Глава пятая КЛЮЧИ К НЕВИДИМОМУ

С тех пор как Александр Генри Ринд поселился в комнатке под лестницей (это было единственное помещение в жилище Уилкинсона, которое расцветкой обоев не походило на турецкий бордель), он спал очень чутко. Ринд слышал, как в доме то заскрипит половица, то зашаркает лапами пес, то за окном устроят шум какие-нибудь гуляки, то в голове зароятся беспокойные мысли. Сэр Гарднер, как правило, поднимался ни свет ни заря, уходил со своим Наполеоном на утренний «моцион», после чего с радостным румянцем на щеках возвращался на кухню, заранее предвкушая сытный завтрак, состоящий из аппетитных колбасок и ячменных лепешек с малиновым джемом. За едой хозяин развлекал Ринда, едва успевшего протереть покрасневшие глаза, неизменной беседой на очередную животрепещущую тему, как то: не глупо ли вводить на железной дороге красно-зеленые семафоры, ведь именно эти цвета, по его утверждению, хуже всего различают дальтоники; или, например, о том, насколько правильно было бы открывать библиотеки, музеи и галереи по воскресеньям, в единственный день, когда рабочие массы тоже могли бы заниматься самообразованием; или о необходимости уважать чужую культуру, включая мелкие особенности вроде привычки египетских собак цапать за руку любого европейца, который вздумает погладить песика.

Стоит ли говорить, что к теме Египта он возвращался особенно часто и с огромным воодушевлением. Сэр Гарднер не был там уже пять с лишним лет, однако с радостью отправился бы в эту страну хоть завтра. Египетские пески до сих пор шелестели в складках поношенных камзолов, высыпались на стол из дорожных тетрадей, скрипели в корпусе наручных часов… И очень часто туманили взор, когда сэр Гарднер обращался к бесценным воспоминаниям.

— В Египте, — восторгался он, — на каждый шепот вам отзовется эхо истории.

И все-таки на некоторые темы словоохотливый хозяин, подобно Денону, вдруг начинал говорить обиняками. В частности, он так искусно уклонялся от разговора о своих египетских дневниках, что молодой шотландец далеко не сразу оценил его изворотливость.

— Мои дневники? — удивился сэр Гарднер. — Поверьте, вам бы пришлось изрядно потрудиться, чтобы найти там хоть унцию ценных сведений. Почерк у меня — настоящие иероглифы. Знаете, что заявил Гамильтон, когда я передал часть своих записей в дар музею?

— И что же? — напрягся Ринд.

— Он заподозрил, будто бы я намеренно укрываю какие-то сведения. Нет, он безнадежно подозрительный тип.

Ринд, не скрывавший своих отношений с Гамильтоном (по крайней мере в делах, касающихся национальных реликвий), смятенно закивал.

— Может, вы и правы, но мне ведь однажды придется освоить иероглифы. И потом, я уверен, что мог бы извлечь пользу…

— Сомневаюсь. Во всяком случае, все, что имело ценность, давно переписано набело и опубликовано. К тому же писатель из меня неважный.

— Полагаю, об этом лучше судить читателям.

— Я совершенно серьезно, мой мальчик. Потребовалась целая вечность, чтобы меня вообще начали печатать. А вот ваши сочинения — просто выше всяких похвал.

— Да н-нет, что вы. Какая нелепость. Ни с вами, ни с кем-то еще мне никогда не сравниться. Я даже и не имею таких амбиций.

— Перестаньте. — Сэр Гарднер округлил глаза. — Что же такого ужасного в том, чтобы иметь амбиции?

— Может, и ничего. Меня куда больше пугает болезнь тщеславия.

Полностью сбитый с толку, молодой шотландец не нашел, что прибавить, и только позже ему пришло в голову: собеседник просто сыграл на его природной скромности, чтобы уйти от разговора.

Еще одной, не менее скользкой темой оказался вопрос о мародерстве французов.

— Французы? А почему вы спрашиваете? — спросил археолог, пытаясь удержать на ячменной лепешке лужицу растаявшего сливочного масла.

— Просто вы как-то сказали, что эти люди сыграли незначительную роль в разграблении Египта.

— Я так говорил?

— И весьма убедительно.

Сэр Гарднер уставился на свою тарелку.

— А у вас есть причины думать иначе?

— Я провел небольшое исследование…

В действительности Ринд побывал в сумрачной Египетской галерее музея, где У. Р. Гамильтон показал ему пятьдесят пять тонн саркофагов, сфинксов, мраморных статуй и обелисков, большую часть из которых он лично, по заданию лорда Элджина,[42] спас из трюмов французских кораблей, отплывавших от берегов Египта в тысяча восемьсот первом году.

— Хм-м, ну да… — Сэр Гарднер отправил в рот еще кусок лепешки и, наконец-то насытившись, вытер пальцы салфеткой. — Я, наверно, имел в виду Бонапарта с Деноном лично. Они в самом деле почти не принимали участия в грабежах. Еще лепешку?

— Нет, спасибо.

— Наполеон, как всегда, ждет своей доли.

И снова Ринду понадобилась пара мгновений, чтобы заметить сидящего у стола терьера.

Сэр Гарднер бросил собаке последний кусочек.

— Довольно с тебя, дружок, а то располнеешь, как твой тезка. — Тут археолог наморщил лоб, как если бы вдруг припомнил одно чрезвычайно срочное дело. — Кстати, — сказал он, поднимаясь и шаря в карманах, — что-то мы сильно припозднились с утренним моционом.

И тут же исчез, точно бежал из чумного дома, чтобы больше уже никогда не заговаривать о мародерах из Франции.

Наконец, была еще одна, более частная запретная тема — окутанная тайной экскурсия Наполеона в царский чертог. У. Р. Гамильтон хотя и заявил во время похода в музей, что никаких точных подробностей этого события не сохранилось, а уж причины и вовсе покрыты мраком, однако привел свидетельства, опубликованные в прессе той поры, к примеру в «La Gazette Nationale», и даже сослался на собственные достоверные источники, подтверждающие, что странное посещение и вправду состоялось.

— По-моему, вы как-то упоминали, — как бы между делом заметил Ринд в беседе с прославленным архитектором, — что Наполеон не поднимался на пирамиды?

— Хм-м? — отозвался тот, читая аккуратно сложенный номер «Таймс».

— Дело в том… — не сдавался Ринд, — я читал, что на самом деле он входил внутрь Великой пирамиды в сопровождении каирских имамов и муфтий.

Сэр Гарднер наморщил лоб.

— Бог мой, где вы такое вычитали? — И, не давая молодому человеку ответить, продолжил: — Знаете, почему я подозреваю, что Наполеон только мельком видел пирамиды? Почему он так и не нашел времени посетить Верхний Египет? А также Фивы, Дендеру, Сахару? Хотя до всех этих мест было рукой подать, а Бонапарт, по его словам, обожал древнюю историю?

Ринд покачал головой.

— Полагаю, из тех же соображений, которые не пустили его в Рим — хотя Наполеон буквально бредил этим великим городом и не единожды оказывался поблизости. Думаю, он боялся почувствовать себя никем. Перед лицом древних сооружений Египта и Рима любой здравомыслящий человек неизменно проникается глубоким смирением. Денон побывал и там и там — и не скупился в своих рассказах на выражения благоговейного восторга. Наполеон же, напротив, отзывался о египетских памятниках пренебрежительно, хотя львиной доли из них вообще не видел; он даже предполагает, будто бы здания Парижа превосходят их красотой и величием! Видите, какое двоемыслие? Бонапарт и страстно увлечен Египтом, и в то же время страшится, как бы эта страна не поглотила его без остатка.

— Мне кажется, ни один человек не захочет, чтобы его проглотили, — заметил Ринд, припомнив собственное напускное презрение к гипсовым колоссам Хрустального дворца.

— Чепуха, мой мальчик. Смею заверить: когда вы сами посмотрите в лицо Сфинксу — думаю, это непременно случится, причем гораздо раньше, чем вы предполагаете, — то увидите то же самое, что когда-то увидел я. То, что доступно людям, скромным от природы, но безнадежно скрыто от глаз Наполеона.

— И что же? — спросил Ринд.

Археолог улыбнулся.

— Покой и ясную безмятежность.

— Безмятежность? — повторил молодой шотландец с запинкой, так как нечасто произносил это слово.

Сэр Гарднер молча посмотрел на него.

— Скажите, мой мальчик, в вашей жизни уже появилась некая юная леди?

Тот даже вздрогнул от неожиданности.

— А что… Почему вы спрашиваете?

— Ну… такой приятный молодой человек в расцвете лет…

Отчаянно смутившись, Ринд прибегнул к отговорке, достойной школяра.

— Единственная леди в моей жизни, — пролепетал он, пытаясь придать голосу насмешливый тон, — это ее величество королева.

Сэр Гарднер выдержал короткую паузу и не менее двусмысленно вымолвил:

— Превосходный ответ.

Ночью, обдумывая этот разговор у себя в комнате, Ринд в сотый раз удивился тому, с какой легкостью позволил переключить свое внимание. И еще задумался: для чего хозяин столь усердно подчеркивает утонченные свойства его характера, особенно скромность, и почему виртуозно обходит стороной тему «французы в Египте». В сущности, у шотландца появилось двое отцов, каждый из которых, умело играя на струнах души, куда-то тянул его: У. Р. Гамильтон — властный, вечно сдержанный и сморщенный, словно мумия, и сэр Гарднер Уилкинсон — великодушный до неприличия, открытый для жизни, как его пестрый зонтик, но в то же время тщательно оберегающий личные секреты и неизвестно зачем постоянно оценивающий своего ученика. Оказавшись между ними, молодой человек отчаянно страдал оттого, что не может продвинуться хотя бы на шаг вперед. Если у них с Наполеоном и было что-нибудь общее, так это неутолимая жажда прогресса:

Не печаль и не блаженство

Жизни цель: она зовет

Нас к труду, в котором бодро

Мы должны идти вперед.[43]

Эти строки сделались его личным девизом. В легком тиканье часов Ринду слышался треск реликвий, погибающих во имя очередной железной дороги, и близкий шорох шагов неотвратимой смерти. Но если Наполеон был в состоянии бездумно, с огромным размахом следовать каждому своему порыву, то молодой шотландец, будучи жертвой собственной застенчивости, лишь молча подавлял отчаяние и частые сомнения, повинуясь безжалостному гнету чувства долга и чести, пытаясь как-то воплощать в жизнь собственные планы, при этом не обманув чужих высоких ожиданий. В душе он завидовал людям вроде Гамильтона и сэра Гарднера: полные жизни, обладающие цельным характером, они в то же время куда спокойнее, почти со скукой взирали на собственные достижения. С другой стороны, оба джентльмена успели достойно завершить множество глав своей судьбы, тогда как Ринд по сей день сидел за столом, занеся перо над первой страницей, думая, откуда начать, и даже не зная, будет ли у него такая возможность.

Молодой человек вздохнул и задул свечу.


В тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году Британский музей насчитывал более пятисот тысяч книг. Залы его библиотеки словно магнитом притягивали ученых, студентов, пропагандистов, а также разных чудаков, которых родные гнали на улицу, чтобы те не устроили в доме пожара. Правда, кроме доступных любому изданий существовала особая группа запрещенных книг, инкунабул[44] и бесценных томов, просматривать которые разрешалось лишь по специальной договоренности и к тому же под строгим надзором. Среди них нашлось немало экземпляров, к которым Ринд, прилежно радеющий о своем образовании, получил право прикасаться — но только в перчатках и с особым пиететом.

Взять, например, «Description de l'Égypte»[45] — самый заманчивый плод египетской кампании. Шедевр, над которым в Париже трудились целых двадцать лет: в десяти томах содержались тексты, еще в десяти — изысканные гравюры, а в трех последних — карты шириной в ярд. В двадцатых годах девятнадцатого столетия была выпущена относительно более доступная версия этого издания, предназначавшегося поначалу исключительно для коронованных особ. Для того чтобы это сокровище появилось на свет, потребовалось в корне преобразовать устройство цветных печатных прессов, поменять производство и гравировальных машин, и веленевой бумаги. Это была настоящая Французская революция в книгопечатании.

Снова и снова Ринд любовался роскошными страницами, на которых чернилами самых сочных оттенков со множеством мельчайших подробностей изображались монументы, руины, острова, торговые суда с матросами и купцами, флора и фауна Египта. Пожалуй, чужая земля никогда еще так полно не умещалась в тисненых кожаных переплетах.

— До чего изумительная, дотошная аккуратность! — как-то раз восхитился он, склоняясь над очередным томом в алькове Салона рукописей.

— Ну, аккуратность — это чересчур сильно сказано, — возразил Гамильтон у него за плечом.

— Наверное, но с другой стороны… Что? — вскинул голову Ринд. — Хотите сказать, здесь могут быть неточности?

— Целая масса искажений. Разумеется, ведь граверы трудились в тысячах миль от оригиналов, так что ошибки вполне простительны… в большинстве случаев.

— А в остальных случаях?

Гамильтон ответил едва уловимой улыбкой.

— Первые тома издавались под покровительством Бонапарта и по завершении были в торжественной обстановке преподнесены ему лично. Но были случаи, когда он попросту не мог удержаться и вмешивался в работу, словно курица, которая квохчет над яйцом. Знаете, что сказал Наполеон, увидев на иллюстрациях царский чертог Великой пирамиды?

Ринд нахмурил лоб.

— Не помню таких иллюстраций.

— Вот именно. Все потому, что Бонапарт разругал художников в пух и прах. Он заявил — нет, он был твердо убежден, что в царском чертоге были звезды.

— Звезды? Внутри Великой пирамиды? Никогда об этом не слышал.

— Разумеется, юноша: их там нет. Однако издатели были в таком замешательстве, что предпочли совсем обойтись без иллюстраций.

Ринд задумался.

— Значит, царский чертог… на самом деле может оказаться чертогом вечности? Легендарным чертогом вечности?

— В девятом веке нашей эры калиф аль-Мамун именно так и считал. Но когда наконец он взломал Великую пирамиду и пробился внутрь, то обнаружил один лишь просторный склеп длиной примерно в тридцать пять футов, голые стены из полированного гранита и пустой саркофаг, который гудел, словно колокол. Вот и все. То же самое видели Денон, я сам, да и сэр Гарднер. Чертог замечателен разве что полным отсутствием излишеств. Но, даже невзирая на звезды, я убежден: Бонапарту открылось не более нашего. И никакого чертога вечности.

— Тогда для чего, — спросил молодой шотландец, пожав плечами, — для чего вообще нужен был этот визит?

— Думаю, это сооружение, подобно храму Амона-Ра в Сиве, просто как нельзя лучше подходит для бесед о сокровенном. Похоже, есть некая очень серьезная причина, и тайны чертога вечности нуждаются в том, чтобы говорить о них, не раскрывая его настоящего расположения. Даже если его придется прятать от глаз великих владык. Вы слыхали когда-нибудь об аль-Джахизе Пучеглазом? — С этими словами Гамильтон взял увесистую кожаную папку и достал оттуда исписанный от руки листок. — Этот ученый, философ был современником калифа аль-Мамуна, написавшим более трехсот трудов, дошедших до наших дней. Здесь перевод отрывка из его малоизвестного текста, «Книги далеких чудес».

Ринду понадобилась примерно минута, чтобы вчитаться в неудобоваримую прозу.

«Достаточно причин тому, чтобы скрыть от непосвященных al-ghayb,[46] — сие место безраздельно принадлежит единому Всевидящему. Как известно, повелитель верных аль-Мамун отправился в Египет — это было на седьмом году его правления, в двухсот четвертом году от вознесения, — в поисках сокровищ пирамид, но я узнал из уст Хасана ибн-Сахля, визиря повелителя верных, что главным образом его влекли не тленные сокровища, а тайны веков — ключи к невидимому; позже случилось, что и Хасан ибн-Сахль самолично путешествовал по пустыням и дельтам и сдружился с местными жителями, и он открыл эти ключи в чертоге вечности, как рассказывал, и годы спустя он передал их калифу аль-Мамуну в Багдаде, но как именно — об этом визирь умалчивает. Произошло это в аль-Кхулд [во Дворце вечности] накануне свадьбы аль-Мамуна с дочерью ибн-Сахля Барун в году двухсот четырнадцатом от вознесения, и я не могу подвергать сомнению слова старинного друга; тем более не могу я не верить собственным глазам, ибо сам читал у Аристотеля и Страбона об этом чертоге и слышал, что чудесные ключи были так же явлены Александру Македонскому в Сиве, как аль-Мамуну в аль-Кхулд; но подобные откровения предназначены лишь для пророков и повелителей — такова воля Аллаха, ибо Он один хранит все ключи подобного рода и никто на свете не знает больше Него…»

— У Аристотеля? — повторил Ринд, стараясь не выказать своего потрясения.

— Во времена калифа аль-Мамуна арабы с особенным рвением добывали и переводили древние манускрипты. Вот, посмотрите.

На сей раз Гамильтон выудил из папки крохотную книжицу, редчайшее оригинальное издание «Книги сокрытых жемчужин и драгоценной тайны, с указанием секретных мест, где спрятаны клады». Ринд осторожно раскрыл потрепанные страницы, любуясь убористой арабской вязью, а Гамильтон между тем пояснил:

— Автор неизвестен; дата создания — ранее четырнадцатого века; книга до сих пор в ходу, правда, в ужасно усеченной форме. Даже и эта чудом пережила несколько насильственных сокращений.

— Сокращений? — Ринд обратил внимание на нестыковки в креплении страниц.

— По слухам, на книгу была объявлена яростная охота и все неугодное попросту выдрали. Мой экземпляр тоже неполноценен. Зато, — Гамильтон протянул молодому шотландцу листок с переводом текста на последней странице, — вот что гласит послесловие: «Остается надеяться, что читатель исполнил все наставления, представленные здесь, и своими глазами увидел груды серебра, горы чистейшего золота, великолепные гробницы и пещеры необычайной красоты. Остается надеяться, что читатель благополучно преуспел в этом начинании, обретя мудрость и спокойствие духа — то, что всегда угодно Аллаху. Все знают, Египет — страна таинственных чудес, многие из которых стерегут змеи, скорпионы, механизмы и злые духи, каверзные ловушки и свирепые дозорные, но невозможно описать словами сокровища вечного чертога или даже силы, его охраняющие, ибо никому не ведомо невидимое на небесах и на земле, кроме Аллаха». И так далее.

Гамильтон предъявлял Ринду одно свидетельство за другим, извлекая их из тщательно подобранных папок: «Liber secretorum fidelium Crucis»[47] тысяча триста двадцать первого года, путевые дневники средневековых пилигримов, «Эдип Египетский» Кирхера[48] за тысяча шестьсот пятьдесят второй год, неопубликованные заметки шотландского аристократа и путешественника Джеймса Брюса… Никто из авторов не видел чертога вечности собственными глазами, к тому же с названием была сильная путаница, но все сходились в одном: где-то среди бескрайних песков могущественные силы стерегут древний склеп, хранящий тайны, не предназначенные для простых смертных.

Позже в музейном подвале, в окружении фрагментов изваяний и позабытых редкостей, Гамильтон поставил фонарь на полку и стянул платок с главного сокровища.

— Взгляните сюда, юноша.

Ринд много раз исследовал Розеттский камень, самый известный египетский артефакт музея, конфискованный в тысяча восемьсот первом году у французов и послуживший ключом к разгадке иероглифического кода. Черная гранитная глыба, на которую смотрел молодой шотландец, напоминала тот камень размером и формой, но отличалась большей длиной столбиков из прекрасно прописанных знаков: птиц, кубков, раскрытых глаз, весов, петель, зазубренных линий.

— Здесь мы находим самое древнее упоминание о чертоге вечности, — пояснил Гамильтон. — Это текст, обнаруженный на крышке одного саркофага в Долине царей. Предположительно создан в эпоху Нового царства — с шестнадцатого по одиннадцатый век до нашей эры.

Ринд прищурился, глядя сквозь оседающую пыль.

— Что тут написано?

Гамильтон провел указательным пальцем по знакам, переводя вслух: «Под сим каменным сводом, над которым трудилось пятьдесят человек, нашел последнее упокоение его величество со своими рабами. Поистине, это самый прекрасный и священный чертог на свете, помимо того чертога, который нельзя упоминать. Для его защиты мы призываем ядовитых тварей земли и демонов нижнего мира, и всех, кроме благородных духов, охраняющих тот чертог, который нельзя упоминать. Да переживет сей склеп все прочие, за исключением чертога, наиболее ценного для вечности, — того, который нам запрещено упоминать».

Гамильтон постучал пальцем по изображению:



— Вот один из многочисленных египетских иероглифов, обозначающих вечность. Змея, ползущая над полоской земли, — зрительный образ преходящего времени. А это, — он указал на полукруг, — каравай хлеба, признак женского рода.

— А что, в Древнем Египте вечность была женского рода?

— Ее статическая и устойчивая форма — разумеется.

— А есть и другие?

Гамильтон посмотрел на Ринда, и в его глазах заплясали блики огня.

— Еще есть мужская. Бонапартовская.

— С какими свойствами?

— Активная. Зацикленная. — Гамильтон усмехнулся. — Бесконечно возвращающийся фараон.

Некоторое время спустя, когда Ринд вышел из музея на вечернюю улицу, на воздух, пропитанный пеплом и дымом, его захватил водоворот разноречивых мыслей и чувств. С одной стороны, врожденный скептицизм не позволял безоглядно принять на веру доказательства Гамильтона; с другой — молодой шотландец чувствовал, как его неудержимо затягивает поток таинственного (что, видимо, и входило в замыслы Гамильтона), увлекая все далее от бесценных наконечников и кремней родной старины. Положа руку на сердце, хотя в этом стыдно было сознаться, Ринда прельщало величие в любых видах: национальные каменные пирамиды бледнели в его глазах перед египетскими храмами, свежая деревенская зелень — перед городской суетой, а заурядный солдат — перед личностью Наполеона; и даже акцент шотландца, казалось, стремительно утрачивал былую резкость. При мысли об этом его едва передергивало от стыда.

Сунув руки в карманы, Ринд пошагал по сумеречной улице навстречу безрадостному солнцу Лондона.


Четыре дня спустя, очутившись среди покрытых клочьями пыли перекрестных балок крыши в отчаянных поисках доступа к запертому кабинету сэра Гарднера, молодой человек неожиданно задумался, в какой же степени он теперь действует согласно замыслам У. Р. Гамильтона и не побуждает ли его к действию собственное разыгравшееся любопытство.

Без сомнения, он уже пал жертвой грез о храмах, обелисках и змеях, ползущих над хлебными караваями. При этом, не получая дальнейших подсказок со стороны гостеприимного хозяина, Ринд чувствовал, как запертый кабинет начинает притягивать его своей загадочностью не менее, чем сам чертог вечности. Поэтому стоило прославленному археологу выйти — на прогулку с собакой или в один из бесчисленных клубов, — как молодой человек пытался тайком разыскать «ключи к невидимому»: исследовал укромные шкатулки, буфеты, солонки, лаковые ларцы, обшаривал кухонные полки, виновато вздрагивая при каждом скрипе половицы или шагах экономки. Но вот однажды, в пятницу утром, экономка тоже покинула дом с явным намерением пополнить запасы в кладовых; Ринд расхрабрился, влез на стул, забрался в потолочный люк и двинулся на четвереньках по ненадежным балкам, точно расхититель древних гробниц Египта, ища потайную дверцу, отверстие, дымоход или просто щель, чтобы еще хоть одним глазком заглянуть в запретный чертог. Но все усилия были совершенно напрасны. Вскоре от вездесущей пыли и бешено бьющегося пульса у молодого шотландца помутилось в голове. Ему даже захотелось оказаться в ловушке, взаперти; и этого не пришлось долго ждать.

Со сверхъестественной неотвратимостью заскрипела входная дверь.

Торопливо попятившись, Ринд выпал из люка, приземлился на четвереньки подобно коту и поспешил спрятать стул. Ноги у него гудели, в легких пылал огонь, а в горле страшно першило. Шотландец выпрямился и принялся отчаянно стряхивать пыль с рукавов.

Сэр Гарднер возник на лестнице с аккуратно завернутым бумажным пакетом. В эту минуту он более всего напоминал контрабандиста, забывшего о маскировке.

— А, вот вы где.

— Мне послышался шум, — отвечал молодой человек, над которым по-прежнему вился дымок из пыли.

— Наверное, крысы. Знаете, сосед прикармливает голубей и так неосторожно разбрасывает крошки…

— То-то я различил воркование.

— Могу себе представить.

У Ринда все сильнее горело горло.

— Секунду. — Сэр Гарднер отпер ключом дверь кабинета, убрал туда сверток и слабо улыбнулся. — Может, немного хереса?

— Лучше чая.

Внезапно Ринд не сдержался, отвернулся в сторону и резко закашлялся в кулак. На ладони осталась красная волокнистая мокрота.

Поддавшись первому порыву — скрыть свое состояние, — он с бодрым видом спрятал руку от глаз сэра Гарднера… Но тут же зашелся в новом приступе — и выплеснул из легких алую жидкость прямо на узорчатые обои.

— Алекс! — вскричал археолог. — Что с вами?

— Ничего, — пролепетал Ринд, ища в кармане носовой платок. — Ничего страшного… Правда.

— Сейчас же иду за доктором.

— Нет… не надо. Я знаю, в чем дело, — ответил молодой человек, утирая кровь с подбородка. — Haemoptysis,[49] — проговорил он, будто творил заклинание. — Haemoptysis. Легочная болезнь.

Сэр Гарднер еще сильнее нахмурил лоб.

— Да, заболевание легких, — продолжал настаивать Ринд, подняв ладонь. — Время от времени… — он судорожно вдохнул, — бывают рецидивы.

— И вы обследовались в больнице?

— Со всей возможной тщательностью.

Однако сэра Гарднера было не так легко сбить с толку.

— Я знаю одного хорошего врача неподалеку…

— Нет, нет… Оставьте. — Шотландец выдавил подобие усмешки. — Пожалуйста, все в порядке, это со стороны страшновато. Прошу вас, не стоит отнимать время у вашего хорошего доктора.

Прославленный археолог пожал плечами, по-прежнему сомневаясь, но покуда не зная, как отвечать на столь бурные возражения.

— Ну ладно. По крайней мере давайте спустимся к камину, вы не против? Я разведу огонь и принесу чего-нибудь подкрепиться.

— А вот это… было бы чудесно, — кивнул Ринд.

Всего лишь через несколько минут он с наигранным восторгом уписывал луковую похлебку.

— Надеюсь, — мягко начал сэр Гарднер, — ваше состояние не опасно для жизни?

— Конечно нет. Нужно только строго соблюдать режим. А я, признаюсь, иногда забываю об этом.

— Не стоит вести себя так опрометчиво.

Ринд кашлянул.

— Вы правы.

Сэр Гарднер задумчиво хмыкнул.

— Не мешало бы вам немного умерить прыть. «Кто никуда не торопится — долго живет». Так говорили римляне.

Ринд продолжал есть похлебку.

— Боюсь показаться последним приспособленцем, — прибавил археолог, — однако мне кажется, ваше недомогание, особенно если диагноз верен, — дает вам лишний повод пересмотреть некоторые предубеждения.

Но молодой шотландец не клюнул на эту наживку:

— Я не совсем понимаю, о чем вы.

— Видите ли, для людей, не обладающих железным здоровьем, существуют места с куда более благоприятным климатом.

Ринд опустил ложку на край тарелки.

— Я-то всегда полагал, что Египет — страна эпидемий, где процветают расстройства пищеварения.

— Эпидемии в наши дни очень редки, а думать, что ешь, нужно в любом уголке мира.

— А как же глазные болезни?

— У меня был целый букет, но воздух пустыни оказался необычайно целебен. Он может излечить и многое другое.

Ринд еле заметно покачал головой.

— Нет, я серьезно, мой мальчик. Немало найдется людей, которые жаловались на свои легкие, покидая Англию, а возвращались из Египта здоровыми и помолодевшими. Там же не знают ни изнурительных зим, ни простуд.

Ринду вспомнился врач из Кеттлберна, беспристрастный в этом вопросе, но придерживавшийся схожей точки зрения. («Как же вы здесь поправитесь, — убеждал он, — если с трудом вдыхаете воздух через толщу сажи? Взгляните хотя бы на тех ласточек. Всю зиму они наслаждаются целебной атмосферой Египта, покуда вы бродите подымным переулкам Эдинбурга. Только не говорите мне, что у ласточки больше мозгов, чем у какого-нибудь шотландца!»)

— Знаете, — продолжал сэр Гарднер, — греческие лекари считали египтян самой здоровой нацией в мире.

— Если не ошибаюсь, еще Платон утверждал, что лучшее лечение — позволить больному скончаться как можно скорее.

Археолог тихо усмехнулся.

— Мой мальчик, неужели вам наплевать на свое здоровье?

— Нет, нет! — отозвался Ринд, едва не залившись краской смущения.

— Тогда я не вижу причин отказываться от возможности хорошего лечения.

— Не в этом дело, — растерялся молодой человек. — Ведь кроме болезней в Египте довольно других, более грозных опасностей…

— Например?

— Разбойники, враждебные туземцы… крокодилы.

Прославленный археолог рассмеялся.

— У человека с уравновешенным характером больше шансов погибнуть от зубов ирландского волка, чем угодить в пасть египетского крокодила. А что касается безопасности, уверяю вас, на побережье Нила так же спокойно, как и в нашем Гайд-парке в полдень. — Тут он с довольным видом погладил верхушку своей трости. — Я уже не говорю о других бесценных преимуществах, нематериального плана. Взгляните хотя бы на Наполеона.

Впервые за несколько недель сэр Гарднер по собственной воле упомянул это имя, и Ринд постарался не выдать своего изумления.

— Позвольте, вы говорите не о своем терьере?

— Нет, я имею в виду Бонапарта, генерала. Из Египта он возвратился совершенно иным человеком.

— В какую сторону он изменился — в лучшую или в худшую?

— Это с какой стороны посмотреть. Во всяком случае, он явно открыл там нечто такое, что направило его на путь изменения.

Не зная, к чему эти речи, но и не желая упустить необычайную возможность, Ринд постарался выжать из собеседника еще хоть что-нибудь.

— А по-моему, вы как-то упоминали, — обронил он, не отрывая глаз от своей тарелки, — будто Наполеон почти не видел чудес Египта.

В наступившей тишине Ринд увидел, как лицо сэра Гарднера расцвело в хитрой улыбке:

— Да, но ведь он из тех редких людей, к которым гора приходит сама. Еще похлебки?

— Э-э-э… Спасибо, не надо.

— Может, чая?

— Нет…

— В Египте ваш аппетит разгуляется, — улыбнулся сэр Гарднер. — Наполеону это не повредило.

Не сказав более ни слова, он оставил ученика в туманном недоумении, а сам отправился на прогулку с терьером.

Загрузка...