История женщин на Западе. Том 3

2

Сара Ф. Мэтьюс Грико

Период раннего Нового времени характеризуется двумя противоположными взглядами на тело. С одной стороны, эпоха Возрождения унаследовала от Средних веков фундаментальное недоверие к телу, признание его эфемерности, его инстинктов, чреватых опасностями, а также его многочисленных слабостей. Подозрительность и недоверие перешли в протестантскую Реформацию и католическую Контрреформацию — вот почему в европейском обществе XVI-XVII вв. поощрялась притворная стыдливость по отношению к телу, его виду и сексуальности. Но в то же время эпоха Возрождения вновь открыла обнаженность и реабилитировала физическую красоту. Художники и гуманисты итальянского полуострова распространили по всей Европе классические идеалы физического и духовного совершенства, как и неоплатоническое оправдание земной любви и красоты, которые создали базу эстетических канонов и элитарных нравов периода раннего Нового времени. Именно из Италии в остальную Европу проникли два ее бича — чума и сифилис. Это привело к закрытию большинства общественных бань и публичных домов, к отказу от воды для гигиены тела и к поощрению брачной сексуальности за счет всех других видов сексуальных практик. Отношение к телу и к сексуальности, таким образом, характеризовала постоянная диалектическая взаимосвязь между желанием эротической любви и требованиями социального и религиозного долга. Та же самая парадоксальная диалектическая связь определяла взгляд на женское тело и его сексуальность в течение почти трех сотен лет.

Тело

Раздел первый. Труды и дни

Социальная идентичность женщин долгое время была обусловлена особенностями восприятия их тела в культуре, к которой они принадлежали. Женщины рассматривались и как «несовершенные мужчины», и как «ходячие чрева», и как земные отблески божесгвенной красоты, и как сладострастные соблазны на службе Сатаны. Но вне зависимости от ракурса рассмотрения жизнь их определялась отношением общества к телу в целом, равно как более специфическими гендерными дефинициями¹. Чтобы понять и социальное, и кулыурное измерение жизни женщин с XVI по XVIII в. важно, следовательно, знать, как тело воспринималось и как с ним обращались. Что считалось необходимым для его защиты, гигиены и ухода за ним? Каковы были критерии, согласно которым женщины конструировали свою внешность? Каким целям эта внешность служила? Каноны женской красоты и нормы женской гигиены претерпели серию существенных изменений в период между концом Средних веков и концом раннего Нового времени. Трансформации практик и стиля отражали, однако, более чем простое изменение в понимании тела и внешности женщин. В эпоху хронической социальной нестабильности, политических и религиозных конфликтов они также были выражением постоянной и непреодолимой потребности в порядке, четко фиксировали социальные границы, в которых понятие пола играло универсальную и определяющую роль.

Лпчная гигиена

Чистота и личная гигиена являются родственными понягиями, которые подверглись радикальной трансформации с эпохи раннего Возрождения по XVIII в. Прежде связанная с регулярными купаниями и удовольствием от парильни телесная гигиена в XVII-XVIII вв. отказалась от воды. Чистое белье заменило чистую кожу. Страх перед водой способствовал распространению заменителей — таких, как пудра и духи. Это, в свою очередь, создало еще одну линию социальной дифференциации. Более чем когда-либо прежде чистота стала прерогативой богатых.

Опасности воды. В течение XVII и XVIII вв. обычай мыться либо в общественных местах, либо в своем доме фактически исчез. Страх заражения (чума и сифилис) и более жесткое отношение к проституции (дополнительная услуга многих бань) явились причиной закрытия большинства общественных бань. В частных домах растущее недоверие к воде и развитие новых, «сухих», элитарных средств личной гигиены привели к исчезновению посуды для умывания. Намеренное уничтожение общественных бань представляло собой акт социальной

и моральной гигиены. Предназначенные не только для обеспечения личной чистоты, эти учреждения также предлагали услуги, рассматривавшиеся гражданскими властями как угроза нравственному климату городов. Посетители пили вино и ели во время купания и по его окончании, кроме того, там всегда имелись ложа для желающих отдохнуть после омовения, встретиться со своими возлюбленными или получить удовольствие от проститутки. И хотя во многих банных постройках выделялись особые помещения или отдельные купальни для мужчин и женщин (некоторые бани даже чередовали мужские и женские дни или предназначались только для одного пола), большинство общественных бань оставались местами для удовольствий, ассоциировавшимися в сознании современников с публичными домами и тавернами. Поэтому проповедники яростно нападали на дурные привычки юношей, тративших свое время и отцовское наследство на посещение «публичных домов, бань и таверн». Недаром в подробных записях расходов, которые вел Альбрехт Дюрер во время путешествий, посещение бань (часто вместе с друзьями) фигурирует среди трат на другие развлечения, такие как азартные игры и выпивка².

Моральная развращенность не была, однако, единственным злом, ассоциировавшимся с теми обнаженными или недостаточно прикрытыми телами, которые оказывались в близком контакте в парильне и участвовали часто в бурных удовольствиях коллективного купания. Подобно тавернам и публичным домам, бани становились первыми учреждениями, которые закрывали во время чумы, согласно господствующему убеждению, что любые собрания людей способствуют распространению этой смертельной болезни. Врачи и должностные лица, ответственные за здравоохранение, также не одобряли любые формы омовения из страха, что голая кожа, особенно когда ее поры расширяются от горячего пара, становится более уязвимой перед вредоносными «миазмами», которые, как считалось, являются переносчиками болезней. В течение XVI-XVII вв. вера в проницаемость кожи и в угрозу, которую мытье представляет для здоровья в целом, продолжала нагружать медицинские сочинения разнообразными доказательствами вреда общественных бань и воды. В XVI в. страх перед сифилисом соединялся со страхами перед другими заразными болезнями в серии избитых аргументов против смешанных бань. Они дополнялись иными, более фантастическими боязнями, но столь же распространенными — среди них и страх перед «банной беременностью», когда женщина, как считалось, могла случайно забеременеть от спермы, плавающей в теплой воде. В XVII в. это вредоносное воздействие горячей воды получило всеобщее признание в теории: телесные соки уходили через расширенные поры, приводя к потере жизненных сил, слабости и даже к 6о-

Глава 2. Тело, внешность и сенсуальность. Сара Ф. Мэтьюс Грпно

лее серьезным болезням, например водянке, слабоумию и выкидышу. Послебанные предосторожности обычно включали отдых в постели, который мог длиться несколько дней. В 1610 г. Генрих IV посчитал совершенно логичным, что его министр Сюлли не смог явиться к нему по его приказу, поскольку был должен отдыхать после принятия ванны. Король не только настоял на том, чтобы Сюлли в тот день оставался дома, но также проконсультировался с королевским лекарем, который высказал мнение, что малейшее усилие может быть опасным для здоровья министра. Поэтому Сюлли посоветовали не приходить к королю до следующего дня и кроме того оставаться в своей ночной рубашке, в ночном колпаке и домашних туфлях³.

Раздел первый. Труды и дни

Мало-помалу из мест для получения удовольствий или для гигиенических нужд бани превратились в медицинские учреждения. Там ставили банки, чтобы вытянуть вредные соки, с непременным соблюдением мер предосторожности. Влажное тело считалось «открытым» и уязвимым, а сухое — «закрытым» и защищенным; отсюда развитие новых средств, не связанных с использованием воды, для обеспечения всех тонкостей личной гигиены и презентабельности.

Использование полотенца, пудры и духов. Ученые долгое время считали, что исчезновение воды из ежедневных процедур омовения в раннее Новое время явилось всеобщим падением в мир грязи и неопрятности. Это не совсем верно. Хотя грязь в этот период оставалась показателем социального статуса низших слоев, как и грубая одежда сомнительной чистоты, те, кто мог себе это позволить, стремились уделять все большее внимание уходу за собой и своей внешностью или, по крайней мере, за открытыми частями тела.

Там, где отказывались от водных процедур, их место занимали вытирание и натирание, использование пудры и духов. Трактаты о правилах этикета, такие как популярное сочинение Эразма Роттердамского О приличии детских нравов (De cimlitate morum puerilium), написанное в 1530 г., не только учили, как сморкаться или сидеть за столом, но также требовали очищения тела равно как гигиены всех отверстий в нем, подчеркивая тем самым новые социальные требования, отличающие элиту от черни. Изящные жесты, поведение и внешность стали важными признаками социального ранга, присвоенного новыми элитами, учредившими иерархию манер вместо старой средневековой, основанной на принципе рождения⁴. И именно там, в мире хороших манер и утонченной внешности, знатные и образованные женщины приняли роль арбитров элегантности (arbiter elegantiarum) — законодателей вкуса и поведения мужчин, выступали ли они в качестве молчаливых муз на итальянских придворных приемах (conversazioni), жестоко осмеянных, но имевших очевидное влияние жеманниц или прециозниц (Precieuses)

или хозяек литературных и философских салонов. Во всех этих кругах преимущественно мужская аудитория склонялась в почтении перед женским авторитетом и их суждениями в царстве манер и социальных приличий, приобретавшем все большее значение⁵.

В соответствии с новыми нормами воспитанности больше внимания уделялось тем частям тела, которые не были закрыты: лицу и рукам. Но если в XVI в. воду еще использовали для утренних омовений этих двух частей тела, то в XVII в. считалось подобающим только ополаскивать рот и руки, и лишь при условии, что потенциальный вред такой процедуры может быть снижен добавлением уксуса или вина. Трактаты о правилах этикета особенно предостерегали от использования воды для лица, поскольку считалось, что она вредна для зрения, вызывает зубную боль и катаракту и делает кожу чрезмерно бледной зимой или слишком загорелой летом⁶. Голову следовало энергично протирать надушенным полотенцем или губкой, волосы расчесывать, уши чистить, а рот ополаскивать. Пудра первоначально применялась как вид сухого шампуня. Ее оставляли на голове на всю ночь, чтобы утром снять вместе с грязью и жиром. В конце XVI в., однако, опрысканная духами цветная пудра превратилась в неотъемлемую часть повседневного туалета состоятельных людей, как мужчин, так и женщин. Этот видимый глазом и воспринимаемый обонянием аксессуар не только свидетельствовал о привилегии чистоты, которой обладал ее носитель, но также о ее (или его) социальном положении, ибо чистота была монополией богатых. В XVII в. пудра в такой степени завоевала высшие классы Европы, что ни один уважающий себя аристократ не мог без нее показаться в общественном месте, а в XVIII в. и молодые, и старые щеголяли белыми шевелюрами, либо париками, либо своими собственными напудренными локонами. Отсутствие пудры являлось сигналом не только двойного нарушения приличия (гигиенического и социального), но также низкого социального положения: именно буржуа и плебеи имели «черные и грязные волосы»⁷.

Подобным образом считалось, что и духи обладают большим количеством достоинств, самыми важными из которых были эстетическая ликвидация или сокрытие неприятных запахов и гигиеническая функция дезинфекции и очищения. Надушенные полотенца использовались для протирания лица и тела, особенно подмышек. Издавна применявшиеся богатыми для дезинфекции помещений, мебели и тканей во время чумы ладан и экзотические духи также использовались для «очистки» платья, хранившегося в сундуках. Некоторые из этих духов были столь резкими, что открытие сундука могло заставить всех находившихся в помещении покинуть его. Так, в 1639 г., когда в Сен-Жермене были открыты сундуки королевы Анны, и слугам, и зрителям при-

Гл^вэ 2. Тбло, в-ешногта и сенсуальность. Сэра Ф Мэтьюс Грп^о

шлось ретироваться, пока комнаты не проветрились. Как и пудра, духи стали признаком социального положения, и дистанция между «хорошими» и «плохими» запахами увеличилась до такой степени, что в 1709 г. французский химик Никола Лемери предложил три категории духов: королевские духи (parfum royal), духи для буржуа (parfum pour les bourgeois) и духи бедных (parfum des pauvres), сделанные из масла и сажи, чьей единственной целью было дезинфицировать воздух. Отсюда еще одна классовая привилегия, ибо духи не только защищали тело, но также обеспечивали хорошее здоровье. Они уничтожали не только плохие запахи, но и вредоносные пары и тлетворные миазмы. В 1664 г. один итальянец, посетивший парижскую больницу для бедных (Hopital de la Chante), отметил, что у постели каждого больного стояли букет цветов и курильница для ладана, чтобы очистить воздух и дезинфицировать палаты⁸.

Раздеi п=рзьй. Тру'ь¹ и днп

Новые правила приличия, требовавшие, чтобы видимые части тела не оскорбляли взгляд и обоняние, в большей степени ориентировались на внешность, чем на гигиену. Опрятный внешний вид был гарантией высокой нравственности и социального положения; отсюда важность белой одежды, чей девственный цвет соответствовал чистоте кожи, которую она скрывала. Нижнее белье, эта «внешняя оболочка» или вторая кожа, также служило защитой для «внутренней оболочки», или эпидермы, и в этом отношении оно все чаще выступало как замена всех других очищающих функций, Белая одежда особо ценилась не только потому, что она поглощала пот, но также потому, что, как полагали, впитывала грязь и таким образом предохраняла здоровье своего носителя. В начале XVII в. смена рубашки или женской сорочки была важным элементом повседневной гигиены — как для буржуазии, так и для аристократии. Луи Саво²⁶ в своем трактате 1624 г. по поводу строительства замков и городских домов указал, что банные сооружения более не нужны, «ибо мы теперь используем белье, которое помогает нам сохранять наши тела в чистоте лучше, чем ванны и парильни древних, не знавших полезности и удобства нижнего белья»⁹.

В конце XV в. рубашки и женские сорочки начали все более и более смело выглядывать из-под верхнего платья мужчин и женщин. В конце XVI в. тонкая полоска кружев или оборка на шее и запястье превратились в причудливые воротники или рюши, в XVII в. — в волны тонкой вышивки, покрывавшие плечи, грудь и предплечья, а в XVIII в. — в кас-

кады кружев и прозрачной вуали. В эпоху Возрождения, таким образом, использование нижнего белья значительно расширилось обратно пропорционально использованию воды и купания. В описи имущества Жанны д’Альбре, скончавшейся в 1514 г., было упомянуто лишь несколько предметов нижнего туалета. В конце столетия, однако, нотариус, составлявший опись имущества Габриэль д’Эстре, заявил, что ее сорочки были столь многочисленны, что их «невозможно подсчитать». Мужчины также убедились в ценности нижнего белья. В 1556 г. парижский врач Жан Лемуаньон имел тридцать две рубашки в момент своей смерти, а в 1567 г. его собрат по цеху Жоффруа Гранже оставил после себя тридцать четыре. Посмертные описи свидетельствуют о триумфе нижнего белья в гардеробах представителей высшего и среднего классов общества: с середины XVI в. оно фигурирует там уже под отдельной рубрикой¹⁰.

Не все, однако, меняли рубашки ежедневно. В 1580 г. Генриха III Французского сочли «женоподобным», поскольку он менял свое белье слишком часто; в 1649 г. мадам де Монпансье, лишившись возможности менять нижнее белье во время путешествия, почувствовала угрозу своему социальному положению. В конце XVII в., тем не менее, большая часть городского населения уже полагала необходимым менять рубашку каждые три-семь дней. Монастыри и школы настаивали на регулярной (хотя и не ежедневной) смене нижнего белья и выдвигали подобные требования относительно чулок и отрезных воротничков. Как бы часто обладатели разных социальных статусов ни стремились менять свое нижнее белье, остается фактом, что не все могли себе позволить даже льняную одежду, а тем более возможность часто менять ее. Хотя студенты, рабочие и ремесленники носили рубахи из мешковины, которые стоили примерно в четыре раза дешевле льняных (исключая кружева и другие украшения), даже их цена являлась непомерно высокой для многих кошельков. В Париже середины XVII в. дублет²⁷ из мешковины стоил около двух ливров — эквивалент трех-или четырехдневной зарплаты рабочего. Мешковина также имела два больших недостатка: она была менее удобной и не такой белой, как лен. Только лен и шелк могли обеспечить белоснежную чистоту, отвечавшую стандартам элиты; вновь «подлинная» чистота оставалась привилегией, зарезервированной за знатными и богатыми¹¹.

Нижнее белье вошло в широкий обиход с конца XVIII в., когда стандарты, установленные правящими классами, не только проникли в среду слуг, наемных рабочих и ремесленников, но также способствовали увеличению числа и разнообразия предметов, в чем решающую

Глава Z. Тело, внешность п сексуальность. Сара Ф. /Чзтьюс Грико

роль сыграла женская мода. Если в 1700 г. лишь 78% наемных работниц и 75% служанок носило сорочку, то в 1789 г. эти показатели выросли соответственно до 89% и 100%. Мужчины и женщины из низших слоев также стали использовать разнообразное нижнее белье, что прежде было монополией состоятельных людей. В конце XVIII в. 75% ремесленников и буржуа имели в своем гардеробе от десяти до тридцати рубашек, одиннадцать пар чулок и тридцать четыре пары рукавов. Более того, почти все женщины носили нижние юбки и чепцы, а корсеты и ночные сорочки — только 60%¹². Однако кальсоны или панталоны оставались привилегией высших классов (и служанок, использовавших поношенную одежду своих хозяек) до XIX в.

Рзздеп п=рчьй. Трупы и днп

Кальсоны считались итальянским изобретением (calegons, calzoiu), их ввела в моду во Франции Екатерина Медичи, чтобы скакать на лошади подобно амазонке (в дамском седле), не нарушая правил приличия. Многие современники одобряли такое использование женщинами предмета из мужского гардероба, поскольку, с одной стороны, они скрывали «те части тела, которые не предназначались для мужского взора» в случае падения с лошади, а с другой — защищали женщину от «распутных юношей, запускающих свои руки под женские юбки». Защита женской скромности не являлась, однако, единственным назначением этого необычного вида одежды. Кальсоны знатных женщин шились из дорогих тканей, добавляя, таким образом, еще одно оружие к их интимному арсеналу обольщения и подчинения¹³. То, что кальсоны считались довольно смелым дополнением к женским доспехам из нижнего белья, доказывается и той постоянной критикой, которой подвергались придворные дамы за ношение подобных предметов «мужского» туалета. Дамские панталоны были популярны у поклонников, однако они нарушали церковные запреты на смешение мужской и женской одежды. Кроме того, они вызывали подозрение — не есть ли они уступка мужской гомосексуальности, поскольку те, кто их носит, выглядят как мальчики¹⁴. Даже в XVIII в. лишь актрисы, мойщицы окон, проститутки и аристократки могли надеть панталоны, главным назначением которых, как это ни парадоксально, была и защита скромности, и стимуляция эротического воображения. Потребовалась гигиеническая революция XIX в., чтобы сделать брюки основным элементом женского гардероба.

Хотя в раннее Новое время продолжали считать, что вода обладает многими вредоносными свойствами, и относились к ней с большим подозрением, купание вернулось в XVIII в. и как приятное времяпрепро-

вождение, и как терапевтическое средство. В 1740-х гг. аристократы начали строить роскошные помещения для принятия ванн в своих дворцах и городских резиденциях; некоторые из них украшались фонтанами и экзотическими растениями. Хотя в большинстве случаев погружение в воду еще сопровождалось всяческими предосторожностями (предварительная прочистка желудка, постельный отдых, последующий прием пищи), эта практика входила в моду. В 1751 г. ванная, описанная в Энциклопедии [L’Encyclopedic), была по своей форме весьма похожей на современную. Сделанная из меди или деревянных планок, она была теперь не круглой, а продолговатой: четыре с половиной фута²⁸ в длину и два фута в ширину.

Местонахождение ванной и температура воды, однако, определяют как назначение купания, так и его воздействие на тело. В частных домах горячие ванны были роскошью, практиковавшейся праздными женщинами (и мужчинами), часто в преддверии любовного свидания. В других местах горячие ванны выполняли лечебную функцию. В 1761 г. на берегах Сены возвели баню, где богатые (стоимость мытья там равнялось недельному заработку ремесленника) могли «лечиться вблизи от дома, используя целебные свойства речной воды»¹⁵. Холодные омовения начали становиться популярными после 1750 г. — в связи с появлением массы книг и медицинских исследований о пользе холодного купания для сохранения здоровья. Считалось, что, правильно осуществляемое, оно способствует циркуляции соков, тонизирует мускулы и стимулирует деятельность внутренних органов. Новое поколение врачей с энтузиазмом восхваляет тонизирующие свойства холодной воды, которая сжимает тело и увеличивает его силу. Холодное купание, следовательно, рассматривалось как полезное — не потому, что оно очищает тело, а потому, что оно укрепляет его. Правда, те, кто принимал холодные ванны, делали это не только из соображений здоровья, но и в силу особой аскетической морали, К купанию в холодной воде с симпатией относилась поднимавшаяся буржуазия, которая противопоставляла свою энергию аристократической лени, и оно стало символом нового «отважного» класса, находившегося в оппозиции к старой «женственной» аристократии, чья изнеженность являлась доказательством ее упадка¹⁶.

Красота всегда была понятием столь же относительным, как и личная гигиена. С конца Средних веков до конца раннего Нового времени ка-

ноны женской красоты и идеальной женской внешности претерпели серию радикальных изменений: от стройного к полному, от естественного к накрашенному...

Раздеп первый. Труды и дни

Женский силуэт и комплекция менялись в зависимости от рациона, статуса и имущественного положения — создавая новые стандарты внешности и вкуса, новые идеалы прекрасного и эротичного.

Средневековый идеал грациозной, узкобедрой, с маленькой грудью аристократической дамы уступил в XVI в. место идеалу полной, широкобедрой и пышногрудой женщины, который господствовал до конца XVIII в. Это изменение эстетического восприятия тела соответствовало сущностной эволюции системы питания элиты. Поваренные книги XIV-XV вв. демонстрируют явное пристрастие к острым соусам, не содержащим ни сахара, ни жира, тогда как поваренные книги XVI-XVII вв. в изобилии предлагают масло, сливки и сладости. Были ли женщины из правящих классов более полными, чем их средневековые предшественницы, и приспосабливалась ли тем самым мода к меняющейся телесной реальности? Или женщины эпохи Возрождения намеренно формировали у себя округлый силуэт, стремясь подражать тогдашнему идеалу красоты?¹⁷ Как бы там ни было, «здоровая» полнота, подобно чистоте, являлась в целом монополией богатых; худоба считалась уродливой, нездоровой и признаком бедности. Кроме того, большинство женщин — крестьянки, служанки и ремесленницы — питалось гораздо хуже своих партнеров-мужчин; самые лучшие и большие куски доставались в первую очередь взрослым мужчинам в семье, затем детям и только потом женщинам. Также уменьшился рост европейских женщин, что явилось следствием экономического и аграрного кризиса, длившегося с XIV по XVIII в. Еще одним следствием недоедания у женщин стало значительное изменение времени их полового созревания, которое колеблется как функция отношения между возрастом и весом тела. В Средние века девушки созревали в промежутке между двенадцатью и пятнадцатью годами. В XVII-XVIII вв., однако, средний возраст половой зрелости повысился до шестнадцати лет, он был немного ниже для горожанок и чуть выше для крестьянок¹⁸.

За хроническим недоеданием следовали рахит, цинга и разнообразные уродства. Не удивительно, что женщины высших классов прилагали усилия, чтобы отличаться от своих менее удачливых сестер, культивируя крупные телесные объемы молочного цвета, контрастирующие с темными, изможденными и худыми телами тех, которых тяжелая жизнь сделала не только безобразными в глазах современников, но

также преждевременно старыми. Состоятельные женщины, которых беспокоил хороший обмен веществ, прибегали к особым средствам, чтобы избежать потери веса. В своих Моральных рассуждениях (Discorsi morali; 1609) Фабио Глиссенти, например, упоминает о двух видах марципана, которые употребляли венецианки и неаполитанки, стремясь сохранить идеальную полноту. Анри Этьенн, с другой стороны, осуждал эту практику, считая, что француженки предпочитают менее пышные формы¹⁹.

Эпоха Возрождения была не только временем, когда женщины из правящих классов отличались от представительниц низших социальных слоев пышным телом и первозданной белизной нижнего белья; это был также период, когда для женщин стало более важным «отличаться» от мужчин одеждой, внешностью и поведением. Революция в одежде конца Средних веков заключалась в четкой дифференциации мужского и женского платья. Одежда мужчин стала более короткой, обнажив их ноги; изобрели гульфик, который в XVI- XVIII вв. постоянно увеличивался в размерах и украшался лентами. Напротив, женщины стремились к большей целомудренности в одежде. Их длинные и просторные платья подчеркивали тонкую талию, стянутую корсетом, и, если позволяли более свободные нравы, даже открывали белоснежную грудь, соответствующим образом напудренную и нарумяненную. Каждое движение, каждый жест должны были отражать утонченность и хрупкость, которых теперь ожидали от женщин в противовес мощной жизненной энергии мужчин. Бальдассаре Кастильоне в своей книге 0 придворном (Cortegiano; 1528) пишет: «Я считаю, что женщине не пристало никоим образом походить на мужчину в своих привычках, манерах, словах, жестах и поведении. Так же, как мужчине необходимо проявлять некую сильную и здоровую мужественность, так и женщине следует обладать нежной и хрупкой чувственностью с оттенком женственной мягкости в каждом ее движении»²⁰.

Начиная с XV в., трактаты о семье, книги по этикету и даже медицинская литература стали подчеркивать хрупкость женского пола. Отсюда следовала обязанность мужчины защищать женщин по причине их природной слабости, управляя ими ласковой, но твердой рукой²¹. Ушли в прошлое куртуазные модели гендерных отношений, согласно которым рыцарь подчинялся своей госпоже и служил ей как своей повелительнице. Эпоха Возрождения принесла с собой желание четко определить социальные границы и устойчивые иерархии (включая гендерные), которые стали особенно важными в условиях, когда реалии

Глава 2. Тело, внешность и сексуальность. Сара Ф. Мэтьюс Грто

экономической и политической жизни способствовали смешению классовых различий и созданию новых элит, бросавших вызов старым²².

Раздел первый. Труды п дни

Законы против роскоши также отражали постоянный интерес к проблемам социального статуса, гендерной идентичности и одежды. Смешанная одежда, например, подвергалась всеобщему осуждению — факт, который не мешал женщинам постоянно заимствовать аксессуары мужского гардероба к великому ужасу их современников²³. Законодательство также нападало на «безумные траты» легкомысленных женщин и называло их причиной всех зол, начиная от разрушения национальной экономики и кончая демографическим кризисом и гомосексуальными связями их мужей. Различия как в одежде, так и в поведении стали еще отчетливее в XV1-XVII вв., тогда как XVIII в. оказался свидетелем значительного смешения традиционных категорий класса и гендера. Мужчины аристократы демонстрировали высшую степень «чувствительности» через феминизацию одежды. Их кружева и шелка в свою очередь отвергались более аскетичной и более «мужественной» буржуазией, для которой утонченность и изящество не представляли существенных критериев определения как социального, так и морального достоинства.

Хотя клерикальная культура в течение раннего Нового времени была склонна страшиться женских прелестей и той власти над мужчинами, которую они давали слабому полу²⁴, ренессансный неоплатонизм особым способом реабилитировал красоту, провозгласив ее внешним и видимым знаком внутренней и невидимой добродетели. Красота больше не считалась опасной, она превратилась скорее в необходимый атрибут нравственности и высокого социального статуса. Стало обязательным быть красивым, ибо некрасивость ассоциировалась не только с низким социальным положением, но также с порочностью. Разве сифилитические язвы не делают проституток отвратительными, а кожные болезни и чесотка опустившихся бедняков безобразными? Внешняя оболочка тела стала зеркалом, которое делало внутреннюю сущность видимой для всех.

Женская красота не только превозносилась как гарантия моральной чистоты и источник вдохновения для тех, кто обладал привилегией созерцать прелестный лик; нормы её оказались “утвержденными”, благодаря огромному числу любовных поэм, руководств по этикету и сборников косметических рецептов. Красота определялась исходя из некоей модели, и женщины тратили немало усилий и средств, чтобы привести свою внешность в соответствие со стандартами, остававши-

Глава 2. Тело, внешность и сексуальность. Сара Ф. Мэтьюс Грико

мися фактически неизменными в течение всего раннего Нового времени. В Италии, Франции, Испании, Германии и Англии эстетические основы были одни и те же: белая кожа, белокурые волосы, красные губы и щеки, черные брови. Шея и кисти рук должны быть длинными и тонкими, ступня — маленькой, талия — гибкой, грудь — твердой, круглой и белой с розовыми сосками. Идеальный цвет глаз мог варьироваться (французы любили зеленый, итальянцы предпочитали черный или карий), и порой допускались черные волосы, но в целом этот канон прекрасной женской внешности сохранялся по сути нетронутым в течение трех столетий.

Устная и литературная традиция приписывала женщинам ряд «прелестей», чье число в XVI в. возросло с трех до тридцати. Их перечень в Женских обычаях (El Costume de la donne\ 1536) Морпорго был еще больше. Его идеальная женщина имела не менее тридцати трех совершенств:

• три длинных: волосы, кисти рук и ноги;

• три миниатюрных: зубы, уши и груди;

• три широких: лоб, грудная клетка и бедра;

• три узких: талия, колени и «то место, куда природа поместила все, что есть самого сладкого»;

• три больших («но очень пропорциональных»): рост, руки и ляжки;

• три тонких: брови, пальцы, губы;

• три круглых: шея, руки и ...;

• три маленьких: рот, подбородок и ступни;

• три белых: зубы, шея и кисти рук;

• три красных: щеки, губы и соски;

• три черных: брови, глаза и «то, что сами знаете»²⁵.

В течение XVI в. также получил распространение поэтический жанр, известный как блазон (blason) — поэма в честь дамских прелестей: или какой-нибудь одной, или всех сразу. В собрании таких поэм, опубликованных Клеманом Маро в 1543 г., за знаменитым Блазоном о соске (Blason du tetin) следуют стихотворения о подбородке, ресницах, шее, щечке, языке, носе, зубах, ягодице, голосе, ступне, волосах, колене, глазах, кисти руки, лоне, губах, ляжке, руке, сердце, ушке и т. д. Нет нужды говорить, что некоторые из этих поэм были относительно безнравственными и фривольными, и многие издания блазонов иллюстрировались непристойными гравюрами, изображающими разные части тела, воспеваемыми поэтом. Трудно даже представить, чтобы эти отличавшиеся грубым реализмом иллюстрации могли рассматриваться как стимуляторы эротического воображения²⁶.

К 1550-м гг. тяга к шаблонным описаниям женской красоты получила широкое распространение. Поэмы в честь отдельных женщин изо-

Глава 2. Тело, внешность п сексуальность. Сара Ф. Мэтьюс Грпио

бражали их в терминах установившейся эстетической нормы, и сами женщины использовали косметику, корсеты и высокие каблуки, чтобы соответствовать действующему канону. Недостатки тщательно исправлялись или скрывались, когда это было возможно, и как говорит Истинный мудрец в Эписине, или Молчаливой женщине [Epicoene, or The Silent Woman; 1609 г.) Бена Джонсона: «...умная женщина, если она знает за собой лишь малейший недостаток, должна любым способом маскировать его: тогда он будет ей к лицу. Если она небольшого роста, пусть она побольше сидит, чтобы, когда она встанет, все думали, что она сидит. Если у нее некрасивые ноги, пусть она носит длинное платье и тесную обувь. Если у нее жирные руки и выцветшие ногти, пусть она ничего не режет за столом и надевает перчатки. Если у нее плохо пахнет изо рта, пусть она никогда не разговаривает на пустой желудок, а беседуя, всегда стоит на некотором отдалении. Если у нее желтые и испорченные зубы, пусть она старается не смеяться, особенно если у нее привычка при смехе широко открывать рот»²⁷.

Раздел первый. Труды и дни

Как же женщины достигали требуемого от них совершенства? С изобретением книгопечатания в середине XV в. сборники «секретов» и рецептов духов и косметики (некоторые из них уже циркулировали в рукописях в период Средних веков) начали распространяться по всей Европе, питая и обогащая устную традицию, передававшуюся от матери к дочери, от отца-аптекаря к сыну. Составленные в большинстве случаев мужчинами, чьи эстетические критерии настойчиво навязывались их читательницам, такие сборники редко ограничивались перечислением секретов красоты. Их содержание отличалось эклектичностью; в одной книге нередко можно было обнаружить медицинскую информацию, кулинарные рецепты, домашнюю магию, астрологические таблицы и разные другие науки (например, физиогномию)²⁸. Кто читал их? Женщины (и мужчины) определенного социального положения, конечно, достаточно образованные, чтобы уметь читать. Однако не все они обязательно принадлежали к правящему классу. Краткий трактат о способах перегонки воды [Distillation des еаих\ 1578) Жана Льебо, например, адресован добропорядочной домохозяйке, которой «не следует чрезмерно увлекаться косметикой», а, наоборот, посвящать себя заботам о своем доме. «Тем не менее, — пишет Аьебо, — мне бы хотелось, чтобы она знала, как очищать воду и изготовлять косметические средства, не для того, чтобы использовать их самой, но, скорее, чтобы извлекать выгоду — продавая их знатным дамам и господам, а также другим людям, которым нравится себя раскрашивать»²⁹.

Принимая во внимание постоянное осуждение накрашенных женщин, звучавшее с кафедр и со страниц памфлетов в течение всего раннего Нового времени, можно подумать, что домохозяйки пользовались косметикой чаще, чем одобрил бы Жан Льебо. Если в среде элиты косметика была самым важным аксессуаром, то в иных слоях нижнее белье, пудра, духи, краски и кремы считались признаком суетности, средством возбуждения плотского влечения³⁰.

Тем не менее женщины из всех классов общества упорно продолжали «улучшать» свою внешность с помощью косметических составов, причем некоторые оказывали больше вреда, чем пользы. В Книгах о семье [Libn della famiglia; 1437) Леона Бат гиста Альберти молодой супруг пытается отговорить свою жену от использования косметики, описывая плачевный эффект от ее применения одной из их соседок: «...женщина, у которой осталось всего несколько зубов во рту, да и те поражены порчей. Ее глаза провалились и всегда воспалены, а лицо стало увядшим и мертвенно-бледным, все ее тело выглядит разложившимся и вызывает отвращение. Ее седые волосы — единственное, на что можно смотреть без чувства брезгливости»³¹. Он продолжает, что этой изможденной старухе на самом деле меньше тридцати двух лет. Трактат о способах необычного рисования, резьбы и строительства (Trade Containing the Artes of Curious Paintinge, Carvinge & Building; XVI в.) посвящает целый раздел происхождению некоторых косметических средств, бывших тогда в повседневном использовании, поскольку женщины, по общему мнению, не знали, из чего эти средства состоят и какой вред они приносят тем, кто их употребляет. Этот раздел начинается жутким описанием последствий применения сублимата ртути, который, возможно, был отчасти виновен в быстром увядании юности и красоты, которое оплакивали дамы двора королевы Елизаветы I:

«Сублимат называют смертельной лихорадкой из-за его болезнетворной и ядовитой природы. Это вещество состоит из соли, ртути и купороса, дистиллированных в стеклянном сосуде. Хирурги называют это разъедающим составом. Ибо если нанести его на кожу, он мгновенно прожигает ее и омертвляет этот участок, причиняя мучительную боль пациенту. Вот почему у женщин, которые мажуг им свое лицо, всегда плохие зубы, которые торчат из десен, как у испанского мула, неприятный запах изо рта, полуиссохшее лицо отвратительного цвета... Так что глупые женщины, мечтающие быть более красивыми, становятся безобразными, приближают старость прежде срока и побуждают своих мужей обращать взор на других женщин, а не на своих жен, не считая разных других неприятностей»³².

Предупреждения по поводу долговременных негативных последствий применения косметики не были единственным аргументом против ее использования. Женщин, увлекавшихся макияжем, обвиняли так-

Глава 2. Уело, внешность и сеьсувльносгь. С-рэ Ф. Л1зт_:юс Гси^о

же в «искажении лика Божьего» (разве человек не сделан по образу Господа?). В Трактате против окрашивания и подкрашивания мужчин и женщин (A Treatise against Painting and Tincturing of Men and Women-, 1616 г.) Томас Тьюк удивлялся, как дамы могли молиться Богу «с лидом, которое он не признает. Как могут они просить у Него прощения, когда их грех прилеплен к их лицам?»³³ За многими критическими нападками на грим скрывался также страх мужчин быть обманутыми. Не скрывала ли юная красота, которой они жаждали, искусно замаскированную старую каргу или тело, пораженное болезнью? Помимо того, тех, кто применял косметику, часто подозревали в причастности к магическим искусствам, ибо многие рецепты содержали заклинания, которые следовало произносить при их приготовлении, и предусматривали использование таких ингредиентов, как земляные черви, крапива и кровь³⁴.

Раздел первый. Труды п дин

Несмотря на беспрестанные предупреждения, мужские обвинения в адюльтере и обмане и постоянные случаи вредного влияния косметики, женщины упорно продолжали «улучшать» свою внешность с помощью пудры, кремов и красок. Есть свидетельства, что в Италии XVI в. все городские женщины пользовались косметикой, «даже посудомойки». Еще одно указание на широкое социальное распространение косметических средств дают сборники косметических рецептов, фиксирующие стоимость некоторых препаратов. Опыты (Esperimentv, 14901509) Екатерины Сфорца, например, содержат разные рецепты кремов для отбеливания лица и румян для щек и предлагают для тех, кому они доступны, такие ингредиенты, как жемчуг, серебро и драгоценные камни. Более дешевые компоненты предназначались для менее состоятельных³⁵.

Большинство сочинений о косметических средствах и женской красоте сосредотачивали свое внимание на волосах, лице, шее, груди и кистях рук — всех тех частях тела, которые открыты взгляду. Рецепты, заполнявшие страницы этих сочинений, выполняли две функции: или исправить существующие недостатки, или улучшить природу. Например, предпочтение отдавалось белокурым, тонким, волнистым и длинным волосам; поэтому итальянки проводили долгие часы, обесцвечивая свои волосы на солнце (белоснежный цвет их лиц сохранялся благодаря солане (solana) — широкополой шляпе от солнца без тульи). Иным средством было промывание их соком лимона или ревеня, использовались и иные, более сложные составы, приготовленные из серы или шафрана. Известная как «искусство золочения» (arte biondeggiante), новая мода распространилась столь широко, что часто слышались такие восклицания современников: «На всем полуострове нельзя найти ни одной брюнетки!»³⁶

В северных странах, где естественные белокурые волосы встречались чаще, волосы цвета воронова крыла могли восприниматься как некая социальная помеха, уязвляющая их носительницу. Говорили, например, что Годелива Брюггская чувствовала столь большое унижение из-за своих черных волос, что смирение и печаль, с которыми она переносила этот недостаток, оказались первым шагом на ее пути к святости³⁷.

После того как волосы обесцвечивали, их переднюю линию тщательно удаляли — например, при помощи эпиляции кремом, чтобы сделать лоб высоким и выпуклым, как того требовала мода, начиная с XVI в. Брови тоже выщипывали, иногда полностью, а иногда оставляли только две тонкие дуги. Эти дуги затем чернили, чтобы они контрастировали со светлыми волосами и служили обрамлением для глаз. При этом ресницы считались неэстетичными, и их либо оставляли ненакрашенными, либо полностью выщипывали, как можно увидеть на многих ренессансных портретах женщин от Нидерландов до Италии {тушь для ресниц и бровей не использовалась до XVШ в.).

Лицу, шее, груди и кистям рук положено было быть молочно-белыми и оттеняться розовым в важнейших местах. Белый цвет ассоциировался с чистотой, целомудрием и женственностью. Это был цвет «женского» небесного тела, луны, отличающийся от более раздражающего цвета «маскулинного» солнца. Белое лицо являлось также привилегией праздной горожанки в противоположность загорелой коже крестьянки,

Ренессансные полотна постоянно изображали мужчин с более темным и более «мужественным» лицом, поскольку те проводили вне дома больше времени, чем женщины, запертые в своих жилищах. Белый цвет считался более тонким, более женственным, более красивым. Темный — более сильным, более мужественным, более мрачным. Вот почему сборники косметических рецептов содержали не только «секреты», как сделать женские волосы красивыми, но также информацию для мужчин, как красить бороды в черный цвет.

Лицо цвета слоновой кости, столь ценимое женщинами, не было, однако, чисто белым. Щеки, уши, подбородок, соски (если их показывали) и кончики пальцев затушевывали красным, чтобы создать впечатление здоровья и привлечь взор. Порой, тем не менее, слои краски, столь искусно наложенные, превращались в настоящую маску, чья толщина мешала женщинам улыбаться, разговаривать или смеяться. Бальдассаре Кастильоне, Пьетро Аретино и Эней Сильвий Пикколо-мини — все критикуют косметику за то, что она делает женщин неподвижными; они казались «деревянными истуканами» и «не могли повернуть голову, не повернув всего тела»³⁸.

Глава 2 Тего, Bhen-ность п сенсуальность. Сара Ф Мэтьюс Грпьо

Раздел первый. Труды п дни

Женщина считала своей общественной и моральной обязанностью выглядеть красивой. Помимо той роли, которую косметические средства играли в усилиях по реализации этой цели, их использование являлось непременным показателем социального ранга. Макияж представлял собой «одежду» по отношению к видимым частям тела и выделял его носительницу в той же степени, в какой богатые ткани, тонкое белье и дорогие украшения свидетельствовали о ее имущественном и социальном положении. Косметика была основным аксессуаром, без которого элегантная дама не чувствовала себя полностью одетой.

В XVIII в. сложный процесс созидания модной внешности породил новое социальное явление — туалет (toilette), полуинтимную церемонию, в ходе которой женщина кокетливо демонстрировала нескольким избранным поклонникам в быстрой череде все свои прелести, одновременно позволяя своему парикмахеру, портнихе и служанкам хлопотать вокруг нее.

Демонстрация выдумки, изобретательности и сознательное моделирование публичного «я», призванного соблазнять, были столь же значимыми целями туалета, как и достижение подлинного совершенства ее внешности. Туалет — церемония, вдохновленная как кабинетом пре-циозниц (le cabinet des precieuses), так и ритуалом одевания короля (le lever du roi) — делал из каждой женщины королеву.

Такие ухищрения не могли существовать вечно. После трех столетий неослабевающей критики со стороны деятелей церкви, моралистов и врачей обильное использование косметики периода раннего Нового времени в конечном итоге сошло на нет. Причины тому — рост влияния буржуазии, которая осуждала косметический камуфляж и считала его позорным атрибутом аристократии, ностальгия элиты по пастушеской простоте и, что, возможно, самое важное, распространение вакцинации против оспы, следы которой обезображивали многие лица.

Впервые с позднего Средневековья «естественный вид» вновь вошел в моду. Свежесть, не ассоциировавшаяся больше с пуританской аскетичностью или с монашеским самоуничижением, достигавшаяся исключительно водой и мылом, стала рассматриваться при Людовике XVI, практически, как вершина (surnmum) женской красоты.

Восемнадцатый век завершился утверждением новой женской эстетики, предромантической модой на грациозность и простоту. В моду вошли бледное лицо с большими глазами, гибкая, томная фигура. Считалось, что такие лицо и фигура передают тонкость чувств; это задало тон эпохе начала XIX в. и романтической концепции женственности³⁹.

Если гигиеническая и косметическая практика раннего Нового времени мотивировалась разнообразными представлениями и проблемами от обостренного интереса к здоровью до социальных требований, предъявляемых к внешности, то, возможно, самой универсальной целью, во имя которой эта практика использовалась, была служба Эросу. В Европе XVTI в. немногие уцелевшие общественные бани еще выполняли две главные функции, и тот, кто посещал их не из соображений здоровья, делал это, вероятнее всего, ради любовного свидания. Подобным образом, женская косметика повсеместно порицалась за свою сверхъестественную способность обольщать, которая, согласно теологам и моралистам, влекла мужчин к их погибели в сладких муках похоти. Неискоренимая, хотя и все более регламентируемая, сексуальная жизнь стала одним из «пугал» для светских и религиозных властей. Оправданный только в контексте брака, то есть исключительно в своей функции воспроизводства, секс пытались поставить под контроль и подавить, чтобы втиснуть нравы городского и сельского населения в строгие рамки, установленные церковью и государством.

Тогда как Средние века стали свидетелями создания сексуальной этики, основанной на отказе от удовольствия и на обязанности иметь потомство⁴⁰, с XVI в. была развернута последовательная кампания против любых форм наготы и внебрачной половой связи. Между 1500 и 1700 гг. новое отношение к телу и новые модели поведения вызвали активное поощрение целомудренности и скромности во всех сферах повседневной жизни. Публичные дома закрывали. Тех, кто посещал купальни, обязали оставаться в рубашке, а ночная сорочка сменила в качестве санкционированной одежды для сна костюм Адама. Нижняя половина тела стала особым миром, запретной территорией, которую жеманницы XVH в. вообще отказывались именовать. Под двойным влиянием протестантской Реформации и католической Контрреформации художники проиграли некогда с таким трудом выигранную битву за право изображать человеческое тело. Обнаженная плшь вновь была скрыта под множеством ненужных драпировок, листьев и неуместных кустов⁴¹. Нагота была объявлена вульгарной. Одни лишь подмастерья оскорбляли ею взоры публики, когда резвились в реке в жаркие летние дни — и даже в таком случае они могли иметь неприятности. Пример тому — восемь юношей во Франкфурте в 1541 г., которых приговорили за такое купание к месячному тюремному заключению на хлебе и воде⁴².

Глава 2. Тело, внешность и сексуальность. Сара Ф. Мэтьюс Грпно

В XVII и ХУШ вв. рафинированные парижские дамы падали в обморок при виде обнаженных мужчин на берегах Сены, и даже при своих редких купаниях дома они старались сделать воду мутной с помощью молока или горсти отрубей, чтобы уберечь свою наготу от глаз служанок. Скромность стала признаком социального и морального отличия, особенно почитаемой средними слоями общества, которые осуждали как грубую физиологичность низших классов, так и беззаботную фривольность аристократии.

Раздел первый. Труды я дни

Первыми жертвами этой новой волны в сфере общественных нравов оказались женщины. Испокон веков хулимые теологами-жено-не нави станками и сексуально разочарованными служителями культа как дочери Евы, женщины изображались коварными искусительницами, главной целью которых было соблазнять доверчивых мужчин и отдавать их во власть Сатаны⁴³. Медицина подтверждала этот всепоглощающий образ женской сексуальности, объявляя эротическую функцию биологической потребностью женщин. Тем, чьи «голодные» чрева вечно требовали наполнения и кто игнорировал «естественный» императив воспроизводства, угрожали тяжелые психические расстройства. Истерия — болезнь, чей источник якобы находился в матке, — считалась причиной мании дьявольской одержимости и других форм душевных недугов⁴⁴. Другим фактором, способствовавшим постановке знака равенства между женщинами, сексом и грехом, было появление и быстрое распространение сифилиса в конце XV в. Хотя самые страшные эпидемии ослабли к 1550-м гг., эта болезнь не исчезла, оставив неизгладимый след в сознании современников, воспринимавших ее как земное наказание за грех похоти и прежде всего как результат частых посещений заведений с дурной репутацией.

Находившиеся в муниципальной собственности или разрешенные публичные дома являлись общей чертой городов и городков позднесредневековой Европы. Проституцию поощряли и защищали не только в целях удовлетворения потребностей растущего числа сексуально созревших юношей, одиноких подмастерьев и мужчин, поздно вступающих в брак. Поощрение ее было способом борьбы с мужским гомосексуализмом, считавшимся одним из самых опасных социальных зол того времени, причиной различных проявлений божественного гнева, таких как чума, голод и война⁴⁵.

В XVI в., однако, те же самые городские власти, которые поощряли проституцию, закрывали официальные бордели. Проститутки, обвиняемые в том, что они сеют разврат и болезни, провоцируют уличные скандалы и другие формы гражданских беспорядков, сбивают юношей с пути истинного, способствуют супружеской измене и разрушают семейное счастье, стали одной из категорий преступников (наряду

с бродягами и ведьмами), которых светские и религиозные власти стремились искоренить⁴⁶.

Унификация законодательства и расширение его полномочий, свойственные эпохе Возрождения, коснулись не только уголовного права, но также и сферы нравов. Для светских правоведов тело было подвержено «преступлению» в той же мере, как для теологов — греху. Были введены новые наказания за новые виды прегрешений, а старые преступления, если они совершались против новых «врагов», стали квалифицироваться как незначительные. Так, Фердинанд I Австрийский издал в 1560 г. серию декретов против нравственных проступков, венцом которых явилось создание Комиссии по целомудрию (Keuschheitscom-mission), а всего лишь за пять лет до этого во Франции изнасилование проститутки было объявлено столь незначительным преступлением, что оно больше не подлежало наказанию. В эту же эпоху католические и протестантские церковные круги настроили общество против «цариц ночи»: лютеранские проповедники добились закрытия публичных домов в Ульме в 1537 г., в Регенсбурге в 1553 г. и в Нюрнберге в 1562 г. Последовал неизбежный рост числа арестов и процессов в гражданских судах, связанных с сексуальными преступлениями. В Женеве в 1562 г. не менее 20% рассматривавшихся уголовных дел касалось незаконных сексуальных отношений⁴⁷. В XVII в. и в начале XVIII в. контроль за нравами продолжал осуществляться с тем же рвением. С 1694 по 1717 г. муниципальный суд Арраса рассмотрел 232 дела, из которых не менее 100 было связано с сексуальными преступлениями (92 два касались проституции, 3 — изнасилования, 4 — внебрачного сожительства и 1 — многоженства)⁴⁸.

До середины XVIII в. и церковь, и государство ревниво утверждали свои права на тело и его сексуальность, осуждая эротизм в пользу супружеского и наталистского²⁹ понимания сексуальных контактов, которые рассматривалась до некоторой степени как вынужденное средство для достижения необходимой цели.

Дозволенная сексуальность

С точки зрения как религиозных, так и светских властей существовали два основных типа сексуального поведения — один приемлемый, а другой предосудительный. Первый из них предполагал брак и служил вос-производсгву потомства. Второй управлялся любовной страстью и чувственным удовольствием, его плоды были безобразными или незакон-

Глава 2. Тело, внешность и сексуальность. Сара Ф. Мэтью с Гр то

ными, а его логика — логикой бесплодия. Осуждавшаяся вне пределов семьи чувственная страсть тем более порицалась в рамках брака, где она угрожала не только идее контролируемости и договорности в любовных отношениях между супругами и здоровью детей, если они были зачаты в пылу любовного излишества, — она угрожала также способности супружеской пары любить Бога, поскольку была осквернена очевидно земной, нежели духовной любовью.

Раздеп первый. Труды и дни

Ухаживание и добрачный секс. Несмотря на нормативные предписания теологов, врачей и гражданских властей, молодежь не всегда дожидалась брака, чтобы вступить в сексуальные отношения. Поскольку мужчины и женщины в раннее Новое время заключали брак во все более позднем возрасте (в среднем от двадцати пяти до двадцати восьми лет), оказывалось, что они находились в состоянии половой зрелости уже добрый десяток лет до того, как получали законную возможность заниматься сексом⁴⁹. Историки расходятся по вопросу о масштабах сексуальной активности в тот период: была ли Европа накрыта волной целомудренности или эротические потребности находили другие способы реализации? Закрытие подавляющего числа публичных домов и рекордно низкий процент рождаемости незаконных детей с XVI в. до середины XVIII в. привели некоторых исследователей к мысли о том, что именно в это время получила популярность идея массового воспитания в закрытых учебных заведениях монастырского типа. По всей видимости, следствием ее и стала широкая популярность сексуального воздержания⁵⁰. Другие ученые утверждали, что в сексуальном поведении произошли важные изменения — от увеличения случаев мастурбации до распространения примитивной контрацепции⁵¹. Все историки, однако, согласны в том, что существовала одна, хорошо документированная сексуальная практика. В ситуации, контролируемой тем или иным способом, юноши и девушки из низших социальных слоев могли позволить себе некоторые сексуальные контакты, так же как и «проверку» своего возможного партнера по браку, не подвергаясь моральному порицанию.

Известные как «бандлинг» («связывание в узел») в Англии и «маре-шинаж» («огородничество»), «альбержеман» («собирание абрикосов») или «креантай» во Франции, разные формы санкционированного родителями добрачного флирта, сексуального экспериментирования и даже сожительства практиковались по всей Европе. Бандлинг обычно подразумевал ухаживание за девушкой ночью, в отдельной комнате родительского дома, в кровати, в темноте, причем девушка и юноша наполовину обнажались. Хотя во время бандлинга девушка проводила ночь с юношей, милуясь и целуясь, такое свидание редко приводило к беременности. В Вандее во Франции марешинаж был вообще коллек-

тивным действом, когда пары возлюбленных находились в общей комнате или даже в общей кровати, где они могли контролировать того, кто чрезмерно увлекался. В Савойе юноша давал клятву сохранять девственность девушки перед тем, как ложиться с ней в постель. В Шотландии девичьи бедра символически связывали⁵². Практика бандлинга способствовала бракам, основанным на любви и сексуальном влечении. Она давала возможность обоим партнерам достаточно глубоко узнать мысли и характер друг друга, а также получить сексуальное удовлетворение в десятилетие между достижением зрелости и вступлением в брак, не подвергаясь риску нежеланной беременности или неудачного супружества.

Распространение добрачной сексуальной практики в конце XVII в. и в XVIII в. было связано с большей экономической независимостью молодых людей и растущей потребностью создавать брак на основе сердечной привязанности. Поскольку стало легче зарабатывать на жизнь, родительский контроль ослаб, девушки меньше заботились о сохранении своей девственности, и значительное число случаев добрачной беременности шло рука об руку с распространением более либеральных сексуальных нравов⁵³.

В обществе, где отсутствуют эффективные средства контроля за рождаемостью, самым верным индикатором добрачных сексуальных контактов является число детей, рождающихся менее чем за восемь с половиной месяцев с момента брака. Поскольку возможности зачатия через единичный половой акт у здоровой пары колеблются между 2 и 8%, беременность, приводившая к браку, наиболее вероятно была следствием нескольких недель или даже нескольких месяцев сексуальных контактов без предохранения. Однако не все случаи добрачной беременности увенчивались браком с отцом ребенка. Хотя некоторые помолвленные пары сожительствовали до заключения супружеского союза, а другие, чьи семьи противились браку, использовали беременность, чтобы добиться родительского согласия, девушек из низших классов, бывших любовницами богачей, и работниц, соблазненных своими хозяевами, часто выдавали за бедняков, которые были более чем счастливы получить приданое, выделенное для этой цели. Какими бы ни были причины добрачной беременности, записи о крещении в Англии показывают, что в 1550-1749 гг. доля детей, зачатых до брака, составляла приблизительно 20%, а во второй половине XVHI в. она взлетела до 40%⁵⁴. И протестантские, и католические власти относились к такому легкомысленному поведению с нетерпимостью. В XVI в., и особенно после Тридентского собора (1563 г.), Римская церковь начала вести систематическую борьбу против любых форм добрачных сексуальных отношений. Епископские постановления свидетельствуют об

Глава 2. Тело, внешность п сексуальность. Сара Ф. Мэтьюс Грто

успехах этой борьбы во Франции. Молодые люди в Савойе утратили свое право на альбержеман в 1609 г. В пиренейских районах Байонна и Але сексуальные контакты в период обручения (fiancailles) оставались обычной практикой до 1640 г., когда они неожиданно стали основанием для отлучения от церкви. В Шампани встречи юноши и девушки в «экренях» (escraignes) влекли за собой такое же наказание с 1680 г. Аналогично, ночные встречи любовников были запрещены в протестантском графстве Монбельяр гражданским правителем герцогом Вюртембергским в 1772 г.⁵⁵

Раздел первый. Труды п дмп

Несмотря на многочисленные и постоянно повторявшиеся попытки уничтожить добрачный секс и сожительство, сельские районы долго сопротивлялись «санкционированной» модели брака, согласно которой его устройство было делом родителей. Даже в XIX в. во Франции антропологи в изобилии находили свидетельства добрачных ритуалов ухаживания, некоторые из них просуществовали до начала XX в.⁵⁶ Тем не менее в городах, где размеры состояния имели большее значение, роль родителей при выборе брачного партнера стала абсолютной. В Европе XVI-XVII вв. появилась масса указов против брака без родительского согласия, которые все больше лишали молодых людей право выбрать себе супруга/супругу, даже если они предварительно дали другу клятву, обменялись кольцами или имели сексуальную связь. Патерналистская модель брака, особенно действенная в городских районах, где брачная стратегия играла ключевую роль в социальных, экономических и политических устремлениях членов средних и высших слоев общества, оставалась незыблемой до XVIII в., когда «англомания» оформила постепенное продвижение к новому, сентименталистскому видению супружеских отношений в высших классах.

Аристократическая Англия оказалась на один шаг впереди остальной Европы и в развитии новой идеологии семьи. В ее рамках более тесные, сердечные и равноправные отношения между мужем и женой, родителями и детьми заменили патриархальную иерархию, доминировавшую с позднего Средневековья⁵⁷. Однако даже те, кто чрезвычайно пылко защищал необходимость взаимной любви при выборе брачного партнера, также твердо осуждали два других возможных мотива супружества: желание получить материальную выгоду, в котором видели источник несчастливых браков, и сексуальную, романтическую страсть, порождавшую нереалистичные ожидания супружеского счастья.

Брачные отношения: деторождение против удовольствия. Существует несколько черт сексуального поведения, очевидно характерных для Европы раннего Нового времени. Первая — промежуток в среднем в десять или более лет между зрелостью и браком. Этот интервал, который был дольше для низших классов и короче для состоятельных,

продолжал увеличиваться в течение XVII и XVIII вв. Кроме того, значительное число лиц, вообще не вступавших в брак, колебалось приблизительно от 10% в крестьянской среде и в среде городской бедноты до 25% у элиты.

Вторая, уникальная, черта — наложение идеи романтической любви на биологическую трактовку сексуального инстинкта. Родившись как идеология любви вне рамок брака в поэзии трубадуров XII в., концепция романтической страсти получила значительное распространение в XVI-XVII вв. Благодаря книгопечатанию и росту грамотности, вдохновив поэтов, драматургов и романистов, она проникла в реальную жизнь в середине XVIII в.

Третья, и последняя, черта — решающая роль христианской идеологии в узаконении сексуальной жизни и в сексуальной практике. Хотя гуманисты и протестанты пытались заменить средневековый идеал девственности идеалом святого супружеского союза, преобладающим отношением к сексуальности оставались подозрительность и враждебность⁵⁸. Медицинская литература, теологические трактаты и нравоучительные сочинения буквально соперничали, пропагандируя наталист-ские видения сексуальной деятельности, поскольку ориентация на деторождение делала удовольствие дозволительным.

Религиозные власти рассматривали любой половой акт, совершенный вне брака, как смертельный грех, так же как и любой половой акт в рамках супружества, не служащий воспроизводству потомства. Св. Иероним провозгласил, что муж, обнимающий свою жену слишком страстно, является «прелюбодеем», поскольку он любит ее только ради своего удовольствия, как будто она его любовница. Это обличение страсти в браке, повторенное св. Фомой Аквинским и вслед за ним авторами исповедальной литературы XV1-XVII вв., сопровождалось осуждением и влюбленной жены, и сладострастного мужа. Даже позиции, которые пара принимала в момент полового акта, оказались объектом строгого контроля. Позиция retro («сзади») или тоге сатпо («наподобие собак») (не нужно смешивать с содомией) были объявлены противной человеческой природе, поскольку были подобны совокуплению животных. Позиция mulier super virum («женщина сверху мужчины») в равной степени считалась «неестественной», поскольку она ставила женщину в активное, главенствующее положение, что противоречило внушаемой ей пассивной и подчиненной роли в обществе. Любые виды эротической акробатики вне санкционированной модели — женщина внизу и мужчина сверху — вызывали подозрение, что их целью было удовольствие, а не производство потомства. Та единственная позиция, которая благоприятствовала проникновению мужского семени, метафорически ассоциировалась с работой пахаря⁵⁹.

Глава 2. Тело, внешность и сексуальность. Сара Ф. Мэтьюс Грпно

Медицинские тексты подкрепляют теологические установления в отношении оптимальных условий как для укрощения страсти, так и наиболее удобной позиции во время полового акта, грозя, что любое отклонение от нормы может привести к уродству или умственной неполноценности потомства. И светские, и церковные власти указывали также дни, в которые следовало избегать сексуального контакта. Для благочестивых прихожан днями целомудрия являлись и дни поста, и религиозные праздники — Рождество, Страстная пятница, Пасха, воскресенья. Воздержание рекомендовалось и на период Великого поста, хотя теологи раннего Нового времени уже не ожидали от верующих полного воздержания. Вдобавок к ста двадцати — ста сорока дням религиозного воздержания, в которые секс не приветствовался, а то и открыто запрещался, парам настоятельно советовали избегать половых сношений в жаркие летние месяцы и в периоды недомогания жены. Не только близость во время месячных или в течение сорока дней «нечистоты» после родов считалась потенциально опасной для здоровья мужа, но и сексуальные отношения в период беременности и кормления рассматривались как угроза шансам ребенка на выживание. Растущая забота о здоровье младенцев, процент смертности которых оставался весьма высоким в первые два года их жизни, побуждала многих врачей и религиозные власти запрещать половые контакты во время кормления грудью. Хотя не все признавали, что частая беременность истощает мать, тем не менее господствовало мнение о вредности молока беременной женщины; поэтому новорожденного сразу отлучали от груди и раньше времени лишали того питания и защиты, которые, как полагали, обеспечивает только «здоровое» грудное молоко⁰⁰.

Раздел первый. Труды п дни

Без сомнения, многие женщины, изнуренные многочисленными беременностями и заботой о многочисленном потомстве, охотно пользовались средневековым правом на отказ от супружеского долга (debi-tum conjugate), тем более что когда семья достигала надлежащих размеров, рекомендовалось соблюдать целомудрие в браке. Теологи XVI, XVII и XVIII вв., однако, не столь легко разрешали одному брачному партнеру пренебрегать сексуальными требованиями другого. Сексуальная жизнь супругов, более не рассматривавшаяся исключительно с точки зрения воспроизводства или как второстепенное средство против прелюбодеяния, все чаще считалась законным лекарством для удовлетворения естественного физического инстинкта, отказ от которого мог подтолкнуть разочарованного партнера к большему греху — адюльтеру или мастурбации.

Преступление Онана (пораженного Богом за то, что он излил свое семя на землю) стало очевидной идеей-фикс религиозных и медицинских авторитетов раннего Нового времени. Исповедальные книги, на-

пример Наставления для исповедников диоцеза Шалон-сюр-Сон [Instructions pour les Confesseurs du Diocese de Chalon-sur-Saone. Lyon, 1682), многословно рассуждают на тему «слабости» («mollesse) и призывают священников опрашивать своих прихожан, особенно молодых неженатых мужчин, но не вдаваясь при этом в детали, чтобы не заронить опасные мысли в души невинных. Наряду с прерыванием соития (coitus mterrup-tus), гомосексуализмом и скотоложеством, мастурбация являлась одним из четырех сексуальных грехов, попиравших задачу естественного воспроизводства во имя «извращенных» удовольствий. Хотя эта практика «в одиночку» была слишком широко распространена, чтобы караться такими же наказаниями, что и содомия и скотоложество, она вызывала значительное беспокойство, поскольку полагали, что дурные привычки, приобретенные в юности, могли сохраниться в зрелом возрасте, либо оскверняя брачную постель, либо полностью разрушая брак⁶¹. В начале XVIII в. светские власти развернули борьбу против того, что тогда воспринималось как глубокая социальная болезнь. Вдохновленные такими сочинениями, как Онания, или Отвратительный грех самополлюции, и все ее ужасные последствия для обоих полов, рассмотренные ради духовного и медицинского наставления тех, кто уже повредил себе этим гнусным занятием [Опата, or the heinous sin of Self-Pollution, and all its frightful Consequences in both Sexes considered with Spiritual and Physical Advice to those who have already injur’d themselves by this abominable Practise-, 1710 г.) Бальтазара Беккера³⁰ или Онанизм, или Медицинская диссертация о болезнях, производимых мастурбацией (Onanisme, ои dissertation physique sur les maladies produites par la masturbation-, 1760 г.) С. Тис-co³¹, врачи, педагоги и родители приняли участие в коллективной репрессивной истерии, достигшей своего пика в XIX в. Однако более всего моралистов и теологов XVI-XVTI вв. мучило подозрение, что и мастурбация, и coitus mterruptus практиковались супружескими парами, которые желали сексуального удовлетворения, не заботясь о воспроизводстве.

Историки семьи и сексуальной жизни расходятся в вопросе о масштабах онанизма и coitus mterruptus в раннее Новое время. Некоторые из них связывают с ними снижение числа случаев добрачного зачатия и процента незаконных рождений до середины XVIII в.; другие выдвигают гипотезу о широком усвоении новых моральных ценностей⁶². Какими бы ни были до- или внебрачные модели поведения, вероятно,

Глава 2. Тело, внешность и сексуальность. Сара Ф. Мэтьюс Грико

страх перед опасностью деторождения и экономическими тяготами, связанными с увеличением потомства, также побуждал многие супружеские пары ограничивать размеры своих семей с помощью этих запретных средств. Конечно, практика coitus mterruptus требует значительного контроля со стороны мужчины и представляет мало удовольствия женщине, которая часто остается сексуальной возбужденной, но в итоге разочарованной. Но даже в случае половых отношений, направленных на воспроизводство, мужское стремление к быстрому семяизвержению также не давало многим партнершам удовлетворения. Если добавить к этому стремлению приблизительно десягилетний опыт рукоблудия и браки без любви, характерные и для аристократии, и для буржуазии, шансы на удовлетворяющие обоих сексуальные отношения в рамках супружества оказывались на деле ничтожными.

Раздеп первый. Труды п дни

Единственной формой мастурбации, дозволявшейся как врачами, так и католическими исповедниками, являлась стимуляция половых органов женщины как при приготовлении к соитию (чтобы облегчить проникновение), так и, если муж слишком быстро освободится от семени или прервет половой акт, ради достижения женщиной оргазма. Для этого, считалось, нужно «открыть» матку и выпустить женское семя — оно, согласно медицинским авторитетам XVII в., было столь же необходимо для зачатия, сколь и мужское⁶³.

Хотя женское «право на оргазм» продолжало дебатироваться в исповедальных книгах и в XVIII в., большинство теологов приняли медицинскую теорию Галена в части, касающейся желательности получения удовлетворения женщиной: неужели Бог дал ей этот источник удовольствия безо всякой цели? Помехой для этой логики был факт, что женщины могли зачать пассивно и без удовольствия, даже если их «спермы» не хватало. На помощь доктрине тут пришла медицина; она провозгласила функцию женского семени вспомогательной по отношению к функции семени мужского. Считалось, правда, что если оно извергалось в тот же момент, что и мужское, то рождалось более красивое потомство⁶⁴. Выйдя из исповедальных книг и медицинских трактатов, наталистское оправдание женского удовольствия стало общим местом в популярной семейной литературе, такой как Аристотелев шедевр [Aritotle’s Master-piece. London, 1690), этой компиляции советов по поводу зачатия, беременности и воспитания детей, переиздававшейся в разных формах около тридцати раз вплоть до XIX в. включительно. Смешивая приземленный реализм народной культуры с самыми элементарными предписаниями медицинской науки и оптимистическим натурализмом Просвещения, такие публикации свидетельствовали об общем желании смягчить христианские запреты касательно супружеской сексуальной жизни, равно как и о растущем признании физиче-

ской совместимости и удовольствия как основы успешных брачных отношении⁶⁵.

Повторный брак и шаривари. Хотя брак заключали на всю жизнь, его часто рассматривали скорее как временный союз, длившийся лишь до смерти одного из партнеров. Немногие супруги достигали преклонного возраста, и молодые матери или отцы, оставшись с выводком малых детей, достаточно быстро вступали в повторный брак. Во французской деревне XVIII в., например, по меньшей мере половина браков продолжалась не более пятнадцати лет, а около трети — не более десяти⁶⁶. Женщины являлись группой повышенного риска. Причиной как минимум 10% случаев женской смертности в период плодовитости от вступления в брак до менопаузы (то есть с двадцати пяти до сорока лет) были послеродовые инфекции и другие осложнения. Чем моложе была вдова/вдовец, тем выше оказывалась возможность повторного супружества. В категории до тридцати лет второй брак заключало большинство мужчин и женщин. В категории до сорока мужчины находили нового брачного партнера легче, чем женщины. В Мелане, во Франции, в этом возрасте жену находил один вдовец из шести, а мужа — только одна вдова из пятнадцати. В Крюлэ различия между мужчинами и женщинами в возрасте за сорок были еще более значительными: в новый брак вступал один мужчина из трех и лишь одна женщина из тридцати пяти. В целом повторный брак заключался довольно быстро после вдовства, но и здесь мужчины имели преимущество над женщинами. Оставшиеся одинокими, мужья обычно находили вторую (или третью, или четвертую) жену в течение восемнадцати месяцев после смерти прежней супруги, тогда как вдовам требовалось два года. Каноническое право не требовало какой-либо особой отсрочки касательно нового брака, хотя приличным считался годичный траур. С другой стороны, в некоторых странах обязывали вдов ждать двенадцать месяцев после смерти мужа, в противном случае им грозила утрата полагавшейся части мужнего наследства⁶⁷.

Каждый четвертый или пятый брак в Европе раннего Нового времени являлся повторным. Овдовев, мужчина, как правило, женился на женщине моложе его покойной супруги; ее имущество и приданое часто оказывались очень нужным добавлением к семейному состоянию. Напротив, женщина заключала второй брак с мужчиной старше ее покойного мужа или с мужчиной более низкого социального положения. Несмотря на все невыгоды такого союза, в ряде случаев эти браки реально позволяли женщине сохранить определенную степень профессиональной и финансовой автономии. Например, вдова ремесленника, взявшая в мужья подмастерье своего супруга, часто продолжала тем или иным образом контролировать мастерскую покойного.

Глава 2 Тего, внешноста и сенсуальность. Сара Ф Мэтьюс Грп*о

Хотя второй брак приносил овдовевшим несомненные материальные и душевные преимущества, он не всегда благосклонно принимался церковными властями или местной общиной. Прежде всего, церковь сталкивалась с проблемой повторного брака и воскрешения. Не окажутся ли мужчины, женившиеся три или четыре раза, многоженцами в момент Страшного суда? По этой причине клир в некоторых южнофранцузских областях отказывался до начала XVII в. давать обычное брачное благословение тем, кто повторно решался на супружество. Группы местной молодежи также часто устраивали шумные процессии, «шаривари», чтобы выразить протест против нового брака мужчины или женщины преклонных лет с более молодым или молодой (а до того — неженатым/замужней ). Известные по всей Европе под различными именами — маттината («утренняя песнь») в Италии, «скиммингто-ново шествие» или «грубая музыка» в Англии, шаривари («кошачий концерт») во Франции — такие шумные процессии обычно сопутствовали заключению брака, который в некоторый степени нарушал принятые нормы. Причинами для подобных демонстраций могли стать «плохое» поведение одного из будущих супругов (вдов часто обвиняли в добрачных сексуальных контактах и беременности), брак беременной девушки, одетой в белое платье девственницы, исключение одного из традиционных элементов брачной церемонии (например, танца), неуплата ритуального «взноса» в денежной форме или вином и, наиболее часто, значительная разница в возрасте или имущественном положении новых мужа и жены⁶⁸.

Раздел первый. Труды п дни

Тогда как в нормативную функцию скиммингтонова шествия лишь иногда входило порицание жен-прелюбодеек и мужей-подкаблучни-ков, для шаривари главным объектом был брак, особенно повторный, вдовца с девушкой, только что достигшей брачного возраста. Ученые по-разному интерпретировали ту пародийную музыкальную какофонию, которую группы молодежи или другие исполнители устраивали «в честь» новых супругов (она продолжалась до тех пор, пока вступившие в брак не оделяли пришедших некоторым количеством денег, еды или вина — тем самым они получали право на спокойную брачную ночь). Эта плата, долгое время рассматривавшаяся как вид компенсации для группы неженатых мужчин, ибо более старший «крал» девушку из их фонда потенциальных невест, трактовался также как форма выкупа покойному супругу/супруге, позволявший окончательно «упокоить» его/ее. Считалось, что шум, производимый шаривари, ублажал дух умершей жены, тем самым освобождая вдовца от всякого подозрения в двоеженстве и в этом, и ином мире. С другой стороны, грубая какофония народного ритуала как бы выражала идею социального беспорядка: соотнесенная с музыкой и танцами нормального брака, она

помогала включить этот не совсем «нормальный» союз в общую практику, выявив одновременно и показав различия между нормой и отклонением⁶⁹.

С другой стороны, отказ одарить шумных музыкантов, скупая выдача недостаточной суммы денег могли привести к нападению на дом новых супругов и даже к тяжелым телесным повреждениям. Судебные протоколы изобилуют свидетельствами о шар и в ар и, перераставших в заранее подготовленные схватки. В Модене в 1528 г. один вдовец отказался выдать положенное своему брату и остальным участникам маттинаты. Возмущенные весельчаки подали жалобу местному магистрату, который согласился не вмешиваться в их действия. Тогда они разрушили и разграбили дом жениха от крыши до подвала⁷⁰. В Лионе 1668 г. Флори Налло протестовала против шаривари, организованного соседом по случаю ее повторного брака, и отомстила ему, оскорбив публично (назвала его рогоносцем). На следующую ночь сосед организовал второе шаривари, во время которого ее новый супруг был смертельно ранен под предлогом, что он оскорбил «сотоварищей» (compagnons), выдав им несколько мелких монет на покупку вина⁷¹.

Распространенное еще в XIV в. и в деревне, и в городе, шаривари в XVI в. все более становилось объектом контроля со стороны как гражданских, так и религиозных властей. Городские магистраты с подозрением смотрели на любые формы народного правосудия, а протестантские и католические вожди считали грубую музыку вызовом узаконению ими вторых браков. Хотя шаривари оказывались под растущим давлением, им было суждено дожить до XX в. Они были народным, коллективным ритуализированным средством контроля брака — тем, что укрепляло существующие модели поведения, допускало и (в конечном итоге) признавало неизбежные вариации относительно социальной нормы.

Недозволенная сенсуальность

Вне брака не существовало никакой узаконенной сексуальной жизни. Постоянно возраставшие в числе сексуальные преступления квалифицировались по шкале нарушений трех основных принципов, определявших дозволенные физические отношения, а именно: обязанность производить потомство, соответствие законам природы и священное понимание брака. К нарушению «первой ступени» относилась простая внебрачная связь между двумя индивидами, не дававшими обет целомудрия. Такое преступление осуждалось более или менее строго в зависимости от возраста или социального положения обоих партнеров. Изнасилование девственницы, например, как правило, трактовалось

Глава Z. Тело, внешность и сексуальность. Сара Ф. Мэтьюс Грико

как более тяжелый проступок, чем изнасилование вдовы. Подобным образом, угроза насилия со стороны мужчины или обещание жениться представляли собой смягчающее обстоятельство в пользу женщины. Сексуальным грехом «второй ступени» было прелюбодеяние. Простой адюльтер предполагал участие только одного лица, состоявшего в браке, двойной — двух лиц. Инцест также считался формой прелюбодеяния, как и совращение монахини, «Христовой невесты».

Раздел первый. Труды п дни

Третья и наихудшая категория сексуального нарушения включала преступления «против природы», которые превосходили два первых типа в той степени, в какой они препятствовали воспроизводству. Мастурбация, гомосексуализм и скотоложество тревожили умы церковников, гражданских магистратов и врачей в течение всего раннего Нового времени. Индивидуальный онанизм стал кошмаром для XVIII-XIX вв., хотя супружеский онанизм также осуждался за его бесплодие. Содомия называлась «полной», если предполагала гомоэротические отношения, и «неполной», если речь шла об экстравагинальных гетеросексуальных контактах. Скотоложество считалось грехом, «которому нет имени». Всегда обозначавшееся по латыни, даже в наименее ханжеских текстах или исповедальных книгах, оно не только низводило мужчин до уровня животных, но также, как подозревали, было причиной рождения чудовшц-гибридов⁷².

Соблазненные и отвергнутые. Наши знания о внебрачных контактах основаны преимущественно на исторических свидетельствах о плодах такой любви, бастардах. Правда, тогдашний коэффициент рождаемости незаконных детей едва ли является точным показателем частоты или характера недозволенной сексуальной жизни. Внебрачная беременность в большинстве случаев была нежелательным осложнением, и исследования незаконных половых контактов в век, не знавший ни эффективных противозачаточных средств, ни антибиотиков, показали, что соитию предпочитались различные формы сексуальной игры. Страх перед венерическим заболеванием, беременностью и даже перед трудностями эмоционального или юридического характера приводил к тому, что сексуальные контакты часто ограничивались ласками, петтингом и взаимной мастурбацией. Поскольку единичный половой акт имел мало шансов привести к беременности, даже отношения, не предполагавшие той или иной формы предохранения {обычно coitus interruptus; профилактический презерватив оставался редкостью до XVIII в.), также не всегда могли стать известными. Главный источник информации о незаконной внебрачной связи при старом порядке — соответствующим образом оформленные жалобы гражданским или религиозным властям со стороны женщин, забеременевших от мужчин, которые не хотели или не могли жениться на них. Известные

во Франции как «декларации о беременности» (declarations de gros-sesse), эти документы содержат ценные свидетельства о матери и предполагаемом отце ребенка, а также об обстоятельствах их взаимоотношений.

В таких декларациях обнаруживаются три различных типа незаконных связей.

Первый — связь между неравными, когда мужчина, как правило, обладал более высоким социальным или экономическим статусом, чем женщина. Порой соблазнителем становился наниматель сексуальной партнерши, и в ряде случаев он предлагал ей работу, деньги или пищу в обмен на ее благосклонность. Женщины из низших классов были особенно уязвимы перед этой формой эксплуатации, не только потому, что они зарабатывали меньше мужчин, каким бы делом они ни занимались, но также потому, что хозяева имели давнее традиционное право на тела женщин, ими нанятых⁷³. Служанки оказывались вдвойне уязвимыми в этом отношении: они не только зависели от владельца дома, получая от него средства к существованию, но также жили в повседневной близости с большим числом мужчин: хозяевами, их сыновьями и слугами мужчинами. Возраст женщин, вступивших в неравные отношения, обычно не превышал двадцати пяти лет, и они были моложе на десять, двадцать и даже тридцать лет тех мужчин, против которых они выдвигали обвинения. Данный факт, возможно, свидетельствует, что женщины, еще не или только что достигшие двадцати лет, были достаточно наивными и, следовательно, становились легкой добычей соблазнителей. Он, вероятно, также показывает, что мужчины зрелого возраста предпочитали девушек. Не все эти женщины являлись, однако, невинными жертвами; расчетливые вымогательницы существовали повсюду и во все времена. Не все эти соблазнители были бессердечными сатирами; иногда они оказывались влюбленными или неофициальными мужьями с большим сроком, которые давали обещание заботиться об их ребенке. Характерная черта неравных взаимоотношений, тем не менее, — совершенно разные последствия, которые они имели для мужчин и для женщин. Мужчины, которым предъявляли иск о признании отцовства, кажется, не слишком осуждались обществом. Для женщин последствия незаконной связи обычно оказывались катастрофическими. Их подвергали публичному порицанию, лишали работы, а иногда даже отправляли в исправительные дома; им часто приходилось делать выбор — или отказаться от ребенка, или стать проституткой, чтобы обеспечить себя и свое дитя⁷⁴.

Второй тип связи, фиксирующийся в официальных декларациях о беременности, — отношения равных. Большинство женщин, обращавшихся в суд, имело связь с мужчинами равного с ними социального по-

Глава 2. Тгло внешность и cet-суальносгь. Сара Ф Мэтьюс Грпно

ложения, которых они обвиняли в нарушении обещания жениться. Если женщины, вовлеченные в неравные отношения, вряд ли могли надеяться на их оправдание, то женщины, вступавшие в сексуальные контакты с социально равными партнерами, обычно верили (или делали вид, что верят), что их беременность была предбрачной беременностью, неправильно истолкованной партнером. Этот тип включал обещание брака (часто сопровождавшееся подарком по случаю помолвки), ритуальное похищение, сексуальные отношения, одобренные семьей женщины, но заканчивавшиеся с исчезновением партнера. Каждый шаг, кроме последнего, вероятно, был достаточно типичным для добрачного поведения представителей низших социальных слоев как в городе, так и в деревне в XVIII в. Эта ситуация объясняет, почему женщины в своей трактовке события акцентировали внимание на обещаниях вступить в брак и на подарках, тогда как мужчины ссылались на сексуальную распущенность их партнерш и отрицали какие-либо серьезные намерения с их стороны⁷⁵.

Раздел первый. Труды и дни

Третий и последний тип незаконных отношений — краткие случайные встречи. В этом случае беременность приписывали либо предполагаемому изнасилованию, либо беспорядочному сексуальному поведению (и даже проституции) женщины. Насильники обычно были неизвестны; исходя из одежды, их обычно считали солдатами или сельскохозяйственными рабочими-мигрантами, которые нападали на деревенских девушек или служанок, посланных куда-либо одних с каким-нибудь поручением. Служанки на постоялых дворах и случайные проститутки также имели мало шансов определить отца своего ребенка в силу того, что они вступали в единичные сексуальные контакты с различные мужчинами. Такие эфемерные связи являлись скорее исключением, чем правилом. Например, в Экс-ан-Провансе между 1737 и 1749 гг. они стали причиной лишь 4,7% всех деклараций о беременности на фоне 66,5% случаев, подразумевающих равные отношения, и 28,7% — неравные⁷⁶.

В какой степени женщины получали удовольствие от таких отношений? Даже с учетом допущений, сделанных на основе сознательного исключения каких-то фактов и манипуляций с информацией, которые, несомненно, присущи автобиографическим рассказам, декларации о беременности дают мало сведений о стремлении к сексуальному удовлетворению. Кажется, что в большинстве случаев сексуальное взаимодействие было коротким и нередко грубым. Мужчина явно не прилагал особых усилий, чтобы доставить удовольствие своей партнерше, и предваряющая акт сексуальная игра была столь редкой, что можно говорить о ее фактическом отсутствии. Шаблонное описание — «он повалил меня на землю, засунул платок в мой рот и задрал мою юбку» — постоянный элемент как законных, так и незаконных отношении, и даже если сила не применялась, угроза насилия неизменно присутствовала. Вероятно, для многих женщин сексуальные контакты служили не способом удовлетворения чувств, а орудием манипуляции. Они являлись скорее не самоцелью, а средством для достижения цели (брак, деньги или просто выживание)⁷⁷.

Репрессии против внебрачного сожительства и любых форм внебрачного секса в XVI-XVII вв. оказали решающее влияние на коэффициент рождаемости незаконных детей, который не достигал до середины XVIII в. и 3% всех рождений. Столь низкая цифра, несомненно, отражает, помимо более строгого надзора за сохранением добрачной целомудренности, значительное распространение противозачаточных средств, абортов и детоубийства. С исчезновением средневековой терпимости к бастардам и внебрачному сожительству защиту незамужних женщин и сохранение жизни их детей обеспечивали только декла рации о беременности и иски о признании отцовства. В итоге чем большему общественному порицанию подвергалось прегрешение, тем большим было искушение его скрыть; отсюда умножение законов против детоубийства, создание новых приютов для подкидышей и обязательность предоставления декларации одинокими женщинами; незамужняя мать мертворожденного ребенка автоматически считалось убийцей, если она предварительно не заявляла о своей беременности⁷⁸.

Около 1750 г., однако, произошел резкий скачок числа незаконнорожденных среди низших классов как в сельских, так и в городских районах по всей Европе. С юридической точки зрения это явление отражало ужесточение законодательства касательно исков о признании отцовства. В XV в. обещание жениться, данное после сексуальных контактов, считалось обязывающим, а в XVI-XVII вв. подача декларации о беременности могла привести к принудительному браку либо к финансовой компенсации в пользу матери и ребенка. В XVIII в., однако, бремя доказательства переложили на плечи матери, поэтому браки по судебному постановлению стали редкостью.

С экономической точки зрения рост числа незаконнорожденных был частично связан с развитием фермерской индустрии, которая позволяла молодым людям зарабатывать достаточно средств для жизни в сравнительно раннем возрасте. Поэтому они могли пренебрегать как волей своих родителей, так и общинными нормами и заниматься добрачным сексом, уверенные в том, что у них нет никаких финансовых препятствий для ранней женитьбы в случае беременности. Увеличение числа добрачных сексуальных связей стимулировало рождение незаконных детей в той мере, в какой либерализация ритуалов ухаживания увеличивала уязвимость девушек. В этом случае партнер по матери-

Глава 2. Тело, внешность и сексуальность. Сара Ф. Мэтьюс Грнно

альным или эмоциональным причинам избегал принятого обычая и отказывался жениться на соблазненной им девушке. Те же факторы действовали и в городе. Безземельные деревенские мужчины и юные крестьянки перемещались в города в поисках работы. В чуждой для них атмосфере города их ухаживания оставались без могущественных регуляторов в виде семьи, сельской общины и священника, которые часто играли решающую роль в принуждении предполагаемого отца к браку с девушкой. Относительная независимость женщин от родительской власти, изменение экономических обстоятельств и новые взгляды ведут к тому, что женщины подвергаются большему риску стать объектом обольщения и с большей легкостью соглашаются на добрачные сексуальные отношения. Рост числа незаконнорожденных оказался более высоким в городе, чем в деревне, тем более что незамужних женщин часто из их родных сельских общин отсылали рожать в город, где их никто не знал и где они не стали бы ни экономическим бременем для своего прихода, ни источником бесчестия для своей семьи⁷⁹.

Раздеп первый. Труды и дни

Если поведение низших классов в большей степени определялось правовыми, экономическими и социальными изменениями, на высшие классы влияли скорее изменения идеологического плана. Восемнадцатый век также был свидетелем увеличения количества равноправных браков, основанных на взаимной любви и сексуальной совместимости. В высшем свете мужья теперь уже не могли надеяться, что им простят эротические грешки со служанками, им приходилось ограничивать свои внебрачные связи проститутками или любовницами. Проституция также распространялась, чему способствовали как свобода нравов эпохи Просвещения, так и рост числа безработных женщин, незамужних матерей и нищих. Для тех, кто особенно страшился последствий беспорядочных сексуальных связей — от публичных процессов о признании отцовства и финансового бремени по содержанию незаконных детей до венерических болезней и официальных ходатайств о раздельном проживании, — для тех самой безопасной альтернативой брачному сексу оставался адюльтер с замужней женщиной. Чаще всего такая партнерша была здорова и могла, в случае необходимости, выдать внебрачного ребенка за ребенка, рожденного от законного супруга.

Адюльтер. История адюльтера является историей двойных стандартов: к внебрачным связям мужчин относились снисходительно, тогда как к внебрачным связям женщин — без всякой терпимости⁸⁰. Единственное объяснение этого неравенства заключается в той высокой цене, которую женское целомудрие имело на брачном рынке в патриархальном обществе мужчин-собственников. От невесты ожидали, что к моменту брачной ночи она сохранит свою девственность, а затем навсегда останется верной женой и обеспечит своего супруга законными наследниками. «Мы вешаем вора за кражу овец, — замечал доктор Джонсон, — но неверность женщины отнимает овец, ферму и все остальное из рук законного владельца». С другой стороны, «мудрые супруги не будут волноваться из-за измен своих мужей», ибо жалоба навлекает на жену гораздо больше насмешек, чем та несправедливость, которая стала ее причиной»⁸¹.

Мнение, что мужское распутство и адюльтер являются простительными грехами, на которые жене следует смотреть сквозь пальцы, подкреплялось тем фактом, что до XVIII в. большинство браков в среднем и высшем классах устраивалось родителями, исходя из экономической или политической стратегии семьи. Жених и невеста не только не имели возможности узнать друг друга до свадьбы, но и их эмоциональная близость после брака также считалась неуместной и почти непристойной. Мужской адюльтер со служанками и женщинами низкого положения, следовательно, рассматривался как нормальное явление, хотя некоторые женщины и восставали против этого двойного стандарта и говорили о ранах, которые неверность мужа могла оставить в женском сердце⁸². В начале XVII в., однако, и контрреформационные, и пуританские сексуальные модели требовали сокрытия внебрачных связей. Наложниц и любовниц не выставляли напоказ столь открыто, как раньше, а о плодах незаконной связи редко упоминали в завещаниях.

Второе объяснение господства двойных стандартов заключается в том, что женщин считали сексуальной собственностью мужчин, и их ценность снижалась, если их использовал кто-либо еще, кроме законного владельца. С этой точки зрения мужская честь зависела от женского целомудрия. Под сомнение ставились не только мужские достоинства рогоносца (ведь он не мог «сохранять» свою собственность должным образом, то есть сексуально удовлетворять свою жену), но и его способность управлять собственным домом. Во многих странах женоубийство считалось оправданным, если муж заставал супругу на месте преступления (delictum flagrans), и влекло за собой очень легкое наказание, если вызывалось ее изменой. Это тем более понятно, если помнить, что неверная жена часто рассматривалась как препятствие для получения мужем должности и других отличий. В сельских районах деревенские общины брали дело в свои руки, подвергая мужей-рогоносцев и их сбившихся с пути жен публичным позорящим ритуалам в церкви и осмеивая их в шумных скиммингтоновых шествиях⁸³.

Лишь в среде аристократии эти принятые во всех остальных социальных слоях двойные стандарты не играли доминирующей роли. Привлекательных придворных дам фактически подталкивали к постели суверена, чтобы способствовать реализации честолюбивых планов их

Глава Z. Тего, вьешноста и сенсуа^ь-ост:. Сара Ф Мэтьюс Грпю

мужей, тогда как другие считали себя вправе заводить любовников, после того как они выполнили супружеский долг, родив законного наследника мужского пола. Кроме того, очень немногие мужчины, обладавшие состоянием и положением в свете, были готовы рисковать своими жизнями на дуэли, чтобы защитить скомпрометированную честь супруги. В Англии XVIII в. одним из худших последствий адюльтера являлась внушительная денежная компенсация, которую должны были платить оскорбленным мужьям; некоторые из них регулярно извлекали из неверности своих жен средства к существованию. Более того, не все дамы, за которыми ухаживали аристократы, оказывались замужними или знатными. Заключительный период раннего Нового времени стал свидетелем роста образованности дочерей буржуа, а также отсутствия перспектив у знатных женщин, неожиданно обедневших в результате превратностей, сказавшихся на профессиональном и коммерческом благополучии их семей. Следствием этого стало появление привлекательных и воспитанных любовниц, которые могли показаться на публике, не дискредитируя своих поклонников⁸⁴.

Раздел первый. Труды и дни

Отсутствие любви в большинстве аристократических браков и убежденность мужчин в необходимости, по меньшей мере, символического надзора за добродетелью супруги обусловили распространение в Италии XVTI-XVTII вв. некоей разновидности признанного адюльтера, связанного с фигурой «верного рыцаря» (cavalier servente) или «ухажера» (cicisbeo). Страна, знаменитая строгостью, с какой охранялось целомудрие женщин среднего класса, Италия прославилась одновременно тем, что позволила своим знатным дамам иметь в качестве постоянного сопровождающего мужчину их ранга, который не был их мужем. Этот порядок, разрешавший женщинам из высшего класса появляться в обществе с необходимым мужским эскортом, имел ряд преимуществ. В лучшем случае кавалер был избран мужем и считал делом чести не компрометировать добродетель вверенной ему дамы. Гораздо чаще, однако, «ухажер» являлся неким вторым мужем, делившим благосклонность дамы с ее законным супругом⁸⁵.

Для большинства женщин, тем не менее, незаконная любовь оставалась сферой, где плата за возможность распоряжаться своим телом и чувствами была неизмеримо выше, чем для мужчин. Все менее и менее защищенные от последствий обольщения и незаконного сожительства, женщины также являлись жертвой давних двойных стандартов в отношении к адюльтеру. Принятый в 1857 г. в Англии Акт о разводе позволил разводиться с женой в случае простого адюльтера с ее стороны, а с мужем — только при условии, если его измена отягчалась другими обстоятельствами, такими как жестокость, уход из семьи, двоеженство, изнасилование, содомия или скотоложество⁸⁶.

В XVI-XVII вв. превалировали два стереотипа сексуального поведения: умеренный и часто без любви брачный половой акт с целью рождения мужского наследника и внебрачные отношения, остававшиеся ареной как для сентиментальной любви, так и для сексуального удовольствия. В низших классах взаимное влечение, сексуальную совместимость и брак было легче гармонизировать благодаря практике ухаживания, позволявшей парам близко узнавать друг друга до обручения. В XVIII в., однако, рост числа незаконных рождений в этой социальной группе, кажется, свидетельствует о расширяющейся пропасти между любовью и браком; женщины за стремление к союзу, основанному на взаимной склонности, жестоко наказываются, когда оказываются одинокими матерями⁸⁷. В среднем и высшем классах ситуация была совсем иной. Хотя двойные стандарты относительно добрачного целомудрия и супружеской верности просуществовали в течение всего раннего Нового времени, XVIII век стал свидетелем распространения более сентиментальной модели брачных связей, базирующейся на совместимости чувств и взаимном сексуальном влечении. Это изменение, так же как и большая самостоятельность, предоставленная молодым мужчинам и женщинам при выборе партнера для брака, способствовало оформлению идеальной модели должного поведения супруги, включавшего удовлетворение плотских и эмоциональных функций, прежде выполнявшихся любовницей. В царстве внебрачной чувственности более терпимые нравы привели, с одной стороны, к умножению адюльтерных связей, проституции и гомосексуализма, а с другой — к развитию разного рода сексуальных приемов и развлечений, как, например, фаллоимитаторы и порнография⁸⁸.

Что касается сексуальных установок, то, самое радикальное изменение было связано с примирением в кругах элиты любви, секса и брака, которое стало основой современной концепции брака.

Глава 2. Тело, внешность и сексуальность. Сара Ф. Мэтьюс Грпно