Император Юстиниан Великий и наследие Халкидонского Собора

Введение

Император Юстиниан Великий (527–565) является, без преувеличения, одной из масштабнейших фигур в мировой истории. Даже на фоне выдающихся личностей, стоявших во главе Римской империи вплоть до ее падения в 1453 г., — таких как Октавиан Август, Траян, Диоклетиан, Константин Великий, Ираклий, Василий II, Алексей Комнин, Иоанн Ватац, Михаил VIII Палеолог, — Юстиниан стоит особняком. Завершивший дело Октавиана Августа по развитию римского права, дело Диоклетиана как гражданского реформатора и дело Константина Великого как реформатора церковного, миротворец и завоеватель, не уступавший Траяну, Юстиниан, пожалуй, более всех претендует на то, чтобы стать символом и воплощением римского духа для всех времен существования Великой Империи.

После беспрерывных катастроф V в. на долю Юстиниана выпало вернуть Империи прежний блеск и престиж. Последовательно и планомерно Юстиниан возвращал и восстанавливал то, что оказалось потерянным или ослабевшим в предшествующее столетие. Оптимизированное административное устройство, лишенное рудиментов давно изжившей себя тетрархии, кодифицированное римское право, наконец-то приведшее к единообразию наследие золотого века римской юридической мысли и императорского законотворчества II–V вв., возвращенные под римскую власть обширные территории бывшей Западной империи, улаженные богословские споры и тяжелые церковные нестроения V в. — вот лишь самый общий перечень заслуг великого императора.

Тяжелым наследием V в. в эпоху Юстиниана был церковный раскол, вызванный богословскими спорами, тянувшимися с 20-х гг. V в. и неизменно усугублявшими весьма непростое внутреннее положение Римской империи, отягощенное фактором мощных варварских вторжений. Резкие и бескомпромиссные действия александрийских и римских пап, которые лишь отчасти можно объяснить мотивами искреннего стремления к достижению богословской истины, ввергли жизнь имперской Церкви в череду тяжких кризисов. Тонкое богословствование александрийских и топорное богословствование римских архиепископов, помноженные на огромный моральный и материальный ресурс их Церквей, привели Вселенскую Церковь к глубочайшему кризису, полюсами которого стали Александрия и Рим, занявшие крайние позиции и вызвавшие раскол среди широких слоев населения Востока — экономической и политической опоры Римской империи.

Халкидонский Собор, мотивом к проведению которого послужило прежде всего оскорбленное «величие» римского папы, оставил после себя целый ряд богословских недомолвок. Высокомерное и бескомпромиссное поведение папы Льва I (440–461) оскорбило Восток и, — наверное, впервые в истории, — вызвало глубокое отвращение к латинскому Западу. Мятежи, убийства, политическая борьба совершались теперь зачастую под знаменем борьбы за богословскую истину. К 518 г. граница раскола проходила точно по границе деления Империи на греко-и латиноязычную часть.

Величие фигуры императора Юстиниана состоит в том, что он попытался возвыситься как над богословскими, так и над языковыми разделениями. Будучи одинаково привержен обеим цивилизационным составляющим Римской империи — греческой культуре и римской государственности, олицетворенным в греческом и латинском языках, Юстиниан своей церковной политикой создал прекрасный компромиссный синтез церковно-административного порядка, основанного на здравом богословии, преодолевшем несуразности и недомолвки, которые остались в наследство от взаимодействия глубокого богословствования александрийских иерархов и грубых церковно-политических приемов римских пап.

Строгие церковно-политические меры как административного, так и законодательного порядка, предпринятые императором Юстинианом, устранили огромное количество недостатков и недоработок в церковном устройстве предыдущего периода, задав наряду с прочим четкие параметры, в рамках которых было суждено балансировать церковно-государственным отношениям последующего времени. Как часть этих мер огромной заслугой церковной политики императора следует признать обуздание амбиций александрийских и римских иерархов, склонных ставить гипертрофированные представления о значимости собственной кафедры и значении собственного богословствования превыше интересов римского народа и его государства.

Основной задачей настоящей работы является изложение и оценка по возможности всей совокупности фактов, касающихся политики императора Юстиниана по отношению к так называемому монофиситскому движению как основы дальнейшего взаимодействия между сторонниками и противниками халкидонского православия вплоть до времени появления монофелитской ереси в период правления императора Ираклия.

Необходимость данного исследования заключается в том, что изучение политики императора Юстиниана по отношению к противникам определений Халкидонского Собора позволяет сделать некоторые важные в историческом плане наблюдения. Во-первых, речь идет о связи богословских споров с имперской идеологией, а именно о концепции, которую можно сформулировать как «одна Империя, одна вера». Во-вторых, чрезвычайно важным сюжетом является вопрос о границах терпимости власти применительно к религиозным диссидентам на конкретном примере политики императора Юстиниана. В-третьих, политика Юстиниана по отношению к монофиситам — исходный пункт складывания на Востоке Римской империи той конфессиональной ситуации, которая во времена императора Ираклия, то есть приблизительно семьюдесятью годами позднее, как признается большинством исследователей, весьма существенно повлияла на протекание арабского завоевания и укрепление мусульманской власти на прежних землях Империи.

Несмотря на то, что церковная политика Юстиниана во все времена привлекала внимание историков, до сих пор еще не была сделана попытка исследовать ее основные черты с целью проследить ее влияние на развитие религиозной политики в Римской империи вплоть до первой трети VII в. Под исследованием церковной политики мы понимаем здесь не просто нарративное изложение отдельных ее периодов, — в таких изложениях недостатка нет, — а исследование тех ее основополагающих черт, которые, по нашему мнению, были заданы именно в правление Юстиниана, а также изучение многочисленных частных эпизодов, которые при предлагаемой нами ниже трактовке могли бы существенно изменить картину церковной политики этого императора в целом.

Посредством выработанной им политики по отношению к антихалкидонским группировкам император Юстиниан установил довольно нетипичную модель поведения, которая сильно отличалась от мер, обыкновенно принимаемых римским государством против еретиков и других религиозных диссидентов.

Вероятно, никогда еще в истории христианской религии и догматов фигура государя не играла столь большую, даже, можно сказать, определяющую роль, как фигура Юстиниана. Его по праву можно назвать автором и проводником всех политических мероприятий своего времени на любом поприще: церковном, политическом, военном, культурном и др. Если бы столь же блистательно он не выступил и на догматическом поприще, если бы он не вложил в это дело всей своей энергии, то можно предполагать, что религиозный раскол, уже фактически существовавший при его вступлении на престол, мог бы принять политическое измерение и, как следствие, привести в некоторой перспективе даже к дальнейшему распаду Империи.

Посредством принятых мер Юстиниан принудил обе враждебные партии — халкидонитов и антихалкидонитов — к переговорам. Посредством своей светской власти он навязал диалог как группам, так и отдельным персонам, которые уже значительное время шли своими собственными путями и не желали иметь друг с другом ничего общего.

Идеологическое и политическое обособление Рима в 518 г., когда дядя Юстиниана, Юстин, привлек племянника к ведению государственных дел, казалось, было уже свершившимся фактом. При содействии сил и групп, которые по своим собственным политическим или религиозным причинам стремились поддерживать связь с Римом, Юстиниан смог устранить непосредственную опасность окончательного отчуждения папского Рима от Восточной Церкви и Римской империи. Впрочем, поскольку примирения с Римом явно не было достаточно для того, чтобы восстановить церковное единство во всей Империи, то Юстиниан пошел в этом направлении существенно дальше, чем многие из его сторонников. В своих отношениях с Римом император хотя и заявлял, что считает своим долгом подчинение Востока авторитету и верховенству Римской Церкви, но в действительности вел дело строго к обратному: ввиду абсолютной важности Востока для существования Империи иначе и быть не могло. Благодаря такому подходу в конечном итоге именно папы, то есть Запад, должны были подчиниться доктринам и решениям, которые выдвигались, апробировались и принимались прежде всего на Востоке и проводились в жизнь самим императором.

Поведение Юстиниана по отношению к Востоку в церковно-политическом и доктринальном отношении обнаруживает разнообразие подходов и большую гибкость. Здесь Юстиниан не следовал некоей единой и изначально заданной политике, скорее он был озабочен тем, чтобы до определенной степени прислушаться к требованиям антихалкидонитских группировок Востока и в какой-то мере привести свою политику в соответствие с их пожеланиями. Впрочем, он никогда не выпускал из виду необходимость достижения церковного единства и, соответственно, стремился не отчуждать себя окончательно от какой-либо религиозной партии — скорее даже можно сказать, что он стремился к тому, чтобы ни одна партия не отчуждала себя от него. Таким образом, Юстиниан стремился ни в коем случае не давать повода и возможности для возникновения независимой, неподконтрольной государству и ему лично диссидентской церковной структуры.

Именно Юстиниану мы обязаны дальнейшим развитием православного учения, каковое он всемерно поощрял с тем, чтобы сблизить в своей основе враждебные друг другу вероучения анти-и прохалкидонитов. В результате этого развития возникла новая хорошо разработанная доктрина, которую в исследовательской литературе зачастую называют неохалкидонством и которая так или иначе вошла в догматику современных Церквей, принимающих учение Халкидонского Собора.

Другим элементом политики Юстиниана является его работа с отдельными представителями обеих партий. Пока на церковно-политическом поле действовали эти фигуры (будь то даже после смерти Юстиниана), существовала гарантия дальнейшей непосредственной применимости моделей отношений между государством и антихалкидонитами, выработанных при жизни Юстиниана.

Все эти аспекты, о которых здесь упомянуто лишь вкратце, дают материал для обстоятельного исследования указанной тематики в рамках данной работы.

Временные рамки нашего исследования следующие: точкой отправления будут служить годы, непосредственно предшествующие вступлению на престол императора Юстина (518–527). При этом будет рассмотрен начинающийся в это время возврат к прохалкидонской религиозной политике с такой точки зрения, с какой, по всей видимости, он до сих пор еще не рассматривался в исследовательской литературе. Заключительным временным пунктом исследования послужит эпоха накануне начала монофелитского спора, который, хотя и наметился уже в юстиниановскую эпоху, полностью раскрылся лишь через много лет после смерти императора. Таким образом, мы оставляем этот спор вне рамок рассмотрения, поскольку это потребовало бы привлечения нового обширного материала, как в плане источников, так и в плане исследовательской литературы, что превосходит формат и задачи данной работы. Период, предшествующий этому спору, будет отчасти затронут, а именно в той мере, в какой он будет полезен для установления типологии отношений между императорами и антихалкидонитами, сложившейся при Юстиниане.

При рассмотрении этой тематики акцент будет делаться не на истории догматов. Впрочем, и она будет в значительной мере учитываться, поскольку богословский аспект является совершенно необходимым для оценки мотивов конкретных церковно-политических шагов. В центре же данной работы будет стоять политика, которая, имея своим основанием спор о догматах, проводилась на личном и общественно-государственном уровнях.

В силу этого будут прежде всего отслеживаться личные отношения и связи между ведущими фигурами антихалкидонской и прохалкидонской партий, что должно послужить лучшему уяснению отдельных политических шагов обеих сторон и пролить свет на то, как и для пользы каких слоев или групп принимались те или иные важные решения.

В дальнейшем будет по возможности подробно рассмотрен и другой вопрос: как антихалкидонским группировкам несмотря на многочисленные преследования удалось не только выжить, но и создать собственные Церкви и не является ли это также результатом политики Юстиниана.

Итак, задачей данной работы является оценка политики Юстиниана в отношении антихалкидонитов в ее совокупности, а также попытка понять, идет ли в данном случае речь о последовательной и планомерно осуществляемой политике или всего лишь о более или менее удачных попытках совладать с постоянно меняющейся церковно-политической ситуацией[1].

Негативное восприятие целей, задач, хода и итогов политики Юстиниана по отношению к антихалкидонитам является практически общим местом в мировой историографии. Нюансы такой оценки будут рассмотрены нами в особой главе, однако здесь мы не можем удержаться от того, чтобы не привести пассаж из одной новейшей книги, посвященной императору Юстиниану, в котором господствующее негативное восприятие интересующего нас аспекта его церковной политики приведено в максимально кратком и концентрированном виде: «Полной была неудача Юстиниана в единственном вопросе, который непрерывно занимал его и был главной целью его внутренней и внешней политики, а именно в вопросе единства Церкви и взаимопонимания с монофиситами. Он последовательно испробовал все стратегии: угрозы, преследования, диалог, компромиссы, убеждение, Соборы, подарки и подкупы, но единственным, чего он достиг, было то, что он подтолкнул их к разрыву с Церквами Рима и Константинополя и к основанию параллельной раскольнической Церкви во всех провинциях Империи. Императорские союзники не имели богословов, сопоставимых с предводителями монофиситов Севиром Антиохийским, Иоанном Эфесским и Иаковом Барадеем. Когда Юстиниан собеседовал с ними, монофиситы использовали для защиты своих взглядов те же самые аргументы своих противников (например, положения Кирилла Александрийского), ставя таким образом императора в сложное положение. Когда он пытался идти на компромисс, папы при поддержке всех епископов Запада обвиняли его в измене. А когда он наконец попытался выдвинуть “средний” богословский тезис, то стал в глазах всех еретиком (“афтартодокетом”)»[2].

Само то, что известные авторы в наши дни сочли возможным написать столь вопиюще безграмотный и безапелляционный во всех своих частях текст, свидетельствует о наличии серьезной историографической проблемы, которую мы нашей работой намерены отчасти исправить.

В настоящей версии исследования мы отказываемся от термина «монофиситы», которым мы исключительно пользовались на этапе написания диссертационной работы, лежащей в основе данного текста, а также при публикации нами статей, основанных на тексте диссертации[3]. «Монофиситство» — с практической точки зрения очень удобный термин, позволяющий описать одним словом весь спектр противников Халкидонского Собора. Но именно это следует считать и важнейшим его недостатком: данный термин не описывает всю палитру мнений и подходов, существовавших среди группировок антихалкидонитов, являвшихся подчас непримиримыми противниками друг друга. С другой стороны, этот термин равным образом может относиться и к богословию свт. Кирилла Александрийского, сформулировавшего принцип «единая природа Бога Слова воплощенная», и к богословию осужденного Халкидонским Собором константинопольского игумена Евтиха, от которого дистанцировались впоследствии также все противники Халкидона. Кроме того, следует подчеркнуть, что никогда не существовало никакого «монофиситского богословия» и, как следствие, не возникло соответствующей ереси, которая была бы осуждена тем или иным Вселенским Собором. Особенность положения «монофиситов», таким образом, состояла в том, что они вплоть до появления богословской системы Севира Антиохийского фактически не были носителями отдельного, противостоящего православному богословия. По своим богословским убеждениям они были сторонниками Кирилла Александрийского, фигура и учение которого составляли фундамент халкидонского православия. Вина «монофиситов» была чисто дисциплинарного порядка: они не признавали Халкидонского Собора и отказывались общаться с его сторонниками, что делало их в глазах халкидонитов раскольниками.

Кроме того, весьма показательным является то, что единственный крупный богослов, к которому по преимуществу прилагается эпитет «монофиситского», Севир Антиохийский, был осужден за канонические преступления, причем сделано это было в 536 г. лишь на поместном Константинопольском Соборе, решения которого получили юридическую силу благодаря императорской новелле[4].

Таким образом, с нашей точки зрения, не существует никакого серьезного основания использовать традиционный термин «монофиситы». С другой стороны, предлагаемый в современном научном дискурсе «политкорректный» термин «миафиситы», введенный для облегчения «экуменического диалога»[5], не говоря уже о малопочтенных мотивах его введения, вызывает отторжение нелепостью и лингвистической некорректностью своего облика.

Наиболее, хотя и не абсолютно пригодными для наших целей нам в настоящее время представляются термины «антихалкидониты», «антихалкидонизм» и некоторые производные от этих двух. Сразу оговоримся, что мы используем эти термины только применительно к ситуации рассматриваемого нами периода (V–VI вв.), безотносительно к сегодняшней позиции современных «ориентальных» Церквей в отношении Халкидонского Собора и его вероопределений[6].