Герцогиня Пять Мешков

Глава тридцать третья

Бертран проснулся в самом отличном расположении духа. Он был не прочь повторить эту ночь, и вознамерился сделать это прямо сейчас, но вместо жены лежала смятая подушка.

Внутри у герцога что–то похолодело, когда он посмотрел на приоткрытую дверь, ведущую из комнаты. Потом до него донеслись голоса. Герцог прислушался. Он смутно понимал, о чем говорили. Потом стало понятно, что говорили о нем.

Он приоткрыл дверь на балкон, и голоса стали отчетливей.

— Хороший герцог… — рыдал мужской голос. — Такой прямо светлый человечек… Хоть он мне и глаз выколол, но глаза у него в этот момент были добрые–добрые.

— Ыыыы, — донеслось нестройным хором.

— Да, чудесный герцог. Проницательный. Служить ему — одно … простите, — кто–то высморкался и женским голосом продолжил. — Одно удовольствие. Мужа моего в пропасть скинул. Но я же потом нового себе нашла. Получше. Вон как чувствовал, что Джон Большая Нога мне не пара!

— А когда меня над пропастью держал за горло, — захлебывался рыданиями кто–то из слуг. — Так держал так бережно. Я‑то сразу понял, что бросать не будет. А я обделался только ради приличия.

Бертран не понимал, что происходит. Крестьяне и слуги не шибко его любили. То и дело вспыхивали мятежи, восстания, бунты, которые срочно приходилось гасить, уничтожая зачинщиков. Чтобы другим неповадно было! Он платил много, но при этом много требовал! Так что тут в какой–то мере все было справедливо.

Бертран был всегда уверен, что его ненавидят и бояться, как вдруг плач усилися.

— А помните, как он мятеж подавлял? — заревел кто–то в голос. — Троих в пропасть скинул! А мог бы и всех, без разбору!

— Да–а–а, — горестно подтвердили остальные плакальщики.

— Я вон на старых ногах к нему каждый день поднимался, спешил, — послышался севший голос Гиоса. — И ругал иногда, но любя! Как вспомню, так слезы на глазах наворачиваются. Однажды я сказал ему, что он слишком жесток. А он мне что? Он говорит: «И ты старик туда же хочешь?». А сам с такой добротой и любовью посмотрел…

— А какой справедливый наш герцог! Помните, когда восстание было пять лет назад? — вспомнил кто–то, трубно сморкаясь. — Он тогда разделил восставших на две половины. И заставил сильную половину лишить девственности слабую. А потом наоборот. Зато я судьбу свою встретил! До сих пор вместе живем! Мужикам в тот день тяжко пришлось. Ну еще бы, бабы на восстание не пошли! Ни одна!

Бертран недоумевал, а что его так резко все начали любить?

Поэтому он осторожно слетел с башни, видя, как все слуги собрались возле колодца и ревут.

— А какой щедрый, — заныла кухарка, утирая слезы фартуком. — Подзатыльники щедро по всем размазывал…

И тут один из слуг обернулся, глядя на Бертрана красными от слез глазами.

— Герцог? — спросил он так громко, что остальные слуги тоже начали оборачиваться. — Герцог!!!

Словно маленькие дети, они бросились к нему обниматься и плакать. Расстерянный Бертран стоял посреди двора, а кто–то из слуг бежал в сторону ворот.

— Герцог жив! — кричал он, а в голосе было столько звонкой и непередаваемой радости, что бровь Бертрана полезла наверх.

К нему прижимался стары Гиос, кухарка, конюх, коридорный, горничные, доярки, кучер, а с поля с радостными криками бежала целая орда крестьян.

«Дубина народной любви» чуть не повалился герцога на землю. «Ты обнял герцога, дай другим! Ты что ли один его любишь!», — слышались возмущенные голоса. А Бертран машинально хлопал каждого по плечу, видя заплаканные, но счастливые глаза.

— Если восстание вдруг устроим, то это любя! — кричали ему. — Ну походим, побухтим! Поорем! Погундявим! Сожжем стог. Только не долго, завтра рано в вставать на работу, — захлебывались крестьяне, прильнув к герцогу.

— Она сказала, что вы отмучились, — послышался дребезжащий голос Гиоса.

— Прекратите! — очнулся герцог, которому уже надоела народная любовь.. Он раздавал тумаки, пинки и подзатыльники особо любвеобильным, которые лезли к нему отовсюду. А они радостные хвастались синяками и смотрели на Бертрана с непередаваемой любовью! «Меня он больше любит! Гляди, какой синячище поставил?».

— А где герцогиня? — спросил Бертран.

При упоминании герцогини, все побледнели.

— Она что–то собиралась мыть, — произнес Гиос и тут же умолк. Всем стало страшно.