Жестокая свадьба

Глава 37

Данка была уверена, что Аверин воспротивится, но тот на удивление отреагировал спокойно. Лишь распорядился подождать, когда Шамиля переведут из реанимации в палату. Данка заметила, что он вообще любит покомандовать, беда была в том, что Олей командовать мог только их отец, и то под ее настроение.

Он сам отвез их в больницу в Олино дежурство. Костя больше не ночевал у них, в тот вечер поиграл с детьми и ушел, подчеркнуто вежливо попрощавшись с Ольгой. Сегодня прибыл с утра безупречный, как всегда, и Данке стало безумно жаль сестру. Перешибить такого даже той было не под силу.

Ольга их встретила и провела в отделение. Палата охранялась, Аверин странно хмыкнул.

— Дежавю, — объяснил он Данке, — я тоже здесь лежал после ранения. И меня тоже охраняли.

Оля никак не отреагировала, и он умолк. Данка присела перед детьми и взяла их за руки.

— Я хочу, чтобы вы познакомились с одним человеком. Его зовут Шамиль Гурамович, он попал в аварию, его лечит наша Оля. Он будет очень рад вас видеть.

Дети словно чувствовали момент. Никитка взял сестренку за руку — он так всегда делал перед ответственным мероприятием, а Настена обернулась на Аверина. Наверное, брат казался ей не слишком надежной защитой.

— Пойдем, — Данка поднялась с корточек, сделала глубокий вдох и вошла в открытую дверь палаты.

Шамиль был уже не таким бледным как на видео, Ольга стояла возле кровати.

— Я очень благодарен тебе, Оля, я… — сказал Шамиль и осекся, увидев входящих детей, а следом и Данку. Наверное, она не слишком изменилась.

Руки вцепились в простыню, он попытался привстать, но Ольга мягко придержала за плечо.

— Лежите, Шамиль Гурамович, они сами подойдут.

Данка подвела детей к кровати и сказала севшим голосом:

— Это Никита и Настя. Я подумала, вы будете рады знать, что они есть. И пока пусть будет так.

Она надеялась, что Шамиль правильно поймет, и он понял. Впился глазами в Данку, потом в детей, потом снова в нее. Но молчал. А потом протянул руку к внукам, и Дана увидела, как она дрожит.

— Тебя зовут Никита? Какое красивое имя! Настенька, подойди ближе, маленькая, подойди…

Он жадно вглядывался в их лица, будто хотел отпечатать в памяти. Настя сделала шаг вперед и спросила:

— А почему вы плачете? Вам больно? Тетя Оля плохо сделала операцию?

Шамиль закряхтел, тыльной стороной ладони вытирая слезы.

— Что ты, малышка, нет, мне не больно. Твоя тетя очень хорошо меня лечит, это я от счастья. Я так счастлив вас видеть обоих. И вашу маму тоже, — он посмотрел на Дану, но она отрицательно покачала головой. Не сейчас и не при детях.

— Вам пора, — сказала Ольга, — Шамилю Гурамовичу надо сделать укол.

— Укол — это больно, — сморщил нос Никитка и посмотрел на Данку. — Мам, можно я отдам свою конфету?

— Можно, сынок.

Никита достал из рюкзачка большую витиеватую карамель в прозрачной обертке и протянул Шамилю.

— Возьмите. И не плачьте. Мама говорит, что мужчина не должен плакать при всех.

— Спасибо, родной, — Шамиль взял мальчика за руку, — твоя мама знает, что говорит. Она стоит десятка мужчин.

Поймав взгляд Даны, Баграев спросил почти беззвучно:

— Он знает?

Данка снова покачала головой, тот бессильно откинулся на подушки.

— Приведи их еще раз. Пожалуйста…

Она не ответила, просипела: «Выздоравливайте», — взяла детей за руки и вывела в коридор. Надо дождаться Олю, а потом можно попросить Аверина их куда-нибудь отвезти. Можно в парк.

— Мама, а почему ты говоришь на него дядя, если он дедушка? — спросил Никита. — Он же старый.

— Он не такой старый, Никита, — начала говорить Дана и осеклась, замерев.

Попятилась, притянув к себе детей. Внутри будто натянулись сотни струн, вибрируя на самых высоких нотах, завывая и лопаясь. Ноги мелко дрожали — да она вся дрожала, все сильнее сжимая детские ладошки.

Потому что прямо напротив нее стоял Даниял.

У каждой боли есть порог, выше которого ее усиление перестает играть существенную роль — это Даниял хорошо усвоил за последние четыре года. А главное, он знал, что когда болит тело, это не идет ни в какое сравнение с тем, когда режется на полоски сердце.

Когда в лохмотья рвется душа. Когда жжет напалмом совесть и чувство вины. Когда разверзается пропасть, в которую невозможно бесконечно падать — можно лишь стоять на краю, пока осознание непоправимости леденит внутренности.

Его давно интересовало — а в чем измеряется боль, у каких единицах измерения? И во сколько раз боль от физических повреждений меньше боли невидимой, незримой? Раны от нее не видны, но рубцы, остающиеся в душе, уродуют не меньше.

Болевой порог Дана был преодолен, когда он узнал, что компромат на его Данку был сфабрикован. Все последующие факты сознание в какой-то момент просто перестало принимать — они отлетали как теннисные мячики от ракетки.

И еще Даниял знал, что боль от ран и повреждений и боль при восстановлении имеют не только разную шкалу, но и различную градацию. Предательство семьи не стало для него шоком, его не убило нежелание Ольги говорить о чем-то, что не имело прямого отношения к ранениям отца.

Разве имеет значение, откуда были взяты фото, если первым, кто втоптал в грязь его девочку, был сам Даниял? И если у него будет полная и связная картина происходящего, разве это вернет ему Данку?

И все же он позвонил Рустаму и попросил разрешения поговорить с его женой.

— Мне нужно, чтобы ты рассказала, как твой отец требовал от тебя придать нашему браку законности, Зарема. Только не мне, другому человеку, я дам его номер. Очень важны детали, постарайся вспомнить как можно больше. И лучше это сделать по видеосвязи.

Дан не зря внес такое уточнение, феноменальная способность Аверина считывать информацию с лиц собеседников порой пугала. Да и контакт так установить легче.

— Хорошо, Даниял, — она только успела сказать, как из динамика снова зазвучал голос Рустама:

— Только в моем присутствии, Даниял, я не хочу, чтобы моя жена переволновалась. Сам знаешь, что это нежелательно.

Дан знал. Зарема была беременна вторым ребенком, переживания мужа о ее безопасности были понятны. И он не возражал.

Еще хотелось поговорить с отцом, но следовало подождать, пока его сердце не пришло в норму. По крайней мере, так говорили врачи. Но и это не давало возможности Даниялу получить прощение от своей жены.

Аверин ходил мрачнее тучи, а Дан не мог признаться самому себе — в глубине души он желает, чтобы это расследование длилось вечно, потому что сейчас в его жизни была цель — найти и наказать виновных. А что останется ему потом, когда те будут найдены и наказаны?

К сожалению, он слишком хорошо знал ответ — это пустота и боль. Непроходящая боль и ледяная пропасть, над которой стоять ему до конца своих дней.

…Сигнал вызова ворвался в сознание, выхватил из глубины и выбросил на поверхность. Дан совсем перестал спать ночами, засыпал лишь под утро, не столько даже засыпал, сколько забывался. Вот и сегодня он только-только уснул. И какая же сволочь трезвонит с самого утра? Впрочем, Дан и так знал, кто это, можно было даже не смотреть на экран.

— Баграев, ты что, спишь? Шутишь? Встал-оделся и дуй в больницу. Это срочно. Нет, с отцом твоим все хорошо. Так, ты меньше болтай, Баграев, быстрее чешись…

Даниял был готов через десять минут и даже успел в душ, еще через десять он подъезжал к зданию областной клинической больницы. А еще через три поднимался по широкой больничной лестнице в хирургическое отделение.

Все больницы мира пахнут одинаково — больницами, медикаментами и болью. Дан старался дышать пореже, когда ступил в больничный коридор. Палата, в которой лежал отец, находилась в конце, он шел, и откуда-то появилось чувство тревоги.

Даниял ускорил шаг. Аверин сказал, с отцом все хорошо, значит дело не в нем, а в чем же? Дверь палаты открылась, Дан остановился, чтобы пропустить выходящего. Время обхода, это или доктор или медсестра. Хорошо, можно подробнее узнать о состоянии отца…

Он увидел их будто в замедленной съемке. Сначала встретился глазами с ней — целиком поймал и поместил в кадр — потом взгляд скользнул ниже и выхватил еще две пары глаз — маленьких и блестящих как сапфиры. Синие глаза. Его.

В голове хаотично возник шум, природу которого Дан затруднялся определить — то ли выстрелы, то ли скрежет металлического корпуса о бетон, то ли гул гигантской волны. Почему-то теперь у него не получалось поймать цельную картинку — она все время ускользала.

Отпечатывалась в голове негативами, расползалась на разрозненные обрывки с рваными краями и расплывчатым изображением. Чтобы ухватить, удержать, не дать расплыться за свои пределы, Даниял протянул руку. И окончательно убедился, что перед ним не призрак.

Она испугалась. Его Данка боялась его, она застыла на пороге и инстинктивно прижала к себе детей, словно защищая. От него. Его детей. Теперь скрежетало и проворачивалось в груди, причиняя тупую боль — значит, он не заслужил даже знать о том, что у него есть дети.

Как же ее успокоить, попросить, чтобы не боялась, если язык не слушается, а во рту сухо и горячо? Как уговорить, чтобы не исчезала? Дан протянул обе руки, будто хотел обнять всех троих, шагнул вперед, и сразу между ними вклинились трое, заслоняя от него его семью — двое охранников, а третий… Аверин?

— Вернитесь назад, Даниял Шамилевич, — сказал тот негромко, но Дан уже видел, что это не он. Просто похож, но не он. Этот молодой, и его не хочется убить.

Вмиг в голове сложился пазл — ему тогда не померещилось, они правда были в ресторане. Молодая копия Аверина и его Данка. На руке у «копии» сверкнуло обручальное кольцо, и Дан чуть не задохнулся.

— Муж? — он выстрелил глазами сначала в Данку, потом в этого.

Дана и ее франтоватый защитник синхронно мотнули головами, и его отпустило. Дан смотрел на нее, жадно впиваясь глазами, будто ему ее вернули на некоторое время, чтобы посмотреть, а потом она вновь пропадет на долгие годы.

— Мама, что это за дядя? — раздался тоненький голосок, и Данияла будто пронзили и рассекли пополам.

Девочка, похожая на куколку. Светленькая Настя, дочка Дарьи Михайловны, учительницы английского… Нет. Его дочка. И темноволосый Никита, его сын. Он узнал их сразу, еще тогда, из целой толпы детей выхватил взглядом… Нет. Не взглядом. Сердцем.

— Даниял! — от звука этого голоса сердце на миг перестало биться, а потом заворочалось несмело, чтобы не помешать ему слышать этот голос, пусть и говорила его Данка почти неслышно. — Даниял, не испугай детей…

Снова сердце провернулось, затопило страхом, смешанным с незнакомой, щемящей нежностью. Конечно, это же его дети, он их отец, разве он способен причинить им вред? Дан несколько раз кивнул и ответил, как и она, одними губами:

— Я только посмотрю… Пожалуйста…

Медленно опустился на корточки, чуть наклоняясь вперед — так боль казалась меньше. Ничего не говорил, просто смотрел сквозь забор ног на своих сына и дочь. А на него смотрели две пары его глаз.

— Я тебя помню, — сказал похожий на него сын, — ты дядя Нины, той девочки.

— Да, — в гортани их отца ужасно пекло и царапало, — и я вас помню.

«Теперь я знаю, для чего вы меня позвали».

— Вам пора, — негромко сказала реинкарнация Аверина, и Даниял выпрямился, не отрывая глаз от Данки.

— Еще немного, — снова проговорил одними губами, — я только посмотрю, пожалуйста…

Она стала еще красивее, но все же, что-то в неуловимо изменилось. Ах да — взгляд. Стал твердым, цепким, колючим. А в остальном это была все та же его Дана. Она могла перекрасить волосы, нацепить маску, называться Дарией Михайловной — Даниял все равно ее почувствовал. Вот только расшифровать не смог. И губы сами сказали:

— Я тебя люблю…

— Клим, пойдемте, — Дана, продолжая обнимать за плечи детей, резко направилась к выходу, и тогда Дан понял, что она может уйти навсегда.

Рванулся следом, несмотря на преграду в виде дух шкафов-охранников. Матернулся сквозь зубы, а потом не удержался.

— Дана! — она не обернулась, но остановилась. — Дана. Прошу тебя, давай поговорим.

— Вы не можете с ней говорить, — вместо нее обернулся Клим.

— Ты, что ли запретишь?

— Нет, не я. Мы с Константином Марковичем внимательно изучили ваши традиции и решили частично их соблюсти, Даниял Шамилевич. Так что говорить вы будете со старшим рода.

— С Ольгой?

— Нет не с Ольгой. Старший рода — родственник девушек, — пояснил даже с некоторым сочувствием Клим.

Вот только в сочувствии и сострадании Даниял сейчас нуждался меньше всего. Он посмотрел на удаляющуюся фигурку с двумя малышами и разжал кулаки.

— Ладно, пусть будет со старшим. Я согласен.