Грешник

Глава 17

Нико

Катерина выходит из ванной, ее волосы влажные после душа, на ней одна из моих футболок, которая свободно висит на ее маленькой фигурке. При виде нее у меня перехватывает дыхание. В этот момент она совсем не похожа на принцессу мафии, которую я похитил, — просто молодая женщина с глазами, которые видели слишком много.

— Пойдем, — говорю я, похлопывая по месту рядом со мной. — Здесь есть кое-что, на что тебе стоит посмотреть.

Мы смотрим в телевизор, убавив громкость в полумраке, оба все еще на взводе, несмотря на расстояние, которое мы установили между собой и ее семьей. Голос ведущего звучит отстраненно, клинически, когда на экране мелькают изображения сгоревшей церкви. Моя церковь. Или то, что от нее осталось.

— Власти полагают, что Отец Николо Моретти погиб в результате того, что представляется целенаправленной атакой, связанной с организованной преступностью, — говорит репортер с соответствующим торжественным выражением лица. — Тело священника не было обнаружено, но официальные лица подтверждают, что анализ ДНК на месте происшествия свидетельствует о том, что он не пережил пожар.

Мои пальцы сжимают пульт. Три дня. Прошло три дня с тех пор, как мы сбежали из Бруклина, с тех пор, как Лука тайком увез нас в этот отдаленный дом на острове принца Эдуарда, недалеко от залива Святого Лаврентия и вдали от Бенетти и Романо. Три дня с тех пор, как я перестал существовать как Отец Нико Моретти.

Сегодня Катерина должна идти к алтарю, невеста в белом, которая неохотно идет к алтарю. Вместо этого она садится рядом со мной на потертый кожаный диван, подтянув колени к груди, не отрывая глаз от экрана, на котором показывают кадры, на которых прихожане оставляют цветы на ступенях церкви. Я чувствую, как она дрожит рядом со мной.

— Они говорят, что ты погиб, пытаясь защитить меня, — шепчет она срывающимся голосом. — Что мы оба попали под перекрестный огонь, когда столкнулись враждующие семьи.

Я смотрю на нее сверху вниз, на женщину, которая перевернула все, что, как я думал, я знал о себе, о своем призвании. Ее темные волосы рассыпаются по плечам, все еще влажные после душа, который мы принимали вместе час назад. Воспоминание о прикосновении ее кожи к моей вызывает прилив тепла по моему телу, за которым немедленно следует знакомый укол вины, который становится слабее с каждым днем.

Серебряный крестик все еще висит у меня на шее, холодит кожу. Я не снимал его. Возможно, я никогда этого не сделаю. Это единственная часть моей прошлой жизни, которую я не мог оставить позади.

На экране камера скользит по морю свечей, затем переходит к Энтони Романо, делающему заявление, его лицо представляет собой идеальную маску горя и возмущения. — Отец Моретти был хорошим человеком, — говорит он, но его глаза не совсем соответствуют печали в его голосе. — Моя невеста обожала его. Потерять их обоих в этом бессмысленном насилии... — Он замолкает, позволяя слезе скатиться точно по сигналу.

Катерина издает звук — наполовину смех, наполовину рыдание — и прижимается ко мне теснее. — Он уже использует наши «смерти», чтобы вызвать сочувствие к семье Романо. Типично.

Трансляция переключается на моего епископа, который торжественно говорит о моем служении церкви, о моей преданности обществу. Они показывают мою фотографию с прошлой Пасхи, на которой я улыбаюсь, благословляя детей. Я никогда больше не буду тем человеком.

— Панихида состоится в воскресенье, — заключает ведущий, — хотя власти продолжают поиски останков.

Я нажимаю кнопку выключения, и экран гаснет, оставляя нас в мягком свете единственной лампы. Снаружи дождь барабанит по окнам, создавая вокруг нас звуковой кокон. Катерина поворачивается, чтобы посмотреть на меня, ее глаза изучают мое лицо.

— Ты жалеешь об этом? — спрашивает она, проводя пальцами по линии моего подбородка. — Что отказался от всего?

Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее волосам, вдыхая ее аромат — что-то цветочное и теплое, что стало моим новым определением дома.

— Пусть они похоронят его, — шепчу я ей в висок, чувствуя, как она дрожит от моих слов. — Отец Моретти выполнил свою задачу. Он прожил хорошую жизнь.

Ее руки скользят под мою рубашку, пальцы обводят контуры моей груди, останавливаясь там, где мое сердце колотится о ребра. Чувство вины, которое должно было поглотить меня, превратилось во что-то совершенно другое — в яростную, защищающую любовь, которая сжигает сомнения.

— И кто ты теперь? — шепчет она, ее теплое дыхание касается моей шеи.

— Я готов быть твоим мужем, — отвечаю я, притягивая ее ближе, пока между нами не остается пространства. — Если ты меня примешь.

Она прижимается своими губами к моим и вздыхает: — Я думала, ты никогда не попросишь.

Дождь снаружи усиливается, барабаня по крыше, когда я опускаю ее обратно на диван. Ее ноги обвиваются вокруг моей талии, и я теряю себя в ней — в мягких вздохах, срывающихся с ее губ, в том, как ее тело выгибается навстречу моему. Крест болтается между нами, когда я нависаю над ней, ловя свет лампы и отбрасывая крошечные блики на ее кожу.

Несколько часов спустя мы лежим, завернувшись в простыни, в кровати, которую мы делили с момента приезда. Катерина спит, положив голову мне на грудь, ее дыхание глубокое и ровное. Я рисую узоры на ее обнаженном плече, наблюдая, как тени играют на потолке, пока снаружи продолжает бушевать гроза.

В темноте я ловлю себя на том, что шепчу молитвы — не о покаянии, а о благодарности. За нее. За эту новую жизнь, возрождающуюся из пепла старой. За силу, которая позволила мне уйти от всего, что, как я когда-то считал, определяло меня.

Крест прижимается к моей коже, он больше не символ обетов, которые я нарушил, а напоминание о том, что остается верным: вера, надежда и любовь. И величайшая из них, — я смотрю вниз на женщину в моих объятиях, — величайшая из них — это любовь.

Завтра Лука прибудет с новыми документами и удостоверениями личности. Мы покинем это временное пристанище ради чего-нибудь постоянного, где мы сможем построить совместную жизнь. Я пока не знаю, на что будет похожа эта жизнь, но впервые за многие годы неопределенность меня не пугает.

Пусть они похоронят Отца Моретти. Пусть они оплакивают его и забывают.

Я жив так, как никогда не был раньше.