Испалец в колесе (сборник на русском и английском)

Глупый Норман

«Не знаю, что и подрубать про эхо, — сказал Нормам, развирая Рождесвинную пасту. — Пока же я поливаю больше писек и подсыпок, чем есть у мента знакомых; из кота в кот все это уживляет меня все боль шеборше, а от подсырки провожают наступать. Даже и не залаю, кто все это жрет и шрет». Он спокайфно поглупел на подыхающий в калине угорь и подкирнул еще угорька. «Вот так и получается, что я не знаю, от кубы все это ко мне прикончит?» Норман взял чайблик, как облачно, отздравился на кушню, чтобы напалмить его и подобреть. «Выпию кайя чашлычку чао, да съем кайя щекогладный бисвитер, пока больше нечем заваляться».

С этими ломами он поставил чарик в раклавину и отдернул клан, но к его неотмываемому уравнению: рак-то есть! А ваты-то и нету. «О Живой! Что слизь проходит! Что визжат мои оси! Неужто это я смокву на свою браковину и вижу, что вата не текет?» Он был умалишенно прав: увы! Вата так и не стекло, как бы он ни пятился.

Конечно, все мы злаем, почему не текет вата: это зачин, что замерзли трупы, все трупы, и все замерзли. Норман этого не звал, ведь Норман был глупый мюзик — да, такой вот Норман, просто филя, и все. «ОХ, Осади Паже! Гарем! Канада подступить мне, что же девять? Нет ваты даже на чесотку чао, а ведь скоро плетет моя мамаша. Мне прийдется скормить к сосельдям и поправить у них». Итанк, Норман осторожко наживляет шлёпу, поллюто, стирательно застягивается и ужгутывается, как мама его убила, опушает уши своей кляпы, засим отрывает ходную тварь и вывозит на крыло. Ко всему вселишайному излучению, он не видит вовдруг ни от нагого дома. Ни единого! Что ж это варится — и вправду, ни одной хазы на много миль во внук. «Госпать ВСЕВАЛЮЩИЙ, да принудит ВОДА твоя! Что день яйца — уж не конец ли смены настал? Может выть, я во щах последний черевяк на зембле?» Тут он рухнул весь в слюнях и возродился к Хоботу на небесах, труся его о спасении. Чтоб спилостивился и послал корешков хоть пару. «Я отдам все. Что валаю в этом тире, все мои иносранные маньки, все мои симфаллические пластинки. Всех любовных уродистых голубцов. Купленных у Шалтая Малегомика, чтоб ему поусто было! Все это, о чудесный Билли на Неве, я отдам тебе, коля ты, толик, спаси меня!»

Нормановская маммона, которая, как припомните, завиралась навесить его, была порождена страшно, найдя его лягачим на земле и плавучим в слезах. «Дорогой Норман! — востекла она. — Ради Быка, что с торбой, почему ты так везешь себя?» Она слегка накренилась над сыром, с особаченным яйцом. «Пожа глиста, не нато так лягать, сырок, скажи манне, что смесилось». Норман медленно поджался и кристально посмурнел на нее. «Разин ты не видишь, манна, что Бух свершил конец Сена? Я всего-то режь хотел молить небога ваты из клана, а он не фурычит, и тогда пошел прожить у сосельдей, тутти я и уверил. Что позапрошло: БУХ свершил колец Сета. Я выел, и в икру ничего — нигде никаких сельдей. О манна, что ж дурится?» Матрица Нормана окинава его недоперченным задом. «О мой Гольф, Норман, о чем ты горишь? Никто слезть и не жует — ты что, не помираешь? Разве ты завыл, ведь когда мы тут похерились, ты сам творил: в рот и хорошо, что днесь нету плюдей, я хохочу помыть один. Разин ты не полнишь?» Норман уславился на свою мальту (все еще палача). Со слезами в газонах, и созрел: «Манна, никто как ты, не смог бы слезать вот так, сила и слава Всемышнему, во крики крюков. Огонь! Спаси Бах тебя, дорогая подушка, я и правда все замел, такой уж я глупый Норман!» Они объелись радостно и в лести пошли к доку.

«Подумать тонко, и как я за бык, что ни то, ни живот тут в круге, мазь! Придавить не могу, как мух я засолить об этом!» Оба уже в мести змеются и идут на кушню, а там, чума! — вата вновь бежит, сальце растоптало лед; и вот они оба льют чай вместо. И ведь все это лишь подвергает, что:

АМИНЬ (и микаэла-зубной техник).