Рассвет сменяет тьму. Книга третья: Идущая навстречу свету

Время приходить и уходить

Настольные часы в тяжелой стеклянной зеленой оправе, преодолевая время, неумолимо отстукивали дни и ночи. Председатель райсовета Иван Павлович старел, толстел, хотя есть старался как можно меньше и часто даже не шел на голос жены, звавшей ужинать. И хотя по привычке есть хотелось и желудок бурлил, бастовал, требуя очередной жертвы в виде жареной картошки или чего другого вкусного, — он обещал ему завтра утром наверстать, а в обед — так и говорить не стоит… Но все повторялось опять и опять, и он уже не мог утром нагнуться и натянуть на босые ноги носки — приходилось на помощь звать жену.

Не легче было и за рабочим столом. И стал задумываться Иван Павлович о собственной замене. Председатель райисполкома — это не Генеральный секретарь ЦК КПСС, не Председатель Верховного Совета СССР: Леонид Ильич Брежнев вон совмещает и хоть бы что. Хотя у него помощников легион, по любому вопросу есть помощник, а тут один — хоть разорвись. Правда, появилась и у него одна помощница, быстрая, толковая Анна Анисова, но опыта у нее еще маловато.

— Опыта Анька наберется, — подсказывала ему жена, — она шустрая, на ум смекалистая, не напрасно же ее даже за границу посылали, и не в какую-нибудь там кукурузную Румынию, а в виноградную Италию!..

И наступил день, когда Иван Павлович перешагнул через свое самолюбие, через «всеобщее уважение народа», чем ежедневно угощали его льстивые подчиненные, и написал «историческое» в личном плане заявление о собственной отставке, обещая работать не покладая рук на благо родного района и впредь до «сколько сможет». И предложил на свое нагретое за столько лет место посадить молодую, но вполне перспективную Анну Григорьевну Анисову. Подчиненные чины поскорбели, почесали затылки, пошептались между собой, но согласились с Прилеповым. «Хорошо, что Анисову предлагает, а то пришлют из области такого ящера, что никому мало не покажется», — подумали чиновники и решили поддержать во всем Ивана Павловича.

Первое заседание в исполкоме, как одни утверждали, прошло хорошо, по протоколу, а другие доказывали, что смешно. Прилепов, уставший не столько работать, сколько просто жить, представил Анну, будущего председателя исполкома райсовета, глубоко вздохнул, что заметно было по колыханию его большого живота, тяжело опустился на стул, положив руки на зеленую шерстяную скатерть стола, и сказал:

— Слово ей…

Анна несколько испуганно посмотрела по сторонам, на знакомые и незнакомые лица собравшихся: что им сказать, она толком еще не знала.

— Пускай расскажет, что она увидела в Италии, — прервал молчание один из сидящих в зале.

— О!..

— Да!..

— Молодец, нашел, что ей подсказать!..

— Ну, — кивнул большой головой Прилепов, — люди хотят — расскажи… Интересно!..

— Что рассказать-то? — подняла брови Анна. — Италия как Италия… Такого ядреного винограда, какой там растет, у нас никогда не будет… И солнце есть, и земля наша… плодородная, а винограда не будет… Климат не тот! — Члены исполкома оживились было, потом замолкли, опустили головы: не будет у нас такого винограда. — Зато, — вдруг весело сказала Анна, — зато у нас… — И вдруг запела:

Исполкомовцы подняли головы, глаза у всех засветились, словно они увидели воочию эту стену пшеницы, и из середины зала кто-то молодо запел:

Люди еще больше оживились, захлопали, засмеялись, глядя на Анну. Всем было известно, что она, хоть уже и перестарка, все же невеста, и что не ее, а она может женихов выбирать, плохих отбраковывать.

— Там же, в Италии, — давясь от смеха, сказал Прилепов, — есть эти… Бокачи!..

— Джованни Боккаччо? — переспросила Анна, повернув веселое лицо в сторону бывшего председателя райисполкома. — К сожалению, у нас нет таковых… пока!.. А вот декамеронов, — понизив голос и кивнув в зал, сказала Анна Григорьевна, — а вот декамеронов предостаточно…

Зал затрясся от хохота.

— Чего-чего, а таких молодцов, — вместе со всеми рассмеялся и Прилепов, таких молодцов итальянки и во сие не видели… С их декамеронами соревноваться можем!..

— Ну все, мужики, — вдруг перестав смеяться, серьезно сказала Анна. — Уборочная на носу, а техника, насколько мне известно, не готова. До-де-ка — меронились!..

И все поняли: погода испортилась, на горизонте грозовые тучи собираются. Даже Прилепов серьезную мину на лице изобразил.

— Того, кто в зале пел, начальником «Сельхозтехники» поставить, — сказал он своим густым сипловатым голосом,

И зал притих. Каждый молчал, как мышь в углу под веником. Прежде, когда Прилепов говорил, знали, что слова он обязательно превратит в дела. Одна надежда была, что он уже сдал свои дела Анне. И уже, расходясь после заседания исполкома, люди с недоумением судачили:

— Не будет из Григорьевны толку…

— Почему?…

— Слова о партийных и правительственных документах не сказала…

— А может, призывов здесь и не надо?!..

— Таких там не любят, — говорящий кивнул вверх головой.

— A-а, ну да!.. Не умей работать, умей говорить!

— Но только приятное!..

Афанасий Фомич знал об Анне, но махнул рукой, полагаясь на обычное в таком деле: начальству виднее. Он долго и молча бродил из угла в угол по своему двору. Не было пятачка, на котором не стоял бы небольшой сарай: перестраивал, перетаскивал его с места на место Афанасий Фомич постоянно. Это было его хобби, к этому привыкли не только дома, но и на всей улице. А улица эта в Нагорном была главной, ибо посреди нее находилось большое здание сельского клуба, тоже уже трижды перестроенного.

— Афанаська, опять ты что-то задумал? — выйдя на низкое крылечко и крепко держась дрожащими руками за перила, поинтересовалась Анисья Николаевна.

— Да вот, Аниська, — развел руками Афанасий Фомич, — не знаю, но кажется мне, что сарай опять не на том месте стоит, передвинуть бы его куда-нибудь…

— А куда?…

— Еще сам не знаю, но надо бы…

— О хате лучше подумай, совсем завалится скоро…

— Спасибо, что напомнила, — рассердился Афанасий Фомич. — Без тебя хата из головы моей не выходит. Так вот… Светла и богата колхозная хата, — едко рассмеялся он и ладонью правой руки погладил свою округлую с густой проседью бороду…

— Ты вот добрешешься… — испуганно огляделась вокруг Анисья Никоновна.

— Да кому я нужен, пенек трухлявый! — тоже на всякий случай огляделся вокруг Афанасий Фомич: нужен, не нужен, а ухо держать надо востро — советская власть приучила: люди в кожаных куртках и с пистолетами на боку забирали мужиков и постарше, и редко кто возвращался назад; говорили, умер где-то там. а может, и застрелили, рядом из своих никого-то и не было, а чужим сообщениям…

— Не верь ушам, а верь очам, — прошептал он и посмотрел на жену, все еще стоявшую на крылечке и державшуюся обеими руками за старые перила — ледащая она стала за последнее время, видимо, пришла пора идти на кладбище, заранее подыскивать место среди похороненной родни, ну хоть бы рядом с Виктором, а других родных там уж и не найти — все запуталось, заросло травой. — Ладно, Аниська, брошу я думать о сарае, возьмусь за хату, отремонтирую, где надо, — кивнул он Анисье Никоновне. — Я уже подумал: ты слабая стала, можешь полежать у Апроськи. пока я буду внутри хаты крутиться… Ну, чтобы тебя нс поднимать с постели… Да сестра и приглядит за тобой, болящей, лучше, она хоть и старше тебя, но крепче… Видел, как она ведра с водой носит… И Артемка с ней не живет, больше в Алексеевке околачивается…

— Он там в церкви служит околачивается! недовольно пробурчала Анисья.

Ну, служит, так и служит, я против, что ли, а в церковь я уж и позабыл, когда ходил, все мужики так… Одни бабы молятся, даже не бабы, а бабки, навроде тебя и Апроськи…

Апроська по-уличному, а так Прасковья Никоновна, сестра Анисьи. Муж ее Гришка бывший священник, осужденный еще в тридцатые годы, куда-то отправленный в ссылку, да так и не вернувшийся. А сын Прасковьи Артем Григорьевич продолжил дело отца, священником работал в нескольких церквях, но жил теперь в Алексеевке и к матери Прасковье Никоновне наведывался редко. Она же из Нагорного никуда не хотела уезжать, ссылаясь на старые года, плохое здоровье, на то, что хатенка своя в деревне есть, а также на то, что рядом сестра еще живая — Анисья Никоновна, местная церковь Всемилостивого Спаса открыта и сын приезжает служить в ней. И теперь, серьезно заболев, Анисья решила перебраться к ней и полежать там, пока Афанаська не наведет порядок в своей хате.

— Мне бы Иванку увидеть, поругать бы его, что долго не показывается дома, а там и умереть можно, — жаловалась Анисья Прасковье — сестре, которая все понимала и сочувствовала.

— А что Катька? — напомнила Прасковья сестре. — Она же теперь ездит аж на самый восток, видит Иванку…

— Была недавно здесь, да ты же сама знаешь, видела ее, — вспомнила Анисья. — Обещала наведать его, когда снова поедет туда проводницей, поговорить с ним, постыдить, что родных позабыл, а уж как он к ней отнесется, один Господь знает… Даст Бог, может, у Иванка к отцу и матери сыновняя жалость проклюнется… А там, кто ж его знает, нынче-то и дети — нс то, что раньше были. Современные!..

— Да, как и Артемка мой!.. Да и не Артем нынче, а переиначенный — отец Серафим! — в свою очередь жаловалась Прасковья Никоновна. — В Алексеевке живет, рядом, а носа не показывает, а еще поп — напрямую служитель Богу… На Престольные заглянет, это на Правую среду, и на Тихоновскую, и то поскорее да поскорее — все ему некогда, за столом с матерью минуту лишнюю не посидит. А куда спешить, хоть ты теперь и батюшка Серафим?… На тот свет всегда успеется! — испуганно помолилась Прасковья Никоновна. — Ты, Аниська, прихворнула, так приходи, ложись, постель есть, и выздоравливай, а Афонька твой нехай там с тараканами да сверчками под печкой повоюет…

И уже назавтра Анисья Никоновна обрела в хатенке сестры небольшую, но уютную «больницу», и главное — с такой внимательной и заботливой нянечкой, старшей сестрой Прасковьей Никоновной. Вместе им было о чем поговорить, что вспомнить, да и на ночь вместе вслух почитать молитвы.

— Ты, Апроська, не очень-то суетись, мне когда кусок хлеба или чашку чаю подашь — и на том спасибо, — попросила Анисья Никоновна, добавив: — И лекарства, какие дохтар приписала… Все таблетки такие горькие, век бы их не пила, да куда ж денешься — приходится…