История женщин на Западе. Том 3

5

длпша Шульте ван Месс ель

Многочисленные деятели Реформации на Западе обратились в начале раннего Нового времени к истокам христианства, взывая к Христу и его первым ученикам. Каждый считал, что сможет истолковать первоначальную идею послания, следуя Отцам Церкви и их предшественникам. Мы поставили перед собой особо рискованную задачу: попытаться исследовать пу ти развития женского самосознания на протяжении долгих веков патриархата: от св. Павла до Леопольда фон Ранке, от св. Августина до Фернана Броделя.

Все начинается с Иисуса из Назарета. В плане социальных отношений он не делал особых различий между мужским и женским полом, проповедуя любовь к ближнему независимо от его социального статуса, расы, родственных связей или пола.

Этот революционный идеал любви к ближнему был прелюдией к вечному спасению в Царстве Божьем, к истинной жизни после смерти. Можно предположить, что он подразумевал значительное уважение к женщине. И все же, если принять во внимание тот факт, как Иисус отнесся к своей матери, отказавшись от родства с ней, — наше предположение лишится оснований. Разумеется, Мария как мать пользовалась известностью уже благодаря тому, что передала ребенку свое иудейское наследие; но этот-то социальный престиж и отверг Иисус.

В глазах римлян первым христианам была присуща не любовь к ближнему, а, наоборот, ненависть к человеческому роду. Так говорил Тацит (Ann. 15, 44), и, отталкиваясь от него, многочисленные труды по церковной истории в таком же духе описывают первое известное гонение на христиан после пожара, уничтожившего в 64 г. десять из сорока римских кварталов. Императору Нерону-поджигателю удалось направить ярость народа на этих сектантов-человеконенавистников, хотя они и не были признаны виновниками пожара. Это неблагоприятное мнение тем более удивительно, что молодая христианская община была еще малочисленной в ту эпоху, да и римляне всегда отличались терпимостью. Тем не менее эти христиане, и особенно, как выясняется, женщины, внушали страх.

В последней четверти I в. Климент Римский, вероятно, третий преемник св. Петра, отметил, что в театрах роли Данаид и Дирки должны играть христианки — и их действительной смерти [Первое послание Климента. 6). В мифологии целомудренные Данаиды — это законченные образцы женщин-убийц. Принужденные к замужеству, они убивали своих молодых супругов во время брачной ночи. Что касается Дирки — то это прямо-таки символ материнского вырождения.

Что же такого опасного находили в этих немногочисленных христианах и особенно христианках? Образы Дирки и Данаиды, быть может, объясняют нам это лучше, чем Отцы Церкви. В обществе, где отсутствует социальное равенство, идея христианского милосердия к ближнему представляла угрозу государству, идя вразрез с первой обязанностью любого римлянина. Обязанность эта, рожденная из идеи благочестия (pietas), состояла в абсолютной преданности своей семье и родным. Для женщин она сводилась к роли любящей и покорной супруги, предназначенной для продолжения рода. Любить вне брачных уз и заботы о своем потомстве означало немыслимым образом покушаться на основы навеки определенной судьбы.

Спустя пятнадцать веков, накануне раскола Церкви, или Реформации, любовь к ближнему продолжала восприниматься неоднозначно. Притягательная для идеалистов, стремившихся усовершенствовать этот мир, а также для бедных и униженных, она в гораздо меньшей степени трогала сердца остальных граждан. Вот почему такой возвышенный идеал всегда находился в тени, появляясь лишь время от времени на повестке дня, предложенной церковными реформаторами. Его лелеяли

Глава 5. Девственницы п матери между небом и землей. Элиша Шульте ван Кессель

избранные души, работающие над созданием нового мира, мужчины и женщины, отдельные личности или группы людей, объединенные общностью взглядов, ядро которых часто составляла супружеская пара, связанная глубокой духовной дружбой по хорошо известной модели св. Иеронима и его соратницы Павлы. Проповедники не прекращали громко и страстно провозглашать этот идеал, умножая число его сторонников среди неимущих; богатые же солидаризировались с ним, думая о поддержании общественного порядка. Любовь к ближнему была излюбленной темой иконографии как в церквах, так и в других общественных зданиях, принося утешение всем и удовлетворение жертвующим и их потомству.

Раздеп первый. Труды п дни

Воспроизводство себе подобных оставалось делом первостепенной важности, как и в Риме эпохи Нерона. Но на заре Нового времени послание Иисуса из Назарета беспокоило людей не очень сильно. Многое изменилось в отношениях между христианской верой и мирской жизнью. Христианская семья стала одним из первых критериев социального успеха, и это после вековой борьбы между знатью и духовенством за власть над обществом, а значит, и над семьей. Одним из результатов этой борьбы стало четкое разделение задач между различными социальными категориями. Духовенство получило приказ воздерживаться от любых сексуальных отношений, в том числе и вне монастырских стен.

Целибат священников стал одним из средств, указывающим на различие статуса между ними и мирянами и облегчающим рост влияния Церкви и ее богатств.

Следовательно, обеспечивать продолжение рода в рамках договорных моногамных союзов, основанных на клятве верности, надлежало мирянам. Это торжественное обещание вызывало необходимость освящения в церкви, которое было принято Тридентским собором. Оно относилось в ту пору к миру духовного, то есть клерикального. А это как раз не отвечало ни принципам, ни интересам дворянства и его союзников. Поэтому только спустя многие годы после Тридентского собора массы, населяющие теоретически христианизированный Запад, приняли таинство брака как условие продолжения рода. Эти массы жили в сельской местности: дворяне и крестьяне, а затем бедняки, разбойники, проповедники и отшельники, вечные странники, и все они вместе составляли при старом порядке почти 80% всего населения.

Однако, в отличие от феодальной земельной знати и свободного от налогов духовенства, городское меньшинство, стремящееся продвинуться по социальной лестнице, приветствовало церковный брак как антитезу куртуазной любви, которая в своей сублимированной форме воспевала легкомысленные чувства аристократов. Постфеодальные

брачные отношения регулировали распределение ролей между полами и отражали те представления, которые буржуазия имела о самой себе, а также ее материальные и духовные запросы¹.

Буржуазная этика, превалирующая накануне Реформации, удивительным образом походила на этику полисов поздней античности. Там тоже образ жизни доминирующего класса, откровенно агрессивный и беспорядочный, был заменен коллективной этикой новой элиты, а именно служащими постоянно разрастающегося государственного аппарата. Это привело к более четким социальным дефинициям, к этике умеренности, а также к изменению отношений между полами, которые направлялись исключительно в сторону гетеросексуальности. Таким образом, нежность и верность, результат случайного и личного выбора, были заменены супружеской любовью, обязательной для всех, филогамией⁴⁰ на службе воспроизводства².

Высказывалось предположение, что эту этику поздней античности восприняла молодая христианская община. Действительно, строгость и филогамия определяли образ жизни первых христианских семей, и молодая Церковь знала, что от них зависит само ее выживание. Тем не менее идеалам христиан-фанатиков гораздо больше соответствовало настоящее отвращение к браку, если не радикальная мизогамия, имевшая также и языческие корни. Такова социально-религиозная дилемма, которую не мог разрешить даже св. Павел, Решение было найдено в течение II и III вв., когда формировался руководящий клерикальный класс, который четко отграничивался от мирян, в том числе по признаку сексуального воздержания³.

При изучении жизни христианок раннего Нового времени разговор

0 неоднозначном отношении к супружеской морали может показаться излишним. Но если действительно хочешь узнать духовную жизнь этих женщин, надо отложить в сторону избитую истину, что якобы во все времена филогамия соответствовала христианскому идеалу. Эта идея, будучи в основном наследием IX в., затеняет противоречивый и проблематичный характер христианской антропологии. Вместе с тем она мешает увидеть тот разрыв, который образовался между средиземноморской моделью, преимущественно католической, и германской и англосаксонской моделью, преимущественно протестантской.

Новая матримониальная этика сформировалась только в конце

1 тысячелетия истории христианства. Она оставалась в конфликте

Глава 5. Девственницы и матери между небом п землей. Зппша Шупьте ван Кессепь

с первоначальным идеалом сексуального воздержания. Вероятно, новая концепция любви к ближнему являлась определяющей характеристикой самых первых христиан. Но в процессе становления и развития их этики устойчивое понятие сексуального воздержания сыграло определяющую роль.

Раздеп первый. Труды и дни

В сильно иерархизированном обществе воздержание позволило реализовать мечту некого сверхестественного космополитизма. Духовное родство созидало эмоциональные связи с близкими иного рода — пусть и «другими» во всем, сиречь чужестранцами, париями, представителями другого пола⁴. В глазах самых радикальных ранних христиан социальная роль женщины — а именно обязанность вступать в сексуальные отношения и рожать в муках — символизировала рабство, в то время как девственность могла предоставлять свободу. Такая концепция соответствовала также древним представлениям о девственнице, которая служит мостом между миром естественного и сверхъестественного, между внутренним и внешним, между тем, что является своим и чужим, между мужчиной и женщиной⁵. Таким образом, девы-мученицы совершают больший героизм, чем остальные мученики. Девственница, символ свободы любой ценой, чьей ставкой является собственная жизнь, олицетворяет вечную мечту человечества: все люди становятся братьями и сестрами, они борются за свободу, объединенные в эгалитарный союз, объединяющий и мужчин, и женщин.

Живые и вызывающие тревогу

По мере распространения буржуазной этики религиозные и светские власти принялись ограничивать и регламентировать статус девственности, дабы следить за тем, чтобы он не подрывал нового порядка. Для этой проблемы, так тесно связанной с накоплением церковных богатств, протестантизм нашел самое радикальное решение: отмена целибата священников и монастырей и искоренение «дьявольского суеверия», говорившего, что можно обрести нечеловеческую силу через длительное сексуальное воздержание. Католицизм, наоборот, проповедовал безусловное безбрачие священников и ужесточил регламентацию монашеского образа жизни, введя более строгий контроль над соблюдением торжественного обета целомудрия. Короче, он твердо стоял за обязательное сексуальное воздержание для духовенства, что дало возможность еще более подчеркнуть различие между его социальным статусом и статусом мирян. В результате вековая оппозиция мирянам, которые сознательно выбирали девственносгь или постоянное сексуальное воздержание, еще более ужесточилась.

Эта оппозиция проявилась со всей очевидностью в Средние века во времена «женских религиозных движений». Такое название, не совсем точное, указывает на приобщение все более широких социальных слоев к духовной культуре монахов и князей-епископов. Одним из самых неожиданных аспектов такой популяризации религиозной жизни стало фантастическое увеличение числа набожных женщин. Чтобы сдержать этот рост, нужно было направить усилия против нового явления — полумонашеского образа жизни тех женщин и мужчин, которые посвящали себя Богу, не принося торжественных обетов и, следовательно, не принадлежащих клиру. Подобный образ жизни практиковался преимущественно такими женщинами, как затворницы (бегин-ки, pinzocchere, сестры Общей жизни, беаты, терцианки⁴¹ и другие). В глазах их защитников именно они представляли собой настоящих монахинь, поскольку, как и девственницы раннего христианства, не приносили никакой формальной клятвы, но исповедовали свою веру ежедневно, самим своим существованием⁶.

Однако власть предержащие и представители средней буржуазии проявляли большую сдержанность в отношении такого образа жизни, который, стирая различия между клиром и мирянами, сеял хаос в юри дической сфере, в частности это касается права наследования. Поэтому «полумонахини» часто оказывались мишенью для насмешек и объектом нападок со стороны общества, Свободный выбор сексуального воздержания вызывал огромное беспокойство, так что историкам, изучающим симптомы терпимости и нетерпимости, подобный материал может сослужить добрую службу. Можно также рассмотреть этот феномен с точки зрения феминизации духовной культуры. Эта проблема, которую неоднократно ставили, но не разрешали, кажется мне фундаментальной для истории женщин и гендерных отношений. Она, естественно, требует углубленного исследования статуса женщин, посвятивших себя Богу, — монахинь и полумонахинь⁷, и их статуса, часто вызывающего множество вопросов.

Женщины не могли ни стать священниками, ни принадлежать к светскому духовенству. Для мужчин существовало два четко различаемых образа религиозной жизни: черное духовенство (отшельники или монахи) и белое. Религиозная жизнь женщин ограничивалась монастырем.

Мужчины являлись первым чином в религиозной иерархии, в то время как женщины принадлежали ко второму. Жизнь, отданная Богу в миру, по примеру белого духовенства, автоматически делала из них полумонахинь. Через простые — то есть торжественно не произнесенные обеты — они могли войти предположительно в третий чин, чин терциан, не принадлежа к монашескому сословию. Это становилось возможным лишь тогда, когда группа полумонахинь, подчиняясь монастырским правилам, поднималась таким образом до ранга «третьего регулярного чина» (в реальности второго).

Раздеп первый. Труды п дни

В начале раннего Нового времени почти все общины женщин, посвятивших себя Богу, придерживались монашеских правил. Однако это не мешало появлению новых полумонахинь или отшельниц, объединенных в небольшие группы. Многие женщины продолжали идти по этому промежуточному пути вопреки всем и всему. Они не имели права гражданства ни в церкви, ни в обществе. Поэтому авторы позднейших исторических текстов в большинстве своем совершенно игнорировали их или же, в лучшем случае, смешивали с «полноценными» монахинями. Однако, смешанные с ними, они значительно превосходили численно мужчин, посвятивших себя Богу, среди которых почти не существовало полумонахов. Только в северных провинциях Нидерландов монахинь и полумонахинь было в полтора раза больше, чем представителей мужского клира, как регулярного, так и мирского⁸.

Как можно было ограничить такое массовое приобщение женщин к духовной жизни? Впечатляющие примеры женской набожности отпечатывались в коллективной памяти и оказывали огромное влияние на религиозные чувства. Все это происходило накануне Реформации. Какой оказалась роль, сыгранная женщинами монахинями и полумонахинями в последующий период, еще предстоит решить.

Живые святые

Недостаток сведений в источниках — проблема, которая касается Италии в наименьшей степени. Широкое поле средневекового религиозного движения женщин (movimento religioso femmmile), не говоря уже о еретических, реформационных и контрреформационных течениях, стало плодотворной почвой для изучения ареала деятельности женщин, посвятивших себя Богу, как накануне Реформации, так и в ходе Контрреформации. Самые последние исследования указывают на существенное изменение, происшедшее перед окончательным прорывом Реформации. Престиж этих женщин, который с начала века значи тельно возрос, имел и обратную сторону. Речь идет о ситуации, связанной с возрастанием, а затем с падением авторитета их лидеров — женщин с харизмой, прорицательниц, которых считали живыми святыми и даже «божественными матерями» (divine madn). К ним обращались за советами буквально все, те, что стояли на вершине и внизу социальной лестницы, так что они оказывали влияние не только на религиозные, но также и политические и общественные события своего времени⁹.

Некоторые предполагают, что увеличению престижа рассматриваемой группы женщин способствовала возросшая набожность перед лицом катастроф, поразивших Италию в начале раннего Нового времени. Стоит только вспомнить жестокие военные кампании французских и германских «варваров», которые принесли с собой голод, убийства, насилие и венерические болезни. Многие женщины, в большинстве случаев полумонахини, снова приняли участие в этом «религиозном движении». Они внимали покаянному посланию великого проповедника Джеронимо Савонаролы. Но особенно они вдохновлялись примером прославленной Екатерины Сиенской (ум. 1380), которая за век до этого указала деградирующему папству путь к праведности. Это именно то, о чем думали «новые Екатерины», как и другие многочисленные верующие, мужчины и женщины, посвятившие себя Богу, которые проповедовали религию чистой духовности и требовали радикальной реформы. Среди бряцания оружия это движение привело непосредственно к попытке реформировать при поддержке Франции папство и одновременно восстановить единство Церкви. Такая попытка отражала всеобщую надежду на божественное вмешательство, а именно ожидание ниспосланного папы, ангела спасителя, который займет оскверненный престол Св. Петра¹⁰.

Надежда была напрасной. Попытки реформы провалились; и следствием глубокого разочарования стало радикальное изменение реформаторской тактики. Очевидный упадок веры, усугубленный деятельностью прорицателей, сыграл на руку авторитету церковных и светских чиновников, а также деловым людям и ученым. За советом все чаще и чаще стали обращаться к ним и все реже и реже к посредникам между людьми и Богом. С окончанием Итальянских войн регрессировали и прорицатели. Они стали козлами отпущения в драматическом конфликте, который вел к неминуемому расколу западного христианства. К середине века почти все прорицатели исчезли из общественной жизни. Последней прорицательницей была divine madre Антония Негри (ум. 1555 г.), которая приняла участие в основании ордена варнавитов и была заточена в монастырь, несмотря на свою божественную миссию¹¹.

Эта эволюция имела разные последствия для мужчин и для женщин. В силу стародавнего представления об особых способностях женщин вступать в контакт с невидимым миром, то есть к женщинам, близким божественной мудрости, — конечно, пока еще прислушива-

Глава 5. Девствемнпцы и матери между небом и землей. Элтиа Шупьте ван Кессепь

лись с таким же вниманием (правда, и с таким же недоверием), как и к провидцам-мужчинам. Совсем другой оказалась ситуация, когда встал вопрос о исполнении божественной воли путем реформы церкви, что было делом мужчин. После Реформации любая ревизия стала более чем когда-либо их делом, в том числе провидение и толкование намерений Бога. Тем не менее женщины-провидицы оказались живучими. Пусть исключенные из публичной жизни, они продолжали сохранять большое влияние. Их вмешательство все меньше касалось мирских дел или судьбы той или иной общины и все больше фокусировалось на сверхъестественном — небе, аде, чистилище — и разного рода проблемах веры.

Раздел первый. Труды п дни

В таком контексте Антонию Негри можно рассматривать как одну из последних представительниц «женского религиозного движения», обеспечившего некоторое пространство для духовного и социального авторитета небольшого числа боговдохновленных женщин. Но что особенно важно: описанная демократизация духовной жизни и религиозного чувства выявила мощный потенциал женской веры в целом. Если бы реформы, призванные исцелить раны христианства, достигли цели, то пришлось бы сдерживать эту потенциальную силу.

Можно ли найти точки соприкосновения или сходство между «религиозным движением женщин» и другими движениями внутри самой Италии или за ее пределами? Вопрос сложный, тем более что в этой области есть лишь локальные исследования по истории женщин и гендерных отношений без какого-либо синтеза¹². Многие из таких исследований велись в анахронической перспективе, в перспективе Реформации и Контрреформации. Однако до середины XVI в. потребность в реформировании еще не ощущалась как выбор между прежней и новой Церковью. Для этого имелись политические и социальные причины, и кроме того, для многих новая Церковь была, по сути, самой древней, ибо она пыталась восстановить истинную природу единственно подлинной Матери-Церкви.

Носительницами этих идей были такие женщины, как Витгория Колонна, Джулия и Элеонора Гонзага, Рената Французская, Екатерина Чибо, Вероника Гамбаро. Они сыграли значительную роль в евангелическом движении. Историки конца XIX в. назвали их деятельность «религиозным женским движением», считая, что она предполагала идею эмансипации¹³. Между тем протестантская ориентация, благоприятная для женщин, была в то время под вопросом. Также очевидно, что страстное желание реформ у живых святых и «божественных матерей», как и их желание вернуть христианству его первоначальную подлинность, шли рука об руку с изменением поведения под влиянием новой веры — а это уже могло в свою очередь привести к отрицанию социальной иерархии, освященной католицизмом¹⁴.

Народная культура этих носительниц особой христианской харизмы, остававшихся в своем большинстве безграмотными, обнаруживает различные связи с культурой элиты. Аристократия и буржуазная элита часто эксплуатировали политическое влияние этих провидиц, которые, со своей стороны, убежденные в своей божественной миссии, требовали полного доверия от своих последователей. Речь шла о духовносветском соглашении, открывающем провидицам возможность распространить свое влияние. Однако их деятельность в целом не переходила границ их мест обитания и близлежащих районов. Только если они сами принадлежали к элите, они располагали более широкой сетью социальных контактов.

Следуя гуманистической концепции идеальной матери, образованные женщины из аристократии и буржуазной элиты ставили одной из своих главных задач культивировать эту сеть, прежде всего ради карьеры своих мужей. Благодаря многочисленным политическим бракам такие сети высшей аристократии покрывали огромные территории Европы и создавали тесные связи между Италией и Францией. Протестанты не замедлили воспользоваться ими. Так было с Игнатием Лойо-лой и Кальвином. Однако и тот и другой невысоко ценили интеллектуальные способности женщин, в том числе образованных, и опасались, как бы они всерьез не занялись делами Церкви.

Нет лучшего способа проиллюстрировать различие между католической верой и протестантской, чем изучить те условные контакты, которые живые имели с героями или героинями потустороннего мира. Таковые всегда представляли проблему для двух Церквей : католическая его поддерживала, но в измененном виде; протестантская — отвергала. Из мест протестантского культа исчезли статуи, а вместе с ними и ощутимое присутствие святых, их реликвии и одежды, их кровь и их слезы. Отныне каждому верующему приходилось устанавливать личную связь и личное отношение с Богом без помощи одного или нескольких участников кортежа посредников. Причастность к священничеству каждого верующего делала излишними услуги земных медиаторов, облеченных церковным саном. Гигантскую систему опосредования между создателем и созданием, возводимую в течение пятнадцати веков, за-

Глава 5. Девственницы и матери между небом и землей. Элиша Шупьте ван Кессель

двинули в угол, словно театральную декорацию. В то время как все больше и больше католических церквей оказывалось наполнено изображениями возносимых на небо святых и сходящих на землю ангелов, протестантские церкви становились скромными местами собраний, напоминающих времена раннего христианства.

Раздел первый Труды и дни

В раннехристианских общинах женщины играли героическую роль: известна их решимость полностью посвятить себя Богу, как и их готовность пожертвовать собой ради веры. Первые христианские девственницы (vngines), как и их единомышленники мужчины (continentes), жили сначала не в общине, а дома, в окружении своей семьи. Их главной характеристикой было сексуальное воздержание, которое позже исповедовали полумонахини. Надо отметить, что на фоне обильной информации о virgmes информации о continentes чрезвычайно мало, хотя есть все основания полагать, что как те, так и другие были весьма многочисленны¹⁵.

Действительно, ни одна категория женщин не достигла такой степени коллективного уважения, как девственницы раннего христианства. Они стали образцом совершенной христианки. Целомудрие стало специфической чертой святости женщин, так же как исповедание веры словом и делом стало специфической чертой святости мужчин. В иерархии святости никогда не было женщин-«исповедниц», как не было мужчин-«девственников». В категории самых героических христиан, тех, кто заплатил жизнью за свое рвение в вере, различие между девственницами и не-девственницами существовало только для женщин. Мученики (мужчины и женщины) были, казалось бы, в равной степени любезны Богу, но девы-мученицы — все-таки особенно. Самым эффективным способом распространить истинную веру, самым надежным путем достичь личной святости стало для женщин не исповедание веры, а безусловное принесение себя в жертву.

Мы не будем анализировать здесь, ни как первые христианки осуществляли эту миссию, ни как они влияли на создание своего образа. Нас интересует желание католических реформаторов придать этому образу новый блеск. Совершенно понятное намерение, если принять во внимание страстную тягу эпохи выявить и установить критерии, позволяющие провести разделительную линию между правильным верованием и ересью, между подлинным христианством и христианством ложным, — поиск, в котором прежняя Церковь оказывалась источником вдохновения. В результате появились первые исторические исследования о девах-мученицах начала христианской эры. Предприни-

Глава 5. Девственницы и матери между небом и землей. Зппша Шульте ван Кессель

мались даже раскопки в местах их предполагаемого захоронения в маленьких церквушках, которые в большинстве своем уже были разрушены. Когда эти усилия увенчивались находками святых останков, старая церквушка превращалась в причудливое создание в стиле барокко. В Риме, например, в связи с открытием мощей мученицы Ви-бианы получил свой первый заказ Лоренцо Бернини. А один из его главных соперников, Пьетро да Кортона, создал классический образец теологической архитектуры после обнаружения мощей девы-мученицы Мартины¹⁶.

И Вибиана, и Мартина были лишь святыми из святых, легендарными и забытыми, но их зримое присутствие обеспечило долгожданное подтверждение древней традиции. Такие открытия неизбежно приводили к возрождению культа святости, поскольку власть предержащие осознавали эффективность религиозной символики и умело использовали ее, проводя централизованную церковную политику. Папы знали по опыту, что ничто так не воздействует на воображение, как фигура девы-мученицы. Урбан VIII сочинил свои Сагтгпа в честь воскрешения св. Мартины-мученицы. Триумф Римской церкви, единственной и истинной, становился очевидным благодаря все возрастающему числу мучеников вокруг могилы св. Петра. В отличие от культа местных святых последующих веков, культ первых христианских мучеников представлял универсальную общность верующих.

Модели святости

В реформированной Церкви рождались новые модели святости. При их создании принимались в расчет и коллективное религиозное чувство, и амбиции правящего класса, стремившегося соблюдать интересы церковных, и светских властей. Женщины играли какую-либо заметную роль в играх власти лишь в редких случаях, зато они внесли огромный вклад в расцвет общего религиозного чувства, который превратил разработку модели святости в истинно деликатное дело. Действительно, общественный аспект культа всегда был базовым критерием для признания святости. По мере того как многочисленные реформаторские акции успешно очищали «народную веру» и, в частности, «фемининную веру», модели святости утверждались в сознании все с большей легкостью. Исчез разрыв между спонтанной динамикой и строгой ортодоксией. Святость все более и более становилась делом Церкви и все менее и менее предметом споров.

В новых моделях святости отражалась реакция церковных властей на развитие событий, предшествующих Реформации. Как известно, обмирщение западной духовности выразилась в новой концепции Бога.

Глава 5. Девственницы и матери между небом и землей. Эппша Шульте вам Кессель

Из далекого и недоступного владыки, главенствующего на Страшном суде, Бог постепенно становился Искупителем, ставшим человеком. Что касается святых, они тоже делались все более человечными. Прежде бывшие создателями чудес, к которым приближались с уважением и трепетом, они превращались в покровителей, вызывающих доверие и любовь. Особенно это было типично для местных культов. К местным покровителям обращались за советом все слои населения. Возник обычай следовать по пути, указанному любимыми святыми, и вопрошать их, прежде чем принимать какое-либо решение. Все это таило опасность, особенно когда новый культ рождался сам, когда вмешивались прорицатели и живые святые. Реакцию церковных властей можно увидеть в изменении процедуры канонизации, установленной в X в. Прежде всего она была направлена на то, чтобы умалить значение чудес и усилить другие критерии. При решении, что есть истинная и ложная святость, лучшими критериями стали считаться добродетель и ортодоксальность, а не чудеса. Еще и потому, что эти осязаемые знаки деяний Бога были более многочисленны и особенно хорошо принимались женщинами.

Раздел первый. Труды и дни

Такая реакция нашла свое выражение в Контрреформации с ее негативным отношением к «папистскому идолопоклонству». Благодаря тому значению, которое католицизм все больше придавал исключительной добродетели и правой вере как плодам интенсивной внутренней борьбы и как знаку победы над злом, а значит, и над «дьявольской ересью» протестантизма, святой превратился в героя-воина сражающейся церкви {ecclesia militans). Отсюда термин «героическая святость», используемый для модели, предложенной Контрреформацией. Вследствие обесценивания чудес и харизмы чудотворца, в силу того, что на первый план выдвигалась высокая добродетель и правоверность, решение о подлинной святости становилось все более компетенцией теологов и канонистов на службе папского абсолютизма. Эта эволюция увенчалась тщательно разработанной процедурой канонизации, утвержденной в 1638 г.¹⁷

Последствия ее оказались различными. При решении о канонизации роль свидетелей, то есть женщин, утратила свое значение. Новые модели святости еще более, чем в прошлом, стали определяться мужчинами. Распространение этих моделей осуществлялось путем проповедей, чтения религиозной литературы, составленной духовенством, а также через иконографию, для которой требовалось одобрение церковных властей. В результате возникла пропасть между престижем элитных канонизированных святых и многочисленными святыми неканонизированными; произошло общее обесценивание женской святости. Действительно, если во второй категории женщины стали уже представлять очевидное меньшинство, то в первой их число было минимальным.

Начиная с XVI в. святостью — больше, чем когда-либо, — наделяли духовных лиц, прежде всего монахов и особенно основателей монашеских орденов. Это повлекло за собой новое уменьшение числа женщин, которые раньше были относительно многочисленны среди мирских святых. Термин «мирской» означает здесь «нецерковный». Речь, вероятно, шла о полумонахинях, о женщинах, посвятивших себя Богу. Они не принадлежали ни клиру, ни миру, и к ним нельзя применить институциональное деление на духовное и мирское, столь присущее историографии.

Это в равной мере относится и к замужним святым женщинам, большинство которых после кончины супруга вело полумонашескую жизнь. Нам неизвестно, какой процент канонизированных «мирянок» составляли замужние, ибо приблизиться к святости можно только поднявшись над земным¹⁸. Подняться — означало принять свою судьбу и свое существование и жертвенно жить. Для женщин, от которых требовалась покорность перед лицом жестокого и богохульствующего супруга, жертвование могло принимать драматические формы, описанные в многочисленных жизнеописаниях средневековых святых.

В раннее Новое время, однако, традиционная христианская мизога-мия все больше и больше вытеснялась типично филогамной городской этикой. Рассматриваемое в светских терминах, парадоксальное отношение между матримониальной этикой и набожностью, деторождением и святостью оказывалось неразрешимой проблемой. В итоге вместо живых святых дореформационной эры появились женшины-святые, которые все более явно ориентировались на загробный мир, — тенденция, соответствующая углублению разрыва между священным и обыденным.

Желание усовершенствовать свою собственную добродетель становилось первой задачей любого верующего. Фактически оно было основной характеристикой женщины и итогом воспитания, получаемого девушками. Несмотря на это, женская добродетель вызывала в целом куда больше недоверия, чем мужская. И все же существует показатель, свидетельствующий, что женщины были успешнее, мужчин в первой доб-

Глава 5. Девственницы и матери между небом и землей. Эппша Шульте ван Кессель

родетели — вере. Речь идет об их глубокой верности христианским Церквам. Когда в течение XVHI в. их просвещенные мужья покидают церкви, они не следуют за ними. Откуда же такое постоянство¹⁹?

Раздел первый. Труды и дни

Объяснения, предложенные учеными, резюмируются в следующих словах: до недавнего прошлого Церковь больше, чем государство, удовлетворяла потребностям и стремлениям женщин. Именно она предлагала общинное существование, где все было направлено к вселенскому Создателю, где вся жизнь становилась обретением совместного опыта, шла ли речь о смене времен года, о хорошем или плохом урожае, рождениях, болезнях, воспитании или же о бракосочетаниях и смертях. После Реформации такое понимание общности еще более усилилось: в протестантских церквах и реформированных католических приходах находилось место для каждого верующего.

В общинах большое значение придавалось личному самосовершенствованию. Этот духовный идеал был тогда доступен женщинам, чего не скажешь об интеллектуальных и профессиональных стандартах, действующих тогда в миру. Для большинства женщин существовала только одна сфера — не детерминированная гендером, — где они могли соперничать и даже превосходить мужчин. Поскольку разрыв между духовными запросами женщин и профессиональными амбициями мужчин рос, добродетель и набожность все более ассоциировались с церковной сферой, с миром священников, монахов и женщин.

В церкви стремление к индивидуальной добродетели постоянно помещалось в перспективу потустороннего мира. Для большинства мужчин и женщин надежда на вечное спасение была единственной светлой точкой, освещающей их повседневную борьбу за выживание. Но в силу их положения женщины оказывались чаще под угрозой несправедливости и нищеты. Кроме того, функция воспроизводства делала их уязвимыми, более подверженными ранним смертям и одновременно более способными ярко переживать таинственность связи между жизнью и смертью. Принимая во внимание число детей появившихся на свет мертвыми, больных или умерших в раннем возрасте, они поддерживали почти физический контакт с царством мертвых, которое также кишело нерожденными детьми²⁰,

И наконец, жизнь после смерти означала равенство полов, которого, по почти общему разумению и мужчин, и женщин, не существовало на земле ни в намерениях Создателя, ни в поступках человека. Правда, в некоторых радикальных сектах, протестантизм предложил определенные перспективы большего равенства между полами. Од-

нако то немногое, что было реализовано, быстро скорректировали действующие нормы²¹.

Каковы бы ни были мотивы, верность женщин церквам имела своим результатом регламентированность женских религиозных практик, куда большую, чем у мужчин. В католицизме эта практика оставалась значительно разнообразнее и ярче, чем в протестантизме, призывающем скорее к индивидуальному исповеданию веры и к личной совести. Необходимо исследовать, как женщины вели себя перед лицом таких различий. Индивидуальное моление, чтение Библии, причащение или участие в обедне, исповедь и пост, паломничество и поклонение мощам — все это совершались различно в зависимости от личности тех и других, от их социального статуса — бедные или богатые, крестьянки или горожанки, безграмотные или образованные.

Еще не исследован до конца вопрос, влиял ли этот религиозный опыт, вне социальных и экономических факторов, на выбор религии.

Раньше высказывалось предположение, что грамотные женщины чаще выбирали протестантизм. Мы знаем теперь, что это не так. Верность единственной матери Церкви страстной протестантки, какой была Маргарита Ангулемская — это самый яркий пример, — была скорее правилом, чем исключением среди образованных женщин. Более того, оставим в стороне вопрос о степени женоненавистничества и давления, свойственного той и другой религии, поскольку это ни в коей мере не поможет нам понять мир чувствований женщин раннего Нового времени. В этом плане необходимо понять, как они переживали свою веру, что они в ней искали и что находили²².

Один пример такого анализа мира чувствований обнаруживается при исследовании «матронства» в Италии раннего Нового времени, а именно социальной помощи и меценатства со стороны замужних женщин, принадлежавших элите общества, матрон, действовавших как патроны²³. В исследовании рассматриваются различные аспекты: антропологические и духовные во взаимодействии с экономическими и социальными. Оно свидетельствует о многообразии опыта, пережитого женщинами, и о неоднозначности их позиций.

Для состоятельных женщин благотворительность и меценатство были единственно допускаемым видов общественной деятельности. Одни и те же причины побуждали их к этому, как личные, так социальные и религиозные. Эта деятельность предполагала человеческие отношения гораздо более сложные, чем отношения, связывающие благотворителей с получателями, высших с низшими. Интересуясь исклю-

Глава 5. Девственницы и матери ме>-у;у небсм и землей. Эппша Шу/ые ван Кессель

чительно социальным и экономическим аспектом таких отношений, ученые игнорировали важность взаимозависимости и любви, которые были характерны для них. Так, благотворительность устанавливала связь между богатым и бедным, сильным и слабым, здоровым и больным, связь, отмеченную знаком любви к ближнему в ее абсолютном выражении. Благодаря симбиозу рыцарского идеала и подражания Христу, куртуазной любви и нищенства, симбиозу, образцово реализованному новыми апостолами, такими как Франциск Ассизский, каждый христианин знал, что Иисус из Назарета воплощался сначала среди неимущих. Испытывать жалость к бедным и приходить им на помощь означало любить и служить Христу. Тем самым милосердие (pietas) не только к своим родным и друзьям, но, особенно, к самому Христу, который в облике страждущего встречался на пути каждого верующего, становилось милосердной любовью (pieta).

Раздел первый. Труды и дни

Там, где служение и любовь к Богу и ближнему смешивались, страдание проявляло свою искупительную силу. Щедрость в свою очередь находила отзвук в молитве бедняков, молящихся за спасение дающего. Попасть в царство небесное для богатых и могущественных было не менее трудно, чем пройти через угольное ушко. Акт дарения и принятие дара подтверждали не только земную социальную иерархию, но еще и их преходящий характер в свете вечного спасения. Взаимодействие между дающими и одариваемыми имело, таким образом, два аспекта: оно превращалось в двуединое соглашение, предполагающее, с одной стороны, непосредственный, ощутимый результат на земле и, с другой, неощутимый итог, относящийся к миру спасения, который в конечном счете имел неизмеримо большую цену. Такое соглашение предлагало обоим участникам как материальные, так и духовные преимущества.

Женщины играли здесь заметную роль. Получательницы благотворительной помощи были объектом определенного покровительства, особенно когда речь шла о защите их целомудрия и материнства. В Италии, как, впрочем, и во всей Европе, результатом такого отношения стало увеличение денежных фондов, призванное способствовать бракам молодых девушек и через это — благосостоянию общества²⁴. Для таких девушек, как и для их благодетельниц, выбор был невелик: они выходили замуж или же уходили в монастырь. Те, у кого не было супруга ни на земле, ни на небе, упускали свою судьбу и, следовательно, любой шанс претендовать на некий социальный статус. Только небольшому числу куртизанок и полумонахинь удавалось вести одинокое существование, реализуя себя в мире, где не действовали принятые нормы; они становились часто объектами почитания или презрения. Вот почему благотворительность исходила почти исключительно от замужних благодетельниц, часто вдов и очень редко от одиноких женщин.

Среди элиты большинство жен, служащих интересам семьи и несущих тяжелый груз материнства, имело, следовательно, серьезные мотивы, чтобы освободиться от своих семейных обязанностей и заняться благотворительной деятельностью. Благодаря ей они входили во все более тесный контакт со священнослужителями. Ибо, по мере продвижения католической Реформации, благотворительные круги все более оказывались под контролем клира. В основе реформаторской политики лежали унификация и усовершенствование не только пасторского труда, но также и благотворительных дел. Подчиненное положение женщин в семье делало тем более привлекательным их сотрудничество с Церковью. В то же самое время растущий авторитет духовенства ослаблял авторитет главы семейства и косвенно придавал некоторую автономию матроне, матери.

Такие женщины выполняли важную функцию в реформаторской политике клира, который был заинтересован в том, чтобы подорвать всесильную систему родства. «Огромным препятствием для тридент-ского единообразия являлось не индивидуальное отпадение от веры, не протестантское сопротивление, но внутренние консолидирующие механизмы общества, в котором родственные связи были одними из самых важных»²⁵.

Женщины в этой системе родства играли роль второго плана. Они защищали в большей степени интересы своих мужей, чем тех семей, из которых они вышли, отсюда двойственный характер их восприятия семейных отношений. Поэтому, вероятно, и действовали они часто анонимно. Еще больше, чем их мужья, они стремились компенсировать тяжесть семейных обязанностей упражнениями в набожности и презрением к мирскому. В этом нет ничего удивительного, ибо pieta открывала им, даже на земле, больше пространства, чем pietas²⁶.

Совсем иначе складывалась ситуация для женщин среднего класса, которые в меньшей степени были затронуты молчаливым соглашением между богатыми и бедными. Они были погружены в мирские дела и жили в надежде на земное вознаграждение своих трудов. Именно поэтому они гораздо реже становились монахинями и полумонахинями.

Монастыри — основа вселенского христианства. Если в лоне католической Церкви их число возрастало, то страны, принявшие Реформацию, полностью отказались от них. Трудно сказать, был ли европейским явлением происшедший в конце Средних веков заметный рост числа

Глава 5. Девственницы п матери между небом п землей. Элпша Шульте ван Кессель

женщин, посвятивших себя Богу. Неизвестно также, происходило ли где-либо еще запустение монастырей, начавшееся уже до начала Реформации в различных странах — в Англии, в северных провинциях Нидерландов, на севере Италии²⁷. Существующие исследования не позволяют сделать обобщающих выводов. Для этого необходимо составить список всех женских монастырей. Такая работа уже делается медиевистами, и надо надеяться, что ученые не остановятся на этом²⁸.

Раздеп первый. Труды п дни

Самым животрепещущим вопросом остается вопрос о связи между уходом в монастырь и матримониальной (брачной) политикой. В раннее Новое время, с начала до конца отмеченное военным насилием, не только локального, но и общеевропейского масштаба, спрос на женщин на матримониальном рынке сокращается параллельно с покупательной способностью мужчин. Экономические кризисы превращали брак в рискованное предприятие для обеспеченных классов, ведь не было никаких гарантий, что существенные денежные вклады в форме приданого когда-либо окупятся. Многие женщины не выходили замуж. Поздний брак мужчин увеличивал число вдов, из которых во второй брак вступали только самые состоятельные. Рост числа одиноких женщин мог быть ограничен лишь частично политикой содействия браку протестантских властей.

В католических странах женские монастыри продолжали функционировать как институт «социального страхования», особенно для городской элиты. «Брак с Христом» требовал гораздо меньшего приданого, чем мирской брак, и отец «невесты» также приобретал право участия в управлении монастырем. А если он был достаточно влиятелен, чтобы обеспечить своей дочери руководящий пост, он мог к тому же рассчитывать на определенный доход.

Большинство женских общин оказывалось в безопасности внутри городских стен или в непосредственной близости от них. Городские власти освобождали общины от налогов и предоставляли другие льготы. В свою очередь, девушки молились ежедневно за спасение своих родных и города.

Если церковным властям, в частности епископу, не удавалось утвердить свой авторитет, могущественные фамилии спешили включиться в духовные дела, которые нередко были тесно связаны с делами материальными.

Действительно, местная элита была заинтересована не только в «социальном страховании», но и стремилась извлечь духовную выгоду — вечное спасение: тот, кому приходилось отдавать всю свою энергию мирским делам, знал, что его поддерживает ежедневная молитва, возносимая во имя спасения его души.

Следовательно, возникал живой контакт между монахинями и городским населением, так же как и четкое разделение между различными социальными слоями внутри монастырей. Состоятельные монахини, особенно если они сохраняли тесные отношения со своими родными, располагали комфортабельными кельями, которые они затем завещали члену своей семьи. Жившие там в соответствии со своим рангом, часто в компании с младшей сестрой или племянницей-воспитанницей, такие вдовы могли дочерей поселить рядом. Пищу они принимали отдельно, у них был собственный курятник и свой огород, и они подавляли роскошью своей жизни себе подобных. Однако существовали многочисленные монастыри, особенно в сельской местности, где царила страшная нищета. Опасностью, подстерегающей монахинь, была не столько утрата их девственности, сколько бедность. Кроме того, женские общины часто оказывались жертвами постоянной борьбы, с одной стороны, между местными властями и Римской курией и, с другой, между белым и черным духовенством, что имело катастрофические последствия для их материального и духовного благополучия²⁹ .

Применение декретов Тридентского собора принесло с собой глубокие изменения. Монастыри стали все активнее действовать в пользу папства, в ущерб общинам своих городов и семейной политике. В духовном плане тридентские реформы институциировали и профессионализировали совершенствование добродетели. Монастыри превратились в подлинные «институты совершенствования», стремясь все больше отличаться от мирских учреждений и обретая монополию на канонизацию святости.

Для этого были разработаны соответствующие меры, направленные прежде всего на утверждение коммунальных основ монастырской жизни. Необходимо было уничтожить семейные группы внутри общины и сократить их влияние. Нужно было также бороться против слишком вольнодумных или еретических тенденций в среде женского монашества, ведь они оказывали губительное воздействие на внешний мир. Потому-то так резко осуждались чрезмерно обмирщенные монастыри, потому и наша традиционная историография полна описаний «дебошей» и «распущенности». Но на самом деле опасались скорее обратного, а именно фанатичной ревности, поскольку у верующих, независимо от их социальной принадлежности, существовал обычай посещать женщин, предназначивших себя Богу, чтобы найти у них исцеление от

Глава 5. Девственницы и матери между небом и землей. Эппша Шульте ван Кессель

болезней, утешение или совет; и Церковь чувствовала необходимость бороться против этих очагов местного культа. В то время, когда многие монахини в городах и особенно в деревнях жили милостыней, подобные бродячие нищенки сильно раздражали светские власти, пытавшиеся все время освободиться от этих нежелательных элементов. Таким образом, многочисленные тридентские постановления, особенно те, которые касались изоляции преданных Богу женщин-монашек, преследовали те же цели, что и реформы, предпринимавшиеся светскими властями³⁰.

Раздел первый. Труды и дин

Изоляция вызвала большое сопротивление как со стороны монахинь и их семей, так и со стороны части духовенства. Все они утверждали, что девушки уходили в монастырь скорее по инициативе своих родителей и редко в силу набожности. Даже в епископии Милана, где Карло Борромео самым энергичным способом проводил политику реформ, существующие монастыри сохраняли определенное число прежних ритуалов. Классическими примерами тридентской модели служили недавно основанные монастыри, которые могли внедрить весь комплекс новых правил и приспособить к ним окружающую среду и характер строений. Место расположения уже не выбиралось, мало кто исходил из его священного и магического характера. Думали о другом — об удаленности от городской толпы и мужских монастырей, а также о размерах пространства, необходимого для затворниц. Высокие стены, тяжелые двери, замки и многочисленные рещетки, регламентированные до самых мельчайших деталей, не оставляли для Христовых невест никакого сомнения об окончательном расставании с миром.

Для монахинь, особенно для тех, что происходили из знатных семей, такие меры означали радикальное изменение их связей с обществом. Прежде у каждой из них был свой собственный круг контактов и взаимоотношений, в котором они играли определенную роль; теперь же возникла новая иерархия, существующая внутри монастыря, с его строгим разграничением между теми, кто имел доступ к хорам, с мирскими сестрами, с послушницами (conversae). Последние занимались хозяйством и не участвовали в хоровой молитве. Многие были безграмотными крестьянками, бедными, но тем не менее вносящими приданое, конечно же, чрезвычайно скудное. Реформированные монастыри утратили, таким образом, свой семейный характер, особенно в кельях состоятельных насельниц. Монахини спали отныне одни или со многими другими, но никогда вдвоем. Исчезла также возможность поддерживать близкие сердечные связи, и конечно, это было значительной потерей. Вот как вздыхала по этому поводу монахиня из Болоньи: «Что касается меня, я хотела бы, чтобы осталась прежняя система, то есть

чтобы каждая из нас могла бы иметь рядом с собой племянницу или какую-нибудь другую девушку, которая любит нас»³¹.

Для каждой монахини самой тесной оказывалась связь с назначенным ей исповедником и особенно с духовным наставником, которого она выбирала сама. Власти осознавали опасность такой ситуации. В отличие от мужских монастырей женские не могли обойтись без вмешательства другого пола, в первую очередь монахов того же ордена. Их участие имело дисциплинарный и организационный характер, но оно касалось прежде всего функционирования священнической службы — богослужения и причастия, духовного наставничества всего коллектива или отдельной монахини.

Внимание, уделяемое внутреннему миру человека, отвечало изменению модели поведения, которая с конца Средних веков стала характерной для христианского гуманизма. Она нашла свое самое полное воплощение в реформаторском движении Нового Благочестия (Devo-tio moderna), возникшем на севере Нидерландов и оказавшем глубокое влияние на духовный климат всего Запада. Об этом свидетельствует необычайный успех сочинения Фомы Кемпийского Подражание Христу [Imitatio Chnsti) (ms 1427), чрезвычайно популярного в XVI в., которое можно было встретить и в библиотеках женских монастырей³².

Духовная интериоризация шла вместе с поиском личного самосовершенствования через непосредственное приобщение к Богу как самой высшей степени человеческого совершенства, предполагающего союз ума, чувств и воображения, который достигается путем неустанных духовных упражнений. Этот поиск должен был осуществляться через прогрессирующее опрощение, но он легко принимал обратное направление. Поэтому возникла необходимость в компетентном духовном наставничестве, которое в раннее Новое время приобрело явно профессиональный характер. В дополнение к существующим учебникам появилась специальная литература, которая не оставляла без внимания ни один особый случай.

Исповедь и духовное наставничество требовали чрезвычайной осторожности, когда речь шла о женщинах. Изменилась сама форма исповедальной комнаты. Ввиду специфической опасности, могущей возникнуть при исповеди, поставили решетку, препятствующую любому обмену взглядами между кающейся и ее исповедником³³.

Быть духовником женщины таило в себе множество рисков, куда больше, чем в те времена, когда кающаяся предназначала себя Богу, а значит, могла легче оказаться во власти иллюзий, преувеличенной совестливости и других неуправляемых страстей. Таковыми считались притворная святость, черная магия, ложная мистика, чрезмерный аскетизм или случаи одержимости³⁴.

Г пава 5. Девственницы и матери между небом п землей. Эппша Шульте ван Кес сель

Несмотря на это, на Христовых невест смотрели как на удостоившихся благодати, ибо они избрали лучшую долю. Как было сказано, они редко делали это по собственной воле. Вот почему тридентские декреты формально предписывали свободу выбора; они также повысили минимальный возраст для произнесения обета до шестнадцати лет. Однако даже такой человек, как Галилео Галилей, не видел для своих двух дочерей иной возможности выжить, нежели отправить их весьма рано в бедную обитель³⁵. Некоторые из предписаний имели целью избавить монастыри от чрезмерной нищеты, но часто изолированность только усугубляла ее. В бедных обителях неприятие монахинями три-дентской монастырской реформы объясняется опасением лишиться главной статьи доходов — милостыни.

Раздеп первый. Труды и дни

Со временем следы этого сопротивления стерлись до такой степени, что поистине невозможно проанализировать его реальный масштаб. Нам известно только, что в различных местах монахини убегали из монастырей. Другие восставали и бросали стулья в голову инспектора, назначенного для проверки исполнения декретов, производя такой беспорядок, что приходилось вмешиваться полиции. В Риме были случаи самоубийства.

Многие предпочитали нелегальное существование полумонахинь, кто-то объединялся в небольшие группы, как терцианы, имея связь с каким-либо орденом, чаще всего с францисканцами³⁶. Позже многие из них завязали особые контакты с иезуитами, так что в XVTI в. полумонахинь стали называть «иезуитками» (jesuitesses). Этот термин имел уничижительный подтекст, обозначая состоятельных женщин, оказывавших значительную финансовую поддержку иезуитам, которое за это проявляли к ним благосклонность³⁷ .

Действительно ли монастыри в раннее Новое время были таким адом, каким его описывали современники? Вероятно, и да и нет. Моделирование такого образа проделало свой собственный путь. Известно, что Анджела Таработти {ум. 1652 г.), венецианская монахиня, знаменитая бенедиктинка, одаренная талантом, увековечила этот блаженный ад в двух сатирах, озаглавленных Монашеский рай {.Paradise Monacale; ms. 1643) и Монашеский ad {Inferno Monacale). Тем самым она намеревалась завершить свою пародию на Божественную комедию Данте Чистилищем несчастных жен [Purgatono delle mal mantate).

Чистилище в ее изображении состояло из жертв супружеского насилия, для которых комната для посещений монастыря был единственным местом, где они могли бы высказаться. Не случайно, что из трех ее сатир до сих пор не обнаружена та, где рассказывается о матримониальном чистилище³⁸. Как бы то ни было, даже в проекте создания сообщества полумонахинь, опубликованном в конце XVII в. одной английской протестанткой, судьба замужних женщин описана как почти невыносимая. Это сообщество, которое не требовало принесения обета, тем не менее названо «монастырем» («Monastery») или «монашеским уединением» («Religious Retirement»). Оно задумывалось как респектабельный дом для одиноких женщин, но также как и убежище для замужних³⁹.

Мне кажется, что это общение между супружеским миром и миром монашеским многие женщины ощущали как необходимую потребность. Накануне Тридентского собора сокровенную связь между женщинами, посвятившими себя Богу, и замужними женами по-новому осветила Анджела Меричи (ум. 1540). Она была носительницей безусловной, безграничной любви к ближнему, шедшей против духа своего времени. Ее последовательницы жили только в миру. Они оставались в семьях, помогали воспитывать детей. Сама Анджела совершила паломничество в Святую землю. Безграмотная, она отличалась беспримерным мужеством, ибо верила, что прежде всего должна повиноваться Богу. Ее полумонашеское существование было существованием францисканской терцианки; в последние годы своей жизни она организовала общество святой Урсулы без принесения обета, без усгава, без предписанного монашеского одеяния. Ее канонизировали только в XIX в., когда память о ее подлинной святости перестала вызывать опасения, и ее заменил образ мудрой основательницы ордена, кем она никогда не была⁴⁰.

Женские конгрегации XIX в. рассматриваются в основном как наследницы открытых сообществ, хотя это утверждение нуждается в пересмотре. Их основательницы в раннее Новое время, среди которых значительное число вдов, а иногда и многодетных матерей, как, например, Лудовика Торелли, Жанна де Летоннак, Жанна де Шан-таль, Луиза де Марийяк, несли в себе черты женской духовности, имеющей богатое прошлое, но практически не имеющей будущего⁴¹.

У Екатерины Фиески, женщины из знатного рода, первое видение было десять лет спустя после свадьбы: она увидела распятого Христа, кровь которого заливала ее дворец. Ее безумная любовь зародилась у ног Господа, который привлек ее к своей пылающей груди, затем еще

Глава 5. Девственницы и матери между небом и землей. Эптиа Шульте ван Кессепь

выше «и там подарил ей поцелуи... и тогда она полностью потеряла себя...»⁴² Она стала ухаживать за больными и закалялась, высасывая гной, зализывая паршу и поглощая вшей.

Раздел первый. Труды и дни

Больше известная как святая Екатерина Генуэзская (ум. 1510 г.), эта женщина стала одним из главных вдохновляющих источников мистицизма в Великий век Франции. Ее позиция кажется несовместимой с развитием процесса цивилизации в буржуазной культуре с идеалами умеренности, самообладания, сдерживания всех инстинктов, за которыми таилось стремление сохранить общественный порядок. Это обусловливало значительное слияние всех этих составляющих в образе жизни. Моралисты и врачи следовали почти одним и тем же принципам. Они проповедовали, что чрезмерность вредна для здоровья души и тела. Например, считалось дурным разбрасывать свое семя где попало, как и воздерживаться от всяких сексуальных контактов. По последнему пункту моралисты-католики придерживались единого мнения с той оговоркой, что полное воздержание оставалось уделом высшего духовенства. Несмотря на это, многие разделяли страх, что полное воздержание женщин — еще считалось, что в момент соития они также теряли свое семя, — может породить опасные формы упрямства, мятежности и высокомерия⁴³. Это был многовековой страх. Он соответствовал представлениям о девственности как источнике сверхчеловеческой власти и свободы.

Женщины, подобные Екатерине Генуэзской, служили живым доказательством обоснованности такого страха. В атмосфере всеобщего разочарования, вызванного Реформацией, возникло стойкое неприятие любого публичного высказывания, устного или письменного, о «божественной мудрости» носительниц особого обаяния и вдохновения. К этому моменту Екатерина Генуэзская уже двадцать лет, как покоилась в могиле, но ее духовный подвиг, письменно зафиксированный ее учениками, преодолел все преграды. Она будет еще два века оказывать решающее влияние на развитие духовной культуры Запада. Нужно полагать, что это женское духовное наследие удовлетворяло, несмотря ни на что, особым духовным устремлениям, и не одних только женщин, но и мужчин, отправляющих власть. Совершенно очевидно, что его привлекательность преодолевала сопротивление, которое оно провоцировало. Это касается всего вклада женского мистицизма. Ни в какой другой области духовной культуры Запада женщины не сыграли такой бесспорной роли, как в области мистицизма, ни в какой другой отрасли науки, как в сфере «божественной науки». Напрашивается вопрос, был ли это специфический вклад, некий «иной» мистицизм, отличный от мужского. На этот распространенный, но далеко не простой вопрос можно дать пока несколько предварительных ответов.

В мои намерения не входит гендерная характеристика мистических текстов. Я ограничусь констатацией того, что мистические сочинения, написанные женщинами, можно воспринимать на равных с написанными мужчинами, маскулинными. В большинстве своем фемининные тексты были анонимными в силу принятых условностей или желания избежать предосудительного отношения со стороны читателей. Так было с Маргаритой Евангеликой [Margarita Evangelica. Koln, 1545), латинским изданием Евангельской жемчужины [Die Evangelische Peerle. Utrecht, 1535) Рейнальды ван Эймерен, жившей в монастыре в Арнеме на севере Нидерландов. Это мистическое произведение оказалось одним из важных вдохновляющих источников французской мистики наряду с наследием Екатерины Генуэзской⁴⁴.

Французское издание Евангелической жемчужины [La Perle evange-lique. Pans, 1602) было благосклонно встречено Пьером Берулем, крупным церковным авторитетом, будущим основателем ордена ораториан-цев во Франции. Жемчужина циркулировала в салоне женщины-мистика Барб Аврийо (она же госпожа Акари; ум. 1618 г.), матери шестерых детей и одной из духовных наставниц Франсуа де Саля. Сама Барб Аврийо следовала по пути, проложенному Терезой из Авилы (ум. 1582 г.), стоявшей у истоков мистического движения раннего Нового времени. Она основала первый во Франции монастырь босых кармелиток, куда она уединилась позже, после смерти своего мужа. До того ее парижский салон некоторое время играл роль духовного центра Европы, проповедующего идеи трех женщин — одной из Женевы, другой из Арнема, третьей из Авилы. В силу своей популярности эти идеи перешли национальные границы и были записаны, напечатаны и переведены⁴⁵.

Мистики, мужчины и женщины, отличаются непреодолимым желанием как можно более тесного контакта с миром божественного, а не с окружающим их обществом. В христианском мистицизме под этим подразумевается непосредственный опыт любви с личным Богом. Бог — Другой, но одновременно он — Отражение и Подобие, переживаемый в конечном итоге как самое сокровенное «я». При всех неизбежных индивидуальных различиях христианский мистицизм конца Средних веков и начала раннего Нового времени обнаруживает две тенденции, часто соединенные вместе. С одной стороны, это онтологический и платонический мистицизм, с другой — христоцентрический, брачный, или, если хотите, элитарный мистицизм образованных людей и народный мистицизм безграмотных. В момент экстаза, когда ин-териоризация до самого сокровенного «я» и слияние с Возлюбленным

Глава 5. Девственницы и матерп между небом и землей. Зппша Шульте ван Несс ель

составляют одно целое, мистики переживают абсолютное единение и полноту чувств. На образном языке брачного мистицизма, в этот высший момент совершается венчание небесных, а не земных супругов. Их любовный и эротический союз поднимается над миром принуждения, где царствует власть социальных и церковных законов⁴⁶.

Раздел первый. Труды и днп

Как же эту любовную связь переживали женщины? Секуляризация монашеской жизни, в которой они играли такую заметную роль, важность матримониального универсума должны были способствовать тому, что женщины без труда усматривали в божественном Женихе своих супругов, тем более что такова была традиция. Действительно, прототип женщины, посвятившей себя Богу, — девственница времен раннего христианства. Она уже именовалась не только как служанка (ancilla), но также как Христова невеста. Термин Sponsa Chnsti означал целиком всю Церковь, но также и любую девственницу, посвятившую себя Богу. Уже в первые века христианства они считались невестами Сына Человеческого, и в то время Церковь рассматривала принятие обета девственности как венчание. На заре раннего Нового времени брачный смысл образа первых женщин, посвятивших себя Богу, больше, чем когда бы то ни было, соответствовал культурным моделям Запада.

Правда, в социальном плане женщинам было труднее, чем мужчинам, в силу их подчиненного положения, ускользнуть от этих моделей. Зато в своем внутреннем существовании они легче освобождались от них, поскольку не имели такой, как мужчины, интеллектуальной подготовки. В самом сердце этого внутреннего универсума женщины-мистики пользовались неслыханной свободой. Здесь они отрешались не только от мира с его принудительными гражданскими и церковными установлениями, но также от всего, что могло помешать их бегству. В Боге все было возможно, даже верх безумия, так что женщины в самых интимных уголках своей души становились Богом, а Спаситель — Матерью. «Таким образом, Иисус Христос... — сама наша Мать. Мы черпаем наше бытие от него, именно там, где берет начало источник Материнства; со всей этой сладчайшей любовью, которая бесконечно рождается из него. Столь же истинно, что Бог — наш Отец, столь же истинно, что Он — наша Мать»⁴⁷. Эти слова одной затворницы позднего Средневековья отвечали желанию многих и соответствовали нетленным образам, жившим в глубинах коллективной памяти. Поэтому тридентским реформаторам потребовалось много усилий, чтобы попытаться справиться с этим бисексуальным опытом, отныне считавшимся неприемлемым, и объяснить верующим, что Божий Сын, воплощенный в человека, взял все от тела мужчины (d’huomo maschio) и ничего от тела женщины⁴⁸.

Мистики придавали большое значение воображению и способности чувственного восприятия. Этот взгляд тоже входил в противоречие с развитием «цивилизирующего» процесса буржуазной культуры. Он был скорее близок к вольнодумной первопсихологии ученых шаманов Возрождения и флорентийских неоплатоников⁴⁹. В поисках мистической любви физические явления, эротические желания и фантазии представляли собой этапы пути, ведущего к постижению самых интимных глубин души, пути умерщвления плоти, пути, усеянного ловушками. Женщины, казалось, переживали эту болезненную аскезу и эту столь завидную связь с Божественным Возлюбленным непосредственным, сугубо личным и эмоциональным образом. Здесь снова их практически не сдерживали культурные модели, так что их безусловное, полное экстаза, погружение вызывало часто зависть и неодобрение мистиков-мужчин.

Вероятно, женщины ощущали свой мистический опыт как физически, так и духовно, а следовательно, более полно и абсолютно, чем мужчины. Они могли физически переживать единение с Богом гораздо чаще и непосредственнее, ибо были крепко связаны с тем, что имело отношение к телу, рождению и смерти, к кормлению, к заботе о других и утешению, молоку, крови и слезам. Поэтому их христо цен-тричное сострадание в полной мере обращалось к телу Искупителя. Именно у женщин родился культ Pieta: Mater Dolorosa, держащая на своих коленях тело Христа, умершего, но еще не воскресшего, с нежностью предъявляя его миру, словно новорожденного, — символ возрождения всего человечества. И именно среди них развился культ причастия, ритуального акта принесения в жертву тела Христова. Многие переживали сущностное превращение (хлеба в Плоть, воды и вина в Кровь) столь интенсивно, что в момент принятия просфоры в них совершалось сокровенное lmitatio Chnsti (уподобление Христу). Вкушая Божественное тело, женщины становились Христом. В этом совершенном союзе его страдание каждый раз становилось их страданием⁵⁰.

Оппозиция

Такой интенсивный способ существования, такая религиозность, переживаемая духовно и телесно, неизбежно модифицировались по мере того, как светский мир усовершенствовался разумно, а духовный попал под влияние Церкви. Разрыв между «священным» и »мирским» углубился. Мистические проявления в общественной жизни сталкивались со все большей нетерпимостью. Такое отношение ослабило движение женщин-мистиков, ибо в свои самые активные и самые плодотворные периоды они вели — и нередко — существование полумона-

Глава 5. Девственницы и матерп между небом и землей. Элиша Шульте ван Кессель

хинь, которое позволяло соединять любовь к ближнему и страстное отождествление себя со своим Божественным Возлюбленным. Необходимо было изолировать их и строго контролировать с помощью исповедников и духовных наставников. Бывало (а это часто случалось и в прошлом), что наставник становился мало-помалу равным или другом или даже учеником, что создавало деликатные проблемы⁵¹.

Раздел первый. Труды и дни

Так произошло в конце XVI в. с Изабеллой Беринзага (ум. 1634 г.), итальянкой, которая, как и Екатерина Генуэзская, оказала решающее влияние на французский мистицизм. Безграмотная, она отказалась не только от замужества, но и от монастыря. Она решила жить как полумонахиня в своем родном городе Милане в тесном контакте с иезуитами. Проявляя чрезвычайную набожность, он четко излагала идею католической реформы. В сотрудничестве с иезуитом Акилле Гальярди, которому было поручено руководить ее духовной жизнью, но который в конце концов оказался под сильным воздействием ее проницательного ума, она разработала для Общества Иисуса весьма благосклонно принятую программу реформ. Другим плодом их диалога стало небольшое пособие по вопросам духовной жизни, озаглавленное Краткое руководство по христианскому совершенствованию (Breve Compendio di perfezione cristiana), жемчужина простоты, ясности и краткости⁵².

Эту пару осудили и принудили к молчанию. Акилле Гальярди отрекся, а Изабелла Беринзага обрекла себя на вечное уединение. Но их пособие успело появиться в Париже (1597 г.) в переводе Пьера Беру-ля. Таким образом, плод духовной дружбы получил широкую аудиторию, несмотря на существование его яростных противников⁵³. И снова кружок мадам Акари сыграл здесь важную роль. Такие кружки уче-ников-мужчин, собиравшихся вокруг харизматической женщины, редкие в клерикальной среде, были частым явлением в салонах замужних дам.

Дук, разум и Дева-Мать

Учение Изабеллы Беринзага и Акилле Гальярди, проповедующее путь к совершенствованию, было небезопасно. Он внушало презрение к свету, побуждало к полной пассивности, к чистой покорности, подобной «покорности мучеников... покорности ягнят»⁵⁴. Ключевое слово «пассивное спокойствие» (quiete passiva) исключало любое действие в духе неискоренимой традиции одного из самых опасных текстов — Зеркала простых душ (Miroir des ernes simplest ок. 1300 г.) полумонахини Маргариты Порет (ум. 1310 г.), «библии» движения Свободного Духа, которую три века тому назад предали сожжению на костре вместе с ее автором⁵⁵. Краткое руководство было тем более опасно, что в отличие от Зеркала оно намечало путь к совершенствованию и всеобщему опыту божественного на языке, понятном для всех. Реалистически мыслящие люди прекрасно знали, что эта дорога могла привести к анархии и свободомыслию, к неприятию любого церковного посредничества и даже к отказу от любой практики добродетели, в том числе покорности.

К разумной набожности

Реальной угрозой, о которой здесь шла речь, было происходившее в течение веков обмирщение религиозного опыта. Так, пренебрежение к миру (contemptus mundi), присущее ораторианской монашеской практике в Средние века как аскезы лишь некоторых, рисковало переродиться в презрение к миру для многих. Такая опасность возникала постоянно и постоянно тревожила умы всех церковных и светских властей. Лица, посвятившие себя Богу, надменные и не поддающиеся никакому влиянию, бросали вызов духовенству и бюрократии, угрожали общественному порядку. Таким образом, секуляризация презрения к миру должна была по крайней мере сопровождаться секуляризацией pietas, то есть добродетелью в семейном и религиозном смысле этого слова либо же набожностью верующего гражданина⁵⁶.

Эта двойная секуляризация в виде разумной комбинации строгости принципов и прагматизма, к которой стремились горожане и сельские жители, эмансипированные в силу своего продвижения по социальной лестнице, в конце концов смоделировала моральный климат Европы раннего Нового времени. Это было особенно верно для Северной Европы, а именно для Нидерландов; немалую роль здесь сыграло также движение «Нового Благочестия» с его длительным воздействием как на протестантские, так и на католические общины. Поэтому практика веры несла на себе яркую печать неприятия любой крайности и страстную потребность соединить интериоризацию и мир чувств с конкретной реальной жизнью. Впрочем, в самых ранних религиозных общинах, затронутых движением «Нового Благочесгия», а именно в общинах «Сестер Общей жизни», духовные браки заключались только в час смерти, в момент перехода в вечную жизнь⁵⁷.

В такой атмосфере любое проявление крайней религиозности вызывало настороженность. Может быть, поэтому женщины-мистики и святые, хотя и весьма многочисленные в южных провинциях Нидерландов, не имели такого общественного влияния, как их средиземноморские сестры, не говоря уже о возможности проявить свой пророческий дар. Причина того не в более низком уровне совершенства или «реализованной святости», а в отношении к ним, в характере восприятия их

Глава 5. Девственницы п матери между небом и землей. Эппша Шульте ван Кессель

святости. Их отличие от итальянских женщин-мистиков и женщин «святой жизни» (sante vive), о которых говорилось выше, заключалось не в личности самих этих женщин, а в реакции на них их окружения и особенно в том узком периферийном пространстве, которое общество предоставляло им для их деятельности⁵⁸.

Раздел первый. Труды и дни

После Реформации любое проявление духовности встречалось с возрастающим опасением как католиками, так и протестантами. Любое женское вторжение в религиозные дела вызывало подозрение. В северных провинциях Нидерландов недостаток в священниках привел к критическому состоянию, что дало возможность полумонахиням временно осуществлять пасторскую деятельность. В официальных документах они значились под термином «девственницы» или «духовные девы», а в просторечии их называли оскорбительно «Ыорреп», что, вероятно, означает «кастрированные женщины». В католических кругах смягчали кличку с помощью уменьшительного суффикса («klopjes»). В отличие от бегинок, из которых мало кто пережил Реформацию, число Ыорреп возросло до такой степени, что уже превышало число священников. Эти женщины имели все черты полумонахинь остальной Европы, Они жили как мирянки: по одной или группами, или даже с родными. Они были связаны, как терцианки, с нищенствующими орденами, такими как францисканцы, но также с иезуитами и мирскими орденами, что создавало многочисленные трудности у духовенства.

Их деятельность менялась в зависимости от обстоятельств. Они поддерживали неофициальные церкви, предлагали убежище и помощь подпольным священникам, помогали бедным и больным и преподавали катехизис. Очень быстро они подверглись осуждению за то, что слишком широко пользовались языком: иными словами, они совершали грех, выступая с публичными проповедями и принимая на себя роль миссионерок. Они столь успешно действовали в роли пасторш, что в середине XVI в. кальвинистские власти выдвинули против них серьезные обвинения, почти не отличавшиеся от сплетен, циркулирующих в католических кругах. Говорили, что Ыорреп авторитарны и наглы, что они нарушают приличия своим откровенно независимым поведением и тем, что ходят без сопровождения; их подозревали в греховных связях со священниками, которые лишали их не только чести, но и состояния.

В целом отношение к деятельности этих kloppen, казалось, было противоречивым. Действительно, в ней не видели смысла или, по крайней мере, ничего о ней не знали, ибо совершенно не интересовались конкретными делами, их личной жизнью и мнениями. Это особенно

видно по реакции Рима на тревожные сообщения по поводу нетерпимой ситуации на периферии католического мира. Прелаты папской курии ограничились тем, что дали инструкции относительно общения между священниками и служанками и предупредили о необходимости избегать скандалов, чтобы не подвергаться оскорблениям со стороны протестантов. Зато на местах большинство священников с гордостью сравнивало своих сотрудниц с первыми христианскими девственницами. Они называли их героинями христианства эпохи гонений. Соперничество между монахами и мирянами часто приводило к взаимным обвинениям: общение с девственницами квалифицировалось как разврат и жадность. Это как раз свидетельствует о том, что духовенство ценило поддержку, которую эти женщины оказывали ему.

У протестантов необычная активность деятельности этих полу монахинь вызывала такой страх, что можно подумать, исходя из некоторых документов, что голландские города были прямо захвачены ими, чтобы обращать в «папистскую ересь» любого, кто попадал под их влияние. С другой стороны, их тяга к знанию делала их скорее объектом насмешек, чем страха; их сравнивали с прециозницами и учеными дамами. Однако для католиков это любопытство давало повод к серьезному обвинению. Чрезмерная набожность девственниц считалась грехом. Хуже того, они часто культивировали еретические идеи и ложную мистику. Необходимо было обуздать их страсть к чтению, ограничивая его назидательными сочинениями, рекомендованными их духовными наставниками.

В одном пункте осуждение девственниц за их рвение было единодушным: большинство католиков и протестантов сходилось на том, что в делах веры и пасторства позволять сотрудничество набожных мужчин и женщин означало играть с огнем. Пример путешествующего Иеронима и его спутницы матроны Павлы слишком часто вовлекал женщин в большие неприятности; так, они могли пожертвовать лжепророкам все свое состояние, духовное и материальное⁵⁹.

О том, сколь серьезным было осуждение такого сотрудничества со стороны глав традиционных церквей, можно судить по их реакции на деятельность заблудших спиритуалистов — и мужчин, и женщин. Речь идет о людях необыкновенной набожности, которых было особенно много среди католических квиетистов и протестантских пиетистов. Так, в протестантском мире вспыхнули жаркие споры, когда Анна Мария ван Шурман (ум. 1678 г.), известная женщина-ученая, в поисках единсгвенной Истины присоединилась к монашеской секте («семье»)

Глава 5. Девственницы и матери между небом и землей. Эппша Шульте ван Кессель

Жана Лабади, бывшего иезуита. Они встретились, и очень скоро их стали сравнивать с Иеронимом и Павлой. Отметим, что Анну Марию ван Шурман упрекали, как и Павлу, за то, что она оставила обычный орден. Ее трактат, в котором она защищала право женщин на образование, принес ей международную известность, Но в своем сочинении Эвклерия (Euclena; 1673 г.) она уже ставила любовь к ближнему, презрение к мирскому и служение Богу выше занятий наукой. В том же труде звучало требование возврата к общинной жизни, основанной на модели любви, исповедуемой ранними христианами. Несмотря ни на что, она не оставила своих ученых занятий, И тем не менее, ее жизненный выбор рассматривался скорее как измена науке, вызванная неразумной страстью⁶⁰.

Раздел первый. Труды и днп

Упреки в адрес женщин-последовательниц Жана Лабади схожи с критикой, обрушившейся на духовных дев. Их обвиняли в том, что они покинули своих родных и свои семьи, хотя чаще всего речь шла об одиноких женщинах определенного возраста или вдовах. В действительности же их осуждали главным образом за то, что они самостоятельно избрали для себя образ жизни, который означал разрыв с семейной традицией, а следовательно, отказ от уважения и солидарности по отношению к своим родным. Это ослабленное чувство семьи приводило женщин с их неразумной склонностью к щедрости к тому, что они отдавали все свое имущество секте Жана Лабади. Критики намеренно создавали ложное впечатление, несправедливо утверждая, что его учениками являлись исключительно женщины. Таким путем пытались удержать других женщин и одновременно дискредитировать Жана Лабади и его «семью» избранных. Говорили, что этот проповедник, привлекающий главным образом женщин, действовал как волк в овчарне, чтобы насытить свою алчность и свои плотские желания.

Равно и в лагере католиков в XVII в. возросла напряженность между спиритуалистическими и рационалистическими тенденциями, завершившаяся победой разума. В начале 1680-х гг. инквизиция открыла охоту на квиетистов⁴². Это преследование подтверждается юридическими документами, содержание которых вызывает, правда, большие сомнения у исследователей: действительно, странные обвинения в ложном мистицизме вкупе с сексуальными отклонениями больше говорят о разгоряченной фантазии самих обвинителей, чем о поведении обвиняемых. Так, в Риме один из самых опасных квиетистов Мигель де Мо-линос (сначала находившийся под покровительством папы Иннокентия XI), увлекший за собой значительное число женщин, особенно мо-

нахинь, был обвинен в том, что служил черные мессы в монастырях. Обвинители рисовали эти сцены как смесь святой обедни и ритуала оплодотворения: в момент освящения в святой чаше была не вода и не вино, а сперма совершающего богослужение и вагинальная слизь присутствующих женщин. В своем неуемном воображении они рассказывали даже, что с этой целью Мигель де Молинос клал на алтарь обнаженную монахиню и доводил ее до оргазма прикосновениями своей смазанной маслом руки; затем наступала очередь всех остальных, и таким образом собиралось женское «семя»⁶¹.

Эти следы древних ритуалов, сохранившихся в сознании давших обет безбрачия церковных функционеров, свидетельствуют о психическом смятении, которое, вероятно, следует рассматривать в более широком контексте того времени, где сосуществовали поклонение разуму и почитание Девы и Матери Марии. Дева-Мать была существенным элементом официальной идеологии Контрреформации. Действительно, необычная роль Марии в таинстве божественного рождения имела фундаментальное значение для католической концепции Церкви, в частности, в вопросе о посреднической функции духовенства, отмененной протестантизмом. Возрождение культа Марии, воспеваемого всеми католическими реформаторами, сопровождалось укреплением парадоксальной связи между набожностью и деторождением, между священством и Воплощением, между священником-посредником и посредницей всех благодатей. Производительная сила матерей и трансцендентная власть девственниц как синоним божественной свободы объединились в противоестественном союзе Девы-Матери и священников (девственных и плодовитых). Он-то стал непобедимым оружием в борьбе против старых и новых врагов. Вот почему нужно было разрушить представление о чудесном мире, в котором богини-матери (Matres или Matronae), сивиллы и «божественные родительницы» были неиссякаемым источником всех вещей, звеном между тенью и светом, смертью и жизнью — Утренней Звездой. В то же время надо было бороться с еретическими, раскольническими силами и ждать наступления «цивилизации», несущей новую концепцию мира, в котором не было места тайне как знаку фундаментальной связи между естественным и сверхъестественным⁶².

Самая почитаемая из женщин, вместилище мудрости, мистическая роза, царица всех святых, воплощает, как никто другой, разрыв между протестантской культурой и культурой католической. Эти духовные культуры, доминировавшие в западном обществе той эпохи, претерпели одинаковую эволюцию. Но Дева Мария продолжает быть образом различия, оставаясь на вершине камня, где есть место только для одной Церкви.

Глава 5. Девственницы п матерп между небом п землей. Зппша Шупьте ван Кессель

Раздел первый. Труды п дни

Понятно, что представленное выше краткое исследование двухвековой истории было предпринято ученым, знакомым с католической топографией, в частности с топографией Италии и Нидерландов. Речь идет о первичном изучении данных и о предварительных результатах реализации широкого проекта, цель которого — составить карту тропинок, гротов и ручейков, еще не нанесенных на существующие карты генерального штаба. В основе этого проекта — новый взгляд на пейзаж и новый подход к пространству, иная концепция мира, родившаяся благодаря изменению представления о человеческом существе, женщине и мужчине. Все больше и больше исследователей включается в работу над этим проектом на различных участках. Итог их усилий — множество новых линий, в том числе линий исследований религиозного опыта. Линий, расходящихся по такому множеству направлений, что только их ограниченное число могло сейчас войти в поле прицела и стать определенными ориентирами.

Наш обзор далек от того, чтобы претендовать на новый синтез. В том, что касается религиозного опыта, нам недостает многих работ, обобщающих итоги международной дискуссии, подобной той, которая уже давно ведется по проблемам Средневековья. После настоящего прорыва научной мысли, коим можно считать известный труд Н. 3. Дэвис Город женщин и религиозное изменение (City Women and Religious Change; 1975)⁶³, исследования в этом направлении продвигались очень медленно, особенно в области изучения католической духовной культуры. Причина такой медлительности — в негативном взгляде на Контрреформацию, часто рассматриваемую как период, затормозивший всякую возможность прогресса.

Ныне мы сомневаемся больше, чем когда-либо, в результате и качестве этого «прогресса». Но, быть может, просто еще не настало время для новой дискуссии Юга и Севера о различных путях развития культуры — католической и протестантской — в плане оценки роли женщин в каждой из них, так же как и о формах их опыта, обусловленных особенностями гендерных отношений.

Но такой день придет.

6

ЖЕНЩИНЫ В ПОЛИТИКЕ

Маталп Земон Дэвпс

В 1586 г. в латинском издании своих знаменитых Шести книг о государстве Жан Боден, рассуждая о различных сословиях и категориях граждан в республике, заявил в заключение:

«Что же касается сословия и категории женщин, я не буду на них останавливаться; я лишь полагаю, что им подобает держаться в стороне от любых магистратур, руководящих постов, судов, народных собраний и советов и уделять все свое внимание единственно женским и домашним делам».

В 1632 г. один английский правовед попытался таки определить отличие в положении женского пола от мужского. Он сделал это в предисловии к книге о законах и статутах [The Lawes Resolution of Womens Rights):

«Женщины не имеют никакого отношения к составлению законов или к одобрению их, к толкованию законов в обвинительных речах и приговорах, и тем не менее они обязаны строго подчиняться установлениям мужчин, причем их никак не может (или в очень малой степени) оправдать незнание».

В действительности юристы несколько преувеличивали различие между полами. При старом порядке многие мужчины были отстранены от участия в политической деятельности по причинам, связанным с размерами собственности, богатства или с социальным положением, тогда как некоторые женщины обладали политической властью благодаря рождению и наследованию или, по крайней мере, неформальому политическому влиянию. Тем не менее политической сфере была свойственна явная асимметрия между женщинами и мужчинами, и ее нарушения рассматривались как особая угроза функционированию и символизму жестко упорядоченных

иерархических обществ. Шотландский кальвинист Джон Нокс в 1538 г., живший в эпоху Марии Тюдор, Марии Стюарт и Екатерины Медичи, назвал их правление «чудовищным» (в смысле противным природе самим царствованием женщин).

Раздел первый. Труды и дни

Считалось «естественным», а также предписанным божественным законом, что женщины не должны брать в руки оружие. Армии раннего Нового времени чаще всего формировались из наемников и рекрутов, а то, что уцелело от феодальных ополчений, также относилось исключительно к мужской сфере. Не потому вовсе, что все мужчины были обязаны доказывать свою мужественность в сражениях. Просто католическим священникам запрещалось проливать кровь — акт, который делал их «нечистыми» и ставил вне закона, а в XVT-XVII вв. мужчины, принадлежавшие к радикальным протестантским сектам, также отказывались обнажать свои мечи, ссылаясь на то, что высшая степень мужской доблести заключается в пацифизме. Символ женщины в доспехах при этом никуда не исчез: амазонки оставались частью литературного ландшафта Западной Европы, тогда как образ Жанны д’Арк со знаменем в руках напоминал французам о том, чего может достичь женщина, увлекая мужчин на битву.

Жанна никогда не скрывала своего пола, даже когда одевалась как воин, и, возможно, именно она вдохновила тех немногих француженок, которые открыто участвовали в сражениях ХУЛ в. Обычная хитрость, к которой прибегали женщины, желавшие попасть в армию или на военный флот в Англии, Франции и Нидерландах, заключалась в том, чтобы скрыть свой пол под мужской одеждой. Те женщины, которые открыто сопровождали любую армию раннего Нового времени, являлись поварихами (иногда женами, готовившими еду для своих мужей), служанками, маркитантками и проститутками.

Расширявшийся мир судов, служб и регистраций обнаруживает такую же асимметрию. Женщины заключали контракты и были их объектами, но никогда не могли ставить под ними подписи. Как бы ловко они ни держали перо в руке, они никогда не становились писцами или секретарями в канцеляриях. Как бы умело они ни урегулировали конфликты в своих общинах или в системе духовного родства (commerage), они не исполняли обязанности судей даже самой незначительной королевской юрисдикции во Франции или мировыми судьями в Англии (хотя в Средние века некоторые аристократки занимали эту должность) и не заседали в составе английского большого жюри или суда присяжных. Наследниц^кили вдова могла обладать некоторой высшей или низшей юрисдикцией в поместном (манориаль-ном) суде, назначая своего представителя осуществлять от своего имени судебные и арбитражные функции, как поступали и многие мужчины-сеньоры. (Анна Клиффорд, шериф Уэстморленда в качестве наследницы третьего графа Камберленда — необычное явление для Англии XVII в., поскольку собирала местные суды от своего имени.) За исключением формальных должностей при дворе королевы или принцессы, женщин никогда не допускали к постам, ключевым для успешного функционирования государства раннего Нового времени, — от канцлера и ниже, вплоть до королевского сержанта и тюремщика. В то же время они могли пытаться повлиять на назначение на должность, если они имели состояние и связи; и в любом случае они пользовались престижем, доходами и знакомствами, которые они имели благодаря официальному положению мужчин их рода.

Что значило быть «гражданином» королевства, города-государства или просто города в Европе раннего Нового времени, не совсем ясно — как по отношению к мужчинам, так и к женщинам. «Права», «привилегии», «свободы» и «иммунитеты» различались в зависимости от территории, так же как терминология и знаки политического правового статуса. Но большинство мужчин в стенах города раннего Нового времени можно классифицировать по категориям — бюргеры, жители и чужаки с разными правами и обязанностями; для женщин же если эти различия и устанавливались, то при этом никогда не предполагалось их участие в политической жизни. В качестве гражданина женщина находилась под защитой закона своего города; как вдова она должна была направить от своего дома мужчину (или внести определенную сумму денег) в городскую милицию; однако ее редко призывали в народное собрание для голосования или обсуждения и никогда не приглашали заседать в городском совете. Единственной функцией в городской администрации, где женщина могла найти нишу, являлся надзор за больницами: групповые портреты управляющих благотворительными больницами в Амстердаме и Гарлеме XVII в. изображают женщин полными достоинства и столь же внушительными, как и мужчины. Но в целом городское управление оставалось делом мужчин — мужей, отцов и вдовцов, которые знали, что есть наилучшее для их семей.

Два типа политических режимов раннего Нового времени — республики и монархии — по-разному определяли рамки политической роли

Глава б. Политики телесности в Древнем Риме. Алин Руссель

женщин. Олигархические республики, такие как Флоренция в период раннего Возрождения, Венеция, швейцарские кантоны и германские имперские города, предоставляли женщинам крайне мало возможностей публично отправлять политическую власть. Здесь женское политическое влияние могло осуществляться лишь неформально, например, через мужей, сыновей и широкую сеть родственных связей.

Раздел первый. Труды п дни

Напротив, государства с монархической формой правления — Франция, Англия, Испания, германские княжества и герцогство Флоренция периода позднего Возрождения — формально резервировали должности для женщин и предоставляли им арену для публичной и полупубличной деятельности. Там, где власть приобреталась путем династической преемственности, а не через избрание или кооптацию, женщин помазывали в королевы, а рождение детей и брак становились вопросами высокой политики. Блестящие дворы, столь важные для престижа королевской персоны и всей системы монархического правления, нуждались и в женщинах, и в мужчинах. Хотя женщины никогда в действительности не заседали в королевском тайном совете, они участвовали в беседах политического и личного порядка, которые велись в залах, апартаментах и спальнях королевского дворца.

В Англии королевы имели полное право занимать престол в отсутствие мужского наследника по прямой линии. Правление Елизаветы I, как и царствование Генриха VTII и Эдуарда VI, уже давно изучено с точки зрения религиозной политики, социального строя, экономических изменений и внешней экспансии. К этим проблемам мы можем ныне добавить проблему «гендерного стиля», использовавшегося как королями, так и королевами, и его влияния на современную им политическую культуру и стабильность. Когда Елизавета I в 1558 г. взошла на престол, она столкнулась не только с обычными предубеждениями по поводу женского правления (женщины подчиняются мужчинам-фаво-ритам, они изменчивы и иррациональны), но также оказалась один на один с наследием, оставленным ее предшественницей и единокровной сестрой Марией Тюдор, которая действительно подчинялась своему супругу Филиппу II Испанскому и которая никого не породила своим королевским лоном, хотя и притворялась беременной.

Елизавета I прибегала к многочисленным хитростям во время своих торжественных въездов в английские города после коронации, позируя для своих парадных портретов, широко распространявшихся по стране, а также в локальных рамках своего двора. При всем при том, что она использовала как ход в дипломатической игре возможность своего вступления в брак, она всегда оставалась для английского народа королевой-девственницей. Ее тело, облаченное в чопорные, тяжелые от жемчуга одежды, было столь же недоступным, как если бы его покрывали доспехи; в случае необходимости королева-девственница выглядела как мужчина и бщла способна вдохнуть мужество в своих воинов. Она одновременно была символической фигурой, достойной заменой католического образа Девы Марии (этому, безусловно, способствовало и то, что день рождения Елизаветы падал на праздник Рождества Марии). Кроме того, в качестве королевы-девственницы она могла претендовать на звание возлюбленной, супруги и матери для всего английского народа и для своих придворных, чтобы говорить с ними на языке любви и быть объектом их желаний.

Правление Елизаветы I не обошлось без вспышек недовольства и оппозиционных настроений, порождавших слухи о том. что королева-девственница имеет любовников и незаконных детей, или, напротив, что она физически уродлива. Но в целом Елизавете удалось утвердить стиль чисто женского самообладания, который поддерживал ее королевский авторитет в рамках иерархизированного сознания XVI в.

На противоположном берегу Ла-Манша возможности французских королев были более ограничены. Старый Салический закон наследования был впервые использован в XIV в., чтобы оправдать исключение женщин из порядка наследования престола; в XVI в. правоведы заявляли, что это исключение восходит к временам древних франков. Это означало, что один из «основополагающих законов» королевства, ставший одним из немногих «конституционных» ограничений, наложенных на королевскую власть при старом порядке, основывался на представлении о женском непостоянстве и на страхе перед перспективой чужеземного владычества в случае, если корона перейдет к слабой женской линии. Церемония коронации французских королев подчеркивала различие между достоинством короля и достоинством королевы. Королей венчали в Реймсе, королев — в Сен-Дени. Королей помазывали ниспосланным с небес елеем, который давал им чудотворную способность исцелять золотуху; королев помазывали освященным елеем, который обеспечивал им плодовитость. Скипетр и трон королевы были меньше, чем у короля, и если корону короля держали пэры королевства, корону королевы — лишь бароны.

При коронации королева получала кольцо, символизирующее не только Троицу, но и обязанность бороться с ересью и заботиться о нуждах бедных. Французской королеве приходилось играть политические роли: одни она исполняла в качестве правительницы, если она получала такое звание, другие — неформально в качестве королевской супруги и матери. Екатерина Медичи является лучшим примером использования всех этих возможностей, причем ее семейная цель заключалась в том, чтобы удержать законную власть за сыновьями, политическая — чтобы сохранить галликанскую католическую монархию, возвышаю-

Глава б. Политики телесности в Древнем Риме. Ллпн Руссель

щуюся и над гугенотами, и над ультракатолическими литерами, а имперская — чтобы попытаться установить мир между борющимися религиозными партиями. Хотя она в конечном итоге потерпела неудачу в своих усилиях, на этом пути она искусно использовала весь политический арсенал — от пышных дворцовых процессий и царственных въездов в города до местных крестьянских танцев, от эдиктов умиротворения до приказов о лишении протестантов государственных должностей, от матримониальных союзов до участия в кровопролитии.

Раздел первый. Труды п дни

Был ли созданный ею стиль правления, отмеченный гендерными особенностями, в той или иной степени ответственен за эту неудачу? Екатерина представляла себя в образе благочестивой вдовы, подобно античной Артемиде, построившей монументальную гробницу для своего супруга; если она этим и не смогла пленить французов, то, по крайней мере, имела возможность демонстрировать преданность их покойному королю. Она играла роль женщины, давшей Франции королей, и матери, которой преподнесли золотую статую Цереры при ее въезде в Лион много лет назад. Она конструировала представление о себе как о королеве на основе идеи материнства, которая оправдывала и ею оказываемое покровительство, и ее милосердие, и ее твердость в защите интересов сыновей, и ее стремление к порядку. Она изображала себя матриархальной Юноной, председательствующей на бракосочетаниях, призванных связать Францию со Священной Римской империей и принести мир. При ее въезде в Париж после брака Карла IX с Елизаветой Австрийской несли статую богини с лицом Екатерины и с картой Галлии в руках.

Но здесь отчасти и таится причина тех трудностей, с которыми столкнулась Екатерина Медичи, ибо материнство и матриархат были в XVI в. образами семантически неоднозначными. Когда по пятам брака следовало убийство — свадьба дочери Екатерины с Генрихом Наваррским завершилась резней в день Св. Варфоломея, — враги королевы-матери могли с легкостью изобразить ее ведьмой (и в придачу итальянской отравительницей), породившей слабых, лживых, двуполых сыновей, подобно Генриху III. Уже в 1575 г. в очень популярном у читателей Удивительном рассказе о жизни, деяниях и распутствах Екатерины Медичи (Discours merveilleux de la me, actions et deportemens de Catherine de Medicis) она именовалась «образчиком тирании», управляющей другими «посредством влечения страстей, которые властвуют над ней». Она узурпировала корону, и ее дурное правление явилось воплощением как раз того зла, которое Салический закон стремился предотвратить.

Королева Анна, правившая Англией скорее самостоятельно (17021714 гг.), чем совместно со своим супругом Георгом Датским, представляет третий пример монархического стиля. В гендерных терминах его

можно охарактеризовать как «женский», согласно осторожным суждениям начала XVIII в,

Действительно, правление Анны ознаменовалось войной с Францией и конфликтом двух форм правления: с одной стороны, суверенная правительница, облаченная широкими законными полномочиями, которая стремится воплощать, подобно Елизавете I, единство Англии, «чтобы уберечь [ее] от власти безжалостных мужчин из обеих партий» и которая рассматривает своих министров как личных слуг; с другой стороны, постреволюционная система партийного соперничества, выборов и правления кабинета министров (находящегося еще в эмбриональном состоянии), направленная на ограничение власти монарха. В делах войны Анна, часто недомогавшая, ничего не восприняла от воинственного стиля Елизаветы I, впрочем, как и ее супруг, скончавшийся в 1708 г. Носителем военного символизма в годы правления этой королевы был главнокомандующий герцог Джон Мальборо. А Анне было чуждо и материнское начало в стиле управления: ведь все ее дети умерли при рождении или во младенчестве. Ее манеру поведения описывали как приветливую, но не царственную, учтивую, но не властную.

Анна регулярно советовалась с Сиднеем Годолфином (то умеренным тори, то умеренным вигом) и другими мужчинами, но наиболее тесное личное и политическое общение у нее было с женщинами, особенно с Сарой Черчилль, герцогиней Мальборо. Их отношения начались еще в девичестве (Сара была лишь на несколько лет старше Анны); в течение долгого времени Анна считала Сару скорее «другом», чем простой «фавориткой». Она сама предложила той переписываться под именами миссис Морли и миссис Фримен. «С этого момента, — свидетельствовала Сара Черчилль, — миссис Морли и миссис Фримен начали общаться между собой как равные, делая это в силу взаимной привязанности и дружбы», и стиль их писем со всей очевидностью подтверждает это¹. После конфликта двух подруг в середине правления Анны Сару заменила ее более молодая кузина Абигайль.

Свой стиль правления, в котором гендерный фактор был весьма значим и который Анна воистину создала сама, подобно материнской модели Екатерины Медичи, мог впоследствии использоваться по-разному. Хотя она принимала решения самостоятельно и часто с большой твердостью, ее связи и дружба с женщинами способствовали тому, что ее воспринимали как «слабую» и подчиняющуюся фавориткам. Но можно также предположить, что женская манера являлась стратегией, направленной на утверждение ее собственного понимания монархии и национального единства в период интенсивного развития партийной системы. Более «мужская» королева, возможно, спровоцировала бы мятеж, более матриархальная — презрение.

Глава 6. Политики телесности в Древнем Риме. Алпн Руссель

Можно; Ьыло бы распространить этот анализ политической роли, политической риторики и гендерного стиля на многих других правительниц и на другие страны: на андрогинную шведскую королеву Кристину, российскую императрицу Екатерину II и др.

Раздел первый. Труды п дни

Дворы государынь и государей предоставляли женщинам потенциальное поле для политической деятельности в рамках абсолютной монархии и иногда даже для выражения их политических взглядов. Женщины принимали участие в дворцовых церемониях, вступали в отношения покровительства и становились членами политических группировок; они, как и мужчины, ходатайствовали о должностях, пенсиях и прощении для членов своих семей и своих клиентов. Письма мадам де Севинье, как и Мемуары герцога де Сен-Симона пронизаны политикой. Описание Севинье в 1664 г. процесса по обвинению в государственной измене Никола Фуке, могущественного министра финансов при Людовике XIV, опирается на информацию, полученную от свидетелей и даже от участников процесса. Она демонстрирует не только свою симпатию к земляку ее мужа-бретонца, но также интерес к вопросам управления и судебной процедуры. Вот как мадам де Севинье описывает момент, когда Никола Фуке отказался вторично принести присягу:

«Тогда господин канцлер закатил речь, чтобы убедить законную власть суда, говоря, что их установил король и что его полномочия подтверждены высшими судебными инстанциями. Господин Фуке ответил, что от имени власти часто совершались вещи, которые, по размышлению, иногда признавали несправедливыми. Господин канцлер прервал его: “Как? Вы говорите, что король злоупотребляет своей властью?” Господин Фуке ответил: “Это вы, сударь, говорите, а не я. Это не моя мысль, и я удивлен, что при моем положении вы пытаетесь еще поссорить меня с королем. Но, сударь, вы сами прекрасно знаете, что каждый может ошибиться. Когда вы подписываете постановление суда, вы считаете его справедливым. На следующий день вы отменяете его; вам известно, что можно изменить мнение и точку зрения”».

Мадам де Севинье критикует манеру канцлера вести процесс, иногда называя его шифрованным именем (Тоби), когда ее замечания становятся слишком острыми, и хотя она испытывает облегчение, что Фуке не приговорили к смерти, она тем не менее глубоко разочарована тем, что его признали виновным и осудили на пожизненное заключение. «Есть ли что-лиоо в мире столь же ужасное, как эта несправедливость?» Ее возмущение, однако, никогда не распространяется на коро-ля-солнце: «Такая грубая и низкая месть не могла исходить из сердца, подобного сердцу нашего властелина»².

Что касается высокой политики царственного владыки, то женщины могли порой надеяться повлиять на нее, играя роль «фавориток». Мадам де Ментенон, сначала любовница, а затем морганатическая супруга Людовика XIV, гордилась, что король прислушивался к ее мнению. Она писала в 1695 г. Луи-Антуану де Ноайлю, парижскому архиепископу: «Возьмите в обыкновение, монсеньор, составлять отдельное письмо, если вы хотите, чтобы я показала его королю. Вы не должны включать в него что-либо указывающее на наше личное общение, но должны говорить в нем только о поручениях, которые вы уполномочиваете меня передать в ваших посланиях и которые я очень хочу выполнить». Во время дебатов об Испанском наследстве в 1700 г. совещания" министров Людовика XIV проходили в ее покоях, и дипломатические депеши читались в ее присутствии. Опасность общеевропейской войны побудила ее активно участвовать в обсуждениях о целесообразности принятия испанской короны Филиппом, внуком Людовика XIV. «Испанские дела идут плохо», — пишет она в письме от 14 ноября. И различные источники расходятся в оценке того, выступала ли она сначала за или против наследования французским принцем испанского престола³. Но какой бы ни была ее позиция, этот эпизод ясно показывает политическую роль, которую мадам де Ментенон играла при Людовике XIV.

Приблизительно в то же самое время Сара, герцогиня Мальборо, сделала своим принципом говорить правду королеве Анне; она писала в Рассказе о деяниях вдовствующей герцогини Мальборо (An Account of the Conduct of the Dowager Duchess of Marlborough; 1742 г.): «Я поставила истинные интересы моей повелительницы выше угождения ее прихотям». Сара считала себя государственной деятельницей, а своими сотрудниками — мужа, герцога Мальборо, и Годолфина. В первую очередь она пыталась помешать Анне «вверить себя и государственные дела почти полностью в руки тори», будь то церковные проблемы или назначения министров. Иногда королева делала то, что герцогиня советовала ей, например, она в конечном итоге отвергла торийский билль об отрешении от государственных должностей всех тех, «кто не может получать удовольствие от крайне бессмысленной церковной политики, заключавшейся в укреплении веры посредством гонений»⁴.

Но Анна не всегда следовала ее советам даже в годы их самой горячей дружбы.

Цена за такую форму политической деятельности та же, что и за «влияние» при монархическом режиме: она сокрыта от глаз, необъяс-

Г пава 6. Политики телесности в Древнем Риме. Лппн Руссель

нима и вызывает особое подозрение, если ими оперируют женщины. Так, мадам де Ментенон пыталась снять с себя ответственность, утверждая, что она не влияет на политику, в то время как герцог де Сен-Симон изображал ее «злой колдуньей» и «фатальной женщиной», которая управляла королем и государственными делами «зловещим» образом.

Раздеп первый. Труды и дни

Оценивая в своей Истории Англии от Революции до настоящего времени (The History of England from the Revolution to the Present Time; 1778 r.) правление королевы Анны, радикальный историк-виг Катарина Собридж Маколей назвала его «ярким примером» слабости формы правления, «при которой благосостояние и процветание страны всецело зависит от добродетели государя». Какими бы добрыми ни были ее намерения, Анна ничего не понимала в искусстве управления. Она «любила власть, [однако была] абсолютно неспособной осуществлять ее самостоятельно». Наоборот, она являлась «рабыней фавориток», таких как герцогиня Мальборо, женщина «горячего и властного нрава», которая использовала слабость королевы, чтобы навязать свои «личные взгляды». С точки зрения Мэри Уолстоункрафт, республиканки и феминистки, Мария Антуанетта воплощала все зло французского двора в правление Людовика XVI: в своем Историческом и моральном взгляде на происхождение и развитие Французской революции (An Historical and Moral View of the Origin and Progress of the French Revolution; 1794 г.) она говорит о ее «сладострастной мягкости», «ее губительных пороках», о том, что она проводила время «в самых легкомысленных забавах, не проявляя никакой твердости ума, чтобы совладать со своим бредовым воображением», а при этом ловко использовала свою красоту, чтобы иметь «неограниченную власть» над королем. Для достижения власти путями, открытыми при дворе, требовалась хитрость раба.

Совещательные ассамблеи

Однако существовали другие сферы для политической деятельности женщиц. некоторые из них были неразрывно связаны с монархической системой управления ее институтами, другие же обладали потенциальной возможностью для их изменения.

В целом женщины редко оказывались прямыми участницами народных собраний и представительных учреждений. Их присутствие на собраниях «всех жителей» в деревнях Дюнуа, Сентонжа и других сельских районов в XVII в. было большим исключением, чем в средневековый период. Сельские советы старейшин и собрания налогоплательщиков приходов, которые никогда не допускали в свой состав мужчин-

бедняков, закрывали двери и перед женщинами, даже если они были вдовами собственников или свободными держательницами земли. Если вдову приглашали на собрание, созванное городскими властями, так это единственно для того, чтобы она выслушала объявление о каком-то новом правиле или официальном предписании, а не для того, чтобы она высказала свое мнение или проголосовала.

Во Франции женщины имели в принципе право присутствовать на местных ассамблеях, выбиравших депутатов в Генеральные штаты: аббатисы участвовали в выборах представителей первого сословия, наследницы феодов — представителей второго сословия, а женщины-главы семейств и должностные лица женских гильдий — представителей третьего сословия, однако в XVI в. на штаты, решавшие важные вопросы, они, кажется, посылали вместо себя мужчин-заместителей. Как в такой ситуации мог быть услышан голос женщин? Комитеты, составлявшие регистры жалоб (cahiers de doleance) по всей Франции для Генеральных штатов 1614 г., не включали женщин; они могли быть объектом некоторых жалоб (например, на незнатных горожанок, осмеливавшихся носить шелк вопреки своему социальному положению), но сами не представляли наказов от своего имени. Когда штаты, наконец, собрались под беспокойным взором Марии Медичи, перспектива иметь женщину в качестве правительницы оказалась весьма чувствительным вопросом.

После 1614 г. Генеральные штаты больше не созывались, провинциальные же продолжали собираться до конца эпохи старого порядка. Письма мадам де Севинье показывают, что женщины ее положения могли вступать в отношения с такими институтами и углублять свое понимание политического процесса в «абсолютной» монархии, даже не исполняя формальной роли депутата.

Штаты Бретани собрались в августе 1671 г. в Витре недалеко от тех дворянских владений, которые мадам де Севинье унаследовала от своего покойного мужа, «Я никогда не видела штатов; это весьма замечательная вещь», — пишет она своей дочери, а затем переходит к рассказу о знатных бретонцах, прибывших в город, некоторых с женами, о званых обедах и других развлечениях, в которых она участвовала вместе с ними, и о посещениях ими ее владений. На некоторых заседаниях штатов мадам де Севинье, вероятно, присутствовала («Это великая радость видеть себя на штатах»), и она им дала следующую оценку:

«Штаты не должны долго длиться. Надо только спросить, чего желает король. Никто не говорит ни слова; вот так все и происходит. Что касается губернатора, к нему поступает — каким образом, мне неизвестно, — более со-

Глава б. Политики телесности в Древнем Риме. Лппн Руссель

рока тысяч экю. Множество других даров, пенсии, ремонт дорог, городское строительство, пятнадцать или двадцать званых обедов, постоянная игра, бесконечные балы, комедии три раза в неделю, великое хвастовство; таковы штаты».

Раздан первый. Труды п дни

Она завершает рассказ описанием тостов, провозглашенных в честь короля бретонскими аристократами за то, что тот вернул провинции поднесенные ему в качестве «подарка» сто тысяч экю. Четыре года спустя король перевел Бретонский парламент из Ренна в Ванн. Тогда мадам де Севинье проницательно заметила: если бы штаты проходили сейчас, первым делом они должны были бы заплатить за возвращение парламента в Ренн и вторично купить королевские эдикты, за которые уже было выложено два с половиной миллиона ливров всего лишь два года тому назад⁵.

Вероятно, штаты Лангедока, которые каждый год торговались с королем по поводу размеров «добровольного дара» (don gratuit), могли навести на политические размышления, подобные размышлениям мадам де Севинье, жен депутатов и участников, хотя для публики были открыты только церемониальные заседания.

В протестантской Англии те немногие аристократки, которые наследовали звание пэров, не заседали в палате лордов. Женщины никогда не баллотировались на выборах в палату общин. Тем не менее знатные леди могли оказывать поддержку одному из кандидатов; после утверждения партийной системы в конце XVII в. супруги кандидатов часто играли существенную роль в кампаниях своих мужей и привлекали голоса мужчин, принимая у себя жен влиятельных избирателей. Что касается менее знатных женщин, они держались в стороне от толп избирателей, перед которыми выступали и к которым взывали тори или виги.

Скромный политический опыт, получаемый женщинами через посредство представительных и совещательных институтов, расширился благодаря развитию периодической печати и жанра памфлета, а также росту женской грамотности. Они могли прочесть (или прослушать громкое чтение) множество памфлетов, вышедших из горнила французских религиозных войн и религиозно-политической борьбы в Англии XVII в. А некоторые из них становились их авторами: женское мнение, которым могли пренебречь как «болтовней», если оно выска-

зывалось устно, приобретало большую основательность, когда появлялось в напечатанном виде. Так, в 1536 г. Мари Дантьер выпустила анонимное описание освобождения протестантами Женевы от тирании католиков и савойцев; в 1665 г. квакер Маргарет Фелл Фокс опубликовала Оправдание говорящих женщин (Women’s Speaking Justified), анонимную апологию женщин-проповедниц, что в контексте Англии эпохи Реставрации являлось не только религиозной смелостью, но также и политическим вызовом. С 1681 по 1715 г. Элинор Джеймс, жена одного лондонского печатника, выпустила в свет тридцать трактатов и памфлетов под своим собственным именем в защиту англиканской церкви и Иакова II. «О, если бы я была мужчиной, — пишет она в предисловии к Апологии англиканской церкви [A Vindication of the Church of England; 1687 г.), — я бы училась дни и ночи и, без сомнения, я бы превзошла Завоевателя, и, тем не менее, я надеюсь таковой стать».

В начале XVIII в. число женских политических публикаций умножилось как во Франции, так и в Англии⁶. Не сводясь к одному политическому направлению, эти сочинения или защищали традицию, или призывали к переменам. Их порыв иногда выходил за рамки конкретных проблем и поднимался на уровень утопических надежд, как, например, в Описании тысячелетнего чертога (Description of Millenium Hall; 1762 г.) Сары Скотт, где изображалось общество благородных дам, которые реформируют в гуманном ключе образование, экономический уклад, брачные отношения и медицинскую практику в своих приходах, противопоставляя новый образ жизни жестоким нравам лендлордов-охотников, живущих по соседству.

В последующие десятилетия Катарина Собридж Маколей демонстрирует своим творчеством широту женских политических интересов. Ее брат заседал в парламенте; она же сражалась пером. Помимо своей многотомной Истории Англии от восшествия на престол Иакова I (History of England from the Accession of James I; 1763-1778), где она защищает свободолюбивую республиканскую традицию и осуждает деспотичных или некомпетентных монархов и узурпировавшего власть тирана Кромвеля, она опубликовала трактаты в защиту авторского права, «демократической системы» правления (против Томаса Гоббса), частое обновление парламентов через систему выборов (против Эдмунда Берка), а также в осуждение репрессий против американских колоний. Последние годы жизни она вела переписку с Джорджем Вашингтоном и посетила его в США; она приветствовала новую американскую конституцию, но предупреждала Вашингтона, что сосредоточение власти в руках президента может привести к злоупотреблению доверием и что двухпалатное законодательное собрание может «со временем [стать] источником политического неравенства»⁷.

Глава б. Политики телесности в Древнем Риме. Агпн Руссель

Бунтовщицы, мятежницы, революционерки

Гдздеп первый. Труды п дни

Катарина Маколей выделила группу женщин, удостоенную похвалы в ее Истории, — подательниц петиций Долгому парламенту в период Английской революции 1640-1660 гг. Женщины раннего Нового времени постепенно включались в борьбу в периоды крутых политических изменений. Представительницы низших сословий уже давно привыкли участвовать и даже инициировать бунты в городах или селениях, когда нарушались законные права и власти были неспособны выполнять свои обязанности: когда цены на зерно или хлеб были слишком высоки, налоги несправедливы, общинные поля огорожены, когда совершались святотатства и т. д.⁸ В эпоху Фронды (1648-1652 гг.) выступления женщин на местах стали неотъемлемым элементом жизни Франции. В 1644 г. в Париже они присоединились к уличным антиналоговым манифестациям, которые спровоцировали первое столкновение парламента с кардиналом Мазарини и регентшей Анной Авсгрийской; и они активно участвовали в демонстрациях, хлебных бунтах и грабежах, которые сопутствовали перерастанию Фронды в открытое антиправительственное насилие.

Но дальнейшее возрастание роли женщин во Фронде было прежде всего связано с деятельностью представительниц высшей аристократии, которыми двигала верность своей семье, идея монархии, ограниченной советами знати и региональными институтами, а также жажда власти. Герцогиня де Лонгвиль, супруга губернатора Нормандии и сестра двух принцев крови (Великого Конде и принца де Конти), стала активной участницей Фронды с самого начала, помогая братьям в достижении их целей. Она поддержала борьбу Руанского и Парижского парламентов против регентши и кардинала Мазарини; бежала из Парижа в связи с арестом братьев и мужа и присоединилась к другим вождям знати в бельгийском пограничном городке, чтобы выработать планы дальнейших действий (в том числе договор с Испанией); триумфально вернулась в столицу после освобождения принцев, а в последние месяцы гражданской войны (когда ее муж, отдалившись от нее, перешел в лагерь Мазарини) вдохновляла радикальное движение Орме⁴³ в Бордо. В это время правительство обвинило ее в государственной измене, что свидетельствовало о ее политической значимости. Эта бесстрашная женщина выпустила в соавторстве большой памфлет А пология в защиту

господ принцев [Apologie pour Messieurs les Princes^-, 1650), в котором она заявила, что считает своей обязанностью защищать «свободу слова, единственную оставшуюся мне вещь». В 1652 г. мадемуазель де Монпансье — Великая Мадемуазель (la Grande Mademoiselle) — повела войска против своего кузена Людовика XIV и с триумфом вступила в Орлеан; об этих событиях она рассказывает с чувством гордости и удовольствия в своих Мемуарах. Фронда оставила после себя два конкурирующих образа женщин, участвовавших в политике: образ королевы-регентши, которая вновь продемонстрировала, какая опасность угрожает стране, если «корона переходит в женские руки» («1а couronne tombe еп quenouille»), и образ сильной женщины (femme forte), действующей ради блага Франции.

На другом берегу Ла-Манша во время гражданской войны в Англии некоторые женщины — хотя ни одна из них по своей значимости не сравнима с Великой Мадемуазелью — сражались с оружием в руках на стороне как роялистов, так и «круглоголовых»^{44 45}. А другие выполняли более традиционные обязанности, ухаживая за ранеными и помогая возводить укрепления. Они участвовали в уличных демонстрациях в Лондоне, чтобы оказать давление на парламент, а некоторые писали памфлеты, особенно в защиту «старого доброго дела» парламента и Индепенденства, то есть терпимости к протестантским конгрегациям" и упразднения официальной церкви.

Подательницы петиций и женские интересы

Новым явлением в период гражданской войны в Англии была подача женщинами петиций парламенту по общественно значимым вопросам. В 1642 г. «группа женщин» обратилась с петициями против «лордов-па-пистов и суеверных епископов». На следующий год, помимо других попыток, «около двух или трех тысяч женщин, преимущественно из низшего сословия, собрались в Вестминстере, чтобы представить палатам общин и лордов петицию с требованием окончить гражданскую войну и восстановить мир⁹». После поражения и казни Карла I поступили петиции от женщин из общины левеллеров, последователей Джона Лильберна, который переместил демократические идеи религиозных

Глава б. Политики телесности в Древнем Риме. /Уин Руссель

сект в сферу политики; их символом были зеленые ленты. Они просили освободить Лильберна и других своих арестованных лидеров, отменить тюремное заключение за долги, снизить налоги, обратить внимание на продовольственное снабжение и безработицу и т. д.

Раздел первый. Труды п дни

«Смутьянкам» — так члены Долгого парламента назвали женщин-левеллеров — было заявлено в 1649 г., «что дело, по поводу которого вы обращаетесь, более важно, чем вы думаете, что Палата уже дала ответ вашим мужьям, и поэтому вам лучше отправиться домой, заняться вашими собственными делами и обязанностями, подобающими женам». Обосновывая свои петиции, эти женщины удивительным образом сочетали традиционные аргументы «слабого пола», нуждающегося в помощи, с новыми требованиями о предоставлении им политических прав. Прежде всего, они ссылались на Господа: поскольку Бог «всегда готов принять прошения от всех людей, не делая никаких различий между ними», то и парламенту следует сделать то же самое. Еще большую важность имеет их заявление парламенту весной 1649 г.:

«Разве мы не столь же заинтересованы, что и мужчины, в тех свободах и гарантиях, которые содержатся в Петиции о правах и в других добрых законах этой страны? Неужели должны отнимать от нас наши жизни, наши тела, свободы или имущество в большей степени, чем у мужчин? ... И можем ли мы оставаться дома, как если бы это не касалось нас, наших жизней, свобод и всего остального? ... Поэтому мы вновь умоляем вас рассмотреть нашу последнюю петицию... Ибо нас совершенно не удовлетворяет ответ, данный вами нашим мужьям и друзьям»¹⁰.

Таким заявлением жешцины-левеллеры бросили вызов центральному принципу патриархального закона, ставящего их ниже их отцов и мужей, и выдвинули тезис об обязанности самим защищать свои интересы, не менее важные и, возможно, специфические по сравнению с интересами мужчин.

Необычность этой позиции, сформулированной в пылу политического противостояния, тем более очевидна, когда мы сравниваем ее с тезисами, выдвинутыми при обсуждении избирательных прав. Последнее имело место в 1647 г. в Путни, в Генеральном совете армии Кромвеля, то есть в чисто мужской среде. Кромвель и генерал Айртон доказыва ли, что те, кто будет облечен властью вершить государственные дела Англии, должны иметь к ним «постоянный и твердый интерес», основанный не просто на его принадлежности к английской нации, но также на обладании значительной собственностью. Левеллеры и другие участники обсуждения, напротив, утверждали, что право голоса следует предоставить любому, кто родился в Англии: «Я полагаю, что самый последний англичанин никак не будет связан в строгом смысле со своим правительством, если он не имеет голоса, чтобы выразить свое согласие на подчинение ему». Генералы предупреждали, что это будет означать ликвидацию собственности; их оппоненты язвительно спрашивали, ради чего сражались солдаты — ради свободы или чтобы позволить «владельцам богатств и поместий» поработить их. Тем не менее все они были едины в том, что один класс населения должен быть лишен права голоса: подмастерья, слуги и нищие, «ибо они зависяг от воли других людей и боятся вызвать их недовольство... Их голос будет голосом их хозяев»¹¹.

Дискуссия в Путни не коснулась вопроса о женщинах, но ясно, что он стал бы сложной проблемой с точки зрения всех типов аргументации, здесь задействованных. Возможно, сказали бы, что их следует лишить права голоса либо по причине их зависимости от воли мужей, либо потому, что, получив это право, они неизбежно выступят против этой зависимости.

Идея, что у женщин нет особых интересов, отличных от интересов мужчин, не подвергалась сомнению в политической мысли эпохи Реставрации.

Для мужчин право голоса сохранилось в том же виде, каким оно было в XV в.: его имели только жители самоуправляющихся городов и свободные собственники участков, приносящих доход не менее сорока шиллингов в год, а также редкие женщины-собственницы, которые голосовали (или пытались голосовать) на выборах до 1640 г., теперь фактически исчезнувшие. В период Славной революции 1688-1689 гг. женщины вновь включились в политику, начиная с принцессы Анны, успешно интриговавшей против своего отца Иакова И, и кончая жительницами Лондона, устраивавшими мятежи против папистов, хотя на этот раз уже не было «подателей петиций в юбках».

В 1690 г. в одном трактате о парламентском праве впервые было открыто заявлено, что женщины не могут голосовать — знаковый факт, свидетельствующий, что этот вопрос витает в воздухе. В том же самом году Джон Локк в Двух трактатах о государственном правлении (Two Treatises of Government) смоделировал отношения внутри семьи по принципу отношений в гражданском обществе и государстве. Жены делят с мужьями родительскую власть над своими детьми во время их несовершеннолетия, а власть мужа и жены по отношению друг к другу ограничена контрактом. Тем не менее, «хотя у мужа и жены только один общий интерес, они, обладая при этом различным разумом, будут порой неизбежно иметь и разные желания; поэтому необходимо,

Глава 6. Политики телесности в Древнем Риме. Аппн Руссель

чтобы право окончательного решения — то есть власть — принадлежало лишь одному из них: естественно, мужчине как более способному и более сильному»¹². Локк не рассматривал вопроса ни о голосовании женщин, ни вопроса об их гражданском качестве, но он, видимо, считал, что «народ, дающий согласие на установление той или иной формы правления, это мужчины, которые выносят “окончательное решение”.

Рвздеп первый. Труды и дни

Передовым мыслителям XVIII в. оставалось лишь извлечь уроки из политического прошлого женщин и, используя новые категории, распространить на них локковские идеи и другие определения естественного права. С точки зрения радикальной республиканки Мэри Уолстоун-крафт, пример королев, фавориток, дворов, системы аристократического влияния и всего остального, что привносит в политическую жизнь сексуальность, фривольность или слабость, являлся сугубо негативным. Однако, согласно ее рационалистическим критериям, еще худшим был беспорядочный уличный женский бунт («строго говоря, бунт черни», — писала она о рыночных торговках, совершивших поход на Версаль). В своей Защите женских прав (A Vindication of the Rights of Woman; 1792 г.) она утверждала, что женщины обладают способностью обучиться «мужской доблести», а мужчины — научиться ответственности за мирную жизнь. И те и другие имеют право принимать участие в управлении государством и быть полноправными гражданами, действующими по принципам разума. Иерархия в браке также подлежит уничтожению, даже с учетом того, что на долю женщины выпадает только ею исполнимая задача быть матерью. Вооруженная буржуазными представлениями о новом типе государственного устройства и новых типах мужчин и женщин, Мэри Уолстоункрафт надеялась покончить со старым известным противоречием, столь характерным для всей эпохи старого порядка, — с противоречием между республиканскими, эгалитарными формами правления, с одной стороны, и полноправным участием женщин в политической жизни, с другой. Она охотно признавала, что женщины-публицистки и подательницы петиций прошлого проложили путь к этому республиканскому идеалу. Но, возможно, пониманию женщинами природы власти в гораздо большей степени, чем эта власть могла предполагать, способствовали иные формы их политической активности, имевшие более давнюю историю, — от использования разных каналов влияния до мятежей.

Интермедия