Гибель и воскрешение разведчика

Генерал Федин – опытный воин, виски у него засеребрились еще в войне с Финляндией, а после битвы за Ленинград голова вся побелела и даже в небольших усах проступила алюминиевого цвета седина.

Командарм был недоволен полученной задачей: ему да и воинам его армии хотелось участвовать во взятии Берлина. Но приказ есть приказ!

Сопровождаемый штабными офицерами и охраной, Федин на виллисе выехал на рекогносцировку.

Поехал с командующим и член Военного совета генерал-майор Матвеев Григорий Ильич, полный, рыхлый, штатский на вид да и по профессии – был он до войны секретарем горкома партии в небольшом сибирском городе.

Здесь, в тылу, война не ощущалась, курортные и дачные городки пустовали, хозяева отелей и дач ушли с немцами, простые жители прятались в подвалах и погребах, на глаза не показывались. Коттеджи, парки, скверы, освещенные ярким весенним солнышком, блестели свежей, еще маслянистой листвой, будто улыбались, встречая победителей. Птицы весело щебетали, наполняя жизнью кудрявую растительность.

– Хорошо! – сказал с легким вздохом Федин, глядя на эту прелесть.

– Будто и войны здесь не было, – согласился Матвеев, сидевший за спиной генерала на заднем сиденье.

– Я думаю, Григорий Ильич, надо дать участки для дивизий, пусть они разместят подразделения в этой благодати, охраняют побережье и отдыхают. Отоспятся, отмоются, почистятся, поживут, как на курорте.

– Заслужили, – согласился Матвеев. – А как быть с немцами, которые на косе засели?

– Я приказал поставить там мощный заслон – дивизию и танковый полк. Не прорвутся. Активными действиями добивать их не буду. Не хочу губить солдат. Немцы никуда не денутся. Сдадутся. Жрать нечего будет – сами в плен запросятся.

– Но разведчики докладывают: мелкими группками фрицы уплывают к своим.

– Много не уплывут. Да и те, которые выскочат отсюда, все равно в плен попадут после взятия Берлина.

Генерал обратил внимание на очень живописное отдельное имение на берегу моря, в котором в окружении парка виднелась небольшая вилла.

– Заглянем сюда, может быть, и нам для жилья подойдет. Смотри, Григорий Ильич, какая роскошь!

Машины покатили по чистой, ухоженной асфальтовой дороге к видневшейся металлической ограде и кружевным воротам, которые были распахнуты, словно приглашая въехать. У крыльца, украшенного вьющимися цветами, стоял седой, высокий, с прямой спиной, стройный старик. Он снял шляпу и в полупоклоне приветствовал прибывших военных.

– Добро пожаловать! – сказал он по-русски. – Позвольте представиться: я владелец этого пансиона Серафим Николаевич Гриватов.

– Вы русский? – спросил Матвеев.

– Да. Я еще из первой эмиграции. Уехал сюда от революции. Имею небольшую текстильную фабрику в Каунасе. Шью различную одежду. В основном, для отдыхающих – купальники, сарафаны, шорты. Имею неплохой доход. Основал здесь и содержу этот пансион. Здесь со мной тридцать две дамы.

– Дамы?

– Да. В возрасте от четырех до семидесяти лет. Пожилые – тоже эмигрантки. Девушки и дети – слепые. Жертвы войны, они потеряли зрение при бомбежках. Каунас бомбили ваши и наши… – Старик запнулся, поправился: – Простите, ваши и немцы. Мужчин у нас нет, только женщины. Я вас с ними познакомлю. Прошу в дом, ваше превосходительство.

Генералы и офицеры вошли в вестибюль, отделанный полированным деревом. Дальше распахнулась овальная зала с огромными окнами, завешанными белым, как туман, тюлем. От белых стен, белых штор, белой мебели в зале казалось светлее, чем во дворе. Вдоль стен в креслах, а некоторые на колясках, сидели старые, седые женщины, очень похожие друг на друга и на музейные экспонаты. Дальше небольшими группками стояли девушки и дети. Все они, старые и молодые, пристально смотрели на вошедших военных. Генерал Федин, прежде чем разглядеть пансион, увидел их глаза – удивленные, любопытные, испуганные. Понимая их состояние, генерал спокойно и приветливо сказал:

– Здравствуйте! – и, сообразив, что не все его понимают, добавил: – Гутен морген.

Они закивали и ответили каким-то мурлыканьем:

– Морген… морген.

Хозяин медленно пошел вдоль сидящих старушек, стал их представлять:

– Графиня Боборыкина. – Старушка с лицом, как печеное яблоко, кивнула. – Баронесса Зоронсен. – Такой же кивок краснолицей толстухи.

Опрятная, с лицом, сохранившим былую красоту, оказалась супругой генерала Башкирцева.

– Он погиб еще в Первой мировой, – пояснил Гриватов.

Старорежимных оказалось восемь. Все русские. Девушки и девочки были местные, русского языка не понимали. У некоторых на глазах белые повязки. Все одеты в одинаковую, вроде гимназической форму – коричневое платье и белые фартуки. Бледненькие, с милыми личиками, в одинаковой одежде, они, как и старушки, очень похожи друг на друга. Оттого, что не видели собеседников и не понимали их, они казались потусторонними существами, вроде ангелочков. Генерал Матвеев спросил:

– Как же вы, господин Гриватов, содержите столько душ? В военное время с продуктами, наверное, трудновато.

– Да, нелегко. Но у нас свой огород, небольшая парниковая теплица. Выращиваем овощи. Пищу готовим тоже сами. Есть несколько коров. Для ухода за ними нанимаю доярок из местных жительниц. В общем, не бедствуем. Да и запросы у нас не велики, живем скромно.

Генерал Федин повернулся вполоборота к штабным офицерам, не обращаясь к кому-то конкретно, сказал:

– Дайте указание тыловикам отпустить со склада и привезти сюда крупы разные, муки, сахару, масла сливочного, чай для заварки. Молока сгущенного побольше – пожилым дамам понравится.

Для фабриканта Гриватова и именитых старушек это прозвучало весьма неожиданно. Баронесса Зоронсен воскликнула:

– Ваше превосходительство, это так благородно с вашей стороны! Мы думали, вы нас будете убивать.

– Почему вы так думали?

– Ну, вы же большевики. Вы буржуев к стенке ставите.

– Когда это было! В дни Гражданской войны. Тогда и ваши мужья нашего брата, большевиков, на фонарях вешали. Не будем вспоминать. Все это быльем поросло. Русские люди добрые, отходчивые. Теперь у нас один враг – гитлеровские захватчики. Вас я не обижать, а охранять буду. Ну, извините, у нас дела. Всего вам доброго.

В саду командующий подошел к газику, в котором за ним постоянно возили полевую радиостанцию.

– Передайте генералу Торопову, пусть выделит разведроту и разместит ее – укажите по карте, где находится этот пансион. Задача роты – вести наблюдение за побережьем, не допустить высадку развед– и диверсионных групп противника. И еще – охранять пансион от «зеленых братьев», власовцев, полицаев. Да и от наших никого сюда не пускать. Проинструктировать командира разведроты о вежливом, бережном отношении к больным пансиона.

Матвееву пояснил:

– Я приказал именно разведчиков прислать, они народ сообразительный, найдут общий язык с этими несчастным существами.

К генералу Федину подошел майор Гапонов из политотдела и, приложив руку к головному убору, обратился:

– Разрешите доложить, товарищ командующий?

– Слушаю.

– В Каунасе арестовали сержанта, он изнасиловал местную жительницу.

Федин нахмурился, пробормотал:

– Не мог по согласию, дурак…

Майор подтвердил:

– Не мог. Даже руки ей связал.

У командующего глаза сверкнули гневом.

– Мерзавец! Расстрелять!

Майор замялся, пытался смягчить ситуацию:

– Парень всю войну прошел. Имеет награды…

– Тем более, – резко оборвал Федин. – Должен понимать обстоятельства. Есть на сей счет строжайший приказ командующего фронтом. На вечерних поверках во всех ротах зачитывали не раз.

Член Военного совета хмыкнул, то ли хотел поддержать политотдельца, то ли одобрить строгость командующего, но генерал остановил его легким движением руки.

– Это зло надо пресечь сразу. Если разгорится – будет международный скандал и позор. – Майору: – Расстрелять! Не будем терять время, Григорий Ильич, поехали. – И скомандовал: – По машинам!

Вереница газиков двинулась дальше вдоль побережья, сияющего весенним цветением и благоухающего садовым и морским ароматом.