечал: «Богатство, которое они накопили, искусства, которые они освоили — все это только потому, что они живут за наш счет», и предлагал читателям сделать свои выводы и бойкотировать этих купцов и ремесленников», которые «[в противном случае] еще больше выиграют от естественных последствий»[106]. В этих словах мы уже можем видеть ростки теории «Millî İktisat» («Национальной экономики»), которая стремилась заменить армянских и греческих предпринимателей на «турецких» и мусульманских или, по крайней мере, разорить и уничтожить армянских и греческих. Здесь также просматривается отрицание мысли, что любые успехи армян и греков могли быть их личной заслугой — нет, только за счет обмана и унижения турок.

Однако, как мы уже говорили, ключевым фактором, определяющим идеологические ориентации коалиции младотурок и их мысленную вселенную, была навязчивая угроза расчленения империи, которую коалиция стремилась предотвратить, опираясь на турецкий национализм, поддерживаемый элитой, «потенциальным освободителем отечества, которое иначе ждет неизбежная катастрофа»[107]. Постоянные контакты с армянскими активистами и вид их решимости и мужества только усиливали озабоченность младотурок по поводу будущего империи. Перед лицом этих четко структурированных организаций, состоящих из преданных боевиков, революционной интеллигенции и партизан, ведущих ежедневную борьбу против гамидовского режима, младотурки, вполне вероятно, задавались вопросом о своей собственной способности организовать мощное движение и решить судьбу страны. Возможно, они даже испытывали своего рода комплекс и видели в армянских организациях пример для подражания, методы которого хотели бы перенять. Хотя такие соображения, очевидно, нельзя было выражать публично, тем не менее они сделали свое дело и, безусловно, способствовали изменению позиции младотурок.

Позиция же младотурок в отношении армянских инициатив — как уже говорилось выше — формировала собственные идеологические рамки: часть концепций уже была разработана, остальные были еще «в работе», но и те и другие формировались на фоне взаимоотношений младотурок с армянскими активистами.

Другими словами, образ армян как нации покорных и в то же время лживых и нелояльных людей, который младотурки унаследовали от Османской империи, в этот период был пересмотрен. Вместо него возникало восприятие армян как чуждой, хотя и знакомой этнорелигиозной группы, которая угрожает доминирующей группе, то есть младотуркам, которые видели себя в качестве просвещенного авангарда турецкого народа.

Лига частной инициативы и децентрализации принца Сабахеддина: партнер армянских комитетов в 1902–1907 годах

Историки движения младотурок отмечают, что захват власти в движении большинством принца Сабахеддина не сразу воплотился в программу действий, а альянсы, заключаемые с другими группами османской оппозиции, не давали практического эффекта[108]. В течение трех лет, вплоть до 1905 г., не только не проводилось никаких операций против гамидовского режима, но и сам принц мало что говорил о ситуации в Турции.

Тем не менее Сабахеддин основал Лигу частной инициативы и децентрализации. В этом сразу после январского конгресса 1902 г. ему помогал Абдулла Джевдет, основатель первой небольшой группы младотурок. Само название лиги говорит о том, что она считала лучшим вариантом вытянуть империю из кризиса. Заядлый почитатель социальных наук, принц был убежден, что одно из условий выживания — создание децентрализованной административной системы, которая «гарантирует защиту моральных и материальных интересов различных рас, населяющих территорию империи»[109].

Казалось, что принц Сабахеддин убежден, что подчиненный статус, присвоенный нетурецким элементам империи, стоит на пути процесса модернизации. Не отказываясь от принципа политического господства турок, он предлагал своего рода разделение труда, при котором империя получала выгоду от «ноу-хау» каждой группы. Он сделал наблюдение, что «христиане более полно развернули частную инициативу; ее отсутствие парализует мусульман. В отличие от мусульман и турок, в частности, христиане не рассчитывают на вознаграждение в виде государственной службы, а защищают свои личные интересы»[110].

В таком плане Сабахеддин ставил вопрос о преобразовании отношений «правитель-подчиненный»; только такое преобразование, по его мнению, было способно высвободить творческую энергию и дать возможность нетуркам проникнуться идеей единого государства. Само собой разумеется, что эта концепция, хотя и предусматривала разделение политической сферы между различными группами, в конечном счете предусматривала демонтаж османской модели и замену ее государством не субъектов, а граждан.

С этой точки зрения, будучи все-таки принцем из османского дома, Сабахеддин анализировал ситуацию довольно здраво: «Если бы меньшинства увидели в оппозиции реальную силу, они изменили бы свое мнение. Но они видят в режиме пресловутую гибельную силу, а в оппозиции — полный вакуум относительно своего будущего. Так что неудивительно, что они склоняются к сепаратистским решениям. Мы также должны помнить, что на протяжении столетий мы считали привилегии христиан не правом, а как сделанным им подарком. Мы жили отдельно от меньшинств, и мы думали отдельно от них, Ничто и никогда не могло сблизить наши социальные перспективы. Так как мы в свое время шли на них войной и завоевывали их земли, нам сейчас нужно смягчить их сердца. Наш долг и наши интересы требуют этого»[111]. Наверное, можно увидеть в этом заявлении первый случай анализа государственным османским чиновником всей истории традиционного отношения господствующей нации к покоренным народам и результат попытки понять положение последних.

Как мы уже отмечали при рассмотрении первого конгресса османской оппозиции, принц Сабахеддин с самого начала уделял армянам особое внимание. Он продолжал делать это и в дальнейшем, предлагая создать «общее отечество», в котором армяне пользовались бы теми же правами, что и турки[112].

Тем не менее он выдвигал определенные условия. В своем «Открытом письме к армянам», опубликованном в сентябре 1905 г., он осудил терроризм, но в то же время призвал армян к участию в совместном проекте. Сабахеддин писал: «Вместо пропаганды действием, в интересах наших армянских соотечественников было бы гораздо выгоднее пропагандировать свои идеи в турецких кругах»[113]. И действительно, с самого своего основания армянские комитеты старались пробудить сознание турецких и курдских народных масс, но без особого успеха, учитывая консервативную и племенную организацию этих сообществ. Принц далее отмечал: «Что бы армяне ни говорили, у них с турками есть прекрасная гармония интересов: обе группы образуют сообщество мирных тружеников, которые мечтают о мире и порядке и подвергаются общей опасности: периодическим нападениям курдских кочевых племен»[114]. Хотя и не сказав прямо об этом, вероятнее всего, принц думал при этом о взаимной дополняемости этих двух групп.

Политическая программа Сабахеддина была умеренной по сравнению с взглядами тюркистских членов коалиции; и она могла привлечь нетурецкие элементы. Официальный орган, который принц начал издавать с апреля 1906 г. под названием «Terakki» («Прогресс»), провозглашал личные свободы, социальное процветание, хорошие отношения между различными группами населения империи, а также право османов противостоять агрессии развитых стран. Сабахеддин даже предложил платформу для защиты прав нетурецких элементов империи. Его программа призывала к политической реформе, основанной на принципе ограниченной автономии провинций и той идее, что система децентрализации административной власти даст возможность провинциям выбирать местные органы власти, которые смогут участвовать в принятии решений, а также консолидировать связи между центральным правительством и местной властью и обеспечить пропорциональное представительство различных групп в местных органах власти и равные права всех османских субъектов, независимо от их этнической принадлежности и т. д.[115].

Ханиоглу проследил ту реакцию, которую эта программа вызвала среди тюркских членов меньшинства младотурок. Она дает нам возможность оценить позицию тюркистов по вопросам, поднятым в программе.

Ахмед Риза квалифицировал программу как «эластичную, расплывчатую и неясную»; Бахаеддин Шакир, который находился в Париже недавно, отметил, что программа принца может привести только к разделу империи, она выгодна только нетуркам и может быть реализована только за счет турок. В своей секретной переписке лидеры младотурок, которые считали себя законными защитниками отечества, твердили в один голос, что план Сабахеддина может привести империю только к катастрофе, а сам он — предатель и лакей сепаратистских комитетов[116]. Шакир и д-р Назим заклеймили его «британским агентом» и добавляли, что он «поддержал программу армян, которые хотят уйти от нас». Юнионисты также набросились на принца с обвинениями в том, что он лишился всякого их доверия и легитимности, так как в его жилах течет грузинская кровь. И, наконец, они заявили, что «этого человека нужно остановить, поскольку он отстаивает децентрализацию»[117].

Атаки Комитета единения и прогресса были направлены также на сторонников Сабахеддина: «Децентрализация — это политика европейцев и армян, направленная на уничтожение османизма». Шакир пошел еще дальше и обвинил принца в поддержке идеи превосходства христиан над мусульманами, а затем напал на армянские комитеты. Ссылаясь на массовые убийства армян режимом Абдул-Гамида, он писал: «Истинные виновники катастрофы наших армянских соотечественников — это отдельные тупые люди среди руководителей армянской общины, некоторые бомжи, несколько мерзавцев, которые и организовали провокацию… В своем меморандуме Сабахеддин-бей рисует членов армянских комитетов как невинных детей и возлагает всю вину на правительство».

Шакир также отмечает, что этими боевиками манипулировали российские армяне, которые держат движение под контролем, и добавляет, что они придерживаются опрометчивой политики, которая угрожает территориальной целостности империи, и стремятся спровоцировать иностранную интервенцию; следовательно, делает он вывод, мы должны рассматривать этот народ как восставший против «нашего народа»[118].

Эта реакция коалиции младотурок стала ответом принцу Сабахеддину, который пытался создать «организационную сеть своих агентов с запада на восток Малой Азии» — для развития такой организации, как его Лига, нужна была поддержка местных сетей АРФ. Еще раз мы видим, что движение младотурок столкнулось с проблемой поиска посредников среди населения, чтобы продвигать свои идеи. В столице империи Лига принца Сабахеддина пыталась уйти от слежки со стороны политической полиции султана путем создания студенческой организации под названием «Революционный комитет»[119].

Можно задаться вопросом, были ли восстания, которые вспыхнули в 1905–1907 годах в Западной и Восточной Анатолии, связаны с Лигой и другими революционными движениями, такими как Дашнакцутюн? Несмотря на отсутствие документальных свидетельств, есть все основания полагать, что самое позднее в первой половине 1905 г. Сабахеддин и руководство АРФ заключили секретное соглашение о сотрудничестве. В мае 1905 г. Акнуни, член западного бюро Дашнакцутюна, дал интервью Абдулле Джевдету, близкому соратнику Сабахеддина, содержание которого не оставляет сомнений относительно близких отношений между двумя партиями[120]. Когда представитель Лиги капитан Хусейн Тосун[121] был делегирован в Восточную Анатолию для организации там революционной деятельности, АРФ взяла его под свое крыло. Немедленно по прибытии он был арестован военным патрулем по подозрению в том, что он — армянский революционер, и остался цел только случайно — командир патруля оказался его однокашником. Все источники указывают на то, что именно Тосун создал местный комитет и стоял у истоков восстания, которое вспыхнуло 5 марта 1906 г.: повстанцы требовали освобождения от местных налогов и налога на домашних животных. Заметим, однако, что гражданские и религиозные лидеры Эрзурума поставили себя во главе восстания[122]. Это означает, что инициаторы движения старались придать протестам чисто социальный оттенок, оставив роль боевиков Дашнакцутюна в тени. Очевидная причина в том, что они боялись враждебной реакции общественности, если бы о таком их сотрудничестве с «неверными» стало известно.

Присутствие на месте всего одного делегата Лиги принца Сабахеддина, однако, не может объяснить те протестные события, которые имели место в Синопе, вилайет Кастамону, 9 декабря 1905 г., и повторились с октября 1906 по декабрь 1907 г. Можно с уверенностью утверждать, что в них не было ничего революционного[123]. В лучшем случае, мы можем предположить, что эти местные явления вдохновили или укрепили младотурок из обоих движений в их решимости разжигать восстания. Восстание, медленно тлевшее в августе 1905 г. в Диарбекире, также было неубедительным, хотя его и поддержал городской муфтий: оно было направлено против грабежей и других преступлений, совершенных в селах вилайета вождем курдского племени Милли Ибрагимом, которого в 1902 г. Абдул-Гамид возвел в звание паши[124]. Это все были обычные явления для районов, отмеченных племенной организацией.

Что же касается событий, которые имели место в Ване вслед за убийством 23 марта 1908 г. информатора по имени Давид, то это была просто еще одна глава в продолжавшемся противостоянии между революционерами АРФ и правительством. В своих мемуарах Коме (псевдоним д-ра Ваана Папазяна) дает подробное описание стычек, которые происходили в то время, а также попытки АРФ устроить побег из тюрьмы известного Вардгеса Серингуляна, который позже стал одним из основных армянских партнеров КЕП[125].

Ханиоглу упоминает о «фиктивной» турецкой организации под названием Либеральный турецкий комитет действия или Турецкая революционная федерация, созданной самой АРФ из «собственной плоти» в попытке завоевать авторитет среди турецкого и курдского населения Восточной Анатолии. Ваан Папазян, который был лидером партии в Ване в то время, сообщал, что летом 1904 г. к нему обратился некий Гаджи Идрис, турецкий помещик, выразивший желание сотрудничать с АРФ. К Идрису затем присоединились Шереф, директор земельного кадастра в Ване, Халил, замначальника местного телеграфа, и налоговый инспектор Хакки — все они были противниками режима[126]. Папазян также отмечает, что у него были некоторые публикации Сабахеддина и Ризы, привезенные из Европы для турецких друзей, и они имели большой успех; он добавляет, что, в конечном счете, осенью 1906 г., по предложению Шерефа «мы решили начать печатать раз в два месяца периодическое издание на турецком языке, которое мы сами писали и печатали, в то время как они обеспечивают его распространение»[127]. Как далее пишет Папазян, это издание под названием «Sabah ul-Hayr» («Добрый день»), призывающее к совместным турецко-армянским действиям, было хорошо принято. Шакир, однако, был убежден, что «такой комитет никоим образом не может быть турецким или османским»[128]. Ханиоглу же зашел так далеко, что назвал его «фиктивной организацией Дашнакцутюна», только потому, что он не знал о той роли, пусть и скромной, которую сыграла горстка видных турок из Вана в антигамидовской пропагандистской кампании.

Похоже, что парижская Лига принимала прямое участие в создании Османской конституционной лиги в Каире в конце 1906 г. арабскими, турецкими, черкесскими и армянскими представителями интеллигенции под руководством Ахмеда Саиб-бея и Абдуллы Джевдета, что ясно видно из личностей ее основателей и ее программы. Наверное, неслучайно поэтому, что официальный орган коалиции «Şûra-yı Ümmet», который регулярно квалифицировал «Pro Armenia» как газету, «враждебную туркам и османским учреждениям», практически теми же словами характеризовала и Лигу, созданную в Каире. Кроме того, Османская конституционная лига была тесно связана с египетским комитетом АРФ. Печатный орган Лиги в Каире — «Şûrayı Osmanî» — показывает, насколько эти связи были тесными, когда пишет, что «чисто турецкая революция может означать конец государства»[129]; другими словами, сближение с армянами может сделать гораздо больше для сохранения единства страны, чем односторонние действия.

В своем «Меморандуме турецких либералов по восточному вопросу» (выпущен в конце 1906 г.) Сабахеддин возвращается к теме важности согласия с армянами. Он пишет, что «турки — бесспорно важнейший элемент равновесия» в Османской империи. Что касается армян, то «их преследуют по политическим мотивам, которые не имеют ничего общего с религией… Была предпринята попытка подавить их именно потому, что они — будущие союзники турецких либералов»[130].

Комитет «Единение и прогресс» и армянские комитеты в 1905–1906 годы

Коалиция младотурок, которая в 1902–1905 годы только выживала в тени Лиги принца Сабахеддина, за несколько месяцев превратилась в такую мощную организацию к началу 1907 г., что стала способна не только привлекать новых членов, но и взять власть. По мнению Ханиоглу, перелом наступил благодаря двум малозаметным активистам, которые держались в тени и работали исключительно в рамках центрального органа Комитета «Единение и прогресс» вплоть до 1918 года[131].

Первый из них — д-р Бахаеддин Шакир[132] — без сомнения, был тем центром, вокруг которого сосредоточилась вся энергия объединения. Карьера удалась Шакиру. Сразу же после окончания Императорской Академии медицинских наук он стал личным врачом наследного принца Юсуфа Изеддина — второго в списке престолонаследия. Д-р Шакир воспользовался своим положением, чтобы установить связи с Ахмедом Джелаледдин-пашой, бывшим директором османской разведывательной службы, который попал в опалу и, естественно, примкнул к оппозиции в Каире. Д-р Шакир, у которого были контакты с ссыльными членами коалиции в Париже, убедил принца начать финансировать их деятельность. Разоблаченный политической полицией, он был арестован и сослан в Эрзинджан, откуда ему удалось бежать в Трапезунд, а затем сесть на корабль в Марсель. В сентябре 1905 г. он прибыл в Париж[133].

Этот молодой человек 26 лет от роду представился как посланник Юсуфа Изеддина и посредник между коалицией и Ахмедом Джелаледдином. Двое бывших младотурок описывали его как «очень мстительную духом, но крайне ограниченную личность»[134]. Ограниченный или нет, но Бахаеддин Шакир прекрасно понимал ситуацию. Он сам признавал, что ему уже представлялось, как он объединит коалицию Ахмеда Ризы, Лигу принца Сабахеддина и те круги, которые группировались в Каире вокруг Джелаледдина. В Каире, в частности, его партнером был Диран Келекян, глава политического отдела в «Journal de Caire»[135]. Будучи и сам близок к бывшему главе разведки и наследному принцу Юсуфу Изеддину, Келекян согласился, по просьбе принца, помочь Бахаеддину в реализации его проектов. Шакиру нужна была помощь в издании революционного журнала, который выходил бы раз в десять дней, для чего нужно было убедить бывшего главу разведки взяться за его финансирование. Но члены коалиции не хотели сотрудничать с Дираном Келекяном, не говоря уже о том, чтобы их финансировал бывший главный шпион Абдул-Гамида Тем не менее армянский журналист предложил Шакиру оставаться в Париже и попытаться достичь соглашения с коалицией[136].

Д-р Шакир быстро нашел понимание в Париже при поддержке д-ра Назима, который уговорил Ризу принять проект полной реорганизации, предложенный Бахаеддином Шакиром, и войти в новый комитет, который был создан в конце 1905 г. без его ведома. В новую организация вошли Сами Пашазаде Сезай Бей, принц Мухаммед Али Халим-паша, казначей, д-р Назим и д-р Шакир, которому было поручено отвечать за внутреннюю организацию и отношения с подразделениями[137]. Таким образом, Ахмед Риза утратил свой статус лидера — пост президента был ликвидирован, а д-р Шакир и д-р Назим стали де-факто руководителями комитета. Эта ситуация сохранялась до самого роспуска партии в октябре 1918 года.

Следующим делом Шакира было убедить принца Сабахеддина и его сторонников — Нихада Решада и Ахмеда Фазли — присоединиться к его проекту, но тщетно. А вот с Ахмедом Джелаледдин-пашой, который сам основал оппозиционную партию в Каире вместе с Бедри-беем (псевдоним Дирана Келекяна), он планировал не просто альянс, а слияние, через которое он надеялся получить в свое распоряжение финансовые ресурсы египетской сети[138].

В связи с этим и другими делами Диран Келекян, который был активным членом КЕП Ахмеда Ризы в Париже еще 1895–1896 годы, стал доверенным лицом и чем-то вроде «семейного врача» младотурок. Он советовал, к примеру, Шакиру, что в существующем виде «Şûra-yı Ümmet» не является «оппозиционным журналом, способным играть роль знамени». Что касается новой организации, то он рекомендовал своему другу найти престижного преемника Ахмеду Ризе и присвоить новое имя своей организации. Наконец, он инициировал переговоры с Джелаледдин-пашой о возможности включения его в центральный комитет, но не обязательно в качестве его главы[139].

Бывший глава разведки согласился примкнуть к организации на четырех условиях: во-первых, избавиться от названия «младотурки»; во-вторых, включить в союз АРФ и СДПГ, что может дать весьма положительный эффект: в-третьих, ограничить роль Ахмеда Ризы до рядового члена, то есть не дать ему возможности участвовать в принятии решений; и, наконец, оставить издание «Şûra-yı Ümmet» органом вновь образованной партии. Наконец, Ахмед Джела-леддин попросил Дирана Келекяна подготовить декларацию с призывом ко всем противникам султана объединиться под крылом новой организации. Коалиция отвергла эти условия, но тем не менее Джелаледдин-паша согласился выплачивать ежемесячную субсидию вновь образованному центральному комитету[140].

Для придания своему проекту завершающих штрихов Бахаеддин Шакир подготовил проект соглашения с немусульманскими комитетами, в частности с армянскими организациями. Он выпустил меморандум об этой своей акции и спросил мнение Келекяна по этому вопросу. В своем ответе от 9 апреля 1906 г. Диран Келекян обратил внимание на то, что документ Шакира отличается от программы Ахмеда Ризы и что хотя он более «благоприятен для немусульманских субъектов, но недостаточен для достижения полного союза». Если же он хотел союза, то ему следовало бы предложить более широкий план децентрализации. Келекян напомнил Шакиру, как бы для того, чтобы преодолеть его боязнь идти дальше, что в управлении на уровне провинций нет никакой политики и что «в рамках местной автономии права жителей должны быть расширены, так чтобы они получили более широкие права назначать должностных лиц, обсуждать и утверждать бюджеты своих провинций». Он также рекомендовал возможность использования местных языков в управлении провинциями наряду с официальным языком страны — турецким. В более общем плане он предлагал относиться к «нациям» одинаково, «не вызывая, однако, беспорядка в государственных делах», и задавался вопросом, почему у некоторых наций была такая привилегия, как у греков на островах Эгейского моря и в Ионии, или у арабов в Бейруте, а у других, как албанцы и армяне, таких привилегий нет. Последовавший за этим ответ был столь же откровенным. Келекян писал: «Знаю, что ваши друзья не согласятся с этой точкой зрения. События покажут им, однако, что страну можно спасти только таким либерализмом, и что никого нельзя обмануть либерализмом, который основан на принципе отуречивания. Немусульманские элементы готовы стать членами Османской империи, потому что они надеются сохранить свою национальность и сделать ее компонентом османизма. В то время как турки, став христианами и постепенно забывая [происхождение] своей расы, не извлекли бы никакой пользы. Тем не менее, если эта программа будет принята, большая часть недовольства, вызванного «Мешверетом», исчезнет»[141].

В ответ на это Бахаеддин Шакир попросил Келекяна подготовить проект меморандума на эту тему, так чтобы он мог обсудить его с членами коалиции. На этот раз Диран Келекян прямо поставил ключевые вопросы о том, что ему показалось приемлемым, а что — неприемлемым для него в программе КЕП. Он отмечает, что «турецкий народ, который проводил политику господствующей нации и доминирующего религиозного сообщества от самого становления султаната, хочет сохранить свободу для своей страны именно в таком состоянии… Предложение, сделанное турками немусульманским народам — это просто приглашение их в союз на основе индивидуального равенства. Интересно, признают ли немусульмане такой союз? Опыт последнего десятилетия показывает, что нет… Элементы индивидуального равенства неприемлемы — здесь требуется расовое и социальное равенство, а также полная свобода действий». Что касается риска интервенции европейских держав, то Келекян добавляет, что этого риска можно избежать только, если «строить внутреннюю политику на основе максимального либерализма и недвусмысленной справедливости». Он завершил этот свой меморандум, подчеркнув, что «необходимо считать отечество единым для всех, отказаться от претензий на превосходство и господство и руководствоваться понятием «партнер», а не «начальник»[142].

Положения, сформулированные в этом документе Дираном Келекяном, бывшим главным редактором стамбульской ежедневной газеты «Сапах», известным своим анализом актуальностей османского общества, суммируют все проблемы, с которыми сталкивались немусульманские народы, а также проливают свет на те решения, которые предлагались в зарождающейся программе младотурок.

Вряд ли стоит упоминать, что предложения Дирана Келекяна не нашли понимания в глазах лидеров младотурок. Д-р Шакир все же решил начать диалог с армянскими комитетами, ознакомившись с базовыми принципами революционных партий и прибегнув к помощи Келекяна[143]. Один из членов центрального комитета СДПГ Степанос Сапах-Гулян дал подробный отчет о своих встречах с младотурками[144], в которых также принимал участие Мурад, другой заметный член его партии[145].

В конце июля 1906 г. Бахаеддин Шакир побывал в парижском офисе СДПГ, где он представился бывшим личным врачом наследного принца Юсуфа Изеддина, упомянул о своей подпольной деятельности в Константинополе и знакомстве с активистами партии Гнчак, которых повесили в Трапезунде, а также с теми, кого он знал в Гиресуне и Самсуне — городах на берегу Черного моря. После этого вступления он рассказал, что он — член Комитета единения и прогресса. Оба лидера Гнчака подчеркнули, что Ахмед Риза и д-р Назим очень враждебно относятся к СДПГ. На что Шакир ответил, что Риза и Назим не характерны для его партии и что в ней есть гораздо более открытые люди. После нескольких неофициальных встреч Бахаеддин Шакир предложил своим партнерам организовать официальную встречу двух партий. На первой такой встрече присутствовали Б. Шакир, А. Риза и Назим, с одной стороны, и Мурад (Амбарцум Бояджян) и Степанов Сапах-Гулян — с другой. А. Риза начал с того, что подчеркнул, что с учетом тяжелого положения в стране им жизненно важно достичь соглашения и что он сделает для этого все возможное. Он добавил, что получил письма с Кавказа от боевиков[146], активистов из Египта и Болгарии, а также влиятельных турок, требующих, чтобы они пришли к согласию на основе взаимных уступок. Б. Шакир со своей стороны дал некоторое представление о партийных делах в Салониках, Смирне и Македонии.

Сапах-Гулян отмечал в своем описании этой первой встречи, что эволюция европейской политики в отношении Османской империи, безусловно, помогла убедить младотурок изменить свою позицию. По его словам, они чувствовали, что если ничего не делать, то империя может рухнуть и развалиться. Они были обеспокоены антитурецкой позицией арабов, а также соглашениями, которых армяне «добились с арабскими интеллектуалами». Не понимая полностью направление, в котором движутся балканские государства, они понимали, что ситуация в Македонии взрывоопасна. Наконец, Сапах-Гулян отмечал, что они по-прежнему считали, что еще не все потеряно и что они все еще могут спасти свою империю. По их мнению, армяне, более чем арабы, способны помочь им в этом, поэтому более нельзя откладывать соглашение с внутренними силами оппозиции, чтобы оградить империю от внешних угроз. А. Риза также попросил Мурада — который только что вышел после десяти лет в тюрьме — забыть прошлое и «вести себя, как следует патриоту» и закончил словами: «Если бы я был армянином, то я стал бы на вашу точку зрения, но я не думаю, что вы бы стали на точку зрения, отличную от моей»[147].

Было решено, что обе партии последовательно изучат все проблемы, одну за другой, прежде чем встретятся снова. Были намечены следующие пункты в таком порядке: 1) армянский вопрос и цель единого государства; 2) автономность Армении и Турции; 3) демократическая конституция и конституция Мидхата; 4) армянский вопрос и иностранная интервенция; 5) социализм и национализм; 6) национальность и османизм; 7) организация, пропаганда и революционные действия; 8) органы связи и отношения между партиями; 9) вопрос о том, какие части достигнутого соглашения будут обнародованы[148].

По первому пункту младотурки предложили решить армянский вопрос в рамках единой Османской империи. По второму д-р Назим стремился показать, что иностранные интриги сделают реформы неэффективными — пока государство не будет реформировано и модернизировано, обширные местные реформы — это все, на что можно разумно надеяться. Гнчаковские лидеры выступили против этого подхода, который состоял, по их мнению, в отсрочке реформ «до лучших времен», то есть на неопределенное будущее. Бахаеддин Шакир тогда спросил: «Что же армянам делать с турками и курдами, которые живут в Армении?» и получил ответ, что они могут жить там, где живут, и по-прежнему пользоваться всеми политическими, экономическими и социальными правами, как и армяне[149]. Д-р Назим вернулся к вопросу в следующей формулировке: «Поскольку большинство — мусульмане, какой смысл в автономии?» Сапах-Гулян ответил: «Подавляющее большинство — на нашей стороне, хотя этот вопрос лучше ставить в историческом, культурном и национальном, а не количественном контексте. В конце концов, количество неармян не играет решающей роли». В этот момент Риза заявил, что для достижения соглашения младотурки готовы принять принцип независимой Армении, но они хотели бы ознакомиться с деталями, в частности с предлагаемыми границами региона (то есть какие деревни и города в него войдут), а также формой предлагаемой автономии, условиями, на которых она будет реализована, и характером предлагаемых связей и отношений, которые будут у региона с османским государством[150].

Это последнее обсуждение, хотя и создает впечатление, что лидеры младотурок готовы идти на уступки, скорее показывает их глубокую цель — выведать позицию СДПГ по этим фундаментальным вопросам.

На следующей встрече Мурад и Сапах-Гулян представили карту исторической Армении Киперта[151], на которой были отмечены российская и персидская территории Армении. Они показали своим партнерам по переговорам границы, определенные в договоре от 11 мая 1895 г. Реакция младотурок была достаточно прохладной — они заявили даже, что шокированы этими претензиями. Оба гнчаковских руководителя ответили, что автономия не означает независимости, но д-р Назим возразил, заявив, что «если разрыв не произойдет сегодня, то он точно произойдет в ближайшие пять-десять лет»[152].

Что касается других обсужденных пунктов, то они повторяли в основном положения проекта от 11 мая 1895 г. — административная автономия, участие в общем бюджете, генерал-губернатор, утверждаемый советом министров, парламентская система и т. д. Разногласия сохранялись по Киликии, где младотурки были согласны только на местные реформы. Для самой же Армении они готовы были принять «автономию, но без раскола». Сапах-Гулян заключает: «Им было слишком трудно это проглотить, но история и общая политическая ситуация заставили их принять эту позицию… Мы поняли, что нож дошел до кости». Решения, принятые на этих переговорах, которые, в конце концов, были обязательными только для двух оппозиционных групп, дали четкие ориентиры того, как далеко могут зайти армянские требования местной автономии. Несомненно, это было то, чего хотели Шакир, Назим и Риза; и это объясняет их согласие вести «переговоры» с самым бескомпромиссным из армянских комитетов.

Призывая к принятию демократической конституции, из которой удалены любые ссылки на божественное право и теократические учреждения, гнчаковцы напомнили своим партнерам, что они выступают за создание светского государства, даже когда проектируют будущее в контексте Османской империи. Единодушная реакция всех лидеров младотурок показывает, что это требование невыполнимо: принятие конституции такого рода, как они считали, эквивалентно «передаче государственной власти нетурецким элементам». Для них наиболее подходящим вариантом была конституция Мидхата, «с которой турецкое население было уже знакомо»[153]. Социализм быстро выпал из обсуждения, а вопрос османизма, с другой стороны, то есть утверждение, что в Турции есть только одна нация, с которой все другие нации должны «сплавиться», оставалось главным требованием младотурок, не подлежащим обсуждению.

Мы не можем исключить того, что обе стороны искренне хотели достичь соглашения. Предложения, внесенные СДПГ по созданию общих органов пропаганды и комитетов для организации революционной деятельности, однако, не были приняты всерьез. Столкнувшись с показательным молчанием своих собеседников, Сапах-Гулян отметил, что идеологическое расстояние между двумя образованиями слишком велико, чтобы его можно было бы перекрыть мостом[154]. Таким образом, мы склонны думать, что единственной целью предложений гнчаковцев было проверить готовность младотурок к сотрудничеству, в то время как, с другой стороны, последние ставили своей целью просто оценить позиции своих собеседников. И действительно, в статье, опубликованной сразу же после этих переговоров, Сапах-Гулян счел необходимым опровергнуть обвинения в «национализме» и изоляционизме[155]. Говоря о ситуации в восточных провинциях и угрозах, нависающих над армянским населением, он подчеркнул, что «между армянами, с одной стороны, и турками, черкесами и курдами, с другой стороны, есть существенная разница, хотя все они — примерно в похожей политической и экономической ситуации: им не угрожает полное истребление, как армянам. Турецкое правительство не проводит в отношении этих других групп внутреннюю политику, направленную на уничтожение. «Для решения армянского вопроса необходимо ликвидировать армян — всех, кроме армян-мусульман, живущих в сердце Таврских гор». Из всех наций, населяющих Турцию, дамоклов меч истребления занесен только над армянами»[156].

Что касается солидарности с мусульманами, живущими в восточных провинциях, то Сапах-Гулян отмечал, что многолетние усилия не дали результатов, то есть такая солидарность хороша в теории, но недостижима на практике: местные условия жизни и доминирующее клановое или племенное устройство затрудняют вербовку новых членов мусульманских сообществ[157]. Он напомнил, что если Турция хочет сохранить свою территориальную целостность, то нужно, чтобы образующие ее элементы хотели жить вместе. «Но хотят ли они? — спрашивает он. — Македония хочет отделиться, это ясно как день». «На Крите это только вопрос времени, буквально, считаных дней. Аравия имеет определенное желание отделиться… Кто остается? Курды, черкесы, авшары, лазы? Способны ли эти люди работать ради создания нового государства из Османской империи, если часть из них еще не оседлая, а другие — наполовину варвары?»

В той же статье Сапах-Гулян выносит безапелляционный приговор движению младотурок: «Что касается доминирующего турецкого элемента… то в настоящее время среди турецкой молодежи есть две группы: одна объединяется вокруг «Теракки», другая — вокруг «Мешверета». Первая признает, наряду с конституцией Мидхата, систему административной децентрализации для других народов, но это движение привлекло только горстку сторонников и не имеет ни организации, ни отделений. Все их надежды связаны с внешним вторжением европейских держав и их лидеров. Группа «Мешверета», как известно, состоит из крайне нетерпимых националистов, которые даже слышать не хотят об армянском вопросе, тем более — об известном проекте реформ от 11 мая. У них также нет своей организации… Они хотят только восстановить конституцию Мидхата… которая в своем теперешнем виде не может удовлетворить ни одну из групп империи или привести к улучшению ситуации».

Автор также отмечает, что история последних десятилетий показывает, что все попытки реформ в Турции проваливались: «Все указывает на то, что Турцию вообще невозможно реформировать». Сапах-Гулян заключает: «Пусть Турция живет; но и нам нужно жить дальше. Когда ни старый, ни новый доминирующий элемент в этой стране не дает нам даже минимальных условий для существования и противодействует реализации проекта 11 мая, мы не в состоянии повернуть историю вспять и с нашими весьма ограниченными силами совершить то, что сами европейские державы не смогли совершить на протяжении веков»[158].

В октябре 1906 г., когда эти переговоры были завершены, Мурад предложил созвать съезд армянских революционеров, но эта инициатива окончилась ничем[159].

В декабре 1906 г. Сапах-Гулян вернулся к вопросу о совместных действиях с младотурками, но сохранял свой скептицизм перед лицом этих «радикальных националистов», которые ни на дюйм не хотели уступать, и задался вопросом, «есть ли армянам смысл рассчитывать на выживание в условиях системных реформ»[160]. Столь же скептичен Сапах-Гулян относительно конституции Мидхата, которую он подверг довольно подробному анализу, подчеркнув, что «она не принесет ничего конституционного, даже если она реализует конституционные принципы». Он уточнял, что попытка младотурок привлечь армян к борьбе за восстановление этой конституции была направлена на то, чтобы похоронить армянский вопрос: конституция «только подтверждает, легализует и популяризирует неограниченную теократическую, деспотическую и тираническую власть правительства». Лидер партии Гнчак подчеркивает в этой связи, что такие статьи конституции, как 3, 4, 7, 11, 27 и 87-я, которые провозглашают политическую и религиозную власть султана, носят исключительно теократический характер, что статья 5, которая освобождает верховного правителя от какой бы то ни было ответственности за свои действия, дает ему также полномочия назначать и увольнять министров. Сапах-Гулян считал, что единственное существенное нововведение этой конституции — признание свобод личности, которые ранее отрицались, и того факта, что власть принадлежит народу, а «не органу, созданному Божиим промыслом»[161].

Событие, которое оставило самый глубокий след на времени 1905–1906 годов, — это покушение боевиков АРФ на султана Абдул-Гамида, которое было предпринято 22 июля 1905 г. в 12 часов 30 минут на площади перед мечетью Гамидие и привело к потере 78 человек убитыми и ранеными[162]. Можно даже сказать, что операция стала поворотным моментом в эволюции антигамидовской оппозиции, потому что она показала, что хорошо организованная группа, даже состоящая из «населения субъекта», способна посягнуть на жизнь султана. В архивах операции «Vichab» («Дракон»), исполнение которой было возложено на Отдел показательных операций («МагпгмпТsoutsagan Marmin») АРФ, можно найти рассказ о материально-технических сложностях, которые пришлось преодолеть боевикам АРФ. Например, летом 1904 г. на встрече в Пирее боевики обнаружили, что невозможно проникнуть в город под армянскими фамилиями, так как таким приезжим сразу «садилась на хвост» тайная полиция. Диверсанты также отмечали, что султан очень редко покидал свой дворец Йылдыз. Он только дважды в год выезжал в Долма Бахче на празднование Байрама и получение почестей от различных государственных органов; при этом его сопровождали тысячи вооруженных людей[163]. Из отчета об операции мы узнаём, что террористам, наконец, удалось попасть в Стамбул под видом супружеских пар, которые на Востоке вызывают меньше подозрений, чем холостяки[164]. Документ содержит подробное описание тех способов, которые использовались для доставки взрывчатки в столицу империи[165]. Далее рассказывается о том, что все дома вокруг площади перед мечетью Гамидие были снесены, так что нельзя было подойти ближе чем на полмили от места, поэтому рассматривалось несколько вариантов террористической атаки: залп с крыши с расстояния в полмили; начинка автомобиля взрывчатым веществом (мелинитом) или заброс гранат из павильона, предусмотренного для иностранных гостей[166].

Однако самое показательное из всего этого — реакция младотурок на покушение. Многие члены оппозиции, несмотря на свою ненависть к султану, были потрясены тем, что армяне влезли в то, что ранее считалось их исключительно «семейным делом»[167]. Кязим Карабекир заявил в этой связи, что турки «посчитали бы убийство падишаха армянами или другими нетурецкими элементами как акт, достойный порицания»[168]. Другими словами, в глазах младотурок попытка «иностранцев» решить турецкий «семейный вопрос» была недопустимой[169]. Или, если кому-то нравится другая формулировка, мысль о том, что другие едва не преуспели в том, что младотурки сами не могли или не хотели совершить в течение длительного времени, казалась им недопустимой.

Преобразование Комитета «Единение и прогресс» и его слияние с Османской организацией свободы: поворотный момент

Если действия Бахаеддина Шакира по объединению османской оппозиции не дали ожидаемых результатов, то реорганизация КЕП оказалась успешной. Особенно успешной было взятие движением на вооружение революционной практики, которая ранее была вотчиной только нетурецкой оппозиции, и «тайное объединение всех единомышленников под единым знаменем». Извлекая уроки из прошлых неудач, КЕП разработал свой новый устав, включая внутренние правила, имевшие решающее значение. Как отмечал Ханиоглу, в тот момент КЕП больше интересовал порядок, чем идеология[170].

Новый устав предусматривал назначение директора и формирование четырех самостоятельных подразделений внутри центрального комитета, каждый из которых имел право работать самостоятельно и скреплять результаты своих переговоров печатью ЦК. Первый отдел, возглавляемый Ахмедом Ризой, отвечал за издание французского приложения к «Мешверету» и взаимоотношения с иностранными группами; второй во главе с Сами Пашазаде Сезай-беем отвечал за издание «Шура-уи Уммет». Третий отдел, руководимый д-ром Назимом, отвечал за финансы, а четвертый — под совместным руководством д-ра Шакира и Назима — отвечал за сотрудничество и связь со всеми отделениями партии, то есть за внутренние дела партии. В центральный комитет также входили два молодых офицера, порвавших со Стамбулом, — лейтенанты Сейид Кенан и Мехмед Фазли, а также два впавших в немилость принца — Мехмед Саид Халим и Мехмед Али Халим. Следует также отметить, что в 1907 г., когда ЦК решил печатать «Шура-уи Уммет» в Париже, а не в Каире, д-р Шакир стал фактическим его главным редактором. Таким образом, он занимался эффективным управлением всем партийным аппаратом, в чем ему всегда помогал Назим[171].

На тот момент у КЕП не было ни одного отделения, достойного этого названия, если не считать каирского, которое и по офису, и по членству воплощал в себе Ахмед Саиб. Один из экспертов отмечал, что при приведении в порядок раздробленной и слабо организованной сети младотурок КЕП черпал вдохновение из организации АРФ — революционной федерации отделений, объединенных в прочную сеть[172].

Если и был прогресс в этой области, то следует подчеркнуть, что он наблюдался на Балканах, среди мусульманского населения, и особенно среди многих османских офицеров, которые контролировали или пытались контролировать этот взрывоопасный регион, который постоянно терзали вооруженные банды.

Создание 18 сентября 1906 г. в Салониках «Osmanlı Hürriyet Perverân Cemiyeti» («Османского общества свободы»/ООС) было как раз результатом объединения этих молодых офицеров, которые служили на Балканах, с «ветеранами» КЕП[173]. В небольшую группу основателей ООС входили Мехмед Талаат[174], Мидхат Шукрю [Бледа][175], Мустафа Рахми [Эвранос][176], лейтенант Исмаил Джанполат[177], майор Бурсали Мехмед Тахир[178], лейтенант Омер Наджи[179], Исмаил Хакки[180], майор Наки-бей [Юджекок], капитан Эдиб Сервет [Тор], капитан Кязим Нами [Дуру] и лейтенант Хакки Баха [Парс]. В состав первого «Высшего совета» вошли Мехмед Талаат, Мустафа Рахми и Исмаил Джанболат, что подтверждает разделение обязанностей между гражданскими и военными лидерами и радикализацию движения, устав которого не допускает членства немусульман и дёнме[181] в комитете. Некоторые из основателей были членами самых первых ячеек КЕП и сохранили связи с Парижем: так, Мидхат Шукрю все еще поддерживал контакты с д-ром Назимом, а Мехмед Талаат — с Ахмедом Ризой[182]. Но только после приезда в Париж и вступления в КЕП лейтенанта Омера Наджи (в мае 1907 г.) и капитана Хурсева Сами [Кизилдогана][183] в августе 1907 г.) сближение «парижан» и «салоникийцев» заметно ускорилось. После того как Талаат предложил д-ру Назиму объединить обе организации, последний, сам родом из Салоник, перебрался на Балканы[184]. После нескольких недель обсуждения д-р Назим вернул — 27 сентября 1907 г. — план объединения в ЦК КЕП. Париж единогласно одобрил его 16 октября того же года. С этого момента КЕП был представлен местным ЦК, который базировался в Салониках, и внешним ЦК, который находился в Париже[185]. Таким образом, в периоде 1908 по 1918 год члены ЦК КЕП происходили в основном из двух организаций, которые тогда объединились: корни д-ров Шакира, Назима, А. Ризы и У. Наджи были в парижском КЕП, а М. Талаата и М. Шукрю — в салоникийской ООС.

Не вызывает сомнения, что Шакир и Назим играли одинаково важную роль в процессе объединения и что первый проводил реорганизацию новой партии твердой рукой. Жалуясь на то, что местный ЦК упустил слишком много шансов из-за неосторожности, Шакир предложил, чтобы он принял на вооружение подпольные методы немусульманских комитетов, в особенности программу и устав Армянской революционной федерации (АРФ), которые использовались при разработке принципов внутренней деятельности объединенного КЕП[186].

Среди нововведений, вдохновленных примером Дашнакцутюна, было создание местных групп добровольцев — фидайи, готовых пожертвовать собой ради общей идеи. Только местные исполнительные комитеты знали личности этих бойцов, задача которых состояла в проведении «специальных операций». Церемония приема новых членов комитетов также была смоделирована по примеру армянских революционеров: новые члены давали клятву верности делу партии, держа в одной руке Коран, а в другой — револьвер или кинжал. Также у армянских боевиков был позаимствован принцип сохранения имен членов ЦК и местоположения штабов партии в тайне[187].

Самые глубокие перемены, которые в то время пережил КЕП, касались растущего влияния молодых офицеров в этом комитете. Эти перемены, скорее всего, были инициированы двумя врачами — членами ЦК, которые были убеждены в необходимости привлечения «молодых офицеров, готовых принести себя в жертву», в отличие от пашей и беев. Именно тогда и поэтому в официальном органе партии начал преобладать милитаристский курс, сделавший офицеров «поводырями нации» «светом в глазах нашего общества», потому что «армия — единственный орган, способный совершить революцию»[188]. Этот выбор дал возможность КЕП создать нерегулярные боевые группы, устроенные по примеру болгарских, македонских и греческих банд, наводнивших в то время Балканы, и готовых на вооруженные рейды и политические убийства. В этом был и ответ младотурок на вызов, брошенный им немусульманами, и средство финансирования партии, вроде той практики, которую применяли армянские комитеты[189]. Следующим логическим шагом в отношении этих банд, которыми командовали молодые офицеры — члены партии — стало рекрутирование в них преступников и дезертиров, которые и без того уже стали разбойниками с большой дороги. Майоры Энвер (позже военный министр) и Эйюб Сабри [Акгол] первыми начали нанимать уголовников в Македонии в начале 1908 г.[190]. Нет сомнений в том, что мы можем рассматривать эти ранние опыты как начало Специальной организации, которая станет вооруженным крылом ЦК КЕП во время Первой мировой войны. Правда, тогда речь будет идти не о рейдах, а о систематическом истреблении гражданского населения[191].

Среди многих офицеров, которые вступили в ОСС осенью 1906 г., были Ахмед Джемаль[192] и Халил [Кут][193], дядя майора Энвера, который сам вступил в ООС 9 октября 1906 г. и основал отделение партии в городе Монастир[194] (в Тунисе). Объединение с ООС, в котором Назим играл ведущую роль, позволило КЕП пустить глубокие корни в османских Балканах, но, безусловно, это была только начальная фаза плана, разработанного двумя лидерами КЕП. В декабре 1907 г. д-р Назим снова тайно побывал в Смирне, на этот раз — для создания там организации младотурок. Он обратился за помощью к местным сетям АРФ, хорошо зарекомендовавшим себя в этом портовом городе[195]. Несколькими месяцами ранее, в мае 1907 г., Шакир, со своей стороны, по поддельному паспорту совершил поездку в Стамбул, чтобы реорганизовать там местное отделение КЕП[196]. Используя свои хорошие отношения с Дираном Келекяном, своим доверенным человеком в Каире, он встретился со стамбульскими армянами, которые согласились помочь ему в создании местного комитета. Д. Келекян и Б. Шакир также обсудили план убийства султана на средства, которые первый получил от Джелаледцин Ахмед-паши — бывший начальник разведки все еще проживал в Каире — и принца Юсуфа Изеддина[197]. Однако эти усилия не привели к желаемым результатам, и, в конечном счете, только сети ООС смогли объединить все группы, действовавшие в столице, под руководством Силистрели Хаджи Пашазаде Ибрахим Хамди: всего в них было около 70 членов, включая достаточное количество офицеров, таких как Кязим [Карабекир][198]. Кроме того, на обратном пути в Париж в июне 1907 г. Б. Шакир встретился в Бухаресте с известным Ибрагимом Темо, исторической фигурой КЕП, и сумел убедить его организовать отделения в Румынии и среди албанцев. Этот исторический лидер сумел заручиться поддержкой КЕП со стороны албанской мусульманской знати[199].

Также показательной в плане амбиций КЕП была поездка Омера Наджи в ноябре 1907 г. в Восточную Анатолию с целью учредить там местные отделения партии[200]. Однако в этих консервативных племенных районах не было таких благоприятных условий, как на Балканах. Только армянские комитеты могли там выжить.

Четвертый конгресс АРФ: Вена, 22 февраля — 4 мая 1907 г.

Когда 22 февраля 1907 г. в Вене, в помещении Социалистической партии Австрии, открылся четвертый генеральный конгресс Армянской революционной федерации (АРФ)[201], оппозиция младотурок находилась, как мы только что увидели, в состоянии глубоких трансформаций. Это же касается и самой АРФ Дашнакцутюн, которая воспользовалась конгрессом для подведения итогов своих прошлых действий на местах и оценки эволюции движения младотурок. Делегаты конгресса — двадцать четыре представителя местных комитетов и восточного и западного бюро партии[202] — были интеллигентами и боевиками, проявившими свою активность на практическом уровне. Они провели более сотни заседаний, в ходе которых многие вопросы были глубоко исследованы, в том числе и вопрос сотрудничества с османской оппозицией.

Хотя АРФ была демократической организацией по своей внутренней деятельности, ей мешало то, что в ней сосуществовали социалисты, анархисты и националисты — все со своими очень разными методами деятельности. Во-вторых, ей управляла «волюнтаристская традиционная олигархия»[203]. Партией руководили два высших органа — западное бюро, которое руководило комитетами в Европе и теми комитетами в Османской империи, что действовали к западу от линии, проходившей с севера на юг от Кирасуна через Харпут до Диарбекира, и восточное бюро, которое руководило комитетами в регионах к востоку от этой линии, а также комитетами в России (из такого разделения видно, что АРФ рассматривала армянскую политическую реальность как единство). Эти два органа избирались конгрессом, который созывался, как правило, каждые четыре года. Только конгресс был уполномочен определять и принимать программу и бюджет партии. То есть АРФ действовала по достаточно жесткой структуре, хотя региональные комитеты пользовались значительной автономией действий. Таким образом, когда младотурки в изгнании хотели связаться с Дашнакцутюн, то они обращались в ее исторический штаб в Женеве, где офисы печатного органа «Дрошак» располагались с самого момента основания партии. Скорее всего, младотурки тогда еще не знали, что в Женеве также располагалось западное бюро партии.

Сразу же после завершения своей работы четвертый общий конгресс опубликовал декларацию о принципах: «Для того чтобы преодолеть беспочвенное непонимание, распространенное среди турок, конгресс считает необходимым заявить, что Федерация Дашнакцутюн никогда не имела и не имеет никаких сепаратистских тенденций в Турции. Наоборот, ее целью всегда было полное равноправие составляющих страну наций и, в соответствии с принципом широкой местной децентрализации, создание автономного управления в шести армянских вилайетах. Это не ущемляет права никаких других наций»[204].

Эта исповедь веры, которая твердо отвергала повторяющиеся обвинения в сепаратизме, которые адресовались АРФ «турками» и касались как армян в целом, так и партии в частности, утвердила основные выводы конгресса. Она подтвердила принцип, который неоднократно оспаривался в ходе дискуссий на конгрессе. Тем не менее протоколы конгресса показывают, что главной заботой партии являлось тяжелое экономическое и социальное положение армянских провинций и постоянное отсутствие безопасности для местного населения. Первым делегатом, затронувшим эту тему, был Вана Ишхан, который представлял Лернабар (Рштуник/Мокс) и обрисовал мрачную картину. Он подчеркнул, для начала, что ситуация ухудшилась после резни 1895–1896 гг. С того времени курды, поощряемые правительством, усилили свое влияние; и в самом сложном положении оказались горные районы, которые живут почти исключительно скотоводством. Голод стал хроническим, потому что жители не имеют права — после введения ограничения свободы передвижения — искать работу в других регионах Турции. В заключение Ишхан поднял земельный вопрос, который он охарактеризовал как жизненно важный. Делегат заявил, что проблема нехватки сельскохозяйственных земель осложнялась давлением со стороны горных курдских племен, которые нападали и грабили как армян, так и оседлых курдов. Ишхан отметил, что в равнинных районах Васпуракана 70 % земли принадлежит сельским общинам и 20 % — индивидуальным землевладельцам и фермерам, в то время как в регионах Кьяваш, Хизан и Спаргерд, где проживает много курдов, армянские крестьяне вынуждены платить дань курдским вождям. В районах Шатах, Айоц Цор и Тимар крестьяне живут в крайней нищете и отвергают требования курдских племенных вождей[205].

Таким образом, земельный вопрос был, по крайней мере частично, связан с характером отношений между курдами и армянами. По мнению Ишхана, с оседлыми курдами, с которыми армяне работали каждый день бок о бок, проблем не было, но кочевые племена постоянно тревожили своих оседлых соплеменников, особенно там, где последние не сумели организовать самооборону[206]. Выступление Андраника, в котором он рассказал о ситуации в области Муш-Сассун, которую он представлял на конгрессе, подтвердило, что отношения с курдами были основаны исключительно на балансе сил: бывшие друзья армян обернулись врагами, как только приказ центра развязал им руки и позволил действовать безнаказанно[207].

Седьмая глава доклада западного бюро, с которым выступил Акнуни[208], представляет для нас особый интерес, так как она была посвящена отношениям партии с другими организациями, ведущими борьбу с гамидовским режимом. Предыдущий конгресс возложил на Акнуни ответственность за эту работу[209]. Ряд выступавших отмечали отношения с движением младотурок. Арам-Ашот (Саркис Минасян)[210], делегат от балканского комитета, напомнил об антагонизме между КЕП, который он описал как «исключительно националистический и конституционалистский», и либеральным движением принца Сабахеддина, которое «приняло принцип определенной децентрализации». Далее он сказал, что КЕП решительно выступает против политики либералов, потому что он «видит в ней зерна будущего раздела Турции». Арам-Ашот отметил, что в конце 1902 г. была создана редакционная коллегия в составе турок, армян, албанцев и македонцев для издания «Османской федерации», но турки прекратили свое участие после первых одного-двух выпусков. Вместе с тем он считал, что необходимо сотрудничать и даже взять на себя инициативу по сплочению оппозиции. «Сохраняя свою самобытность на своей родной земле — что жизненно важно для нас, — разные нации будут также обеспечивать территориальную целостность Османской империи»[211]. Арам [Манукян], делегат из Вана, подошел к тому же вопросу с другой точки зрения, противопоставив младотурок в изгнании тем «активистам, которые живут среди турецких масс»: «У меня нет большой веры в младотурок, которые нашли убежище в Европе: это, большей частью, дворцовые революционеры, главное для которых, в той или иной степени, династические интересы. Если мы начнем действовать вместе с ними, то мы столкнемся с множеством сложностей. В любом случае, желательно начинать с активистами, которые живут в стране среди турецких масс. Должен сказать, что эти движения не имеют никакой связи с младотурками за рубежом. И действительно, мы распространяем газеты и литературу младотурок внутри страны. Я предлагаю сформировать — вместе с турками в Турции — совместные комитеты, в которых наши силы будут объединены. Они будут заниматься, в частности, вопросами, общими для всех национальностей, такими как пропаганда, политический терроризм, акции протеста объединенных сил, бойкоты и т. д.»[212].

Такой подход, который отражает тенденции, наблюдавшиеся среди низовых активистов, занимавшихся практической работой, встретил возражения со стороны Рубена Зардаряна, делегата от балканского комитета. Он скептически высказался относительно стремления «турецких масс» в ближайшем будущем совершить революцию. Он также подтвердил, что у партии никогда не было сепаратистских целей, — наоборот она всегда стремилась оставаться в османской среде[213]. Однако Аветис Агаронян, делегат от комитета из Карса, указал на то, что младотурки не так воспринимают АРФ: «Младотурки выделяют сепаратистские тенденции в нашей деятельности потому, что мы стремимся к введению специального административного режима для шести вилайетов, населенных армянами… Этого уже само по себе достаточно, чтобы убедить младотурок в том, что мы не так и далеки от сепаратистских устремлений, в то время как их цель — сохранение территориальной целостности Турции. На парижском конгрессе (в 1902 г.), в котором я лично участвовал[214], Риза обратился к нам и сказал: «Вы — османы». Что касается Сабахеддина, который хотел «сотрудничать с армянскими революционерами любой ценой», то он отметил, что то, что мы требовали для шести вилайетов, нужно требовать и для всех остальных»[215].

На 99-м заседании конгресса, состоявшемся 23 апреля, дебаты вновь закрутились вокруг двух выступлений на тему «солидарность среди оппозиционных групп в Турции». Первое принадлежит Ростому (Степану Зоряну) — исторической фигуре в партии[216], который напомнил, что партия доказала не раз, что у нее нет «сепаратистских тенденций», на что «однозначно» указывают решения конгресса 1904 г. Он добавил, что поддерживает политику солидарности с оппозицией, но отметил, что партия прилагает большие усилия в этом направлении, однако без ощутимых результатов. Он высказался еще более категорично по вопросу создания «совместных комитетов с турками и курдами, потому что последними руководят класс богатых и беки»[217]. Что касается Зардаряна то он решительно возражал против создания совместных комитетов на местах, «потому что турецкие массы недостаточно образованны, и, более того, такое сотрудничество может привести к новой массовой резне». Мы видим, что социалистическая чувствительность некоторых членов партии четко проявляется в их склонности организовать общую борьбу с режимом султана, однако столь же очевидно и понимание ими той пропасти между идеалами и социальными реалиями.

Защищая свое стремление к единству действий со всей остальной османской оппозицией, Арам [Манукян] сделал интересное замечание относительно того протестного движения, которое развилось в Малой Азии за последние два года: «Это факт, — заявил он, — что все движения с политической окраской, которые появились в Турции, возглавляются нами. Возможно, многие наши товарищи не знают об этом». Это общее замечание следует принимать с осторожностью. Любовь к секретности и очевидное желание его автора убедить своих товарищей в верности своей позиции, возможно, вынудили его приписать все акты политического «неповиновения», имевшие место в Турции, заслугам АРФ, даже если было ясно, что у некоторых из них не было никакой «политической окраски» и в них не было никакой заслуги АРФ. Делая вывод из этой своей логики, Арам утверждал, что АРФ должна оправдать ожидания оппозиции и объединить с ней свои усилия[218].

Мурад Себастаци[219], делегат от Лернабара, посчитал заявления некоторых своих товарищей слишком оптимистичными. Он сказал, что не разделяет их чувств (имея в виду, конечно, замечание Арама) и сильно сомневается в «революционном характере тех движений, которые возникают среди турок»[220]. Аршак Врамян, которого пригласили участвовать в конгрессе в качестве независимого делегата, занял аналогичную позицию. Он предложил действовать осторожно и ограничиться финансовыми вкладами в оппозиционные движения, которые пускают ростки в провинциях империи, не выступая там открыто[221]. А. Агаронян вернулся к обвинениям в сепаратизме и переориентировал дебаты на взаимоотношения АРФ с младотурками в изгнании: «Да, нас считают сепаратистами. Турки предлагают, чтобы мы поддержали проект Сабахеддина. Если мы откажемся, нас заклеймят как сепаратистов»[222]. А. Врамян[223] отреагировал на это так:

«Никто не думает об отделении от Турции. Это было бы глупостью, и не потому, что мы не способны этого добиться, а потому, что паши социальные и экономические интересы требуют, чтобы мы оставались частью этой страны. Турки не понимают характера той федерации, которую мы требуем, — они воспринимают это как сепаратизм. Поэтому чрезвычайно важно убедить турок и объяснить им, что это единственный способ сохранить территориальную целостность Турции. Альтернатива — разделение страны на части».

Минасян добавил: «Даже младотурки не в состоянии ухватить нашу концепцию солидарности, так чего же ожидать от необразованного турецкого населения? Турок все еще ведет их религиозное мышление. И если Турция пойдет войной на любое христианское государство, то турки сразу же обратят эту войну против армян»[224].

После этого дебаты были закрыты, и предложение Арама Манукяна о совместных действиях с оппозицией было принято. Таким образом, АРФ согласилась пойти на уступки в отношении тех реформ, которые предлагались для восточных провинций, чтобы прекратить обвинения партии в сепаратизме[225]. Статья, опубликованная в официальном органе АРФ — журнале «Дрошак» — вскоре после окончания конгресса, кажется, доказывает, что лидеры АРФ приняли во внимание те перемены, которые происходили в движении младотурок, в частности, под влиянием д-ра Бахаеддина Шакира. Они не постеснялись заявить: «Мы не забыли тех позиций, которые занимали лидеры «турецких либеральных партий», когда армянское движение было в младенчестве. В то время как мы аплодируем всем их декларациям о враждебности режиму султана, они постоянно раздражают и разочаровывают нас. Некто Мурад-бей, человек образованный и прагматичный, который считается единственным лидером младотурок, заявил в один прекрасный день, от имени своей партии в Европе, в брошюре, вышедшей на французском языке, что армянские революционеры — это вульгарные бандиты или уголовники, действия которых неизбежно направлены против мусульманских народов и целью которых является их уничтожение. Что касается верных последователей Мурад-бея — Ризы-бея, Оттомануса [Пьера Анмегяна] и т. д., — то они изображают армянских революционеров в Европе в качестве наемников правительства России… Теперь, однако, ситуация поменялась… Кажется, что вступает в жизнь новое поколение, отказавшееся от бездействия, поколение, которое довольно сильно отличается от своих предшественников, которые еще вчера под ярким и захватывающим названием «младотурки» тратили свои дни на то, чтобы бомбардировать окружающих бумагами, содержащими наивные призывы и просьбы, обращенные к Европе. [Молодое поколение] черпает вдохновение в новых лозунгах; кажется, они опираются на благородный принцип самостоятельности. Будем надеяться, что мы не ошиблись в своих предположениях; будем надеяться, что судьба, наконец, улыбнулась нашим несчастным народам и всей нашей обескровленной стране, которая давно нуждается в совместных культурных действиях. Давайте изгоним из наших сердец последние остатки предубеждения; протянем руки с любовью к нашим соседям, которые пробуждаются из спячки»[226].

Это официальное заявление, скорее всего, стало прямым следствием переговоров, которые начались за несколько месяцев до того с новыми лидерами КЕП. Оно стало посланием доброй воли.