Горячий шоколад на троих

Глава II Февраль

ИНГРЕДИЕНТЫ:

170 граммов сахарного песка высшего сорта;

300 граммов муки высшего сорта, трижды просеянной;

17 яиц;

цедра 1 лимона.

Способ приготовления

Пять яичных желтков, четыре целых яйца и сахар взбить до однородной массы, добавить еще два яйца, снова взбить. Повторять этот шаг, каждый раз добавляя по два яйца, пока они не закончатся.

Чтобы испечь пирог к свадьбе Педро и Росауры, Тита и Нача должны были умножить все в десять раз. Ведь рецепт был рассчитан на восемнадцать человек, а им предстояло накормить сто восемьдесят гостей. Итого — сто семьдесят яиц, притом отменного качества! И собрать их следовало к одному дню.

Чтобы яйца, снесенные лучшими курами, не протухли, они использовали метод, известный на ранчо с незапамятных времен. К нему обращались всякий раз, когда хотели запастись на зиму этим питательным и полезным продуктом. Лучше всего консервировать яйца в августе или сентябре. Они должны быть очень свежими, лучше всего, по мнению Начи, — снесенными в один и тот же день. Итак, яйца кладут в посуду и заливают растопленным бараньим жиром так, чтобы, застыв, он скрыл их целиком. Так они остаются свежими несколько месяцев. Если же речь идет о сроке от года и дольше, яйца помещают в глиняный сосуд и заливают гашеной известью, разведенной водой в пропорции один к десяти. Потом посуду хорошенько закупоривают, чтобы не попал воздух, и ставят в подвал.

Тита и Нача остановились на первом способе, ведь сохранять продукт так долго нужды не было. Посуда с яйцами стояла тут же, под кухонным столом, так что во время приготовления пирога было достаточно просто протянуть руку.

Взбить такое количество яиц — задача, мягко говоря, не из легких. Неудивительно, что на сотом яйце у Титы от напряжения начал ум заходить за разум. Высота в сто семьдесят вообще представлялась заоблачной, хотя Тита только взбивала яйца: разбивала и выливала их в чан Нача.

Всякий раз, когда разбивалось очередное яйцо, дрожь пробегала по всему телу Титы, а кожа покрывалась пупырышками, прямо как у цыпленка. В этот момент она представляла себе яички цыплят, которых они кастрировали за месяц до этого. Таких цыплят, кастрированных и затем откормленных, называют каплунами. Это блюдо выбрали для свадебного стола. Оно считалось одним из самых изысканных — и оттого, что сама процедура была достаточно хлопотной, так и потому, что мясо у каплунов получалось нежнейшим.

Как только было объявлено, что свадьба назначена на 12 января, специально купили две сотни цыплят, которых кастрировали и тут же принялись откармливать.

Кастрацию поручили Наче, самой опытной из всех, и Тите — в наказание за то, что она отказалась присутствовать на торжественной помолвке Педро и Росауры, сославшись на мигрень.

— Я выбью из тебя эту блажь, — напутствовала ее матушка Елена. — Я не позволю тебе разыгрывать из себя жертву и портить свадьбу собственной сестре. С этого момента вся подготовка к банкету — на тебе. Увижу, что ты скорчила кислую мину или пустила слезу, пеняй на себя. Тебе понятно?

Приступая к первой операции, Тита постаралась не забыть о предупреждении. Когда кастрируют цыпленка, делают надрез на кожице, прикрывающей его яички, просовывают туда палец, нащупывают их и вырывают. После этого надрез зашивают и протирают свежим маслом или птичьим жиром. Тита чуть не упала в обморок, делая это впервые. Руки дрожали, на лице выступил обильный пот, желудок крутило, как воздушного змея на ветру.

Матушка Елена бросила на нее строгий взгляд:

— Что с тобой? Чего ты трясешься? Опять за старое взялась?

Тита подняла глаза и взглянула на мать. Ей хотелось крикнуть: «Да, опять! Не той дочери, матушка, вы приказали холостить цыплят, уж лучше занялись бы этим сами! И раз уж меня лишили брака, а мое место рядом с тем, кого я люблю всем сердцем, займет Росаура, то было бы, по крайней мере, справедливо дать мне выговориться». Все это матушка Елена прочла во взгляде Титы, пришла в бешенство и отвесила ей такую сильную пощечину, что та покатилась по полу вместе с цыпленком, который тут же испустил дух.

Тита лихорадочно взбивала и взбивала яйца, желая быстрей покончить с этой пыткой. Еще два яйца — и пора замешивать тесто для пирога. Кроме него, все для свадебного стола — и посуда с приборами на двадцать персон, и холодные закуски — уже было готово. На кухне остались только Тита, Нача и матушка Елена. Ченча, Гертрудис и Росаура вносили последние штрихи в наряд невесты. Нача, облегченно вздохнув, взяла предпоследнее яйцо и уже хотела его разбить, но Тита, вскрикнув «Нет!», отбросила венчик для взбивания и перехватила у нее яйцо. Она отчетливо услышала, как за тонкой скорлупой пискнул цыпленок. Она поднесла яйцо к уху: писк усилился. Матушка Елена отвлеклась от работы и тоном, не предвещавшим ничего хорошего, спросила:

— Что случилось, чего ты кричишь?

— Там, в яйце — цыпленок! Нача не может услышать, она глухая, но я слышу!

— Цыпленок? Ты, верно, спятила? Быть такого не может!

В два больших шага она преодолела расстояние, отделявшее ее от Титы, вырвала яйцо и разбила. Тита что было сил зажмурилась.

— Открой глаза и посмотри, вот он, твой цыпленок!

Медленно Тита открыла глаза и с удивлением увидела, что никакого цыпленка нет, есть лишь белок и желток. Вполне свежие, кстати.

— А теперь послушай меня внимательно, Тита! Ты испытываешь мое терпение! Это было в первый и последний раз! Иначе пожалеешь!

Тита так и не смогла объяснить, что произошло тем вечером: послышалось ли ей это от переутомления, или у нее действительно помутился рассудок. Как бы там ни было, благоразумнее всего было вернуться к тесту. Ей вовсе не хотелось испытывать терпение матери.

Взбить последние два яйца и добавить лимонную цедру. Когда масса достаточно загустеет, прекратить взбивание и всыпать муку, медленно помешивая деревянной лопаткой. Смазать маслом противень, просыпать мукой, выложить на него тесто и поставить на полчаса в печь.

Нача, приготовившая за трое суток двадцать различных блюд, валилась с ног от усталости и не горела желанием ждать, пока тесто отправят в печь: уж очень хотелось прилечь. Но оставлять Титу один на один со стряпней она не рискнула — не тот случай. Под испытующим взглядом матери та старалась сохранять как можно более непринужденный вид. Но как только матушка Елена вышла с кухни и удалилась в свои покои, из груди Титы вырвался протяжный стон. Нача бережно взяла у нее из рук лопатку, обняла и сказала:

— Поплачь, доченька, поплачь, пока на кухне никого нет. Я не хочу, чтобы завтра кто-то видел твои слезы. Особенно Росаура.

Работа на какое-то время застопорилась. Нача смекнула, что у Титы вот-вот начнется нервный припадок. Конечно, она не знала таких мудреных слов, но житейская мудрость подсказала ей, что еще немного — и Тита сорвется. Признаться, она и сама была близка к срыву. Росаура и Нача никогда особо не ладили. Особенно Начу раздражало то, что Росаура с детства была уж чересчур привередлива в еде. Иногда она даже не прикасалась к тому, что оказывалось у нее на тарелке, или тайком скармливала ее содержимое Текиле, мамаше пса Пульке.[4] Нача всегда ставила ей в пример Титу, которая съедала все, что дают, да еще просила добавки. Ну, может быть, за исключением яиц всмятку, которые матушка Елена чуть ли не насильно впихивала в нее.

С тех пор как питание Титы перепоручили Наче, в рационе девочки помимо обычных блюд появились хумилес,[5] черви агавы, карликовые рачки, пауки, броненосцы и другие существа, вселявшие в Росауру ужас и отвращение. Отсюда взяли начало и неприязнь Начи к Росауре, и соперничество между сестрами, точку в котором должна была поставить свадьба Росауры с возлюбленным Титы. Чего Росаура не знала, хотя имелись у нее на этот счет кое-какие подозрения, так это того, что и Педро без памяти влюблен в Титу.

Ясно теперь, почему Нача приняла сторону Титы и старалась, как могла, утешить ее. Вытирая передником слезы, которые катились по щекам Титы, она приговаривала:

— Потерпи, потерпи, дочка, еще немного осталось.

Но провозиться им пришлось дольше обычного: тесто никак не могло загустеть, возможно, оттого, что его обильно смачивали слезами.

А обе женщины так и стояли, обнявшись, и ревели в три ручья, пока Тита не выплакала все слезы. А когда она выплакала все слезы, то продолжала плакать всухую. А плакать всухую, скажу я вам, это очень больно. Это почти, как рожать всухую. Но, по крайней мере, слезы больше не попадали в тесто и можно было приступать к начинке.

НАЧИНКА:

150 граммов абрикосовой пасты;

150 граммов сахарного песка.

Способ приготовления

Абрикосы залить небольшим количеством воды и довести до кипения, продавить через мелкое сито или любое другое решето. Полученную пасту положить в кастрюлю, добавить сахар и снова поставить на огонь. Варить, постоянно помешивая, пока паста не станет похожа на варенье. Снять с огня, дать остыть. Начинить пастой пирог, который перед этим разрезать.

К счастью, за месяц до свадьбы Нача и Тита закатали несколько банок варенья из абрикосов, и им не пришлось в этот день возиться с начинкой.

Заготавливать помногу варенья стало для них своего рода традицией. Его варили в сезон сбора плодов в огромном котле, который подвешивали во дворе. Под котлом разводили большой костер, а руки обматывали старыми тряпками, чтобы лопающиеся пузырьки не обожгли кожу.

Стоило Тите открыть банку, как запах абрикосов унес ее мыслями в день, когда они варили варенье. Она возвращалась из сада и несла абрикосы в подоле, так как забыла взять корзину. Следя за тем, чтобы юбка не задиралась слишком уж высоко, девушка вошла в кухню и неожиданно столкнулась в дверях с Педро, который направлялся на задний двор запрячь бричку. Нужно было съездить в город, развезти приглашения, а так как конюх в этот день на ранчо не появился, пришлось запрягать самому. Увидев, как он входит, Нача, будто ошпаренная, выскочила с кухни, сказав, что ей срочно нужно нарвать душистой травы для фасоли. Тита от неожиданности ослабила хватку, и несколько абрикосов скатились на пол. Педро бросился поднимать их и, нагнувшись, уперся взглядом в ее голень. Не выдержав этого взгляда, Тита непроизвольно одернула юбку, от чего на голову молодому человеку упало несколько абрикосов.

— Извините, Педро. Очень больно?

— Разве может моя боль сравниться с той, что я причинил вам?

— Я не жду от вас объяснений.

— Позвольте мне сказать несколько слов, это очень важно.

— Один раз я уже позволила вам, и вы солгали. Не желаю слышать ничего больше.

Произнеся это, Тита быстро выбежала из кухни через другую дверь, ту, что вела в гостиную, где Ченча и Гертрудис вышивали свадебную простыню, а точнее, обрамляли вышивкой аккуратную прорезь в белом шелке, сделанную специально для того, чтобы новобрачной не было нужды демонстрировать части тела, не задействованные в соитии. На самом деле крупно повезло, что им удалось в эту эпоху политической нестабильности разжиться отрезом настоящего французского шелка. Из-за революционных потрясений ездить на дальние расстояния было небезопасно, и не будь у них знакомого китайца-контрабандиста, вряд ли бы они сумели достать нужную ткань. Матушка Елена ни за что бы не отпустила ни Титу, ни тем более Гертрудис в столицу за всем необходимым для платья и приданого Росауры.

Этот китаец был тот еще пройдоха: он сбывал товар в столице за банкноты северной революционной армии, которые там не имели хождения и почти ничего не стоили, а брал его на севере, где покупательная способность этих банкнот возрастала в несколько раз.

На севере, само собой разумеется, он точно так же скупал за бесценок ассигнации, выпущенные центральным правительством. Этим он занимался всю революцию и к концу ее стал миллионером. Но главное, что благодаря ему у Росауры были самые красивые и изысканные ткани для свадьбы, которые только можно себе представить.

Тита даже застыла на месте, зачарованно вглядываясь в белизну простыни, — всего на несколько секунд, но и их хватило, чтобы ей завладел странный род слепоты. Куда бы она ни направила взгляд, она видела один лишь белый цвет. Росаура, которая сидела за столом и подписывала приглашения, показалась ей привидением.

О новой напасти Тита предпочла умолчать. Не очень-то хотелось получить нагоняй от матушки Елены. Никто из домашних ни о чем не догадался. Но, когда семейство Лобо пожаловало к ним со свадебными подарками, ей пришлось сильно напрягать глаза, чтобы понять, с кем она здоровается. Благо, писклявый голосок Пакиты помог ей разобраться, кто есть кто, и она приветствовала всех, не перепутав.

А потом, провожая гостей до ворот ранчо, она заметила, что даже ночь видится ей совершенно по-другому, точно утонувшей в молоке.

Тита испугалась, что нечто подобное происходит с ней и сейчас. Как ни силилась она сосредоточиться на приготовлении помадки для пирога, у нее ничего не получалось. Белизна сахара внушала ей ужас, ей казалось, что белый цвет вот-вот сведет ее с ума и она не сможет ему противостоять. В голову лезли детские воспоминания. Ей вспомнились те майские дни, когда, наряженная в белоснежное платьице, она приносила белые цветы в дар Непорочной Деве. Тита шла сквозь ряды других одетых в белое девочек, и белый свет сквозь витражи церквушки, выбеленной известью, струился на алтарь, на котором громоздились белые цветы и горели белые свечи. И не случалось, чтобы она, придя в церковь, не представляла, как идет к алтарю под руку с мужем. Но сейчас нужно было выбросить из головы болезненные воспоминания. Собрав все силы в кулак, Тита принялась за глазурь.

ИНГРЕДИЕНТЫ ДЛЯ ГЛАЗУРИ:

800 граммов сахарного песка;

60 капель лимонного сока и вода, чтобы растворить сахар.

Способ приготовления

Сахар высыпать в кастрюлю, залить водой и, помешивая, довести до кипения. Процедить в другую кастрюлю, снова поставить на огонь, влить лимонный сок и нагревать до состояния мягкого шарика, время от времени протирая края посуды мокрой тряпкой, чтобы сироп не засахарился. Перелить сироп во влажную кастрюлю, слегка сбрызнуть водой и дать немного остыть. Взбить деревянной лопаткой в крем, влить ложку молока и подогреть на слабом огне. Как только глазурь разжижится, добавить каплю кармина и полить пирог.

Нача поняла, что с Титой творится что-то неладное, когда та спросила, не пора ли капнуть кармина.

— Разве ты не видишь, что глазурь порозовела?

— Нет.

— Иди-ка ты спать, дочка, говорят, чужая душа потемки, но что у тебя на душе, мне ясно как божий день. И прекращай плакать, а то зальешь мне безе, а это уже ни в какие ворота. Давай-давай, ступай себе с миром.

Расцеловав Титу в обе щеки, Нача вытолкала ее с кухни. Бог знает, откуда у Титы взялись новые слезы, но откуда-то они взялись и даже подмочили безе. Пришлось все переделывать. Нача торопилась — уж очень ей хотелось спать. Чтобы приготовить безе, нужно взбить десять яичных белков и полкило сахара, нагретого до тягучего состояния.

Когда с безе было покончено, Нача запустила палец в глазурь и облизала, чтобы убедиться, что Тита не испортила ее слезами. И вроде бы вкус был как обычно, да только на Начу неожиданно нахлынули воспоминания. Она вспомнила один за другим все свадебные банкеты, на которых она готовила для семейства Де ла Гарса, теша себя иллюзиями, что следующая свадьба будет ее собственной. Когда тебе восемьдесят пять, глупо проливать слезы по несостоявшемуся замужеству, не говоря уже о банкете. Хотя тогда, много лет назад, казалось, что дело сладится. И жених у Начи был. Был-то был, да вот только мамаша матушки Елены изрядно потрудилась, чтобы отослать его подальше с ранчо. И с тех пор у Начи осталась одна радость — обстряпывать чужие свадьбы, что она и делала долгие годы, смирившись с участью старой девы. Отчего же сейчас ей хотелось кричать?

Она не знала. И как ни уговаривала себя, что все это глупость несусветная, но ничего с собой поделать не могла. Как нельзя лучше украсив пирог глазурью, она отправилась в свою комнату, задыхаясь от сильной боли в груди. И проплакала всю ночь, а наутро не пошла на венчание, сказавшись больной. Тита отдала бы все на свете, чтобы очутиться на ее месте. Но ей волей-неволей пришлось тащиться в церковь и — что сложнее всего — сделать так, чтобы никто из присутствующих не догадался, каково ей. Впрочем, Тите казалось, что эта задача ей по силам, главное — не встречаться глазами с Педро. Случайный взгляд мог разрушить возведенную ей стену показного спокойствия.

Тита понимала, что внимание собравшихся обращено на нее, а не на Росауру, что свадьба для них — лишь повод насладиться видом чужих страданий. И не хотела доставлять им такого удовольствия. Она не слышала, но чувствовала каждой клеточкой тела, как несутся ей вослед едкие смешки и перешептывания.

— А вы видели Титу? Бедняжка. Это ж надо, собственная сестрица увела из-под носа жениха! А я вот видела их как-то на площади, за руки держались! Такими счастливыми казались, а тут вишь оно как.

— Да что ты говоришь? А Пакита тут проболталась, мол, видела, как однажды во время мессы Педро передал Тите любовное письмо, надушенное и все такое!

— Говорят, они будут жить все вместе! Куда только Елена смотрит?!

— Глупости. Черта с два она им позволит!

Тите было не по себе от этих пересудов. Бедняжка? Еще чего не хватало! В глазах окружающих она должна была выглядеть победительницей. И она исполнила эту трудную роль достойно, вложив в нее весь свой артистизм. А чтобы звуки свадебного марша или слова священника не сбивали с толку, она попыталась занять мысли приятными воспоминаниями.

Вот, скажем, когда ей было девять, она с одноклассниками сбежала с уроков. И хотя ей строго-настрого запрещали играть с мальчишками, она пошла с ними, ведь игры с сестрами к тому моменту приелись ей хуже пареной репы. Вместе они побежали к большой реке, чтобы проверить, кто быстрее ее переплывет. Когда Тита первой достигла другого берега, ее радости не было предела.

Другую большую победу — притом самую настоящую — она одержала в четырнадцать лет тихим воскресным днем. Она ехала с сестрами в экипаже, когда какие-то сорванцы бросили петарду. Раздался хлопок, лошади испугались и, вылетев из города, понесли. Кучер от неожиданности выронил поводья. И тогда Тита оттолкнув его в сторону, перехватила поводья и сама, без посторонней помощи, осадила четверку лошадей. Нагнавшие их всадники, которых снарядили им в спасение, изумились отваге Титы.

Весь город встречал ее как героиню.

Это и другие воспоминания на время вернули ей доброе расположение духа. Всю церемонию она простояла, улыбаясь, как сытая кошка, пока не пришло время поздравлять сестру. Педро, стоявший подле нее, спросил:

— А меня вы не хотите поздравить?

— Ну конечно, будьте счастливы, — пролепетала Тита.

Обняв ее чуть крепче, чем дозволяли приличия, Педро использовал эту возможность, чтобы прошептать ей на ухо:

— Конечно, я буду счастлив. Ведь сегодня я достиг того, о чем мечтал с нашей первой встречи, — быть рядом с вами, моей единственной любовью…

Слова Педро, словно свежий ветерок, раздули угли уже угасшего в душе Титы костра. Лицо, привыкшее за столько месяцев подавлять любые эмоции, преобразилось само собой: на нем проступили умиротворение и счастье. Желание, дремавшее у нее внутри, пробудилось от дыхания Педро, которое обожгло ей шею, его горячих рук на ее спине, его мощной груди, коснувшейся ее грудей. Она хотела бы длить это мгновение вечно, если бы не взгляд матушки Елены, который заставил ее отпрянуть от Педро. Приблизившись к ней, матушка Елена прошипела:

— Что он тебе сказал?

— Ничего, мамочка!

— Не ври мне, мерзавка, я тебя насквозь вижу, так что нечего разыгрывать передо мной пай-девочку. Еще раз увижу тебя рядом с Педро, пожалеешь!

После этих грозных слов Тита старалась держаться от Педро как можно подальше. Однако даже матушке Елене не удалось стереть с ее лица довольной улыбки. С этого момента свадьба приобрела для нее совершенно иное значение. И ком уже не подкатывал к горлу, когда она видела, как Педро с Росаурой ходят от стола к столу, принимая приглашения, как танцуют вальс и разрезают пирог. Теперь она знала точно: Педро не соврал, он любит только ее. Она умирала от нетерпения, ожидая, когда же, наконец, банкет закончится, все доедят ее пирог и разъедутся по домам. Ведь правила хорошего тона запрещали ей уходить с праздника раньше гостей. А ей так хотелось рассказать обо всем Наче!

Увлеченная своими мыслями, она даже не заметила, что вокруг творится нечто странное. Какая-то загадочная хандра напала на собравшихся, как только те проглотили первый кусочек пирога. Не миновала она и Педро, который не отличался плаксивостью. Тем более странно было наблюдать, как он едва сдерживается, чтобы не расплакаться. Матушка Елена, не пустившая ни единой слезинки на похоронах супруга, сотрясалась теперь от беззвучных рыданий. Плач был только первым симптомом странного отравления, которое началось с великой печали и отчаяния. Вскоре всех присутствующих, где бы они не находились — во дворе, саду или ванной комнате, — вывернуло наизнанку. Лишь некоторым счастливчикам удалось добежать до туалета, а остальные принялись блевать прямо посреди двора. Единственной, кого миновала чаша сия, оказалась Тита. Доев свой кусок пирога, она улизнула с праздника, чтобы сказать Наче: «Ты была права, он любит только меня и никого больше». Представляя себе, как обрадуется стряпуха, она не обратила внимания на стихийное бедствие, которое разворачивалось вокруг нее и уже достигло поистине угрожающих масштабов.

Не обошла эта напасть и Росауру, которая спешно ретировалась с почетного места во главе стола, сдерживая, как только можно, накатывающую тошноту. Но тошнота побеждала. Тогда Росаура решила во что бы то ни стало спасти свадебный наряд от гостей и родственников, фонтанирующих остатками непереваренной пищи. Она бросилась бежать через двор, но поскользнулась и плюхнулась в лужу блевотины. Мощная волна подхватила ее и протащила несколько метров, так что она, уже не в силах сдерживать позывы, извергла из себя рвотную лаву прямо на глазах у остолбеневшего Педро. Мучительные воспоминания об этом инциденте, омрачившем свадебное торжество, преследовали Росауру всю жизнь. И чем дальше, тем больше она утверждалась в подозрении, что это Тита подмешала в пирог какой-то отравы.

Ту ночь новобрачная провела, охая над тазиком. Одна мысль, что она может испачкать простыни, вышитые с таким старанием, внушала ей ужас. Педро тут же предложил перенести кульминацию их бракосочетания на другой день. Но прошло несколько месяцев, прежде чем Росаура сказала, что чувствует себя превосходно, дав таким образом понять мужу, что пора бы уже исполнить супружеский долг. Педро, смекнув, что уклониться от обязанностей быка-осеменителя не получится, в ту же ночь накрыл Росауру венчальной простыней и, стоя на коленях перед кроватью, произнес на манер молитвы:

— Господи, не ради блуда, не ради наслаждения, но дабы зачать дитя тебе во служение.

Тита даже представить себе не могла, что с началом супружеских отношений можно тянуть так долго. Ее вообще мало интересовало, как произошло это знаменательное событие и удачно ли для него выбрали время, скажем, не пришлось ли оно на какой-нибудь церковный праздник. Больше всего ее заботило спасение собственной шкуры. В ночь после свадьбы матушка Елена устроила ей такую взбучку, какой не устраивала ни раньше, ни позже. Причиной столь сурового наказания стала уверенность матушки Елены, что Тита, сговорившись с Начей расстроить свадьбу Росауры, подмешала в пирог рвотное. Тита так и не смогла убедить ее, что единственным инородным ингредиентом в злосчастном пироге были слезы, которые она роняла, когда его готовила. А Нача уже ничего не могла сказать в ее защиту. Когда Тита прибежала к ней в день свадьбы, то обнаружила ее мертвой. Нача лежала с открытыми глазами, на висках — компрессы из пропитанных жиром кружочков бумаги, в руках — фотография исчезнувшего жениха.

Продолжение следует…

Рецепт третий:

перепела в лепестках роз