Исцели меня книга 1

Глава 36

Надо отдать должное Бестужеву, он не подтрунивал, не издевался и никак не пользовался моим положением. Единственное, что он сделал на следующее утро, как бы против моей воли — поднял меня с кровати и пересадил в кресло. От чего-то где-то в подкорке отложилась мысль, что он будет всячески меня унижать туалетными делами, как, например, посадить на унитаз. Наверное, поэтому утром я проснулась не в самом лучшем духе и очень настороженной. Но нет, ничего этого не было. Я все делала сама и без присутствия Глеба.

В таком физическом состоянии в каком я нахожусь сейчас — обслужить себя совсем не трудно. Голова как пушинка, ничего не давит и не болит, да и рука не напоминает о том, что еще недавно мне было сложно на нее опираться. Думать о том, что все это временно по-прежнему не хочу. Просто радуюсь, что в первый день отсутствия Вари я не беспомощна и голова не дает о себе знать.

Из совместного завтрака я окончательно убедилась в том, что руки у Бестужева растут откуда надо, равно как и то, что он повернут на красоте. Возможно, даже патологически повернут. Учитывая, что в доме кроме нас никого нет, охрана снаружи не в счет, стол накрыл Глеб. И снова в гостиной. И подозреваю, что омлет, завернутый в трубочку, тоже сделал Бестужев, просто потому что в доме очень пахнет едой. Это точно не еда из коробочки. А еще на тарелке декор в виде желтого перца и помидоров черри. Откуда ж ты такой взялся? В очередной раз стало стыдно. Я так не умею. Нет, как раз омлет я делать умею, только уж точно не завернутым в трубочку. Это же как-то он его завернул… На вкус он еще вкуснее, чем на вид. Кажется, он еще и с сыром.

— Что-то хочешь спросить? — тихо интересуется Глеб, отпивая кофе.

— Нет. Хотела сделать тебе комплемент. Очень вкусный омлет. И красиво подан.

— Но поддеть ты же тоже хотела.

— Почему поддеть?

— Потому что ты пока по-другому не можешь.

— Я не собиралась тебя поддевать. Но раз ты просишь, то пожалуйста. Думаю, у тебя патология какая-то. Ты помешан на всем… эстетичном. Вот.

— Дай Бог, чтобы у всех была такая патология.

— Ну да. А омлет, завернутый в трубочку, ты где научился делать?

— В двадцать пять лет я имел достаточно продолжительную связь с прекрасной женщиной по имени Жаклин. Она была опытной дамой, как никак в сорок пять уже многое умеешь. Француженка, кстати.

— Так, стоп, — откладываю вилку в сторону. — Я не спрашивала тебя о предклимактерической француженке, с которой ты провел свою молодость. Я спросила про омлет.

— А я убиваю двух зайцев, рассказывая тебе об омлете и эстетике.

— Ой, прошу прощения. Я вся внимание.

— Она работала шеф-поваром в своем же ресторане. Так вот, она привила мне любовь к эстетике и к тому, что еда — это всегда праздник. И подавать ее нужно так же. Она же и научила меня приготовлению простейших, но очень вкусных блюд.

— Ясно. И много у тебя было предпенсионных мадам?

— Одна Жаклин.

— А другие?

— Что другие?

— Другие какого возраста?

— В среднем — моего.

— То есть я малолетнее исключение?

— Выходит, что так, — вполне серьезно произносит Глеб. — К счастью, уже не малолетнее, а вполне себе совершеннолетнее.

— А за что мне выдалась такая честь? Ты мне все-таки не скажешь?

— Человеческий мозг до конца не изучен. Можно только догадываться, — разводит руками в стороны.

— Ясно, что ничего не ясно.

— Ешь, через час придет инструктор.

— Ем. Спасибо Жаклин, что научила тебя готовить такой вкусный омлет.

— Я обязательно передам ей, если удастся встретиться.

Мда… вот тебе и Жаклин.

Когда Бестужев писал в сообщении, что ему скучно не работать — он скорее всего лукавил. Он просто не может не работать. Никогда я не видела, чтобы столько звонили папе. Забавно, я даже не знаю чем он занимается, но понимаю, что Бестужев — важная шишка. Поймала себя на мысли, что мне не хватает его внимания. Да, стыдно это признать, но когда после занятий с инструктором, я нацелилась на совместный обед, а он лишь мельком на меня взглянул, мол ешь сама, мне стало обидно. Сказать, что я была разочарована — ничего не сказать. Только по факту злиться мне не на что. Он не издевается надо мной, не говорит обидные вещи, вежлив, учтив. И что самое странное, несмотря на то, что я четко улавливаю, что разговоры по работе далеко не на приятную тему, Бестужев не кричит и не ругается. Он до безобразия спокоен, выдержан и вежлив. Это не папа. Тот на своих помощников орет как истеричка. Этот же сидит в кресле напротив меня с закатанными рукавами черного джемпера и изредка отпивает кофе из чашки, попутно отмечая что-то одной рукой в ноутбуке. Пытаюсь абстрагироваться от сформировавшейся некогда оценки его внешности и взглянуть на него по-новому. Для Даши он красавчик, для Вари тоже вроде как. А для меня? Все равно сложно быть объективной. Но уши у него все же не чебурашкины. Замахнулась я про лопоухого. Однозначно. Да, кончики не идеальны, но вполне себе сносны. Надо бы извиниться по-человечески. Гоблин ушатый? Кажется, так я тогда говорила. Стыдоба.

— Ты чего? — убирает трубку чуть в сторону, обращаясь ко мне.

— Ты о чем?

— Ты покраснела на глазах, — у него еще и третий глаз есть, ну круто. Как только узрел, будучи всецело поглощенным в дела.

— Жарко стало, — буркнула в ответ и тут же уставилась в свою тарелку. Бестужев же продолжил говорить по телефону.

Через пару минут ковыряний в тарелке, захотелось привлечь к себе внимание.

Я не знаю, что на меня нашло. Возможно, во мне проснулись замашки модельного прошлого, когда приходилось корчить лицо, соблазнительно рекламируя мороженое. Но факт на лицо. Мельком взглянула на Глеба и, убедившись, что он смотрит на меня, нанизала на вилку кусочек говядины и медленно поднесла ко рту. И так же медленно и с аппетитом взяла ее в рот.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍А вот дальше что-то пошло не так. Во-первых, Глеб едва заметно, но улыбнулся, я это четко уловила. И улыбка не восхищенная, скорее насмешливая. Мол, что ты делаешь, деточка. А во-вторых, под его странным взглядом я стушевалась и… мясо застряло в горле. Наверное, я бы не придала этому значение, если бы не маленький факт — я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Паника разрастается с каждой секундой. Чувствую, как лицо от перенапряжения готово лопнуть. Промелькнула мысль, что еще чуть-чуть и я умру. Наверное, так и было бы, если бы Бестужев не подбежал к дивану, не схватил мое тело под руки и не стал давить мне то ли кулаком, то ли рукой на живот. Я не знаю сколько было толчков, но на каком-то из них кусок дебильного мяса таки вылетел из моего рта. Сделав долгожданный глоток воздуха, я поняла, что не иметь возможность ходить по сравнению с невозможностью дышать — не самая большая проблема. Просто потому что мы не задумываемся какого это НЕ ДЫШАТЬ.

Совершенно не помню, как оказалась снова сидячей на диване. Движения Глеба, смахивающие одной рукой волосы с моего лба, немного привели меня в чувство. А еще то, что параллельно с этим Бестужев с вероятностью в сто процентов говорит по телефону с врачом.

— Не надо никакого врача. Со мной все в порядке, — чуть хрипло выговорила, обхватив рукой запястье Глеба. — Не надо, — повторяю, пытаясь выхватить телефон.

— В таких случаях по правилам надо.

— А я сказала не надо. Все. Мне хорошо. Правда. Спасибо, — вполне искренне произношу я, наблюдая за тем, как Бестужев садится рядом и кладет на столик телефон.

Я по-прежнему глубоко дышу, так, как будто пытаюсь вобрать в себя побольше. Глеб, как ни странно, тоже глубоко дышит.

— Доведешь ты меня, Соня, — откидывается на спинку дивана, запрокинув голову.

— До куда?

— До могилы. Причем раньше положенного срока.

— У тебя линия жизни длинная, сам говорил.

— А ты укоротишь, я в этом не сомневаюсь.

— Ну так уходи, пока она не укоротилась, — обиженно произношу я, смотря ему в глаза.

— И не надейся. Хотя, я действительно вынужден тебя оставить, — переводит взгляд на запястье.

— В смысле?!

— Без меня некоторые вопросы, увы, решить не смогут. До вечера я с тобой. Если Варя выйдет из клиники, подожду ее прихода. Если нет — пришлю другую женщину прямо сейчас. Но если я правильно понял, Варя почти в норме.

— Почти, да. Ее прилично обкололи. И спина почти не болит.

— Но как ты понимаешь — ей нельзя физически напрягаться.

— Понимаю. Придется все же кого-то нанять. А Варя пусть просто будет рядом.

— Я тоже так подумал. Сонь?

— Что?

— Обижаешься?

— За что?

— За то, что уезжаю.

— Да прям, делать мне нечего. Уезжай, — смотрит мне в глаза, при этом я не выдерживаю первой и отвожу взгляд. — Твоя еда остыла. Ты, кажется, говорил про порядок в жизни. А разве режим отдыха и труда не разделяют?

— Разделяют, — кивает в ответ. — Но иногда есть исключения.

— Пересади меня, пожалуйста, в кресло, что-то у меня нет ни на что сил.

На самом деле, силы есть, несмотря на недавний инцидент. Просто мне хочется, чтобы это сделал Бестужев. Сама не знаю почему.

— Я в свою комнату, — констатирую я, переместившись в кресло.

— Я через час освобожусь, давай я приду к тебе и поучу кидать дротики?

Усмехаюсь в ответ, но соглашаюсь. И только отъехав на значительное расстояние, я развернулась и вновь взглянула на Глеба.

— Что? — вопросительно смотрит на меня, нахмурив лоб.

— Прости за то, что сказала тогда в машине.

— Ты вроде как извинялась.

— Вроде как. Прости, особенно за гоблина.

— Прощаю, — тихо произнес Глеб, едва заметно улыбнувшись.

— И за мясо спасибо. Ну что вытащил его из меня.

— Ты уже говорила спасибо.

— Да?

— Да.

— Ну я тогда поехала.

— Давай.

Разворачиваюсь и больше не оборачиваясь назад, благополучно покидаю гостиную.

В принципе, мне бы радоваться, Варя вот-вот приедет, новая сиделка под два метра ростом очень даже не плоха. Ей с легкостью удастся пересадить меня на подоконник и готовить нам с Варей еду, но вот что-то мне не по себе. Сама не могу объяснить почему. И ведь Глеб, как и обещал, играет со мной в дротики. Мне даже не скучно. Времени, как он сам сказал, на сопли и слезы — нет. Вот только какое-то противное чувство сидит где-то внутри.

— Держи, — передает мне дротики в руку. — Надо ответить на звонок. Играй пока.

Я бы не обратила на это внимание, если бы не один маленький нюанс — за весь день он говорил о своих делах при мне. Столько говорил, что уши в трубочку заворачивались. А здесь почему-то выходит из спальни. Провожаю его взглядом и, не раздумывая, разворачиваю кресло и направляюсь к двери. Аккуратно нажимаю на ручку, немного приоткрываю дверь, чтобы сделать небольшую щелочку, и тут же замираю, понимая, что Бестужев совсем рядом.

— Да, солнышко мое, завтра утром я уже буду на месте, — пауза, во время которой Бестужев смеется, совершенно не сдерживаясь. Солнышко. С кошкой так точно по телефону не говорят, равно как и с бабушкой. — Безусловно весь твой на два часа точно.

Прикрываю дверь как можно тише и на автомате возвращаюсь обратно, ровно в тот момент, когда Бестужев входит в комнату. Ну как же так? Ведь все было нормально, я даже забыла о вскормленной за два года ненависти. Вот на кой черт я услышала это его «солнышко»?!

— Ну что бросаем?

— Бросаем, — желательно тебе в голову. — Если тебе еще не пора.

— Нет. Я дождусь прихода Вари.

Очень хотелось закидать его дротиками. На языке так и крутился самый главный вопрос: зачем ему я? Ну вот зачем, когда есть «солнышко»? Ничего не понимаю.

Как-то хватило ума и выдержки попрощаться с Бестужевым тихо и мирно. Возращение Вари я не оценила. Просто потому что все в миг стало раздражать.

— Сонь, ты чего такая хмурая?

— Обычная. Не вздумай ничего поднимать. Отдыхай.

— Сонь?

— Отдыхай, — жестко повторяю я и со всей силы бросаю дротик в мишень.

И впервые за сегодняшний день я попадаю почти в самую середину. А все потому что представила в виде мишени нужное лицо. Сам завещал себя представлять, ну вот и получай, гад.