Император Юстиниан Великий и наследие Халкидонского Собора

II.1. Прохалкидонская партия в последние годы правления императора Анастасия (513–519)

В данной главе мы намереваемся осветить специфику перехода, совершенного верховной государственной властью Империи после смерти императора Анастасия (в ночь с 9 на 10 июля 518 г.), от политики, предначертанной «Энотиконом» Зинона, к политике уступок Риму в отношении определений Халкидонского Собора.

Прежде чем перейти к описанию дворцового переворота, приведшего на престол в ночь смерти Анастасия комита экскувиторов Юстина, необходимо в первую очередь остановиться на характеристике тех групп и сил, которые были в этом перевороте заинтересованы.

Сразу же хотелось бы указать на приверженность к халкидонскому православию сторонников Юстина из числа военной элиты Империи, круг которых будет точнее очерчен ниже.

В восстановлении почитания Халкидонского Собора были заинтересованы различные группы константинопольской знати, а также отдельные влиятельные лица, которые во время раскола с Римом продолжали ориентироваться на Римского папу как на главу кафолической Церкви, в то же время поддерживая идею единства Римской империи. Очевидным следствием отказа от официальных контактов с Римом в эпоху Анастасия было разрушение последних институциональных уз, которые еще удерживали Запад в составе Империи, хотя бы только и в церковной сфере.

Ко времени смерти императора Анастасия сложилась достаточно сплоченная группа сановников, по большей части из числа военачальников, занимавших при Анастасии важнейшие военные посты. Эта группа, как мы намереваемся продемонстрировать, оказала решающее содействие переходу от антихалкидонской политики Анастасия к строго прохалкидонской политике его преемника — Юстина I.

Фоном для этого «православного переворота» послужило восстание, которое поднял в 513 г. против императора Анастасия Виталиан, magister militum per Thracias[342]. Фигура Виталиана заслуживает, таким образом, особого внимания.

Виталиан был родом из провинции Мисия Вторая и, по всей видимости, был готского происхождения[343]. В письменных источниках он впервые упоминается под 503 г., когда вместе со своим отцом Патрикиолом, военным высокого ранга, он участвует в боевых действиях на персидской границе[344]. Римскими войсками на персидской границе командовали тогда Ареобинд, Патрикий и Ипатий[345]. В качестве комита федератов отец Виталиана предводительствовал вспомогательными войсками из Фракии[346]. Показательно, что на том же театре военных действий находился и будущий император Юстин, хотя он, по-видимому, не возглавлял сколь-нибудь значительных сил, находясь в подчинении у Патрикия, имевшего чин magister militim praesentalis[347].

Мятеж Виталиана против Анастасия в 513 г., скорее всего, не имел поначалу никаких религиозных причин[348]. С самого начала своей военной карьеры Виталиан командовал только варварскими вспомогательными войсками. Однако позднее, завладев большими суммами денег, он навербовал себе новых последователей, опять-таки из людей, которых Захария Ритор обозначает как «варваров»[349].

Когда начался мятеж Виталиана, Ипатий[350], племянник императора Анастасия, был главнокомандующим всеми войсками во Фракии (magister militum per Thracias). Ему, впрочем, не удалось подавить восстание в зародыше; по всей видимости, он даже не предпринял в этом направлении никакой серьезной попытки и потому был вынужден примириться с убийствами и пленением одних своих людей и с переходом к Виталиану других. Вероятно, из-за неспособности овладеть ситуацией Ипатий и был, в конце концов, смещен[351].

Несмотря на это, в 514 г. он вновь был вынужден пойти в поход против Виталиана, но потерпел поражение и оказался в плену[352], из которого был отпущен только в следующем году благодаря вмешательству своего отца Cекундина, умолявшего Виталиана отпустить его сына[353], а также уплате Анастасием значительного выкупа[354].

В том же году Виталиан дважды предпринял наступление на столицу. После первого из них император отправил для переговоров с ним Патрикия, бывшего командира как Виталиана, так и его отца во время войны с Персией в 502–506 гг.

Виталиан настаивал на удовлетворении требований фракийских войск относительно жалования и продовольствия. Кроме того, он выступил в качестве защитника православных-халкидонитов в Империи, потребовав возвратить на свои кафедры изгнанных патриархов-халкидонитов Македония Константинопольского и Флавиана Антиохийского[355]. В этой связи надо особо отметить, что Помпей, брат Ипатия, в то же самое время снабжал Македония всем необходимым, вследствие чего Помпей и его супруга впали в немилость у дяди Помпея, императора Анастасия[356].

На 514 г. приходится еще одно нападение Виталиана на Константинополь. На этот раз ему удалось во время переговоров с императором добиться для себя чина magister militum per Thracias. Кроме того, он заручился обещанием императора созвать 1 июля следующего года Собор, в котором должен будет участвовать сам папа Римский[357].

Несмотря на это обещание, а также на то, что на Собор собралось до двухсот епископов из разных мест, в 515 г. он так и не состоялся[358]. Обманутые императором и Тимофеем Константинопольским, епископы вынуждены были вернуться по своим местам. Анастасий якобы тайно сообщил папе, чтобы тот на Собор не приезжал, Виталиану же послал сакру, которую тот должен был переслать папе, дабы тот прибыл в Ираклию. Синклит и народ в открытую называли Анастасия клятвопреступником[359].

После этого император снова предпринял переговоры с мятежниками. В качестве ответной меры Виталиан вновь, уже в третий раз, счел возможным выступить против Константинополя, однако, потерпев поражение, был вынужден отступить во Фракию[360]. В результате он был лишен Анастасием своей должности главнокомандующего войсками Фракии, на каковую император сразу же поставил некоего Руфина[361].

После этого, вплоть до 518 г., когда на престол вступил Юстин, о Виталиане не имеется никаких сведений. Стоит особо отметить, что Виталиан во время мятежа не провозгласил себя императором и не выставил никаких политических требований. Восстание Виталиана представляет собой в этом отношении исключение, поскольку большинство мятежников сразу объявляли себя императорами, бросая тем самым вызов законному самодержцу. Поскольку же Виталиан так и не потребовал для себя царского венца, то после вступления на престол Юстина он сразу же смог достичь с ним соглашения, основное содержание которого, не исключено, уже было заранее оговорено[362].

Племянник императора Анастасия Ипатий, о котором уже говорилось, по-видимому, был другим важным членом «православной партии». Его жизнь неоднократно пересекается с жизнью Виталиана на протяжении 503–518 гг. Уже в 503 г. во время войны с Персией он занимал высокий пост magister militum praesentalis и командовал всеми частями, расположенными в столице. В этом качестве он был одним из главнокомандующих римской армией во время войны, в которой, как уже было сказано, принимал участие и Виталиан вместе со своим отцом[363].

В 513 г.[364], когда начался мятеж под предводительством Виталиана, Ипатий занимал должность командующего войсками Фракии, и Виталиан находился тогда у него в подчинении. Меры Ипатия для подавления восстания не привели к успеху. Следует также полагать, что не в последнюю очередь он был ответственен и за плохое снабжение войск федератов, расположенных во Фракии[365], что и послужило непосредственным поводом к восстанию. Это выглядит тем более странным, если учесть, что Виталиан, овладев областями Фракии, не испытывал здесь в дальнейшем трудностей в снабжении войска[366].

После того как Ипатий на краткое время был отозван в Константинополь, на обратном пути во Фракию он оказался в плену у Виталиана. Освобожден он был в 515 г. после уплаты значительного выкупа[367]. В сентябре 516 г. Ипатий предпринял паломничество по святым местам, посетив Иерусалим с целью возблагодарить Бога за избавление от плена[368].

Во время его пребывания в Иерусалиме патриарх Иерусалимский Илия был насильственно заменен на некоего Иоанна, который казался императору более сговорчивым. Этот Иоанн должен был, по мысли Анастасия, вступить в общение с Севиром Антиохийским и таким образом восстановить единство восточных патриархов на основе «Энотикона» императора Зинона. Поставление Иоанна осуществилось с применением военной силы[369].

Православные-халкидониты Палестины смогли, тем не менее, предотвратить опасные последствия перемены на патриаршем престоле — возможное анафематствование вновь поставленным патриархом Халкидонского Собора и его единение с Севиром Антиохийским. При стечении множества монахов и народа под водительством Саввы Освященного, новый патриарх вопреки воле императора подтвердил халкидонское исповедание[370].

Ипатий находился в эпицентре этих событий, присутствуя в иерусалимском соборе св. Стефана, в котором монахи во главе с Саввой и Феодосием предотвратили унию восточных патриархов на основе «Энотикона». Ипатий даже был вынужден заверить монахов, что он ни в коем случае не намеревался вступить в общение с Севиром и что, наоборот, он стремился к общению с православными[371]. В качестве знака доброй воли он передал палестинским монастырям сто фунтов золота и столько же — предводителям монахов, Савве и Феодосию, для нужд местного монашества[372].

Пребывание Ипатия в это время в Иерусалиме, вероятно, не было случайным. Его симпатии к православным Иерусалима очевидны. Примечателен тот факт, что он действовал вопреки распоряжениям Анастасия и поддержал деньгами партию, противостоящую императору. Это указывает на то, что речь в данном случае, скорее всего, шла не столько о благочестивом пожертвовании, сколько о финансировании церковно-политической акции[373]. Также неизвестно, из собственных ли средств предоставил Ипатий эту сумму или же получил ее от прохалкидонской партии столицы для раздачи на Востоке. Сумма эта представляется слишком значительной для того, чтобы быть пожертвованной одним лицом без особых на то оснований.

Кроме того, согласно сообщению Кирилла Скифопольского, Анастасий вслед за этими событиями приказал отправить обоих предводителей монахов (Савву и Феодосия) в ссылку[374]. В ответ на это палестинские монахи направили Анастасию протест[375], и императору пришлось отказаться от своих намерений, так как именно в это время действия Виталиана стали для него особенно опасными[376]. Сообщение Кирилла доказывает, как кажется, что акция в Иерусалиме была согласована с действиями Виталиана и что Ипатий, таким образом, отнюдь не случайно находился в Иерусалиме: он контролировал и направлял ход событий на месте в качестве посредника. По всей видимости, он оставался на Востоке вплоть до воцарения Юстина[377], а также и позднее — почти до конца 20-х гг. В переговорах с папой Гормиздом он, по-видимому, не принимал активного участия: во всяком случае, его имени нет в Авеллановом собрании, сообщающем об участниках переговоров, в то время как, например, брат Ипатия, Помпей, упоминается там неоднократно[378]. Значительной роль Ипатия была на Востоке, где как раз после 519 г. развернулось преследование иерархов и монахов антихалкидонитов[379].

В значительной мере благодаря деятельности Ипатия на Востоке имя Виталиана снискало среди местных православных большую популярность. Уже после того, как православная партия в 518 г. захватила власть в Константинополе, а на Востоке начался переход на строго прохалкидонские позиции, имя Виталиана присутствовало в аккламациях торжествующего народа наряду с именами императора Юстина и патриарха Иоанна[380].

Можно, таким образом, утверждать, что Виталиан и Ипатий совместно способствовали делу торжества халкидонского православия в Империи. При этом Виталиан осуществлял военное давление на императора Анастасия, а Ипатий действовал в пользу православных на Востоке. Было бы, тем не менее, неосторожным полагать, что Ипатий действовал под прямым контролем Виталиана и получал от него задания. Еще менее вероятно то, что Виталиан снабжал его деньгами. Следует заметить, что Ипатий был вынужден однажды выступить с оружием против Виталиана, но, потерпев поражение, подвергся невзгодам пленения[381]. Что касается сведений Захарии Ритора[382] об оскорблении, которое будто бы нанес Ипатий жене Виталиана, то это известие следует, пожалуй, признать в высшей степени сомнительным. Согласно его данным, Виталиан держал Ипатия во время плена в свином хлеву. Наиболее вероятно, что Захария Ритор всего лишь отразил слухи, распускаемые, по всей видимости, только на Востоке (ибо у западных авторов мы их не встречаем) с целью замаскировать истинные отношения Виталиана и Ипатия[383].

Хотя всех деталей, касающихся отношений между этими деятелями, мы не знаем, можно предполагать, что они были далеко не безоблачными. Вскоре после того, как Юстин взошел на престол, а Виталиан был привлечен к государственному управлению, Ипатий, по всей видимости, был вынужден воздержатся от активной деятельности в столице[384].

К Ипатию была приближена группа чиновников менее высокого ранга: Иоанн, Евтихиан и другие[385], имена которых также встречаются в аккламациях. Позднее, в 20-е гг., когда Ипатий занимал пост magister militum per Orientem, ему был подчинен в качестве comes Orientis некий православный Ефрем, которого население Антиохии в 527 г. избрало патриархом и который позднее сыграл выдающуюся роль в отношениях между православными и антихалкидонитами[386].

В силу своего исключительно независимого от императора положения Виталиан, единственный в православной партии, мог выполнять две важные задачи: поддерживать связи с папой и осуществлять давление на императора с целью подтолкнуть его к налаживанию отношений с римским понтификом[387]. Нападением на столицу в 514 г. Виталиан вынудил Анастасия поклясться, что тот в скором времени созовет Собор, который должен будет устранить недоразумения между Церквами Рима и Константинополя[388]. Речь шла при этом, конечно же, о том, чтобы спор был улажен на любых условиях, какие бы ни выдвинул папа. Анастасий вступил по этому поводу с папой в переписку[389].

Поддерживая контакты с папой[390], Виталиан занимал позицию, полностью отвечавшую интересам прохалкидонской партии в Константинополе. К сожалению, нет сведений о том, в какой мере усилия Виталиана по принуждению императора к диалогу с папой координировались действиями приверженцев этой партии в столице.

На возможность такой координации косвенно указывают меры, предпринятые Юстином сразу после вступления на престол. Они были, без сомнения, продуманы заранее и сразу же проведены в жизнь. К их осуществлению был с самого начала привлечен и Виталиан, принявший самое активное участие в заключении унии с Римом.

Укажем также на некоторые особенности боевых действий, которые был вынужден вести император Анастасий против Виталиана[391]. Уже при первом нападении Виталиана на Константинополь Анастасий, как упоминалось, согласился с его требованием о созыве Собора: чтобы объявить о его созыве, император пригласил высших сановников, которых он прежде всего расположил к себе подарками и обещаниями вызвать из Рима представителей папы. Он вынудил их также принести ему клятву верности, желая удостовериться в их лояльности[392]. Из этого вполне выясняется, что Анастасий не был уверен в прочности своей власти и не доверял своему окружению.

Вслед за тем император отправил некоего Кирилла во главе флота в Мисию с заданием создать оттуда угрозу позициям Виталиана. Этот замысел, однако, не удался, так как Кирилл был тайно умерщвлен[393], по-видимому в результате заговора, служившего интересам Виталиана. Характерно, что и в войске под руководством Ипатия, которое Анастасий отправил против Виталиана, многие видные лица загадочным образом либо попали в плен, либо были убиты[394].

После разгрома и пленения Ипатия Виталиан овладел всеми территориями Скифии и Мисии. Далее императором, по всей видимости, была предпринята попытка подкупить гуннских союзников Виталиана и использовать их против него. В Созополь была направлена делегация со значительной суммой денег во главе с начальником канцелярии магистра оффиций Келера Уранием, при котором находились два чиновника. Однако Виталиан подкараулил посланцев у Созополя и отнял у них деньги, сохранив им жизнь[395]. Предположение, что деньги предназначались именно гуннам с целью побудить их порвать с Виталианом, таким образом, выглядит наиболее правдоподобным. Именно поэтому в посольстве находились люди, отвечавшие за переговоры с гуннами[396]. Марцеллин Комит также свидетельствует о том, что когда велись переговоры о выкупе за Ипатия и этот выкуп был назначен в размере 5000 фунтов золота, Виталиан согласился уменьшить его на 1100 фунтов — сумму, захваченную его войсками у послов близ Созополя.

Откуда Виталиан мог получить информацию о посольстве, неизвестно. Поскольку же члены этого посольства подчинялись магистру оффиций Келеру (на его связях с православной партией мы подробнее остановимся ниже), не исключено, что весть о послах поступила к Виталиану напрямую из Константинополя[397].

Когда Виталиан в 515 г. осознал, что Анастасий не исполнит своего обещания о созыве Собора в Ираклии, он приготовился к очередному нападению на Константинополь[398]. Анастасий рассчитывал одолеть Виталиана хитростью. Немедленно узнав об этих намерениях императора[399], Виталиан ускорил нападение на столицу[400]. Следовательно, даже в узком кругу императорских советников находились те, кто незамедлительно сообщал Виталиану о планах Анастасия. Скорее всего, такими людьми были сторонники прохалкидонской партии, поддерживавшие Виталиана потому, что тот стремился воплотить в жизнь программу православной реставрации, но отнюдь не потому, что тот притязал на императорский венец: как уже было сказано, Виталиан, в отличие от большинства мятежников до него, не провозгласил себя императором. Это можно истолковать и в том смысле, что прохалкидонская партия в столице имела в виду другого претендента на престол на случай смерти императора Анастасия.

Необходимо в связи с этим остановиться на том, как была организована прохалкидонская община в Константинополе. Уже в силу своего нахождения в столице она составляла ядро прохалкидонской оппозиции в Империи, а ее предводители принадлежали к тогдашнему истеблишменту. Уместно рассмотреть и задачи, которые ставила перед собой эта община, то, какими средствами она рассчитывала достичь успеха, а также какие внутренние и внешние контакты поддерживала.

Бурные события 511–512 гг. в Империи со всей очевидностью показали, как велико было недовольство широких слоев населения Константинополя политикой императора Анастасия[401]. Хотя именно монахи и население Константинополя были той силой, которой следовало опасаться Анастасию и против которой он должен был употребить свою власть, существовали также и те, кто стоял за кулисами событий, чтобы пожать плоды бунта в случае его успеха.

После того как Анастасий в конце 511 г. низложил патриарха Константинопольского Македония, а вслед за тем и патриарха Антиохийского Флавиана за то, что они защищали Халкидонский Собор и его вероучение, осенью 512 г. в Константинополе разразился бунт, в ходе которого толпа разыскивала и избивала восточных монахов-монофиситов; некоторые из них в итоге были убиты. Было сожжено несколько домов приверженцев Севира Антиохийского из числа высших сановников. Императора принуждали к отречению. Толпа пыталась выставить и своего кандидата на престол, выкликивая имя известного военачальника Ареобинда[402].

Ареобинд происходил из весьма влиятельной семьи готского происхождения. Его дед по отцовской линии (также Ареобинд) был консулом в 434 г., а по материнской линии его дедом был знаменитый Ардавурий, сын Аспара, консул в 447 г. Отец Ареобинда, Дагалаиф, был также высокопоставленным военачальником и консулом в 461 г. Сам же Ареобинд стал консулом в 506 г. В 503–504 гг. он занимал пост magister militum per Orientem и возглавлял римские войска в войне с Персией, в которой участвовали также Виталиан, Ипатий и будущий император Юстин. О его конфессиональной принадлежности нет достоверной информации, но вполне возможно, что он был халкидонитом, поскольку православные рассматривали его в качестве подходящего кандидата на престол[403].

Еще более важной фигурой для рассматриваемых нами событий является супруга Ареобинда, на которой тот был женат с 478/9 г., Юлиана Аниция[404]. В то время как происхождение Ареобинда говорит о его тесных связях с готами, Юлиана Аниция принадлежала к императорской семье utriusque imperii, поскольку была дочерью западноримского императора Олибрия и его жены Плацидии, дочери другого западноримского императора — Валентиниана III (425–455). Таким образом, она одновременно была потомком и Валентиниана III и Феодосия II[405], поскольку ее прабабушка была супругой последнего. Кроме того, род Анициев был древнейшим римским сенаторским родом, существовавшим еще в эпоху Римской республики[406]. В 478 г. император Зинон хотел выдать Юлиану за готского короля Теодориха. По неизвестным причинам брак не состоялся, и вскоре она стала женой Ареобинда, также происходившего из знатного готского рода. Тем самым ее старые родовые связи с Римом должны были еще более укрепиться, когда власть готов окончательно утвердилась в Италии[407].

Следует полагать, что твердая прохалкидонская позиция Юлианы Аниции была усвоена ею благодаря семейным традициям: она явно признавала римского папу в качестве главы Церкви и считала совершенно невозможным отход от учения папы Льва, каковое легло в основу вероопределения Халкидонского Собора. Как и в случае со многими другими приверженцами православной партии, рождение и происхождение Юлианы изначально предопределяло ее конфессиональную принадлежность[408].

Юлиана Аниция прославилась как ктитор многочисленных церквей, строительство которых она финансировала целиком из своих средств[409]. Вместе с Анастасией, супругой Помпея, брата Ипатия, она посещала в 512 г. святого Савву, предводителя православных-халкидонитов Палестины, когда тот находился в Константинополе; с ним она всегда поддерживала прямые контакты[410]. Позволительно предположить, что Юлиана, будучи сама горячей поклонницей святого Саввы, финансировала также и миссию Ипатия в Палестину в 516 г.

Юлиана и Анастасия за их прохалкидонскую позицию даже подвергались со стороны императора Анастасия притеснениям: по всей видимости, они обсуждали со св. Саввой и церковно-политическую ситуацию в Империи как раз накануне бунта в Константинополе, когда политическая атмосфера в столице была крайне напряженной. Что касается Анастасии, то она закончила свои дни в одном из монастырей, основанных св. Саввой в Палестине. После смерти Юлианы некоторые из ее евнухов отправились в Палестину, вручили св. Савве для Великой лавры значительную сумму денег (χρήματα ἱκανά) и даже сами вступили в монашескую общину[411].

Вскоре после бунта 512 г.[412], не приведшего ни к каким результатам, начался мятеж фракийских войск под предводительством Виталиана. Кажется невозможным доказать наличие между этими событиями прямой связи, однако их непосредственная временнáя близость может оправдывать предположение о том, что они отнюдь не были случайными, особенно если принять во внимание, что в них участвовал примерно один и тот же круг лиц[413]. Иоанн Антиохийский[414] сообщает, что Анастасий, объятый страхом из-за бунта 512 г., был обеспокоен теперь новым мятежом, в ходе которого повстанцы делали ему те же упреки относительно его веры, какие раздавались во время бунта в Константинополе. Таким образом, он и сам обратил внимание на то, что эти события взаимосвязаны.

Уже было упомянуто, что Виталиан во время войны против Анастасия поддерживал контакт с папой. Было бы естественным предполагать, что и православная партия в Константинополе также находилась с папой в постоянном общении. В Авеллановом собрании сохранилось несколько писем Юлианы и Анастасии к папе Гормизду, а также его ответы им. Письма эти датируются временем и до, и после заключения унии с Римом в марте 519 г.[415] Их деловой тон позволяет заключить, что эти письма были далеко не первыми. Тот факт, что не сохранилось тайных писем, которыми прохалкидонская партия Константинополя обменивалась с папой, вполне объясним. Письма папы уже от начала января 519 г. полны выражений признательности за заслуги Юлианы и Анастасии в деле восстановления церковного общения между Римом и Константинополем. Причем несомненно, что эти заслуги относятся ко времени до восшествия на престол Юстина. Еще выше оценивал папа заслуги Помпея, брата Ипатия и супруга Анастасии: видимо, его роль была даже важнее, чем роль вышеупомянутых женщин, хотя о его деятельности мы осведомлены еще хуже[416].

Оба этих обстоятельства позволяют говорить о координации действий между тремя сторонами — Виталианом, папой и его сторонниками в столице.

Что касается других важных персон, то их принадлежность к прохалкидонской партии сомнительна, хотя их участие в событиях, отметивших церковно-политический переворот 518 г., неоспоримо[417].

Изначальная позиция отдельных лиц этой группы по спорным догматическим вопросам не совсем ясна, однако можно предполагать, что они с течением времени присоединились к прохалкидонской партии, поскольку хотели сохранить свое положение при предстоящей смене на престоле[418], что, впрочем, не всем из них удалось.

Одной из наиболее представительных фигур этой группы был, конечно же, magister militum Келер[419]. Он происходил из латиноязычного Иллирика и по рождению принадлежал, вероятно, к халкидонскому вероисповеданию, как и большинство сторонников прохалкидонской партии при дворе[420]. Впервые его имя встречается в источниках под 504 г., когда он участвовал в той же войне с Персией, что и Ареобинд, Юстин, Ипатий и Виталиан. На театр военных действий он явился для того, чтобы сменить Ипатия в качестве главнокомандующего[421].

Во время бурных событий 511–512 гг., когда Анастасий смог добиться победы антихалкидонской партии, Келер встал на сторону императора, помогая ему в низложении и ссылке константинопольского патриарха Македония. Затем, когда низложение Македония привело к волнениям в столице, Анастасий поручил Келеру смирить бунтовщиков, чего тот, однако, сделать не смог[422].

Впрочем, возможно, что Келер вскоре после начала восстания Виталиана пересмотрел свою позицию в религиозном конфликте. По всей вероятности, он был причастен к подготовке Собора в Ираклии, к созыву которого Виталиан пытался принудить Анастасия. Именно Келер отправил приглашение на этот Собор Севиру Антиохийскому, о чем тот сообщает в своем письме[423]. В последующие годы Келер заступался перед Севиром за православных во Второй Сирии и отстаивал перед ним учение Халкидонского Собора[424]. В этой связи следует добавить, что достижению преобладания православных во Второй Сирии содействовали как Ипатий, так и его подчиненный Евтихиан[425]. Иными словами, установление контроля над ситуацией во Второй Сирии было достигнуто благодаря деятельности Виталиана, Ипатия и Евтихиана, к которым в качестве союзника следует причислить также и Келера[426].

Таким образом, скорее всего, Келер присоединился к прохалкидонской партии только на позднем этапе перехода власти к ее сторонникам. В пользу этого говорят и письма, которыми он обменялся с папой Гормиздом в 519 г., уже при Юстине, когда подготавливалась уния с Римом[427]. Тон писем свидетельствует об известной сдержанности папы по отношению к своим адресатам, Келеру и Патрикию. Папа ссылается на императора, который в тот момент был особенно озабочен делами веры и по поручению которого папа отправлял своих посланников в Константинополь. Папа напоминает обоим, что каждый верный сын Церкви (filius ecclesiae) должен оказывать в этом деле посильную помощь, и соответственно просит их содействия с тем, чтобы его посланники смогли успешно исполнить данные им наказы[428]. Кроме того, папа направлял эти письма Келеру и Патрикию не как к своим друзьям и союзникам[429], но как к чиновникам царского дворца с тем, чтобы они не пренебрегли этим делом в то время, когда еще не было с точностью известно, будут ли условия папы благоприятно приняты в Константинополе. К сожалению, сведения о жизни Келера после 519 г. отсутствуют. Из сообщений Захарии Ритора можно сделать предположение, что он был казнен[430].

Другой фигурой, которую с уже упомянутыми лицами соединяют тесные связи, является упомянутый выше Патрикий, примерно с 500 г. занимавший должность magister militum praesentalis[431] и бывший консулом совместно с Ипатием. Вместе с Ипатием и Ареобиндом он был главнокомандующим римскими войсками в войне с Персией в 502–506 гг.[432]

Во время противостояния 511–512 гг. Патрикий встал на сторону императора в защите интересов антихалкидонитской партии. Именно в его доме Севир, которому вскоре после этого суждено было стать патриархом Антиохийским, вел диспут о вере с неким Иоанном из Клавдиополя[433]. Позднее, в 511 г., Патрикий принял участие в низложении патриарха Македония. Роль, которую он предположительно при этом сыграл, состояла в том, что он передал императору послание константинопольских монахов, направленное против патриарха, а также предварительно участвовал в заседании, на котором обсуждались пункты обвинения, изложенные в этом послании[434]. Вместе с Келером Патрикий был послан императором в 512 г. успокоить возмущенную константинопольскую толпу, однако оба они были забросаны камнями[435].

В следующем году Патрикий был вновь послан императором, чтобы достичь примирения с мятежным Виталианом, когда он в первый раз выступил против столицы. Вероятно, выбор Анастасия был не случаен: по сообщениям Иоанна Антиохийского, Виталиан пользовался некогда какими-то благодеяниями Патрикия, что позволяло последнему теперь без страха говорить с ним[436]. Когда же в 515 г. Анастасий вновь призвал его выступить против Виталиана, Патрикий отказался под тем предлогом, что он окажется под подозрением, если выступит против своего протеже и потерпит поражение[437]. По-видимому, знакомство Патрикия и Виталиана восходило по крайней мере к тому времени, когда оба они участвовали в войне с Персией (502–506). Соответственно, Патрикий знал и отца Виталиана, Патрикиола[438]. Таким образом, он и его коллега Иоанн фактически саботировали приказ Анастасия, что хотя и разгневало императора, однако, как кажется, не повлекло для них никаких негативных последствий.

Весьма показательно, что в 515 г., когда Виталиан снова начал наступление на Константинополь, Анастасий уже не смог найти надежного военачальника, который бы выступил против мятежника[439]. Поручить ведение войны он был вынужден своему финансовому советнику Марину, который, по всей вероятности, никогда в жизни не занимался военным делом[440]. О полной растерянности Марина свидетельствует тот факт, что на предмет адекватного образа действий он прежде всего посоветовался с философом Проклом. Еще более поразительно, что сам Анастасий обнаружил в тот момент потребность в совете того же философа[441].

После восшествия на престол Юстина Патрикий был переведен на восток, где занимался проведением в жизнь новой религиозной политики. В частности, он хотел принудить Павла, епископа Эдесского, к принятию определений Халкидонского Собора. Когда тот воспротивился ему, Патрикий отправил его в ссылку в Селевкию[442]. Характерно, впрочем, что Патрикий, выходец из Малой Азии (из провинции Фригия), будучи сторонником прохалкидонской партии, представлял собой исключение среди местной знати[443].

Другим участником этих событий, происходившим также с востока Империи и причастным при Юстине к гонениям на антихалкидонитов, был Фаресман. Он был уроженцем Лазики, участвовал в войне с персами в 502–505 гг., находясь в подчинении у Патрикия[444]. Вероятно, не случайно позднее, в 522 г., он вновь действовал на востоке, на этот раз против антихалкидонитов, где опять-таки оказался под началом Патрикия, помогая ему в низложении и ссылке Павла Эдесского. После этого он также принимал участие в гонениях на монахов-антихалкидонитов[445].

В завершение хотелось бы выделить еще один аспект, чтобы показать многообразие акций прохалкидонской партии в исследуемое время. Как уже упомянуто, она поддерживала контакты со своими сторонниками вне Константинополя и самим папой Римским. Нельзя исключать того, что православные в столице были тесно связаны также и с готским королем Италии Теодорихом. Основание для такого заключения дает один пассаж из «Хронографии» Феофана. Там говорится: «А Гормизд, епископ Рима, притесняемый Теодорихом, благоволившим Виталиану, отправил епископа Эннодия и архидиакона Виталиана [к императору], с тем чтобы созвать Собор в Ираклии»[446]. Каких-либо других указаний на возможные отношения Виталиана и Теодориха не имеется, но даже один этот пассаж из Феофана является достаточно выразительным, чтобы заключить о широких контактах между готским королем Италии и Виталианом, а также (предположительно) прохалкидонской партией Константинополя.

О других контактах Виталиана с западным миром свидетельствуют письма Алкима Авита, епископа Виенны, и бургундского короля Сигизмунда, адресованные Виталиану и Келеру[447]. В письме Виталиану Сигизмунд сообщает о сыне некоего сиятельного мужа (vir illustris) Лаврентия, которого Сигизмунд как раз отправлял к его отцу и просил Виталиана о хорошем с ним обращении. Из письма явствует, что Лаврентий незадолго до того написал Авиту, где рассказал тому о возможном примирении с Римом, о котором Анастасий объявил в 515 г. В свою очередь, Авит написал магистру оффиций Келеру письмо, в котором поручал сына Лаврентия его заботам. Из этой переписки, подоплека которой не до конца понятна, явствует, что некий Лаврентий, очевидно сенатор, без сомнения, придерживался халкидонского исповедания. Он находился в общении как с Виталианом, во время мятежа последнего против императора, так и с Келером[448]. Эта корреспонденция указывает на контакты, которые Виталиан поддерживал с отдаленными западными областями, и подчеркивает то, что он пользовался поддержкой как западных, так и восточных православных.

II.2. Окончательный переход власти к прохалкидонской партии Император Юстин

Такова была расстановка сил к моменту смерти императора Анастасия (10 июля 518 г.). Император не оставил никакого распоряжения относительно своего возможного преемника. Сам он был бездетным[449], императрица Ариадна умерла в 515 г., поэтому передача власти посредством брака, как это зачастую случалось ранее, была в данных обстоятельствах исключена.

Воспользовавшись случаем, высокопоставленные военные и подчиненные им войска сумели обеспечить решение вопроса о престолонаследии в пользу комита экскувитов Юстина. О переходе власти к нему сохранилось важное сообщение в «Церемониях византийского двора» Константина Багрянородного[450]. Авторство его принадлежит магистру Петру[451]. Остановимся подробно на сообщаемых им сведениях[452].

А. Васильев в своем труде о Юстине I утверждает, что его избрание на царство было случайным: многочисленные и влиятельные родственники Анастасия совершенно не рассматривали его как возможного претендента на престол, а затем были оттеснены ходом борьбы за престолонаследие на обочину и не смогли повлиять на выбор нового императора (как это утверждает, например, Прокопий Кесарийский)[453].

На первый взгляд, сообщение Петра не содержит никаких указаний на то, что при возведении на престол Юстина имела место какая-либо заранее спланированная акция. Однако в свете того, что было сказано выше о прохалкидонской партии и о связях между ее членами, нельзя не предположить, что был предопределен некий вполне конкретный исход выборов нового императора. Круг деятелей, способных претендовать на престол, был узок, и всякая случайность здесь была, скорее всего, заранее исключена.

Рассказ магистра Петра об этих событиях представляет собой всего лишь описание ряда акций, которые предприняли оба командующих дворцовой гвардией (Келер и Юстин) и подчиненные им войска. Сенат, патриарх и димы (т. е. народ в целом) выступали при этом в основном как статисты.

В целом Петр так описывает события, сопутствующие переходу власти к Юстину. Сразу после смерти Анастасия магистр оффиций Келер и комит экскувитов Юстин были поставлены дворцовыми служителями в известность о происшедшем. Вслед за этим они вызвали подчиненных им воинов к себе, а когда те прибыли, Келер призвал их подумать о возможной кандидатуре нового императора[454]. Все это происходило еще ночью.

Только наутро сенат и народ, собравшийся на ипподроме, узнали о смерти императора. Сенаторы под предводительством патриарха долгое время не могли предложить подходящей кандидатуры[455]. Келер указал им на то, что они, если хотят остаться господами положения, должны непременно сойтись на какой-то одной кандидатуре. Его предупреждения остались безрезультатными.

Между тем воины Юстина подняли на щит некоего Иоанна, одного из родственников Юстина, однако были вынуждены под давлением венетов отказаться от намерения возвести его на престол[456]. Затем воины, подчиненные Келеру, схватили Патрикия[457], о котором речь шла выше, и уже хотели короновать его против его воли, однако воины Юстина перехватили его, собираясь убить. Чтобы спасти Патрикия, в дело был вынужден вмешаться племянник Юстина, Юстиниан. Тут же царский венец был предложен ему, однако он благоразумно отказался[458].

При каждой попытке выставить очередного кандидата воины требовали от дворцовых служителей выдать им императорские одеяния. Однако служители, слыша имена этих кандидатов, отказывались подчиниться[459]. Между тем сенат сошелся на кандидатуре нового императора: им должен был стать Юстин[460]. Выбор был сделан, скорее всего, не без посредничества Келера, ибо именно он понуждал сенат к быстрому принятию решения.

Следует учесть, однако, что, в то время как сенат еще пребывал в нерешительности, подчиненные Юстину воины развили большую активность, выставляя все новых и новых кандидатов из числа близких Юстину людей, которые, впрочем, были неприемлемы для широких слоев константинопольского общества. Кроме того, все кандидаты стремились сами всячески избежать своего возвышения, при котором решающую роль играли бы воины.

Показательно при этом поведение Юстиниана, который явно обладал большим влиянием на воинов: именно он спас из их рук Патрикия и сумел отклонить их попытки предложить ему царский венец. В его поведении не прослеживалось никаких проявлений страха. Именно этому Юстиниану суждено было через девять лет стать самодержцем.

Действия воинов, вероятно, навели сенаторов на мысль избрать кандидата из воинских кругов, и кандидатура Юстина подходила при этом как нельзя лучше. Если при объявлении всех прочих кандидатур кувикуларии, хранившие царские одеяния, отказывались выдать их, то теперь, когда было названо имя Юстина, они сделали это без колебаний[461]. Не следует забывать также и о том, что Юстин и Келер сразу же после сообщения о смерти Анастасия держали совет со своими воинами, и было бы вполне естественно, если бы они с самого начала предписали им определенную линию поведения. Действия воинов были призваны организовать беспорядки и создать нервозную атмосферу в столице, на фоне которой и должно было проходить заседание сената. В такой ситуации сенату, в котором было немало сторонников прохалкидонской партии, показалось целесообразным выбрать человека, который смог бы сразу же прекратить волнения среди воинов.

Согласно описанию магистра Петра, признание Юстина в качестве нового императора произошло весьма быстро, как будто все заранее было подготовлено[462]. Столь быстрое течение событий и опора на военную силу должны были предотвратить формирование оппозиции со стороны антихалкидонски ориентированных сановников восточного происхождения, таких как, например, Марин или Амантий[463], — что предводителям православной партии вполне удалось[464].

Антихалкидонские источники сообщают о попытке Амантия в согласии с кувикуларием Андреем выставить с помощью Юстина некоего Феокрита в качестве претендента на престол. Амантий даже передал Юстину некую сумму денег, чтобы тот распределил их среди своих воинов с тем, чтобы те поддержали Феокрита. Как только Юстин после воцарения приступил к осуществлению поворота в церковной политике в пользу халкидонского православия, Амантий, по сведениям антихалкидонитских источников, попытался указать ему на незаконность его действий ввиду существовавшей в то время унии Восточных Церквей, покоящейся на определениях «Энотикона» императора Зинона. Амантий был сразу же схвачен и казнен вместе с Андреем и Феокритом. Православные источники вменяют в вину Амантию и его сторонникам заговор против Юстина[465].

II.3. Переворот в церковной политике в пользу халкидонского православия

Уже в первую неделю после того, как Юстин взошел на престол, на константинопольского патриарха Иоанна с разных сторон было оказано давление с целью принудить его к официальному признанию определений Халкидонского Собора[466]. Из собравшейся в церкви толпы ему кричали, что он должен восстановить память Халкидонского Собора, а также вписать в диптихи имена патриархов, изгнанных за их православие, и имя папы Льва, а предводителя антихалкидонитов, антиохийского патриарха Севира, отлучить от Церкви[467]. Того же самого потребовали от Иоанна и столичные монахи, передавшие ему свою петицию (libellus)[468]. Императорская чета также не осталась в стороне: императрица Евфимия предупредила патриарха, что она до тех пор не вступит с ним в церковное общение, пока он не исполнит предъявленные ему требования[469]. Непосредственно после этого под председательством патриарха в Константинополе был созван Собор, который исполнил требования монахов и восстановил почитание четырех Вселенских Соборов[470]. Вслед за этим император издал эдикт, обязывающий военнослужащих присоединиться к вере Халкидонского Собора под угрозой в случае отказа лишить их содержания и других полагавшихся им привилегий[471]. Судя по быстроте и бесперебойности в осуществлении всех этих мер, они были заранее и тщательно подготовлены руководителями прохалкидонской партии.

Хотя прохалкидонская партия выступала за немедленное примирение с папой, для нее было, тем не менее, немыслимо полагаться в этом деле только на находящихся в столице сторонников Халкидонского Собора. В качестве предварительного условия для переговоров с папой сначала следовало достигнуть некоторой консолидации халкидонитов столицы и Востока[472]. Достойно внимания то, что отношения с папой были возобновлены только в сентябре 518 г. посредством писем к нему императора, патриарха Константинопольского и Юстиниана[473], в то время как контакты с халкидонитами на Востоке начались сразу после восшествия на престол Юстина. Заметим, кроме того, что папа получил эти письма лишь в декабре 518 г., когда проведение новой религиозной политики на Востоке уже шло полным ходом[474]. В своем первом письме папе Юстин сообщал о вступлении на престол, но еще не высказывал ясно своих целей относительно религиозной политики[475]. Именно Юстиниан первым объявляет папе, что на пути восстановления церковного мира уже сделаны важные шаги[476].

При этом уже в августе был проведен Собор в Иерусалиме, который одобрил постановления Константинопольского Собора[477]. Контакты со сторонниками халкидонского православия в Иерусалиме поддерживал Ипатий, племянник императора Анастасия, который теперь выступал в качестве одной из ведущих фигур халкидонской реакции. Уже в начале правления Юстина ему была дана должность magister militum per Orientem, не в последнюю очередь для того, чтобы держать под контролем проведение новой религиозной политики в этом важном регионе[478]. Вслед за этим в пределах Антиохийского Патриархата, в городе Тире, в сентябре 518 г. также был проведен поместный Собор, что было важно для православной партии уже потому, что там же за пять лет до того был проведен Собор, установивший унию всех патриархов-антихалкидонитов и осудивший Халкидонский Собор и «Томос» папы Льва[479]. Схожий по повестке дня и результатам Собор состоялся и во Второй Сирии[480].

Посредством всех этих мер была создана почва для переговоров с папой Римским. Православные Востока и Константинополя на основании требований константинопольских монахов касательно церковного единения пришли к соглашению по следующим пунктам: 1) восстановление в диптихах имен патриархов Константинопольских Македония и Евфимия, а равно и их сторонников; 2) исповедание и восстановление в диптихах памяти четырех Вселенских Соборов; 3) восстановление в диптихах имени Льва, папы Римского, и его почитание наравне с Кириллом Александрийским; 4) низложение и анафематствование предводителя антихалкидонской партии — патриарха Антиохийского Севира[481]. Эти положения разделялись отныне всеми халкидонитами Востока Империи.

Далее, когда переговоры с папой были открыты императорским письмом от 7 сентября 518 г., Юстиниан затронул вопрос о необходимости осуждения Акакия[482], бывшего патриарха Константинопольского, считавшегося в Риме виновником возникновения схизмы, которую в историографии обычно незаслуженно называют «акакианской». Хотя вина Акакия для многих в Константинополе не была очевидной, осуждения его невозможно было избежать, если прохалкидонская партия Константинополя действительно хотела примирения с Римом. Так, например, патриарх Константинопольский Иоанн противился признанию вины Акакия даже в то время, когда посланники папы уже находились в Константинополе (конец марта 519 г.) и речь шла о принятии папских требований[483]. В своем письме папе после заключения унии с Римом Иоанн особо подчеркивал роль императора в этом деле, умалчивая, однако, о собственной позиции и роли самого папы, что в данных обстоятельствах можно рассматривать как явный знак недовольства со стороны патриарха. Очевидно, что он был принужден прохалкидонской партией уступить требованиям папы. Те, кто склонил патриарха Иоанна к cдаче твердых и обоснованных позиций Константинопольской Церкви в отношении личности патриарха Акакия, отправили Гормизду поздравления, в которых нет и следа какого-либо недовольства чрезмерными и жесткими требованиями папы. Среди этих людей, кроме императора, были Юстиниан, Помпей (племянник умершего Анастасия и брат Ипатия), а также Юлиана Аниция и Анастасия[484].

А.А. Васильев справедливо замечает, что изменение политики по отношению к антихалкидонитам последовало лишь после убийства Виталиана[485]. Точнее, именно после исчезновения Виталиана с политической сцены правительство в Константинополе позволило себе в своих отношениях с папой новый тон перед лицом проблем, которые создало жесткое проведение пропапской линии в восточных провинциях[486], что, в свою очередь, потребовало некоторого послабления в отношении мер против антихалкидонитов.

Однако в свете новой волны преследований, последовавшей в 525 г.[487], вряд ли можно говорить о каком-либо серьезном послаблении в императорской политике в отношении антихалкидонитов. Скорее речь шла о том, что правительство Юстина было отныне готово искать на Востоке поддержку исключительно у православных-халкидонитов, а не обращаться за ней к их противникам, как это было при Анастасии. Это можно увидеть на примере писем к папе Гормизду, в которых речь идет о смягчении папских требований осуждения умерших патриархов и епископов. К просьбам, выраженным в этих письмах, присоединились клирики и монахи Иерусалима, Антиохии и провинции Сирия Вторая, которые также направили ему свои челобитные. Здесь нужно подчеркнуть, что как в самом начале своего правления Юстин и его правительство стремились прежде всего объединиться с Восточными, так и теперь они составили с ними общий фронт против чрезмерных притязаний папы[488].

В то же самое время обозначилась новая возможность для примирения, которая, впрочем, была вполне задействована лишь десять лет спустя. Эту возможность предоставили так называемые скифские монахи.

Дело скифских монахов уже достаточно было изложено в литературе, и сам по себе этот сюжет более не заслуживает, по-видимому, специального рассмотрения. Здесь мы ограничимся тем, что отошлем читателя к соответствующей литературе[489].

Заслуга скифских монахов состоит в том, что они первыми подчеркнули важность тезиса «един из Троицы пострадал во плоти» (unus ex Trinitate passus est carne) в качестве возможной формулы для примирения православных и монофиситов. Мы впервые встречаем эту так называемую теопасхитскую формулу уже в 519–520 гг., то есть в ранний период прохалкидонского переворота, когда Юстиниан делал свои самые первые шаги на пути к самостоятельной церковной политике[490].

Скифские монахи, которые выдвинули для активного богословского обсуждения указанную формулу, впервые появились на церковно-политической сцене в свите Виталиана[491]. Весьма показательно, что Юстиниан не сразу уяснил для себя полезность этой формулы. По всей видимости, это было связано с тем, что она при своем первом появлении выступила в таком контексте, который не позволил выяснить ее применимость в отношениях с антихалкидонитами[492]. Письмо Юстиниана к папе Гормизду, в котором он требует от папы решения о соответствии данной формулы православному учению, не дает возможности предположить, что для Юстиниана это решение было действительно важным. Дело скорее выглядит так, что Юстиниан хотел как можно быстрее покончить с этим вопросом и был готов принять любой вердикт папы[493]. В то время ему было более важно сохранить только что достигнутый церковный мир[494]. Однако уже вскоре Юстиниан резко изменил свою позицию в отношении этой формулы и прямо призвал папу признать ее православие[495].

Теопасхитская формула, во-первых, не звучала однозначно монофиситски, как Трисвятое с прибавкой Петра Кнафея, которое как будто бы принижало человеческую природу во Христе, говоря, что «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, распятый за нас» (греч. σταυρωθεὶς δι' ἡμᾶς, слав. распныйся за ны). Во-вторых, эта формула была приемлемой для православных, потому что она подчеркивала человеческую природу Бога Слова через упоминание воплощения. Как формула, восходившая к свт. Кириллу Александрийскому, она также имела большой шанс быть воспринятой антихалкидонитами как возможная формула примирения.

Давление на папу по данному вопросу еще более усилилось, когда в сентябре 520 г. сам император Юстин, вместе с Юстинианом, написал папе по поводу этой проблемы, приложив к своим письмам челобитную монахов Сирии Второй, которые равным образом поддерживали указанную формулу[496].

Впрочем, на основе этой переписки можно также увидеть, что папа хотя и не мог оспорить православия этой формулы, однако находил постановку вопроса о ней излишней, поскольку очевидным образом не считал необходимым изобретение какой-либо компромиссной формулы для примирения с антихалкидонитами, явно отвергая саму идею примирения[497].

Папа Гормизд умер 6 августа 523 г. С момента отправления Гормиздом вышеупомянутого письма Юстину[498], в котором он высказал свое мнение о ненужности теопасхитской формулы, и до самого конца правления Юстина у нас нет других указаний на то, что эта компромиссная формула когда-либо вставала на повестку дня в переговорах с папой или с антихалкидонитами. Похоже, что в это время по не вполне понятным причинам правительство было вынуждено отказаться от проведения по отношению к антихалкидонитам политики примирения[499].

II.4. Основания и периодизация политики Юстиниана по отношению к антихалкидонитам

У нас нет никаких свидетельств того, что вплоть до конца правления Юстина предпринимались серьезные попытки достичь примирения с антихалкидонитами, или по крайней мере свидетельств того, что подобные планы разрабатывались или обсуждались. Лишь после вступления на престол Юстиниана, причем далеко не сразу, стали прилагаться усилия к проработке компромисса. Что могло подтолкнуть Юстиниана в данном направлении, однозначно не ясно; приписывать его активную примиренческую позицию по отношению к антихалкидонитам только влиянию Феодоры было бы неподобающим упрощением, что мы и намерены продемонстрировать в дальнейшем по ходу нашей работы.

Причины такого отношения Юстиниана к церковному и богословскому расколу следует, по-видимому, искать в богословских воззрениях самого Юстиниана. Вполне вероятно, что в период правления Юстина, пока длилась, так сказать, военная фаза в отношениях с антихалкидонитами, он еще не был в достаточной мере знаком с учением и богословской аргументацией противников Халкидонского Собора. Другой вероятной причиной могло быть то, что, не будучи поначалу достаточно влиятельным и самостоятельным, он чувствовал себя обязанным осуществлять общую программу прохалкидонской партии, которая возвела на престол его дядю.

Юстиниан, который очевидным образом обладал вполне миролюбивым и уравновешенным характером, с самого начала своего правления был привержен идее компромисса в тех случаях, где компромисс представлялся возможным. В сущности, сторонников и противников Халкидонского Собора разделяло весьма немногое: отсутствие единства наблюдалось лишь относительно слов «Халкидонский Собор», «“Томос” Льва» и относительно догматической формулы «в двух природах» или «из двух природ», спор о которой был вызван излишне прямолинейными и, по-видимому, недостаточно продуманными выражениями папского «Томоса». В этой связи следовало предпринять две меры. Во-первых, поскольку упоминания Халкидонского Собора нельзя было так просто избежать (что было продемонстрировано политикой «Энотикона»), то должны были подчеркиваться только те аспекты его постановлений, которые не могли вызвать у антихалкидонитов протеста, — в частности, осуждение Нестория и Евтиха. Во-вторых, нужно было показать, что учение об одной природе во Христе было по сути своей тождественно учению о двух природах. В качестве последнего средства оставалась отмена или пересмотр отдельных решений Халкидонского Собора. Следовало, однако, постараться сохранить неизменной основу его решений: например, всячески избегать осуждения «Томоса» и личности папы Льва, при этом по необходимости пересматривая решения относительно писаний некоторых персон, принятых Собором.

Новая политика, которая развивалась согласно этим основополагающим принципам, включала следующие фазы[500]:

1. 531–536 гг. — попытки достижения компромисса на основе теопасхитской формулы и их неудача. Параллельно с этим — борьба за признание, пусть даже и частичное, Халкидонского Собора антихалкидонитами как такового, на котором были осуждены Несторий и Евтих. Император и папа выступают в целом единым фронтом против антихалкидонитов. Первый серьезный раскол антихалкидонского движения (на юлианистов и севириан).

2. 536–553 гг. — спор о Трех Главах. Пересмотр и дополнение некоторых постановлений Халкидонского Собора. Параллельно с этим — выработка богословия, призванного устранить различия между сторонниками и противниками Халкидонского Собора. Император и антихалкидониты на этом этапе выступают против папы. Тенденции к дальнейшему распадению антихалкидонитства как единого движения.

3. 553–565 гг. — окончательное становление «антихалкидонской ортодоксии» и борьба за воссоединение антихалкидонского движения на основе учения Севира. «Мелькитское антихалкидонитство».