Гнев чиновника

ГНЕВ ЧИНОВНИКА

Все было как в библейском тексте.

Город сам запретил свадьбы. Город попросил молодых повременить с браками.

И жители не могли понять, почему город решил так. Люди считали, что это очередная прихоть кого-то из управы.

Истина же оставалась тайной. Горсовет хотя и запретил свадьбы, но не ведал, кому это понадобилось.

Правой рукой горсовет подписал постановление, а левой чесал башку, не понимая, что к чему.

Разговоров было много. Чего только не говорили! Молодые полагали, что все это выдумка стариков: они-то уже имеют семьи, и до нас им дела нет. Они ничего не потеряют и страдать не будут, если мы останемся холостыми и незамужними. Другие утверждали, что, несомненно, есть толк в запрете современных скоропалительных браков, которые исчерпали себя и уже совсем никакие не браки. Были мнения, что все это продиктовано заботой о будущем. Как накапливают ягнятину к Первому мая, так и в этом деле имеет смысл подсобрать все необходимое: квартиру, мебель, а то гляди и машину. Тогда и семья будет, как семья. Совсем как в Восточной Германии. Ведь товарищ председатель уже побывал там. Может, вдохновленный увиденным, он и подумал: а чем мы хуже? Надо только принять решение. Вот и приняли…

Однако все было не так.

Сам председатель в тесном и не очень тесном кругу не раз ругал это решение. Он был против. Но как же так? Неужели, когда он голосовал за него, его правая рука не ведала, что творит левая?

Эммануил Майнолов, заведующий загсом, определил решение горсовета как не поддающееся определению. Желавшим услышать его мнение он говорил:

— Нет слов. У меня нет слов! Это немыслимо! Я зарабатываю на жизнь тем, что женю людей. Делаю их счастливыми. Чем больше свадеб, тем больше счастья. Это ужасно…

— Ну, так уж и ужасно…

— Да нет! Ужасно другое! Ужасно, что, может быть, вот эта моя рука проголосовала за такое решение. Да, я поднял руку, но когда, убейте меня, не могу припомнить.

Это и вправду было ужасно. Но ведь столько вопросов решается каждый день — порой неразрешимых, а порой давно решенных, но требующих повторного решения, — даже при огромном желании всего не упомнишь.

Почему это решение так задело Эммануила Майнолова? Черт его знает. Просто теряюсь в догадках. Конечно, не потому, что он боялся остаться без работы. Господи, это же чушь! Кто останется без работы? Могут пройти месяцы и годы, пока заметят, что заведующий загсом сидит без дела. А если даже и заметят, то едва ли найдут ему работу. И если, не дай боже, такая работа отыщется, а нашему заведующему она не придется по вкусу, то снова пройдут месяцы и годы, пока будет достигнуто согласие. Нет, подобную версию следует моментально отбросить как несерьезную. Ближе к истине другой вариант. Ведь именно к Майнолову теперь каждый день приходили молодые, жаждавшие вкусить мед супружеского счастья и атаковавшие его вопросом: когда же можно будет зарегистрироваться? А ответить ему было нечего. И тогда для будущих новобрачных начиналось самое унизительное — они упрашивали Майнолова сделать исключение. Или найти какую-нибудь лазейку.

— Единственный выход — открыть частное брачное бюро, так, по крайней мере, мне кажется. Именно частное. Я могу поженить вас частным образом, а уж потом узаконить ваш брак, когда будет разрешено…

Одни смеялись, другим было не до смеха, так как подобное предложение не решало проблемы. Увы, так оно и было.

— Так что ж нам делать в такой ситуации?

— Ждать! — убийственным тоном отвечал заведующий загсом. — Ждите, и вы дождетесь того дня, когда каждому дадут квартиру и легковую машину.

— Какую?

— Какую вы выберете.

— И до каких пор ждать?

— Я то же самое спросил. И знаете, что мне ответили?

— Что?

— То же самое. Говорят: до каких пор ждать, товарищ Майнолов?

Так город понял, что правая рука не ведает, что творит левая. И как горная река, встретив на пути скалу, обходит ее, так и жизнь продолжала течь. Как невидимо растет трава, так и она продолжала двигаться, незаметно, но бесповоротно.

Товарищ председатель побывал в Восточной Германии. Ну и что? Наши горожане тоже не лыком шиты! И они побывали где следует. Мы не ошибемся, если назовем с десяток столиц, сотню городов, куда ездили грузовики с цветами, — вот куда дотягивались руки нашего городка! Один начальник отдела кадров ведомства, которое выполняет благородную задачу украшать цветами нахмуренные лица двух-трех континентов, был родом из нашего города. Остальное, думаю, объяснять не надо.

Когда грузовики возвращались назад, они были полны впечатлениями и пусты в отношении любви к ближнему. Но люди уже знали все. Обо всех и обо всем. И никого нельзя было ни в чем переубедить. Да и тот, кого переубеждали, сам не мог убедить никого.

Эммануил Майнолов презирал весь этот люд в джинсах и в кожаных турецких куртках, с шикарными зажигалками и заасфальтированными душами. Души стали походить на города: с объездными путями, улицами с односторонним движением, с тупиками и какими-то немыслимыми лабиринтами. Едешь, объезжаешь, выезжаешь, и в конце концов оказывается, что негде было даже поесть. И вот назавтра или через неделю снова начинаешь кружить по такому же, в сущности, пустому городу, опутанному сетью окружных дорог.

И когда Майнолов заводил с кем-нибудь разговор — словно назло своему собеседнику, лишь бы довести того до белого каления, — он натягивал на свое лицо, на свою душу и на язык что-то вроде противогаза и начинал вот так:

— Понимаешь, и мы тут трудимся, кумекаем, что бы такое сделать на благо общества. Экспериментируем… Эксперимент такой поставили, чтобы предоставить молодой семье все необходимое да утереть нос всяким там на Западе — вот дадим каждому семейству по двадцать соток в частное пользование, рощицу на пять соток, с десяток ульев и по две унции шелковичных червяков — пусть богатеют. Поглядим, захотят ли они потом разводиться.

Говоря кожаным курткам такие слова, он достигал желанной цели: его принимались костить как автора идеи. Разумеется, сама брань была не особо приятна Майнолову, но душа его ликовала: ему удалось утереть им нос, доказать кое-что. Что именно? Да то, что они не всемогущи, что от нас тоже кое-какие вещи зависят. Можем обойтись без ваших колонок и магнитофонов, всяких там стиральных машин с программным устройством.

И в то же время лучше всех на свете он знал, что его слова — полная туфта.

Пока что в новом Городе счастья было сдано лишь десять квартир, в них жили строители, один приехавший в командировку писатель, две семьи вселились самовольно… Если строительство продолжит нестись теми же темпами, то к концу года будет построено еще двадцать пять квартир — значит, до плановой цифры «сто один» придется ждать три года при положении, что те, которые там живут сейчас, уберутся, а в новые квартиры никто не вселится. Пустое дело. Если учесть, как легко рождаются идеи и как трудно строятся квартиры, совсем не исключено, что вот-вот прорвется новая идея, и тогда молодым останутся лишь воспоминания о годах ожидания и воздержания.

Понаблюдав за ним, таким мрачным и неразговорчивым, а порой язвительным и многозначительным, на его плечи возложили миссию: разъяснять молодоженам серьезность положения, убеждать их не жениться, погодить до того дня, когда поднимется этот самый Город счастья.

— Ну хорошо, меня вы считаете дураком. А люди, что, они тоже болваны? — возмущался заведующий загсом Эммануил Майнолов. — Хотите, чтоб я по домам ходил…

— И пойдешь. Тебе зарплата капает, будешь ходить.

— Пойду и скажу людям: «Товарищи, поглядите, или вы идиоты, или я идиот — так что будем говорить, как идиоты?»

— Ты, Майнолов, много себе позволяешь! Видишь ли, этот народ нас кормит, и мы не имеем права выражаться так, как ты выражаешься…

— Никуда я не пойду!

— Не пойдешь? Тогда мы тебе покажем кузькину мать!

— Против своих убеждений я не пойду!

— О-хо-хо! Об убеждениях заговорил! Ну и ну! Наконец-то твое нутро наружу вылезло.

— А если я в чем-то не убежден?

— Все равно будешь исполнять, а уж потом, когда начнут разбираться, тогда и скажешь, что был против.

— Нет, ты погоди. Так в казарме было. А здесь? Это что тебе, казарма?

— Беру на заметку. За пять минут сколько вражеских слов наговорил: признался, что убеждения имеешь, и казармой нашу систему обозвал. Знаешь, куда бы тебя отправили в другие времена?

— Чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты включился в осуществление инициативы. Ты же должностное лицо. Ты должен не спускать глаз с молодых, удерживать их от женитьбы, пока мы не в состоянии обеспечить их жильем, и вообще… выполнить всю программу.

Рой мыслей гудел в голове должностного лица Майнолова, и от этого голова шла кругом, словно в весенний день, когда все цветет и пахнет до тошноты, приспосабливаясь к новому времени года, и река шумит вдалеке, а ты, в сущности, никому не нужен, тебя используют только как сторожа, а что до того, что ты думаешь, так лучше думай себе дома… Мы здесь шьем одежку, штаны шьем, платья и пальто и не спрашиваем тех, кто их будет носить, нравятся они им или нет. Я спрашиваю тебя, ты спрашиваешь меня, потом вместе спрашиваем тех, кто наверху… такие вот дела.

— Брайко, будь человеком, скажи откровенно — за кого ты меня принимаешь? — спросил Майнолов.

— Это совсем другой вопрос.

— Брайко, ты своим умом живешь или чужим?

Уйти от такого вопроса в лоб не было никакой возможности. Потому ответ был:

— Ты что… Уж не хочешь ли ты сказать, что за все должен отдуваться я?

И вот прижатый к стене, упомянутый Брайко объяснил: он и сам не очень-то верит в успех, но не может допустить, чтобы завтра сказали, дескать, идея провалилась, потому что именно он, Брайко, был против. По-дружески он посоветовал и Майнолову не ерепениться, так как отдуваться не такое уж приятное занятие.

— И до чего же мы докатимся, Брайко, таким образом?

Хотя Брайко и не колесил по другим континентам, у него тоже были свои накатанные дорожки, и он скоро выбрался из тупика вырванного признания, сказав, что единственный путь, который он знает, это объездная дорога, и никуда тут не деться. По городским улицам далеко не уедешь — только намаешься.

На душе у Майнолова стало тоскливо. В этой тоске было что-то бедуинское, потому что, находясь на нашем густонаселенном континенте, он ощущал себя словно в пустыне, и все, что вчера казалось надежным, составленным из каменных блоков и принципов, сегодня предстало миражом. Чуть-чуть приблизился, и вот уже нет ничего, словно и не было. Это зампред Брайко подкидывает ему задачу, в которую сам не верит, советует поверить в нее, а если и не веришь, все равно разбиться в лепешку — его, видите ли, не интересует, во что это может обойтись, ку-ку, до свиданья, меня нет дома!

А он, Майнолов, кому перекинет эту задачу?

Он почувствовал, как ему снова захотелось плевать в кувшин. Случалось ему заниматься этим много лет назад, когда он был еще мальчишкой. Один нахальный корчмарь заставил его тащиться в жару на край села за водой. Идти пришлось, куда денешься, но по дороге он плевал в кувшин.

Вот и сейчас уж очень захотелось… Даже слюна набежала.

А городок был хороший. К нему так подходило изящное сравнение «как весна в апреле». Звучит так ласково, так мило и оптимистично.

Впечатление портили только частые осадки, переходящие в затяжные ливни.

Итальянцы с Корсики или откуда-то там еще имели кровавый обычай: за пролитую кровь взимать кровью и так до бесконечности.

В нашем городке таких традиций не было, однако, что касается обиды, старой, затаенной, то тут было что-то похожее.

У бензоколонки, например, вас могут заставить простоять так долго, что вы вскипите от злости, устроите скандал, а потом выяснится, что вы сами во всем виноваты. Дело в том, что вы не удосужились отвернуть пробку бензобака. А ведь это ваша обязанность. Если, конечно, вы не любитель биться головой о стенку. Между бензином и свининой разница огромная, но если вы хотите отведать отбивную, то вот вам нож, вот вам туша, отрежьте кусок без костей, поджарьте и смакуйте себе на здоровье. Не хотите — жуйте шпинат, он без костей. Чего тут мудрствовать лукаво, ведь даже ребенку ясно: захотели покрасить машину — должны сперва снять заржавевшие бамперы, номера, боковые зеркала…

Но… забудьте на миг сказанное, позвольте рассказать все по порядку.

С 681 года, с того самого, когда было образовано Болгарское государство, болгары, этот храбрый и выносливый народ, каких только врагов не повидали, сколько пережили войн, взлетов и падений, побед и разгромов. Всякое бывало, не случалось лишь одного: на этой земле никогда не вводились титулы, не было графов и герцогов, баронов и баронесс. Повсюду и всегда чувствовалась какая-то врожденная нетерпимость к чужому превосходству.

Обладая таким природным чувством, ты можешь быть маляром, но никогда не станешь снимать бамперы и зеркала, ты можешь даже бензином торговать, но никогда не унизишься до того, чтобы отвинчивать пробку бензобака — такому не бывать!

— Я их заставлю по струнке ходить! — часто давал волю гневу доктор Симеонов из недавно построенного стоматологического небоскреба. — Придет такой — дашь ему зеркало, йод, щипцы и говоришь: «Иди, пристройся вон там, вырвешь себе зуб, а потом я погляжу, не остался ли корень».

Звучит впечатляюще, но никто от этого не умирал, потому как на самом деле до такого не доходило.

Мы просто решили чуток постращать читателя.

А ведь упомянутые факты могут существовать самостоятельно, без всяких там пояснений о национальной нетерпимости, рабстве и подобной всячине. Мы живем во времена, когда значительно легче проглатываются тонны сырых фактов, нежели десять граммов пояснений. Пояснений не терпит никто, потому забираем их назад.

Итак, дивным майским утром вышеупомянутый доктор Симеонов на своем форде «Капри», купленном где-то в безбрежных песках Ливии и оплаченном цистернами пота, остановился заправиться у единственной в городе бензоколонки. Между стоматологом и заправщиком Пырваном Волуевским разыгралась сцена, закончившаяся мордобитием. «Открути пробку, тебе говорят!» — «И не подумаю!» — «Если не открутишь, я тебе откручу что следует!» — «Накоси-выкуси!»

В конце концов толстопузый грубиян с бензоколонки саданул по голове заведующего стоматологическим отделением металлическим наконечником шланга да еще поддал ему ногой под зад, сказав, что бензина для него нет и не будет. Врач сел в машину, повернул ключ зажигания, мотор почихал, почихал и замолк, так как в бензобаке не было ни капли, а тем временем у колонки образовалась огромная очередь. Люди разделились на две партии. Одни орали: «Пусть он нальет ему бензина! Побил, так хоть бензина должен дать!» Другие же — ведь так уж повелось: раз есть одни, обязательно появляются и другие — в свою очередь волновались: «Доктор-то сам нарывается на неприятности. Ведь было же ему сказано, что бензина он не получит, — чего ж он тут торчит? Только раздражает человека! Вот и нам теперь придется торчать здесь неведомо сколько».

В конце концов мужчины оттащили в сторону шикарную машину зубного врача, при этом они явно не ведали, что творят. Потом, когда многие из них, мучаясь зубной болью, неслись к стоматологической клинике, перед ними захлопывали дверь. Изнывая от сверлящей боли, они даже не давали себе отчета в том, что все началось с пробки от бензобака. Вот какими холодными и беспросветными могут быть весенние дожди. Возможно, кровной мести — «вендетты» — уже нет, может, и вправду, положен конец этой мрачной средневековой практике, но… Сейчас все это называется мафией, и дела обстоят куда сложнее.

Наступит ли день, когда люди перестанут быть ранимыми и их раны не будут источать — как сосны смолу — новую злобу, зависть и желчь? Человек давно разучился проглатывать обиду. Рано или поздно он выплевывает ее, да еще в лицо ни в чем не повинному, просто подвернувшемуся под руку. Вырастет ли когда-нибудь город, где люди смогут без злобы глядеть в глаза друг другу?

Почему бы нашему городку не превратиться в такой? Со своей новой сто одной квартирой, со счастливыми молодыми семьями в них…

Стоматолог Симеонов зафиксировал побои в отделе судебно-медицинской экспертизы. Оформил себе бюллетень с диагнозом: тяжелое увечье (чего и в помине не было), нанял адвоката (хотя это было не так просто — в городе не хватало представителей этой профессии) и принялся смирять свою ярость видениями судебного процесса, решеток, тюремных камер и подобных ужасов. Он был уверен, что засадит Пырвана Волуевского по меньшей мере лет на пять, а то и на десять. Порой зубной врач даже спрашивал себя: может, все-таки не стоит из-за такой мелочи калечить жизнь человеку, а заодно, возможно, и его семье? Симеонов явно недооценил некоторые детали, и ему было суждено убедиться в собственной наивности. Короче говоря, Симеонов недооценил значение двигателей внутреннего сгорания и горючего к ним. Или позабыл, что адвокаты, следователи и даже председатель суда могут иметь машины, а эти машины надо заправлять.

Делу не был дан ход, из народного суда оно было переброшено в товарищеский.

В товарищеском же суде произошли события, достойные пера великих психоаналитиков и социопсихологов. Как жаль, что я не принадлежу ни к одной из этих категорий! Бедный Симеонов вышел на бой с богатым Волуевским, подобно тому как Давид выходил на бой с Голиафом, с той лишь разницей, что победу одержать не удалось. Бедный Симеонов, или Давид, провел бессонную ночь, вместе с женой рассуждая о начинке вкусного пирога, от которого все мы стремимся урвать (кто руками, а кто зубами) и который зовется «жизнью». Симеонова уже предупредили, что, коли он хочет заправляться бензином, пусть поставит крест на своей затее. Иначе он пожалеет. Волуевский не мелкая сошка, этот мошенник заставил трястись от страха весь город. Он за день грабастает не меньше сотни, для него тысяча левов — да что там тысяча, десять тысяч! — не деньги. А деньги становятся силой, когда они захватывают умы, то есть когда их распределяют соответствующим образом. Волуевский владел обеими искусствами: умел заколачивать деньги и распределять их. В городе бытовало мнение, что каждый человек каким-то образом связан с Волуевским: или заправляется у него, или же получает теплое местечко у кого-то, кто заправляется деньгами и бензином у Волуевского. Так ли это на самом деле — не нам судить, важно, что горожане в это верили. Как и в то, что бороться с Волуевским бессмысленно.

Так уж бессмысленно?

Вы говорите, может, должен приехать кто следует из окружного центра и обезглавить Волуевского? Из окружного центра, говорите? В окружном центре что, своих мошенников не хватает? Может быть, чтобы справиться с ними, вы предложите вызывать людей из столицы? А в столице?..

Такие дела.

Введение талонов на бензин не помешало мошенникам, хотя и создало лишние трудности обычным людям.

Вот такие и еще более тягостные, неприятные, тоскливые и мрачные мысли кружились ночью в голове стоматолога Симеонова. Он шел на дуэль, заведомо зная, что будет застрелен. Единственная надежда была на председателя товарищеского суда полковника Миладинова, честного товарища, офицера в отставке.

Миладинов уже давно вышел на след мошенника и в одиночку вел не совсем любительскую борьбу со злоумышленником. Начало этой борьбы — глубоко в прошлом. Полковник тщательно разработал тактику сражения, умело занял позицию, свидетели должны были привести серьезные доводы, планировались и высказывания с места, после чего дело неминуемо было бы передано в следующую инстанцию. Все было подготовлено, но в последний момент, на заседании, Симеонов заявил, что забирает жалобу, что конфликт надуман и раздут, что все это были дружеские споры и можно спокойно поставить точку.

Полковник Миладинов ни черта не понял, кроме того, что попал в дурацкое положение. Получалось, вроде не Симеонову, а ему самому, Миладинову, дали пинка под зад, он поднял свои полки и дивизии против грубияна, присваивающего чужие подземные богатства.

— Видеть тебя не хочу! — полковник не находил себе места от обиды. — Ты меня предал, выстрелил мне в спину! Как можно быть таким двуличным?!

Стоматолог был существом деликатным и интеллигентным. Даже утонченным. У него был красивый перстень на руке и красивый голос, и лицо его было благородным. И, весь такой изящный, он промолвил:

— Что я выиграю, если обезврежу одного мошенника? На его место явится новый — их же тысячи…

— По-твоему, выходит, нужно сидеть сложа руки?..

— Как бы то ни было, борьба не по мне. Я — зубной врач, а не борец.

— Ты не зубной врач, а хлюпик и ничтожество! Сам ты ни на что не способен, хочешь, чтоб за тебя все делали…

— В цивилизованном обществе так и должно быть. Если я начну бороться, то вам придется самим рвать себе зубы.

Полковник недоумевал. Как такое возможно? Чем объяснить такое духовное вырождение, отсутствие навыка борьбы и воли к победе?

— Знаешь, почему мы пятьсот лет гнили в турецком рабстве? — произнес в конце концов полковник.

— Не морочь мне голову! Хватит меня учить, — отмахнулся стоматолог.

— Столько лет мы были рабами, потому что не могли найти общий язык и выступить вместе, назначить час восстания.

— Глупости!

— Послушай военного человека! Пятьсот лет мы разрабатывали тактику. У каждого было свое мнение, каждый вносил предложения, назначал свой час. Когда поднялся Ботев — а он выступил через год после Апрельского восстания — и подошел к Враце, во врачанской церкви его ждал отряд из двухсот человек, но этот отряд не присоединился к нему. И тогда мы проворонили свой час, и Ботев был убит. Так что ты теперь сам кумекай насчет мошенников и жди своего часа… А когда он настанет, меня ты не дозовешься!

— Успокойся!

— Эх, грустно на тебя смотреть!

Полковник Миладинов встал из-за стола, прошел через зал туда, где сидел его соученик по школе Эммануил Майнолов, присел к нему, велел официанту принести недопитый коньяк и выплакал свою боль должностному лицу — заведующему загсом.

Эммануил Майнолов видел в полковнике Миладинове себя. Он представлял себя в звании полковника, ведь они же были однокашниками, сидели на одной парте. В школе Эммануил был даже сильнее Филиппа по истории и географии. Потому сейчас он чувствовал себя равным полковнику.

Зубной врач Симеонов пришел в стоматологический небоскреб — самую большую стоматологическую поликлинику в округе, хладнокровно открутил в своем кабинете наконечник бормашины, сунул в карман несколько ампул, щипцы и вышел. Проходя мимо окна своего кабинета, поднял с земли камень и швырнул его в стекло. Затем зашел в отдел кадров и подал заявление об отпуске. На определенное время город был лишен стоматологической помощи. Если все уляжется, в будущем он, Симеонов, займется профилактической деятельностью. Будет ходить по домам, проверять, все ли чистят зубы. А если зубы болят, то бог вам в помощь, это нас не касается.

И на пчелку маленькую наступишь, она норовит извернуться да ужалить. А что сказать о человеке, да еще зубном враче? В этот момент зубной врач со всей его утонченностью и изяществом горько сравнивал себя с тем несчастным, забитым солдатиком из известного анекдота о роте, в которой все над ним издевались, а он только молчал и глотал обиды. А потом командир выстроил роту и заорал: «Как вам не стыдно? Он такой тихий и кроткий, а вы так жестоко с ним обходитесь. Запрещаю! Ясно вам?» — «Ясно». — «А ты, парнишка, что скажешь?» — «Ну… если они меня больше не будут бить, обещаю больше не мочиться в котел с чаем». Вы меня побили — отлично, сейчас у вас глаза полезут на лоб от зубной боли, и вы сообразите, кого можно бить, а кого нельзя.

На первый взгляд может показаться странным, что после принятия временного запрета на бракосочетания горожане начали активно разводиться. Выходит, правы те, кто утверждают, что для молодости характерна жажда деятельности, молодые хотят что-то делать, а что — не так уж важно. Получается, что любовь влечет людей друг к другу, пока они соединятся. Если этого не происходит, та же любовь начинает их отталкивать с той же силой, с какой раньше сближала…

А может быть, правы были экономисты.

Экономисты предположили: молодые разводятся, чтобы исхитриться оторвать лишнюю жилплощадь. Впрочем, так поступали не только молодые, разводились и зрелые и даже перезрелые супружеские пары.

Например, молодая семья — Донка и Климент Ботушаровы — жила в добротном, капитальном двухэтажном доме, построенном в смутные военные времена, когда никто не ведал, что творится в мире и в какое мгновение бомбы превратят городок в пепел и прах. Тогда Донкин дед Вырбан принялся искать и, что самое важное, нашел утеху в строительстве этого дома. Донкин отец получил от деда дом по наследству, взял в жены домовитую хозяйку по имени Пресвитера — имя, конечно, дурацкое, но женщина была башковитая, знала, что почем, — и та родила ему дочку, вышеупомянутую Донку, которая потом вышла замуж за Климента. Отец Климента был почтальоном, семья ютилась в двух комнатках и кухне, которые принадлежали раньше одному оппозиционеру, осужденному народным судом и сбежавшему затем в Америку. У Григора Ботушарова и его жены Каменки был еще один сын — Данаил. Он был холост, а по профессии — слесарь.

Все упомянутые выше семьи выдумали вот какой трюк: решили развестись, а потом пережениться между собой таким манером, чтобы не только сохранить, но еще и увеличить свою жилплощадь. Так Донка должна была выйти замуж за брата своего мужа, за Данаила, ее отец должен был жениться на ее свекрови, ее свекору следовало жениться на ее матери, хотя он ворчал: «Дайте развестись, а там поглядим». Так один брак, заключенный в прошлом, должен был сейчас породить шесть или семь новых.

Жилые дома были необыкновенно привлекательны. Кокетливые, с огромными окнами, с солнечными квартирами. Сразу видно, что жизнь в таких домах будет прекрасной. Зная, что городская управа будет стоять насмерть и не изменит своего решения, люди повздыхали, повздыхали и стали разводиться, чтобы потом снова пожениться, — эти лучезарные дома по двадцать пять квартир в каждом, не считая квартир привратников, стоили того.

А считать следовало бы…

Как часто мы в своем невежестве путаем этажи, потому как не отличаем чердак от мезонина, а партер от бельэтажа! Вот так и наш горсовет перепутал слово «партер» со словом «портье», что выразилось в «легком» перераспределении квартир.

Оставалось только вымыть окна и втащить цветочные горшки, нарисовать плакат «Добро пожаловать!» и распахнуть двери. Только это оставалось. Тогда должны были появиться киношники и телевизионщики, люди с радио и из соседних районов. Следовало набрать сто одну пару молодоженов, с подобающей торжественностью обвенчать их, сыграть, так сказать, свадьбу на всю Европу.

И вот тут горсовет что-то напутал.

Аллея Счастья наполнилась новоселами, на балконах лучезарных домов расцвели бельем веревки, появились бочонки со всякими вареньями и соленьями.

Дома счастья наполнились привратниками. Домов было пять, на них полагалось пять семей привратников. Никто до сих пор не может объяснить, каким образом число семей привратников достигло сто одного, дома счастья чуть не лопались от обитателей.

— Сейчас совсем другое дело! — говорил Майнолов своему другу полковнику Миладинову. — Сейчас я верю, что дома счастья существовали в природе. Раньше они казались мне выдумкой. Я их представлял как пустое пространство…

— Сейчас такой момент, что мне не хочется погибнуть за родину. Честное слово! Ни жить для нее не хочется, ни помирать. Хочется только водку пить!

— Не верилось мне: как это мы можем что-то решить да еще и выполнить это?! Быть того не может! Коли мы напичканы недоверием ко всему нашему — как уважать собственное решение? А вот сейчас, видишь, я успокоился. Совсем спокоен. Жаль только, что я сам не нанялся в привратники. Все живое в городе рвется в привратники.

— А меня зло берет по другому поводу! — наливался краской доблестный офицер запаса. — Дикое зло меня берет, когда подумаю, что история не узнает, что мы творили и как из кожи лезли вон. Как мы разводились, унижались, дураков из себя разыгрывали…

Они были добрыми друзьями, и потому их беседа так долго текла мирно и гармонично. Наконец Майнолов дал новое направление разговору:

— А ты задавался вопросом, почему люди разыгрывали из себя дураков?

— Нет. И не имею ни малейшего желания. С меня хватит! Привратники! Ты что, решил оправдывать своих? Общинное руководство?

Майнолов полагал, что следует изменить базу и все встанет на свои места. Миладинов же придерживался мнения, что, когда все образуется до такой степени, что с базой не будет никаких проблем, нечему будет и образовываться. А может, им нравится жить таким макаром — как хорошо устроившиеся привратники, которые могут себе позволить развестись ради одной экскурсии или права на дачный участок.

Мнение Майнолова было таким:

— Но кто ж нас заставляет превращать экскурсии или дачные участки в важную проблему?

— Может, ты и прав. Даже несомненно прав, — произнес после небольшой паузы Миладинов. — Знал бы как — отдал бы жизнь за родину. Был бы какой-нибудь фронт по этим вопросам, поперся бы туда и сказал: стреляйте! Потому как, брат, любая подлость и мерзость меня задевают…

— Нервы.

— Возможно. У двоюродного брата моей жены был костный туберкулез, одна нога у него короче другой. Ты себе представить не можешь, как этот парень ненавидит хромых. Может, и вправду, дело тут в нервах, но больше всего меня раздражают эти привратники… Ты слышишь? Разве это не одно и то же?

— Что?

— А то, что между Пырваном Волуевским и этими привратниками есть некая связь?

— Ну, ты загнул… Становишься мнительным…

— А вот и нет! Каждый думает: мол, я притворюсь дурачком, но коли вы мне на дороге попадетесь, а вы обязательно попадетесь, деваться вам некуда, тут-то уж держитесь. И лупит шлангом по башке…

— Опять ты за свое! Все не можем решить, что появилось раньше: яйцо или курица. Злоба рождает злобу, и тут никуда не денешься. Ты лучше скажи, как изменить положение. А что сейчас плохо, так это все мы знаем.

На террасе нового кафе гулял весенний прохладный ветерок, все вокруг было красиво и молодо. Офицер запаса как-то сразу сник, погрустнел. Ему стало обидно: он обещал посвятить свою жизнь родине, а родина ее не пожелала. Но он все равно может отдать свою жизнь и принесет тем самым какую-то пользу. Мы — молодая нация, у нас мало образцов для подражания. Один Гюро Михайлов погиб, чтобы показать будущим поколениям, как следует стоять на посту. А вот если он, полковник Миладинов, сядет в боевой самолет, направит машину прямо на эти привратницкие дома счастья, разве родина не получит горький урок, разве этот урок не пойдет ей на пользу, как приносят пользу профилактические прививки, например?

Появилось что-то новое в тоне беседы да и в обстановке вокруг. Казалось, городок зажил новой жизнью. Майнолов внимал экстремальным суждениям своего друга и больше по инерции, нежели вкладывая какой-то смысл в свои слова, вставлял:

— Так-то так, но ведь мы не в Бразилии или, скажем, в Колумбии…

И он продолжал осматриваться, пытаясь понять, в чем перемена вокруг и откуда взялось это ощущение.

За двумя соседними столиками сидели незнакомые люди. «Судя по тому, что они привезли с собой кинокамеры и другую аппаратуру для съемок, это киношники, — решил заведующий загсом, — скажем из хроники». Такие в городке были редкими гостями, и потому, видно, скатерти были чистые, на столах стояли уксус, соль и перец, хотя в кафе обычно такого не полагалось.

Разошедшийся офицер излагал детали своей новой затеи — начать индивидуальный террор против жителей домов счастья или, как он их обозвал, района привратницкой радости. Он им отключит ток, взорвет электрические счетчики, подведет высокое напряжение к телефонам или подаст его на розетки, чтобы сгорели все электроприборы, а когда они обзаведутся новыми, он снова врубит высокое напряжение…

— Ты ощущаешь связь? — спросил заведующий загсом.

— Какую связь?

— Между тем, что ты говоришь, и действиями Пырвана Волуевского. Какая между вами разница? Он хоть бьет из-за пробки бензобака, а ты хочешь взрывать телевизоры даже без предупреждения…

— Ты мне не нравишься сегодня.

— И ты мне тоже.

Друзья принялись ругаться и разругались не на шутку.

Не очень-то прилично, попав в чужой дом, подсчитывать доходы хозяина. Но, поддавшись искушению, позволим себе сообщить, что к тому времени наш городок собрал чуть ли не сотни тысяч левов за счет платы за разводы, разбогател и зажил довольно странной и необычной жизнью. По городу поползли слухи, будто такой-то пристрелил жену и ее любовника; другой, застав свою благоверную на горяченьком, завернул голубков в одеяло и вышвырнул из окна пятого этажа; чья-то обманутая жена кастрировала мужа и облила его подружку серной кислотой и много всякой всячины в том же роде. Если учесть, что не только в городе, но и во всей округе серную кислоту днем с огнем не сыскать даже для лечебных целей, то станет понятно: все эти россказни были чистой брехней, однако люди чесали языки, один дьявол знает почему.

А вообще-то народ и раньше не был таким уж смирным и безукоризненным в соблюдении обета супружеской верности. Но сейчас, опасаясь, как бы город не превратился в Содом, мужья не спускали глаз со своих жен, а там, где мужья не проявляли особой бдительности, жены следили в оба за мужьями. Но, как это ни печально, оказалось, что все эти сказки были чистой выдумкой и мы совсем не такой уж сексуальный народ — во всяком случае, городок не оправдал такой славы (что не делает ему чести): свобода, проникшая сквозь хитрые дверцы одной идеи, а точнее — одного решения, оказалась довольно хилой свободой, связанной по рукам и ногам. Зубной врач Симеонов, человек с деньгами, к тому же владелец такой шикарной машины, как форд «Капри», снял с нее в эти смутные дни сиденья, чтобы поменять обивку. «Они еще новенькие! — удивлялись друзья. — Спокойно мог бы баб заваливать». На это замечание доктор лишь вздыхал: «Это раньше я катал медсестер и продавщиц, а теперь все бегут от меня, как от чумного».

Мы можем усомниться в словах или делах Симеонова, но обойщику Брайко Панову нельзя не поверить. Именно в эти тревожные дни он получил искусственную кожу кремового цвета, и у его мастерской выстроилась вереница всевозможных автомобилей. Это было свидетельством того, что на любовном фронте или театре любовных действий — это уж как вам милее — наступило затишье.

Как раз в то время в городе высадилась группа шведских специалистов, а также отряд журналистов и киношников. Как ни странно, но эти два события были связаны между собой. Шведы прибыли монтировать оборудование поточной линии в первом в своем роде стоматологическом комплексе — это должно было быть нечто невиданное доселе, опережающее полет самой смелой фантазии, и, вероятно, именно поэтому шведы решили проверить свои наметки сперва на чужой шее, вернее, на чужих зубах, а уж затем, если все пройдет успешно, перенести опыт на свою почву. Шведы, люди пунктуальные, молчаливо недоумевали по поводу того, куда же подевался местный зубной врач и почему он не торопится принять огромный комплекс и пустить его в дело. Читатель понимает, что доктору Симеонову было не до того — он менял обивку сидений, к тому же читатель помнит, что Симеонов был в свое время бит грубияном Волуевским. Поэтому поликлиника не открывалась, шведы пили водку и жмурились на солнце, а Симеонов или шатался по городу, проводя профилактический осмотр зубов малолетних обитателей, или торчал в городском отделе культуры, корпя над сценарием открытия Дворца бракосочетания, в котором должен был жениться весь город, дабы задумка горсовета обрела плоть и кровь. Чтобы отразить осуществление именно этой задумки и открытие стоматологического комплекса, в городок были командированы представители кинематографии, печати и телевидения.

Это круто изменило жизнь горожан.

С утра до вечера припекало солнце, и по площади важно расхаживали голуби. Площадь оделась в мрамор, в такой красивый мрамор с белыми прожилками, какой всякий миллионер мечтал бы иметь в своей ванной. Посреди площади поднялся поющий фонтан, правда, пока он молчал, так как никак не могли решить, что ему петь, — настолько были заняты товарищи из горсовета. Люди дефилировали по площади, необычно элегантные и словно просветленные, укоренился беспрецедентный для здешних мест обычай целовать женщинам руку. Но это еще не все: поскольку люди подозревали, что за каждым их шагом могут следить камеры и микрофоны, они стали разговаривать складно, ругани не слышно было вовсе. Груйо Денкин, который в свободное время торговал гаражами, то бишь списанными управлением путей сообщения вагонами, под воздействием изменившихся обстоятельств вещал:

— Гараж… Гараж — это как человеческая память, что хранит в своих недрах мысль. Чтоб ее не украли, не испоганили. И все же следует отдавать предпочтение машине, а не гаражу. Потому что человек с хорошей памятью — все равно что гараж без машины.

— Но без гаража никак нельзя…

— Нельзя. Зайдите на следующей недельке, попробуем вам как-нибудь помочь…

В окружении цветов и голубей, опьяненные наступающей весной люди жаждали музыки и пенящегося шампанского, но тут-то начинались затруднения. По-прежнему питейные заведения официально закрывались в пол-одиннадцатого, и уже в полдевятого официанты отказывались обслуживать под предлогом, что «все кончилось», а в полдесятого они принимались вытряхивать скатерти на сидящие за столами компании.

— Как так, кончилось?

— А вот так! Как кончилось, так и кончилось! Вы только себя считаете людьми, по-вашему, нам отдых вечером не положен!

С трудом сдерживаемое густое и переполняющее официантов человеконенавистничество выплескивалось наружу по любому поводу и даже без повода. В сущности, они были по-своему правы. Люди денежные, имея тысячи в карманах, на которые, как ни печально, они не могли купить больше того, что имели, то есть какого-нибудь «жигуленка», шмоток, квартиры и меблишки. Потому они часто задавались вопросом: зачем обслуживать кого-то, если денег и так вдоволь, да на них все равно ни черта не купишь? А так в городе все шло прекрасно, птицы пели — как известно, они поют бесплатно, цветы благоухали — и за это тоже не надо платить. Вот о сфере обслуживания такого не скажешь. Но на то она и сфера обслуживания, не можем же мы требовать переворота в представлениях, тем более что у нас богатый обслуживает бедного. Так что не будем придирчивы, все не так просто.

И вот еще что!

В эти смутные и странные дни и месяцы один богач решил посягнуть на радости бедных. Он загляделся на красивый мрамор, голубей и искрящиеся фонтаны и пожелал, чтобы все это стало его собственностью. А вы хотите, чтобы он вас обслуживал? Пустое! Он без зазрения совести оттяпает у вас и городскую площадь…

Она была в разводе. Стройная, красивая. Никто не мог точно сказать, где она работает или работала, никто ее раньше не замечал — появляются порой такие золушки, такие непонятные существа. Они, как правило, нравятся в первую очередь самим себе, и их мало интересует, нравятся ли они другим, потому-то их никто и не замечает.

Эту фантастическую женщину стали замечать под вечер или даже после захода солнца, когда она прогуливалась по площади, по цветущим аллеям и вокруг поющего фонтана, песню для которого все никак не могли выбрать. Это, и вправду, было необъяснимо, как она могла оставаться незамеченной для стольких мужских глаз, а ведь набралась смелости выйти на улицу вечером, да что на улицу — она не боялась даже иной раз зайти в кондитерскую, где торговали бузой[3].

Любопытство было пробуждено, но не утолено. Нечем было его утолить.

Возможно, при свете дня, думали люди, мы просто ее не замечали. Может, она работает на птицеферме. Ощипывает кур или упаковывает их. А может, она — аптекарша. Но к вечеру, приведя себя в порядок, подкрасившись, она превращается в такую кралю, что у тебя отвисает челюсть. Вот такие они — разведенные женщины. Вообще-то, что значит разведенная женщина? Разведенная, но недоведенная — вот что такое разведенная женщина. Прекрасно. Но разве лучше, если бы ее довели до конца? Ведь хорошо известно, до какого конца доводит брак.

Казалось: она попала в наш городок из других миров. Ее лицо, обрамленное ореолом волос, излучало неподдающееся описанию обаяние, которое заставляло душу тревожно ныть, а взгляд наполняло тоской.

Уже было выяснено все: и дом, в котором она жила, и подъезд, из которого выходила, однако оставалось неведомым главное: кто же она такая? Может быть, самым необычным во всей истории было то, что она появлялась одна. С чего бы это? Что, у нее нет мужика? И не боится она ходить одна? Что она ищет?

А ей нечего было бояться, и ничего она не искала. Просто в эти дни, когда весь город развелся, она могла себе позволить… Она могла наконец спокойно пройтись одна по улице, зайти в кондитерскую, где торгуют бузой, — и никто ее не трогал. Такова была атмосфера тех дней. Эта женщина столько часов выстояла в одиночестве у окна, столько времени промечтала о том, что сможет спокойно пройтись вечером — и даже ночью — по городским улицам и не придется разделять компанию с каким-нибудь экземпляром, чье превосходство исчерпывается его половой принадлежностью!

И произошло чудо!

Эта женщина, которая днем была ничем не приметной служащей или работницей, — так не выясненным и осталось: инженер она или маляр, — к вечеру становилась просто неотразимой, очаровательной и желанной. Было бы чудесно, если бы это могло продолжаться подольше, но так бывает только в сказках. Появился, как мы выразились, претендент на городскую мраморную площадь, коим стал жестянщик Колю Коларов. Нежная душа этого стотридцатикилограммового колосса жаждала тишины и нежной музыки, а на площади пели птицы, ворковали голуби. Однажды жестянщик, переборов природную застенчивость, спросил горсовет, чем его попотчевать, чтобы он наконец запустил поющий фонтан. И вот фонтан был запущен. Для пробы он исполнял «Кайзер-вальс» Иоганна Штрауса. Неизвестно почему, эта музыка пришлась не по вкусу жестянщику, и он снова обратился в горсовет с просьбой разрешить ему самому подобрать подходящую. Минуло немало времени, и произошло величайшее чудо на свете (долго пришлось ждать, но все же свершилось): городская пекарня стала раздавать хлеб бесплатно, и в тот же день фонтан пропел мелодию из югославского фильма «Цыганка».

Как раз в то время шла установка стоматологической техники, горсовет был по уши в заботах, и никто не обратил внимания на эту песенку, и лишь потом эстеты и снобствующие учителя возмутились, заявив, что на площади может звучать только наша песня. Правда, дальше жалоб дело не пошло, так как снобам ответили:

— А бесплатный хлеб вы лопаете?

— Это не меняет положения! Нельзя, чтобы одно доброе дело покрывало другие, недобрые…

— Сказано вам, и точка! Нечего выпендриваться! Тот, кто дает бесплатный хлеб, хочет, чтобы звучала эта песня.

Молниеносно разнеслась весть, что жестянщик Колю Коларов платит за хлеб, что он кормит народ исключительно ради того, чтобы ему пел фонтан. У горожан кусок хлеба застрял в горле, на следующий день половина выпечки осталась нерозданной. На третий и четвертый дни некоторые стали платить за хлеб, другие же брали его без денег, и тогда произошло нечто странное — площадь закрыли. Движение транспорта по двум ведущим к ней улицам было отклонено, остальные подходы — через садик и по аллеям мимо домов — были перекопаны, площадь опустела. Шли какие-то работы, в фонтане перекрыли воду, что-то сваривали или не сваривали, но в результате вышло одно — доступ на площадь был закрыт. В общем, творилось черт знает что. Во мраке весенней ночи, присев на мраморный цоколь фонтана, с бутылкой водки в руке и в сдвинутой на затылок кепке жестянщик Колю Коларов наблюдал, как, переливаясь, журчали сказочно подсвеченные струи, ленивые и веселые. Сейчас они били в такт другой мелодии из того же фильма:

Музыка звучала негромко, чтобы не раздражать народ, который и так не мог пробраться на площадь. Разнеженный вконец и порядком под градусом жестянщик выкрикивал:

«Пой мне, красотка! Эх, мать моя!.. Поведал бы мне кто, как это сделать, — я бы ему денежками устелил дорогу отсюда до его дома!»

Дело, которое интересовало жестянщика, и впрямь было непростое — он хотел купить городскую площадь с фонтаном для утехи да перетащить ее к себе домой. А это было просто немыслимо. Хочешь пользоваться — пожалуйста, а вот перенести — никак не получится. Цыгане из водопроводной службы и техники из радио были не в силах осуществить это желание.

Вот так была закрыта площадь, так перестала вечерами появляться на ней очаровательная и загадочная женщина, она не любовалась больше голубями и нежной зеленью, не наслаждалась легким прикосновением свежего ветра.

Но ее присутствие все еще ощущалось. Как воду в пустыне, так и присутствие женской стихии замечают в первую очередь жаждущие.

— Ты знаешь Фердо Морского? — спросил как-то раз наш Эммануил полковника, когда они скучали в сквере на скамейке. — Это моряк, который…

— Который все про англичан талдычил? — сурово спросил полковник.

— Ну вот и ты туда же! Не об англичанах, а о море говорил человек.

Старик и вправду любил повторять: « Что это за море, где нет ни одного англичанина, так его разэтак!» Таким макаром он объяснял, почему в Черном море нету рыбы и почему он бросил свою морскую профессию.

— Хорошо. Только что ты хочешь сказать?

Беседа приятелям давалась нелегко, но думали они об одном. И потому преуспели.

— Я ничего не хочу, это он говорил… Встретил он одного из этих, киношников, и задал ему в лоб вопрос: «Ты кем работаешь?» Тот промямлил что-то, назвал одну из ихних профессий. А старик ему в ответ: «Что это за профессия, которую не объяснишь простому человеку, так тебя разэтак!»

— Какое это имеет ко мне отношение? — с высокомерным безразличием спросил полковник.

— К тебе, может, и не имеет, а вот ко мне… Задумался я над своей профессией. Кто я такой? Что я такое? Как объяснить простому человеку, что я не мэр, не поп, а просто стою перед людьми и читаю им какой-то дежурный текст, а потом пожимаю руки и желаю счастья…

— А ты что предлагаешь?

— Ничего. Думаю. Думаю и, когда думаю, думаю, что счастья-то им не желаю. Не уверен, что желаю…

— Ну, счастье — это относительное понятие, классовое…

— Я им не желаю ни относительного, ни классового счастья. Я озлобился. Вчера в горсовете рассказали: один жестянщик хочет купить площадь. Смеются. Смейтесь, говорю. И этот на бензоколонке лупит людей по башке. А вы все смеетесь. А если, говорю, он вам предложит валюту — продадите тогда площадь?

— От тебя первого слышу, что уже площади скупают… Это что-то новенькое!

— Счастье! — продолжал развивать свою мысль заведующий загсом. — Буду я желать счастья этому привратнику, а он в любой момент может превратиться в заправщика и начнет скупать площади. Да его надо послать куда подальше, чтобы он со сверхзвуковой скоростью…

— Чтобы трижды преодолел звуковой барьер! — уточнил офицер.

— Да, трижды… если заселяет все дома и хочет купить площадь… Это же мешок с золотом… А жмется, хнычет из-за корочки хлеба… а нажрется — хватается за шланг… Нет! Не желаю никому счастья! Не люблю я свою профессию, ухожу в отставку.

В душе государственного служащего Майнолова зарождалось какое-то новое чувство. Не будем выдавать чужие тайны, только заметим: красавица, которая прогуливалась по площади, играла во всем этом немаловажную роль. Хотя в словаре «красота», «добро» и «любовь» находятся далеко друг от друга, в жизни они рядом и устремляются друг к другу, как бабочки к огню. Довольно странная ситуация для конца нашего столетия, но и вправду, Эммануилу Майнолову было стыдно за то, что творилось в городе, он во что бы то ни стало хотел что-то сделать. Площадь, стоматологическая клиника, бензоколонка, заведения общественного презрения, то бишь питания, именуемые ресторанами, — все в этом городе сотен и тысяч потенциальных привратников в кожаных куртках, в городе с цветами для других континентов, все было паршиво, не годилось никуда. Сам себе Майнолов казался не то героем, не то спасителем, и потому его до боли тревожило, что не может объяснить простому люду, чем занимается на службе.

— Все это формально! — вставил свое любимое выражение полковник. — Все — сверху донизу — формально.

Слышал ли где полковник эту фразу или сам сочинил, но, употребляя ее, всегда ссылался на классиков, а точнее на Фридриха Энгельса. В третьем томе собрания его сочинений написано: «Жизнь есть форма существования белка». Значит, рыба, дерево, трава, конь, повозка, балерина, городской народный Совет и прочее — это белок. Одно от другого отличается лишь формой. Вывод: все формально.

И впрямь, в городе многое делалось формально. Формально люди работали, и казалось, что учреждения вот-вот лопнут от напряжения. А на самом деле человеку негде было зубы лечить, улицы были перекопаны, и даже птицеферма не функционировала — неправильно смонтировали конвейер. Как-то не так подсоединили вентиляционную установку — и из ее трубы вылетела смесь из куриного пуха, крылышек, ножек и потрохов. Была допущена какая-то ошибка при сборке сепаратора, аспиратора и агрегата по ощипыванию птицы, но истина была погребена под горами пуха и объяснительных записок.

Помимо всего прочего рядовые работники фермы терпеть не могли инженерно-технический персонал, а представители ИТР считали, что имеют дело с лентяями и потребителями. Короче, все друг друга ненавидели, хотя эта ненависть могла показаться детским лепетом в сравнении с отношениями, установившимися между городом и фермой, между городом и горсоветом, между горсоветом и всеми остальными.

Одной прелестной осенней ночью мне случилось пролетать на очень большой высоте над Европой в очень быстром авиалайнере.

Приблизительно с одиннадцати с половиной тысяч метров было видно, как хорошо освещена ночью наша земля. Она сияла большими и маленькими гроздьями света, это был единый город — Европа. Душа радовалась и пела, думалось, насколько всесилен и мудр человек, который засунул в турбину солнце и заставил его работать на себя, насколько высоко поднялся человек надо всем миром. На такой высоте все радостно, думалось: неправда, что мир печален, чуточку печальным может быть лишь возраст, в котором человек начинает понимать, что такое мир. Мир радостен, это — единый город, гроздья света.

Все прекрасно, но, когда самолет снижается, огоньки разбегаются, и вот попадаешь на темную улицу, где прохожий летит в яму — никто не подумал установить светящийся предупредительный знак.

Люди перестали любить друг друга. Засушенная любовь тысяч гуманистов, книжная любовь, напоминающая гербарий, не способна согреть наши озябшие души.

Майнолов не подозревал, что влюбился в загадочную незнакомку, но это было так.

— Ты еще захочешь счастья! — словно сквозь сон услышал он полковника. — Хлюпики мы, ничтожества. Но ты еще захочешь счастья, без счастья нас хоть на помойку выкидывай. Беда, правда, что мы не ведаем, какое оно — счастье, а тут еще выискиваются вроде тебя, совсем нас запутывают. Желай людям счастья, слышишь меня?!

Майнолов отпустил остренькую мефистофельскую бородку, и ему было приятно представлять себя мыслителем. Он и не скрывал, что он — мыслитель. В отличие от других товарищей из горсовета, которые всячески пытались замаскировать свое ничегонеделанье, он искренне признавался, что не работает, а думает. Остальным же не хотелось подставляться под бич критики, и они старались делать так, чтобы со стороны казалось, будто они тащат воз. Ведь мы же люди, служащие, всем нам ясно: если в воз запрячь одну лошадь, никуда она не денется, будет тянуть. Но ежели впрягли три, или шесть, или девяносто девять лошадей, им трудно делать вид, будто они надрываются.

— Уж очень глубоко нырнула твоя мысль. Надо туда, где помельче…

— Что помельче?

— Не знаем мы принуждения, настоящего принуждения. Мы разучились подчиняться, нет в нас уважения, страха, исполнительности — вот в чем корень зла. Отсюда все беды. И ты такой. И я. И все мы.

Майнолов не смел возражать, почувствовал, что офицер имеет право так говорить. Накануне он, Майнолов, заявился к мэру и сказал, что уходит со службы, что чувствует себя лишним, что ему стыдно перед людьми. Мэр, ясное дело, и слушать не захотел:

— Я только что решил! Мы должны немедленно переженить всех молодых…

— А привратники? Что будем делать с квартирами?

— У нас есть другой вариант.

— Ясно! — покачал головой Милю Майнолов. — Должно быть, вариант без квартир?

— Что поделаешь! Нас прижимают к стенке. И знаешь, кто? Никогда не догадаешься — киношники! Вчера мне доложили, что они начали снимать сатирический фильм о нашем городе. Снимают этого жестянщика, перекопанные улицы, поликлинику… Я потому тебя и позвал: соберем по-быстренькому сто пар, переженим, иначе сядем в лужу.

— Ну… что вам сказать, товарищ Велчев… Шуруйте.

— Что значит «шуруйте»?

— Проворачивайте свой вариант. А можете и другой… Я увольняюсь.

— Это исключено. Даже и не думай…

— Ищите себе другого!

— Об этом не может быть и речи! Времени нет!

— Вы сперва отучитесь решать за других! Лучше спросите…

— Кого мне спрашивать?

— Меня. Как-никак я поженил в этом городе тысячи людей.

Майнолов разругался с мэром. В другое время ссора была бы непродолжительной, дерзкий служащий был бы моментально уволен, но он именно этого хотел, и выяснение отношений продолжалось.

— Так я вам и брошусь собирать народ! — Майнолов метался по кабинету, как тигр в клетке. — Сперва вы посылаете меня убеждать всех не жениться, а теперь наоборот. Мол, женитесь, голубки мои! Нет уж, с меня достаточно. Плясать под вашу дудку я больше не намерен.

— Не надо их уговаривать! Не будешь ты их ни в чем убеждать! Все решено! Мы пообещали им легковые машины без очереди!

— Еще чего!

— Не «еще чего», а важно быть гибкими. Важно кумекать! Мне подкинут сейчас десяток «жигулей», выставлю их на площади, через день наберется двести пар молодоженов! И хватит спорить, у меня давление поднялось. Мотай отсюда!

Подвезли десять «жигулей». Расписаться изъявили желания десять пар, не более. В людях что-то переменилось, они хотели действовать наверняка, помнили, как обернулось с квартирами и привратницким жильем. Следующей романтичной приманкой была экскурсия в Венецию и на Пальма-де-Мальорку, но и эта попытка обернулась полным провалом, так как за поездку надо было платить. Определенно, в людях что-то еще изменилось: раньше так и рвались путешествовать, — мы не говорим о шоферах и их детях, у которых к экскурсиям чисто коммерческий подход.

Заведующий загсом Эммануил Майнолов переживал в эти дни душевный подъем, он был охвачен бурной, запоздалой и безответной любовью.

Как-то темной ветреной ночью он постучал в дверь своего друга Филиппа Миладинова, и, когда тот, зевая, едва натянув пижамные штаны, провел его в гостиную, Майнолов молча сел и сидел так неведомо сколько, пока, наконец, не заговорил:

— Кому еще мне поведать о том, что меня мучит? Кому, как не тебе?

— Ладно, говори скорей, а то я засыпаю! — Офицер зевнул.

— Мучит меня вопрос: почему все в России путешествовали, путешествовали?..

— Кто путешествовал?

— Бродяги, передвижники всякие. Я в принципе спрашиваю обо всей нации. Почему мы так быстро — ты меня понимаешь? — прекращаем движение, останавливаемся у бензоколонки или в харчевне…

— Ты за этим меня разбудил?

— А тебе этого мало? Тебя не пугает, что мы ничего не хотим знать, все нам ясно, все желания обрываются на том, как получше продать розовое масло.

— А ты не мог бы рассказать мне все это утром?

— И ты меня не понимаешь!..

Заведующий загсом влюбился, ему хотелось, чтобы все вокруг было прекрасно. Таинственная и загадочная женщина, неотразимая, неописуемая, так окрыляла его, что служащий начал понимать средневековых рыцарей, Дон Кихота, всех, кто с мечом и копьем отправлялся по миру, чтобы покорить его, превратить в цветок и положить этот цветок к ногам возлюбленной. Прошло достаточно времени, и мефистофельская бородка разрослась, что придало мыслителю настолько обаятельный и в то же время солидный вид, что даже не знакомый с классической философией не сомневался в правоте его слов.

А тем временем город захлестнула работа на главном направлении — за каждым чиновником были закреплены пары для агитации, были отмечены и первые нарушения закона. Так, неведомо по чьей инициативе Отдел здравоохранения начал кампанию по сбору донорской крови — женихам и невестам обещали освобождение, если они немедленно заключат брак или предоставят письменное обещание, что сделают это в ближайшее время. В качестве санкции за уклонение от донорства было предусмотрено лишение права записываться на водительские курсы. Выбросили и некоторые дефицитные товары: начали регулярно подвозить сырокопченую колбасу, фасоль и репчатый лук… Правда, дефицит попадал к людям, не имевшим никакого отношения к женитьбе, даже забывшим, что это такое. И все же главную роль сыграли строительные материалы: когда пообещали и даже на самом деле привезли цемент триста пятидесятой марки, стали раздавать его молодоженам, контрольная цифра была набрана за два дня и даже остался резерв желающих.

При такой ситуации Эммануил Майнолов мог проводить профилактическую работу, которая выражалась во встречах с молодыми, в откровенных беседах о браке, о целях и идеалах молодой семьи. Отличное занятие, оно придавало известное очарование грядущему таинству, хотя не так-то просто, а честно говоря, практически невозможно одному человеку вести задушевные разговоры с сотней людей, выстроившихся в очередь перед его кабинетом.

— Садись, садись… Как тебя?.. Борислав?

— Нет, я — Румен…

— Еще лучше, значит, Румен… Ну что, Румен? Решился, значит…

— Ну…

— Так-так. Любовь, значит. А что такое любовь? Задавался ли ты вопросом, что такое любовь? А?

— Задавался… — обычно вздыхал жених.

— Задавался — это хорошо… А ответа нет. Вроде бы проще простого. Женщина, жена… Но проплывет мимо тебя некое нежное облако и все твои чувства сконцентрирует на себе. Удастся ли соблюдать ту дистанцию, благодаря которой женщина сохраняет свое неотразимое влияние, красоту и очарование? Или же мы спешим все разрушить?..

В ответ слышалось, что мы спешим все разрушить. И не только молодожены, но и весь городок спешил разрушить это неотразимое влияние, так как поползли слухи, будто заведующий загсом рехнулся и талдычит молодоженам всякие глупости — нечто, не имеющее ничего общего с целями и задачами брака. Понятно, Майнолов говорил о СВОЕЙ любви, хотя вроде бы речь шла об ИХ любви. Однако выходило, что должностное лицо то ли грозит молодоженам, то ли о чем-то просит их. Молодые могли понять, почему от них немедленно требуют крови, призывают к добровольному труду или же суют копченую колбасу и цемент, но так и не могли догадаться, чего же хочет Майнолов. На душе у них становилось тревожно. Город никак не мог найти общий язык со своим главным доброжелателем, привратником брачного рая, хранителем ключей семейного счастья Эммануилом Майноловым.

— Ты решил провалить все дело? — патетически спрашивал мэр. — Зачем сбиваешь людей с толку?

— Мы все дремлем, а не живем — пусть хоть они очнутся…

— Эммануил, — упрашивал его мэр. — Не можешь рассказывать сказки — пиши стихи! Стихи пиши или точи лясы с Миладиновым. Зачем ты морочишь голову этим детям своей философией? Ты, брат, меня без ножа режешь, как ты этого не понимаешь? Куда это годится: соблюдать дистанцию, оберегать женщину от прикосновений… Как ты себе это представляешь, черт возьми?! Нынешняя баба такого отношения не признает… Вот пройдет кампания, и, вправду, надо будет с тобой разобраться, сделать кое-какие выводы…

— Делайте, что угодно! — вздыхал влюбленный. — Хлеб у нас бесплатный… Вы этого не учли…

Мэр только рукой махнул.

Позорное обстоятельство, что один жестянщик решил кормить город, словно это не люди, а куры какие или голуби, и все для того, чтобы получить площадь, Майнолов толковал по-своему. Влюбленный говорил: вот оно, свершение всех желаний. Хлеб есть. И соль. Вода, трава. Все остальное — свет, движение воздуха, ветерок. Какой-то невиданный душевный подъем охватил этого зрелого мужчину и заставлял его вести себя так необычно. Этим и объяснялся тревожный ночной разговор с Филиппом Миладиновым, который, собственно, недолго оставался в долгу. Не далее как на следующую ночь полковник запаса явился перед рассветом в квартирку Майнолова и спросил его в лоб:

— Ты знаешь, в чем разница между охотой и войной?

Майнолов не обиделся, напротив, он вдохновенно заговорил о любви, о тревожных вопросах, задаваясь которыми мы становимся людьми, чувствуем, что мы живем, в то время как покой… Так что Филиппу не довелось поведать ответ на заданный им самим же вопрос. А ведь он разбудил друга не только ради того, чтобы вернуть долг, но и ради ответа на вопрос.

— Мне даже кажется, что я знаю эту женщину… — ввернул через некоторое время полковник, но Майнолов не позволил ему муссировать этот вопрос, продолжал развивать рвущиеся наружу витиеватые мысли. Полковник не отступал:

— Почему ты до сих пор с ней не познакомился?

— Из-за очарования! Как ты не можешь понять? Есть определенное расстояние… Я ее обожаю, ты веришь мне? А если приближусь… очарование может растаять. Боюсь я.

— Ты чокнутый, вот в чем дело.

— Хорошо, а если она замужем?

— Вряд ли…

За окном было уже светло, начинался день. Внизу перед домом остановилась машина горсовета, из нее вылез председатель. Шофер нажал звонок у парадного. Звонок не работал, мэр решил сам подняться, чтобы воочию убедиться, не случилось ли чего.

— От тебя всего можно ожидать, выкинешь какой-нибудь номер, а сам смоешься. Ты же чокнутый…

— Какой номер? — должностное лицо лежало голышом в кровати (так сейчас модно спать), лишь борода торчала над одеялом.

— Какой номер, спрашиваешь? А ты не знаешь, какой! Сегодня же воскресенье, мы проводим мероприятие! Быстро вставай!

Тот и вправду забыл, и все из-за любви. Коли влюблен, летишь над землей, не помнишь ни о каких датах и обязательствах, лишь рассматриваешь сверху эту сияющую огнями, видно, тоже влюбленную землю.

Пока Майнолов одевался, Филипп Миладинов все же успел высказать наболевшую мысль:

— Ты вот спрашиваешь, почему люди ненавидят войну. Потому что на войне стреляешь, не задумываясь, а охота, то бишь мир, это когда хорошенько подумаешь, а потом палишь, так-то.

Никто не мог оценить его мысль — не было охотников. Не было ни одного охотника, кроме него самого, равно как не было других военных, лишь Филипп Миладинов. Но все равно мысль ему нравилась.

А мэр потел от напряжения и ждал, когда же кончится этот кретинизм. Влюбленный философ одевался медленно, радостно и сладостно, как сеятель, которому предстоит засеять поле, чтобы накормить людей и птиц. Он любил людей, воспринимал их как своих чад. С подходящего расстояния женщина может превратить вас в Отца мира. Если же расстояние изменится, вы можете стать отцом двух-трех детей или же остаться без потомства. Все зависит от расстояния…

Майнолов натягивал бледно-голубую рубашку, надевал темно-синий костюм, повязывал кроваво-красный галстук и представлял себе, как эта женщина, это нежное и простое, как заря, существо, будет стоять в толпе, — и ему хотелось, чтобы все было так же красиво, как город, как бесплатный хлеб, музыка и площадь, — он был готов положить к ее ногам все: от галстука до верхушек тополей. Он должен был что-то сделать для мира, для города, для нее, ведь она была сама жизнь. Он знал, что если выведет ее из толпы и тихо спросит: «Кто ты?» — она ему ответит: «Ты меня знаешь!» — и тогда он скажет: «Хочешь, пойдем вместе по белу свету?» — и она скажет: «Как ты пожелаешь!» — все будет просто, как прост рассвет, и потому он хотел сделать что-то для нее, для любви, для людей, после чего все стало бы еще прекраснее.

А город жил простой жизнью и не улавливал подобных нюансов.

Город был любим, но, пожалуй, не любил.

Это проявилось, когда Майнолов, его друг Миладинов и мэр вышли из машины и проследовали к мраморной лестнице Дворца бракосочетаний.

Их сопровождали глухой ропот, выкрики и непристойное хихиканье.

— Ну-ну, поживее…

— Уж больно вы важные…

— Не трогайте человека, может, он влюблен.

Майнолов остановился на самой верхней ступеньке и обвел взглядом черно-белую толпу, от которой тяжело пахло немыслимой смесью духов.

Толпа почувствовала что-то недоброе и притихла.

В тишине, такой густой и насыщенной, что можно было ощущать, как улетают секунды, внезапно прозвучало отчетливо и ясно:

— Мать вашу так, надулись, как индюки!

Эти слова были произнесены Волуевским с бензоколонки. И словно, чтобы не оставалось никакого сомнения, грубый и бессовестный барыга добавил:

— Что зенки вылупил? Валяй, начинай! Нечего на меня пялиться, не баба…

Тон городского богача не вызывал сомнений: окажись поблизости шланг с металлическим наконечником, заведующий загсом Эммануил Майнолов непременно был бы бит им по голове.

Знать, люди не любят, когда любовь перехлестывает через край. Ветреное это чувство, вот она есть и вдруг — хоп! — и нету, ты на нее рассчитываешь, а она уже помахала тебе хвостиком… Влюбленный муж и философ изрек:

— Я шел сюда с радостным чувством. Хотел пожелать вам многих лет счастья. К сожалению, вы не умеете его ценить, а потому прощайте. Я вас не задерживаю.

Город онемел.

— Чего ждете? — перешел в наступление Майнолов. — Быстро очистить площадь! Цемент вы получили, колбасу — тоже, хватит с вас.

Было девять часов.

Когда пробило полдень, город понял, что любовь разбита. Человек, который так любил город еще на рассвете, перестал питать к нему это чувство. Он не желал дарить ему свою радость. Сколько город ни уговаривал его через посредничество горсовета вернуть ему свою благосклонность, должностное лицо было непоколебимо. Отставка и только отставка. Ведь хлеб-то бесплатный. А размножение тех, кто производит лишь хлеб, бессмысленно. Люди должны жить счастливо. Пока они не научатся этому, свадеб не будет. В противном случае все превратятся в грубиянов с бензоколонки.

Не стоит вмешиваться в любовный конфликт, никогда не определить, кто прав, кто виноват. Заведующий загсом Эммануил Майнолов отправил жителей города по домам и велел им с недельку поразмыслить о счастье.

Не будем выяснять, о чем именно мыслил город в течение недели, важно, что он мыслил целых семь дней, — просто удивительно, как один человек смог навязать свою волю стольким людям, почему столько людей послушалось его, почему мы так жестоко обходимся со своей любовью.

И вот через неделю удалось напоить заправщика Волуевского, чтоб он не вылезал из дому, а Эммануил Майнолов переженил весь город, и все окончилось так счастливо, как только можно.