История женщин на Западе. Том 3

13

lima Раттнер Гельбарт

Женщины-журналистки были редким явлением в Европе раннего Нового времени. От них требовалось исключительное мужество, ведь они стремились сделать женскую карьеру в эпоху, в которую подобные вещи не одобрялись. Они желали делать свое дело самостоятельно и с достоинством, надеясь, что будут серьезно восприниматься современниками обоих полов. Выгода не была для них единственным мотивом, хотя они и стремились обеспечить себя как могли. Они были полны решимости доказать свои способности в избранной профессии и благодаря этому приобретали последовательниц и пролагали им путь. Но во времена, когда общество считало, что роль женщин либо сугубо декоративная, либо состоит единственно в обслуживании домашней и репродуктивной сфер, такие честолюбивые помыслы только нарушали все правила.

Журналистика родилась в середине XVII в., и почти с самого начала женщины обладали скромным местом в мире периодической печати, которое, однако, не назовешь незаметным. Свои потенциальные возможности влиять на общественное мнение они осознали очень быстро. В течение всего следующего столетия газеты, издаваемые женщинами, появлялись спорадически. Многим из них было суждено лишь условное существование. Исключением оказалась Дамская газета (Journal des Dames). Основанная в 1759 г., она выходила почти два десятилетия и стала долгожителем в мире периодики, издававшейся женщинами и для женщин в Европе до Французской революции. Кажется, до конца XVIII в. голландки, итальянки и немки были относительно мало приоб-

щены к журналистике. В Англии и Франции, однако, журналистская профессия имела женскую составляющую в течение всего раннего Нового времени. Поэтому в этой главе мы сконцентрируемся на выдающихся женщинах этих двух стран, обратившихся к такому необычному для них и часто неблагодарному делу. Но еще до того, как предпринимать исследование отдельных фактов, необходимо поставить несколько общих вопросов, чтобы иметь их в виду в ходе нашего обзора.

Раздел третий. Виды инакомыслия

В какой степени эти необычные журналистки обладали гендерным сознанием? Что же они, лишь практиковали (а не проповедовали) феминизм, ведя смелый и нетрадиционный образ жизни, или же в своих статьях они старались выразить подлинно феминистское сознание — признание и осуждение подчиненного положения женщин? Какие типы жизненных стратегий они изобретали и использовали, чтобы умиротворить своих соперников-мужчин, перехитрить твердолобых королевских цензоров и понравиться читателям? Слышим ли мы звучный женский голос в этих газетах, издававшихся женщинами, и если да, насколько он отличается от голосов мужчин? Какое значение имели те различные способы, с помощью которых женщины-издательницы представляли и определяли самих себя? Каковы были их отношения с коллегами-мужчинами? А с другими женщинами?

Конечно, мы не может ответить на все эти вопросы в каждом случае; мы имеем дело с весьма необычными, особыми изданиями, которые существовали недолго и характер которых определялся скорее тем, что хотели или пытались сказать их чрезвычайно колоритные издательницы, нежели адекватным пониманием того, чего желала женская аудитория.

Некоторые из таких газет ориентировались на значительное читательское участие, и поэтому они не всегда точно отражали издательскую политику. Женщины-журналистки редко что-либо знали о своих предшественницах, настолько далеки от них они были во времени и пространстве; вот почему среди них не развилось никакого подлинного чувства солидарности, преемственности, осознанного женского братства или профессионализма. Однако такие вопросы побуждают нас искать смысл в их весьма мужественном способе существования и намечать перспективы дальнейших исследований.

В период сильной монархической власти в Англии (от Реставрации до правления королевы Анны) в парламенте, где ни виги, ни тори не получали на длительный срок устойчивого большинства, постоянно шли ожесточенные дебаты. В те годы общественность с интересом следила за каждой парламентской сессией, и было трудно предугадать, кто окажется более убедительным и когда падет то или иное министерство. Политизированное сознание, политическая ангажированность и даже причастность стали привычными для слушателей и читателей; и появившаяся периодическая печать отталкивалась от понимания аудитории как арбитра, как группы, обладавшей компетентным мнением и даже способной влиять на ход событий. Считалось, что и мужчины, и женщины информированы и искушены в политических вопросах. Джон Антон, чей Афинский вестник [Athenian Mercury) апеллировал к широкому читателю, создал в 1693 г. Дамский вестник [The Ladies’ Mercury), чтобы стимулировать растущий рынок женщин читательниц. Дамский дневник {Ladies’ Diary) Джона Типпера издавался учителем математики, который заполнял газету задачами и головоломками, стремясь продемонстрировать свою веру в способность женщин к ясному суждению, в их живой и быстрый ум и их аналитический гений. Ричард Стил и Джозеф Эддисон также прилагали большие усилия, чтобы женщины читали их газеты — Сплетник [Tatler), Зритель [Spectator) и Опекун [Guardian), — стремясь сделать более культурной и утонченной жизнь обоих полов.

В такой атмосфере растущего уважения к женщинам как к существам, способным мыслить, некоторые из них стали пытаться самостоятельно издавать газеты. Первой на этом пути оказалась Мэри де Ла-ривьер Мэнли, которая под псевдонимом «миссис Крекенторп» начала издавать свою Сплетницу [Female Tatler) в 1709 г. Отец Мэри Мэнли дал ей хорошее образование, и она избежала влияния модели скромности и почтительности, навязывавшейся большинству девушек. Ее твердо сатирическая газета, жестко ориентированная на поддержку тори, разоблачала интриги и скандалы, связанные с находившимися у власти вождями вигов. Арестованная и принужденная к молчанию за «клевету», Мэри Мэнли с сожалением передала свою газету «обществу скромных дам», которые сделали ее обычной и скучной. Тюрьма, хотя и стала для нее тяжелым физическим испытанием, не сломила ее духа.

После освобождения Мэри Мэнли Джонатан Свифт, который сим патизировал ее политической линии, пригласил ее руководить своим Наблюдателем [Examiner), предложив написать серию политических памфлетов. Если некоторые презрительно относились к ней как к примитивному «женскому уму», Д. Свифт чрезвычайно уважал ее и почитал как собрата-писателя. Она выражала возмущение, что ее заклеймили и преследовали как «клеветницу», поскольку верила, что ее статьи помогали избавить страну от коррупции.

Глава 13. Женщины-журналистки. Нпна Ратгнер Гепьбарт

В то время сатира стала господствующим литературным жанром эпохи, однако Мэри Мэнли чувствовала, что ее сатирические тексты воспринимались как особо опасные, поскольку выходили из-под пера женщины. Горько сеауя на то, что написанное ею считалось скандальным и непростительным для женщин (что отнюдь не было бы «преступлением», если бы речь шла о мужчине), она после смерти королевы Анны и глобального поражения тори обратила свой литературный талант к теме любви, заявив, что политика — не женское дело. Подобное отречение, ложная скромность и смена литературных интересов были продуманным ходом: ей надо было зарабатывать на жизнь писательским ремеслом в условиях, когда ее прежние злейшие враги, виги, пришли к власти (и сохраняли ее в своих руках в течение сорока лет). Это тактическое использование приема самоуничижения было одной из немногих действенных уловок, имевшихся в распоряжении интеллектуально честолюбивых женщин. Мэри Мэнли не посвятила ни одной статьи феминистским проблемам, но она хорошо понимала, сколь беспрецедентным было ее предприятие и какие великие ухищрения необходимы для выживания.

Раздел третий. Виды инакомыслия

В 1721 г. главным распространителем оппозиционной Лондонской газеты (.London Journal) считалась Анна Додд. Она придерживалась радикальных политических и религиозных взглядов, часто оказывалась объектом преследования со стороны властей, но всегда находила способы освободиться из заключения, ссылаясь на болезни, на неспособность ее большой семьи прожить без ее помощи и даже на незнание содержания тех газет, которые она продавала. Тем не менее есть основания полагать, что она хорошо представляла, чем занимается, и более того, глубоко верила в то, что свобода и знание идут рука об руку и читателям обоего пола необходимо сообщать факты, причем неприукрашенные, обо всех власть предержащих и тем самым учить их мыслить самостоятельно.

В 1737 г. леди Мэри Уортли Монтэпо, аристократка и сторонница вигов, основала еженедельную политическую газету под названием Бессмыслица здравого смысла (The Nonsense of Common Sense). Она не подписывала свои статьи, считая неприличным для знатной женщины иметь оплачиваемую работу. Прославившись тем, что благодаря ей идея прививки против оспы проникла из Турции в Европу, леди Монтэ-по с удовлетворением наблюдала за распространением этого прогрессивного медицинского новшества и, следовательно, полностью осознавала, какую влиятельную социальную роль могут играть женщины. Она находилась в дружеских отношениях с первой феминисткой Мэри Эстелл, выступившей с предложением создать колледж для женщин, защищала на страницах своей газеты женское образование, критиковала легкомыслие и роскошь и, как правило, смешивала политику с истинно феминистским посланием. Тем самым она и проповедовала, и одновременно реализовывала на практике модель образованной активной женщины, играющей важную социальную роль.

Элиза Хейвуд, возможно, является самой известной английской женщиной-журналисткой. Ее издание Зрительница (Female Spectator; 1744—1746 гг.) пользовалось огромной популярностью не только в Англии, но и в других европейских странах и даже по ту сторону Атлантики в колониях, особенно в Нью-Йорке, Пенсильвании и Коннектикуте. Зрительница часто переиздавалась в книжном формате, да с таким успехом, что неуверенные в себе писатели-мужчины попытались опорочить свою конкурентку, называя ее «глупой и бесчестной бумагомара-тельницей».

К 1740-м гг. политический климат в Англии изменился. Короли Георг I и Георг II из Ганноверского дома плохо говорили по-английски и в значительной степени утратили свое политическое влияние как монархи. Результатом стал переход власти от короны к вигам, которые отныне господствовали в парламенте. Некогда оживленные дебаты между двумя партиями утихли, и журналистика стала менее политизированной. Зрительница, отражая эту тенденцию, обратилась к другим темам — среди них были брак, мораль, философия, география, история и математика. Издательница и три другие анонимные журналистки побуждали своих читательниц отказаться от маскарадов и игр ради чтения и других видов тренировки ума. Элиза Хейвуд стремилась, по ее словам, сделать знание модой. В своей следующей газете Послания для дам [Epistles for the Ladies', 1749-1750 гг.) она подчеркивала, что занятия наукой полезны и естественны для женщин. Особенно поощрялась работа с микроскопом на том основании, что наблюдение за крошечными, прежде невидимыми, организмами может доставить женщинам удовольствие, почести и, возможно, даже «бессмертную славу». Матерям настоятельно советовали приобщать дочерей к наукам в том возрасте, когда их наставляют в религиозных истинах, ведь знание чудес природы, полученное с помощью микроскопа и телескопа, может только усилить восторг и любовь юного создания к Творцу. Тем самым газеты Элизы Хейвуд отводили женщинам роли матери, педагога и уче-ного-любителя. Издательница сама проводила некоторые оригинальные исследования с микроскопом. Но она, конечно, не призывала всех женщин делать карьеру. Значительное место в ее газетах уделялось советам, как найти подходящего мужа. Однако даже в этой части делался акцент на серьезность, отказ от суетности и легкомыслия ради прочного и длительного союза, основанного на общности интересов и взаим-

Глава 15. Женщины-журналистки. Нина Ратгнер Гепьбарт

ном доверии. Хотя их истинное место было в семье, женщины должны были приучать себя думать и ответственно рассуждать .

Раздел третий. Впды инакомыслия

В Дамском музее [Lady’s Museum; 1760-1761 гг.) Шарлотга Леннокс, ирландская романистка и близкая подруга Сэмюэла Джонсона, столь же искусно пыталась с помощью лести приобщить своих читательниц к серьезным занятиям. На страницах ее газеты ум и красота были вполне совместимы. Но после Шарлотты Леннокс женщины-журналистки, кажется, ушли с английской сцены. После 1760 г. стали менее слышны даже те женщины, которые активно исполняли вспомогательные функции в деле издания периодики — уличные торговки, продававшие запрещенные памфлеты; «вестницы», оптом покупавшие газеты и заботившиеся об их распространении; группы, те, кто «создавал угрей» — общества для защиты многочисленных печатных изданий, слишком уязвимых, чтобы выстоять своими силами. Мужчины, взявшие у них эстафету, в своих «журналах для дам» в гораздо меньшей степени поощряли женское интеллектуальное честолюбие, зато с готовностью высмеивали «синие чулки» и обращали в первую очередь внимание на моду. Эти мужские газеты для женщин опошляли саму идею женственности, и это опошление громко порицалось Мэри Уол-стоункрафт в конце XVIII в. Женщины-журналистки в Англии подвергались опасности и оказывались объектом нападок со стороны правительственных агентов, слежки и преследования властей и даже попадали в тюрьму. Они всегда вызывали подозрение в силу своих нетрадиционных занятий и поведения. Как и почему они позволили полностью вытеснить себя из этой сферы после 1760 г., остается весьма интересной проблемой для исследования, особенно на фоне того, что во Франции этот период стал временем великого расцвета женской журналистики.

Француженки приобщились к журналистике в смутные дни Фронды, менее двух десятилетий спустя после появления в 1631 г. первого издания нового вида — Французской газеты [Gazette de France), отличавшейся официальной абсолютистской направленностью. В период антироялистских выступлений оппозиционные газеты возникали повсеместно, и некоторые из них ориентировались и на женщин, уделяя важное место общению со своими читательницами. Возможно, что некоторые из них даже делались женщинами. Газета Парижского рынка [Gazette des Halles), Болтун [Le Babillard) и Газета площади Мобер [Gazette de laplace Maubert) много писали о некоей «даме Денизе». Часто написанные про-

стонародным языком и читавшиеся вслух, эти газеты адресовывались широкой аудитории, включавшей безграмотные в своем большинстве низшие классы и особенно рыбных торговок. 3

Первой француженкой, которая, как нам известно, пыталас й основать газету, была Мари Жанн Л’Эритье. В 1603 г. она задумал ^издание под названием Веселая эрудиция, или Ученые сатирические и г байтные новости, написанные одной французской дамой, находящейся в Мадриде (L‘Erudition enjouee ои Nouvelles savantes, satinques et galantes ecrit ^a une dame franqaise qui est a Madrid), призванное выразить протест пробив педантичной «менторской» литературной критики и предложить фолее индивидуальный и субъективный подход к изящной словесное %, как и вообще к вопросам вкуса. Однако эта попытка создать традицию женской критики так никогда и не реализовалась.

Следующей стала Анна-Маргарита Пти Дюнуайе (1663-17 И &т.) — протестантка из Нима, поселившаяся в Голландии после распада своего бурного брака с неким французским католиком. Чрезвычайно озабоченная поиском хорошей партии для своих дочерей (между п 5Ьчим, одна из них имела любовную связь с молодым Вольтером, когда тот посетил Гаагу в_1713 гф.она не имела ничего. кроме_неприятностей от своих будущих зятьев_гкоторые-дурна обращались с ее дочерьми, промотали ее состояние и даже попытались убить ее. Она с особым неодобрением относилась к Вольтеру, который позже сполна от глатил своей несостоявшейся теще (belle-mere manquee), подвергнув к эитике ее характер и ее литературные опыты и попытавшись настроить против нее ее же собственную дочь. Многие из этих событий описаны мадам Дюнуайе в Мемуарах (Memoires) и в Исторических и галантных письмах (Lettres histonques et galantes), равно как в ее первой газете (1707-1717 гг.), в стиле грубоватой искренности, которая привлекла многочисленных читателей. В конечном итоге она достигла финансовой независимости, став издателем гаагской газеты Квинтэссен !,ия новостей- [Quintessence- des-Nouvelles), которой и руководила с 141 до 1719 г. и которая, по ее собственному признанию, обеспечила ей уважение, деньги и славу.

Отчасти из-за ее несогласия с отменой Людовиком XIV Наьтского эдикта, Квинтэссенция приобрела достаточно антифранцузский характер и горячо выступала в защиту свободы совести. Эта смесь нбШстей и слухов, появлявшаяся дважды в неделю, пользовалась огромным успехом у читателей. Правительство, в свою очередь, несколько раз обвиняло автора в клевете. Анну-Маргариту, помимо всего этого, еще и обвинили в переводе на французский язык скандального сочинения Мэри де Ларивьер Мэнли Секретные мемуары... из Новой Атлантиды (Secret Memoirs... from the New Atlantis), написанного в 1709 г.

Газета мадам Дюнуайе была удивительным и совершенно уникальным явлением. Удачно соответствуя своему полному названию — Квинтэссенция исторических, критических, политических, моральных и галантных новостей (Quinessence des Nouvelles histonques, critiques, politiques, morales et galantes), она представляла собой мешанину из разных жанров. Газета сообщала и о текущих новостях, и о приключениях, равно как о любопытных фактах, судебных процессах, несчастных случаях, катастрофах, преступлениях, мятежах, бурях, пожарах и праздниках. Статьи ее, ориентированные на «человеческий интерес», содержали отчасти реальные факты, отчасти вымысел, но любопытно, что главная роль в этих сообщениях отводилась женщинам, особенно знатным придворным дамам. Воображение мадам Дюнуайе было обращено в первую очередь на людей, а не на абстрактные проблемы. Она работала без сотрудников, использовала многочисленные и разнообразные источники, в том числе рукописные «новости из первых рук» {«nouvelles a la mam»), и постоянно хвалила себя в вымышленных письмах редактору, написанных как бы от читательниц.

Раздел третий. Виды инакомыслия

Каковы же были ее намерения? Она заявляла, что хочет прежде всего сообщать новости, но поскольку новости часто оказывались мрачными, она придумывала, как компенсировать эту тональность, составляла различные обнадеживающие версии и тем самым одновременно информировала и развлекала читателей. Сочетая общественное и частное, чужое и личное, она часто преображала многие факты и выдавала вымысел за реальность. Тем самым она привносила в политику личностный момент и придавала ей скорее частный, чем публичный характер. Ее статьи — это живая колоритная переделка и приукрашивание реальности; политические события в них увязаны с популярными литературными персонажами, хорошо знакомыми читателям. Порой мадам Дюнуайе предлагала альтернативные развязки новостным историям так, чтобы аудитория могла сделать выбор в пользу того или иного толкования. Тексты мадам Дюнуайе всегда носили печать ее личного присутствия, и смелое использование ею фантазии только укрепляло в ней высокую самооценку. Легкость, с которой она переходила от истории к литературе и обратно, свидетельствует о ее почти современной восприимчивости к широкой субъективной составляющей «факта», ко многим бездоказательным спекуляциям, часто замаскированным под правду.

Подход мадам Дюнуайе был свободным, смелым и чрезвычайно оригинальным. Она гораздо бесцеремоннее обращалась с журналистскими традициями, чем какой-либо другой издатель, будь то мужчина или женщина. Однако она никогда не считала себя глашатаем своего пола. Она не писала специально для женщин и, кажется, на самом де-

ле стремилась избежать двойного риска быть одновременно издате-лем-женщиной и адресоваться к женской аудитории или, того более, укрепить, упрочить ее. Литературные сезоны [Saisons litteraires; 1714 г.) Мари Анны Барбье также пытались укрыться за гендерно нейтральным названием, хотя ее газета отличалась популистскими и феминистскими тенденциями. Анонимный автор Зрительницы [La Spectatnce\ 1728-17729 гг.), о котором мы даже не можем с полной уверенностью сказать, что это была женщина, жаждал объективности гермафродита. Газета Новый Французский Магазин [Nouveau Magasin Francais; 1750-1752 гг.) Жанны-Марии Лепренс де Бомон также обращалась к смешанной аудитории и не имела особого феминистского подхода. Но до Дамской газеты не существовало периодического издания, смело заявлявшего, что его делают «дамы и для дам».

Ежемесячная Дамская газета выходила с 1759 по 1778 г., и за это время у нее было девять сменявших друг друга издателей. В течение этих лет Газета претерпела радикальные изменения, но она всегда продавалась по более низкой цене, нежели большинство других литературных ежемесячников, — за двенадцать ливров в год. Изначально задуманная своим основателем (мужчиной и твердым роялистом) как безобидная безделица для развлечения светских дам за их туалетом, ко времени своего расцвета под руководством Луи- Себастьен а Мерсье она приобрела дерзко фрондёрский характер. В период между октябрем 1761 г. и апрелем 1775 г. трое сменявших друг друга издателей-женщин превратили политически безликую «прелестную безделушку» (пеп delicieux) в серьезное оппозиционное издание, затрагивающее социальные проблемы, призывающее к реформам и побуждающее своих читателей задуматься, отказаться от пустых развлечений и развивать свой ум. Задолго до того, как газета попала в руки мужчин с их революционными симпатиями, она уже находилась под пристальным вниманием цензоров.

Дамская газета за время своего существования имела, вероятно, от трехсот до тысячи подписчиков. Подписные листы, показывающие, кем были ее читатели, утрачены, поскольку газета очень часто меняла своих владельцев. Но если трактовать то или иное рекламное объявление или письмо к издателю как свидетельство обратной связи с читателями, можно сделать вывод, что социальный состав читательской аудитории расширился за двадцать лет от избалованной элиты до практически мыслящих подписчиков.

Три женщины-издательницы возлагали большие надежды и ожидания на своих читателей. Первая из них упрекала мужчин за то, что они держат женщин в рабстве, и публиковала страстные призывы к женскому равноправию. Однако она не пробудила женщин к действию; на-

Глава 13. Женщины-журналистки. Нина Раттнер Гепьбарт

оборот, ее яростная риторика отпугнула многих подписчиков, о чем свидетельствует значительное падение тиража.

Раздел третий. Виды инакомыслия

Две ее преемницы оказались большими реалистками. Осознавая, что прежде чем женщины станут активной силой, необходимы широкомасштабные социальные и политические изменения, эти издательницы принимали помощь и поддержку от реформаторски, радикально настроенных мужчин. Хотя и вынужденные работать в рамках старой системы, обхаживая патронов и покровителей и умиротворяя цензоров, они поощряли и содействовали мужчинам, которые старались эту систему разрушить. В первую очередь они оказывали поддержку и сами принимали помощь от многих «фрондеров» — мужчин, ассоциировавших себя с Фрондой, той «неудавшейся революции» («revolution manquee»), которая бросила серьезный конституционный вызов фран цузскому абсолютизму и объединила в кратковременном, но взрывоопасном союзе принцев и принцесс крови, магистратов и городские низы. Фрондерская идеология Дамской газеты беспокоила власти в той же степени, если не больше, что и ее феминистские призывы.

Мадам де Боме, первая женщина-издательница Дамской газеты, приняла ее из рук робких основателей в октябре 1761 г., придав газете антиконформистский характер. Сама мадам была полной загадкой даже для своих современников, которые, не сумев узнать что-либо о ее личной жизни, описывали ее как обделенную состоянием, красотой и изяществом, но очень решительную. Почти нет сомнения, что она была протестанткой-гугеноткой и имела родственные связи с Голландией. Ее радикальные наклонности обнаружились еще раньше в крипнони-мических¹⁹⁸ Курьезных, поучительных и развлекательных письмах (Lettres cineuses, instructives et amusantes), недолговечном периодическом издании, основанном в Гааге в 1759 г., в котором она поносила французских газетных цензоров, называя их отвратительной стаей подлецов, и превозносила свободу печати в Голландии. Мадам де Боме воспринимала французских королевских цензоров и литературную цензуру как угрозу для выполнения ее миссии. Ибо она была первым кандидатом в Бастилию. Оставаясь глашатаем женских достоинств, она также вела борьбу в защиту бедных и угнетенных, социальной справедливости, религиозной терпимости, франкмасонства, республиканской свободы, международного мира и равенства перед законом. Вернувшись во Францию, она столкнулась с препятствиями, воздвигнутыми властями; многие цензоры отвергали представленные ею рукописи. Отчаявшись получить возможность передать свое послание миру, она пошла окольным путем и стала редактором Дамской газеты, которая под руководством мужчин-роялистов приобрела репутацию чрезвычайно скучного издания и была вне политических подозрений.

Понимая, что при первой возможности цензоры снова заставят ее замолчать, мадам де Бове взяла на вооружение настойчивый тон и наступательный, требовательный и воинственный подход в тех немногих выпусках, которые ей удалось опубликовать, пока ее не схватили за руку. Она стремилась показать просто-напросто, что подчиненное положение женщин являлось всеобщей трагедией, что взаимное уважение между полами может привести к такому же уважению между социальными слоями и, в конечном итоге, между народами, что революция нравов должна, таким образом, повлечь за собой установление социальной гармонии и международного мира. Хотя и на короткое время, она приобрела слушателей, составивших верную когорту подписчиков.

Она доказывала, что честь французской нации была тесно связана с продолжением издания Дамской газеты, как раз в то время, когда ею руководила женщина. Утверждая, что женщины могут думать, говорить, исследовать, анализировать и критиковать так же, как и мужчины, она побуждала их обрести мужество. Она призывала к «революции» в женском сознании и поклялась стать одной из тех, кто приблизит ее. Она публиковала провокационные статьи, литературно-критические заметки, похвальные слова великим женщинам и списки неизвестных художников, торговцев, ремесленников и музыкантов женского пола из низших классов. Это изобилие талантливых и способных женщин, которые были, оказывается, повсюду и были слишком многочисленны, чтобы их можно было поименно назвать, казалось, подтверждало ее аргументы. В них заключалась социальная сила большой мощности — созревшая, полная энергии, ожидающая лишь своей востребованности и выпуска на свободу.

Мадам де Боме, которая, возможно, сама принадлежала к масонам, — в Гааге, где она провела значительную часть своей жизни, существовала ложа, куда допускали и мужчин, и женщин, — горячо и буквально восприняла масонское представление о всеобщей гармонии. Убежденная, что ее послание применимо ко всем людям во всех странах, она опубликовала список (он занял несколько страниц) 81 города во Франции, германских государствах, Швейцарии, Голландии, Испании, Италии, Португалии, России, Швеции и Англии, где продавалась Дамская газета. Ни одна газета не делала ничего подобного. На самом же деле список этот был полной выдумкой, поскольку — хотя энергичная мадам де Бове могла действительно рассылать экземпляры своей газеты книготорговцам, упомянутым в списке, — не существовало тогда никакого реального интернационального рынка. Перспектива обретения газетой международной популярности вызывала беспокойство

Глава 15. Женщины-журналистки. Г1пна Раттнер Гельбарт

у властей, которые задерживали выпуски и в конечном итоге приостановили издание, что повлекло катастрофические финансовые последствия для ее руководительницы. Даже жилище мадам де Бове в ограде Тампля (enclos du Temple)¹⁹⁹, запретного места, куда не могли проникнуть ни полиция, ни кредиторы и где она готовила свои смелые статьи, — не могло более защитить ее. Также не могла защитить ее и гугенотская семья Жокур, которая прежде оказывала ей поддержку. Цензор Марен и директор книготорговли Малерб потребовали, чтобы она реабилитировала себя, написав Военную историю (Histoire militaire), прославляющую французских солдат, чтобы продемонстрировать свой патриотизм. Вместо этого наша феминистка и пацифистка сбежала в Голландию.

Раздел третий. Виды инакомыслия

Хотя страстным призывам мадам де Боме не удалось зажечь женские сердца {тираж ее газеты упал), некоторые преданные читательницы поддерживали ее феминистскую позицию. Одна даже призвала ее потребовать от мужчин вернуть им французский язык, который те присвоили себе. Эта читательница заявляла, что уникальное положение мадам де Бове дает ей право использовать и применять женский род существительных «автор» (auteur) и «редактор» (redacteur), утверждая, что отсутствие таких форм во французском языке оскорбительно для женщин. Приняв новацию симпатизировавшей ей неологистке, мадам де Боме с этого момента стала с удовольствием именовать себя «авторшей» (autnce) и «редакторшей» (redactrice). Тем самым она напоминала читательницам, что любит свой пол и полна решимости поддерживать и отстаивать его честь и права. Источники свидетельствуют, что, покинув Францию, она нанесла визит леди Монтэпо в Англии. Последующее общение ее с голландскими подругами убедило обе стороны в близости социального и интеллектуального прорыва в судьбе женщин. Мадам де Боме решила вернуться в Париж и возобновить издание своей газеты.

Цензор Марен, огорченный ее приездом, сразу отправил письмо Малербу. В нем он сообщал, что «эта дама» весьма неожиданно появилась утром в своей квартире с большой шляпой на голове и длинной шпагой на боку, а ее грудь (наличие которой он полностью отрицал) и ее зад (по его словам, практически отсутствующий) покрывала поношенная узкая мужская одежда. В легкомысленном описании Марена можно прочесть не только женоненавистничество, но и определенное политическое беспокойство: Марен пришел к мнению, что эта «женщина Боме» (la femme Beaumer) — сочинительница, отличающаяся необыкновенной взбалмошностью и исключительной нескромностью, представляет собой угрозу общественной морали. На этот раз он попытался заставить ее превратить газету в журнал мод, на что она ответила яростной диатрибой: она не могла отречься от принципов всей своей жизни. Понимая, что нарушение кодекса женской скромности препятствует ее эффективной деятельности, но твердо решившая сохранить Дамскую газету как важный канал женского общения, она передала ее (перед тем как навсегда уехать в Голландию) другой женщине. Та имела достаточно связей, чтобы добиться благоволения властей, но также и достаточно смелости, чтобы прикрыть своим именем все более фрондерский состав ее сотрудников-мужчин.

Эта преемница, мадам де Мезоннев, избрала совершенно иной, но не менее мужественный ход. Весьма состоятельная, уставшая от праздного образа жизни, она решила использовать свое социальное положение, чтобы обеспечить успех Дамской газете. Вскоре она и ее издание оказались объектом монаршей щедрости: мадам де Мезоннев стала получать от короля ежегодную пенсию в тысячу ливров, а в июне 1765 г. удостоилась чести представить газету лично королю в Версале. Менее чем за три года она в четыре раза увеличила цену прежде агонизировавшей Дамской газеты и сделала из нее процветающее предприятие, достаточно надежное, чтобы привлечь к сотрудничеству осторожного Шарля-Жозефа Панкука, работавшего только с изданиями, пользовавшимися успехом.

Секрет успеха мадам де Мезоннев заключался в доверительном и сдержанном тоне, в безошибочном чувстве уместности и в умении трактовать деликатные проблемы в рамках приличия, балансируя между пикантностью и респектабельностью. Отказавшись от воинственной риторики своей предшественницы, она создала великолепное лакомство, составленное из множества «мимолетных кусочков» (pieces fugitives), сделанных группой молодых авторов-мужчин. В 1766 г., однако, медовый месяц газеты закончился. Вестник {.Шетсиге) — периодическое издание, поддерживаемое правительством, но терявшее подписчиков из-за Дамской газеты добился, ссылаясь на свою королевскую привилегию, ограничения тематики издания мадам де Мезоннев, рассчитывая тем самым снизить его привлекательность. Но в этот момет мадам де Мезоннев передала газету своему первому помощнику Мато-ну де Лакуру, хотя и сохранила свое имя на титульной странице и право продолжать представлять газету «коронованным главам Европы». С ее благословения Матон де Лакур отказался от принципа доставлять удовольствие читателям и сделал газету весьма оппозиционным изданием, наводнив ее статьями, где восхвалялись спартанские и римские ценности, пропагандировались республиканские идеи Жан-Жака Рус-

Глава 15. Женщины-журналистки. Мпна Раттнер Гепьбарт

со, осуждались роскошь и придворная расточительность. Особенно он восхищался трудами юного Луи Себастьяна Мерсье, которого он считал свежим, энергичным, порывистым и сильно чувствующим. В Дамской газете были опубликованы запрещенные сочинения Л. С. Мерсье, бичующие тиранию, социальное неравенство и спекуляцию зерном во время голода.

Раздел третий. Виды инакомыслия

Мадам де Мезоннев продолжала одалживать свое имя газете в период усиления мятежных настроений Матона де Лакура, когда тот выступил в поддержку парламентов против королевского «деспотизма». Но в конце 1760-х гг. политический климат изменился. Министр Э.-Ф. де Шуазель²⁰⁰, дружба и покровительство супруги которого помогли мадам де Мезоннев обеспечить процветание Газеты, лишился власти, а новый канцлер Р.-Н. Мопу²⁰¹ оказался ярым роялистом, решившим сокрушить парламенты. Чтобы уберечь и Матона де Лакура, и саму себя от неприятностей, мадам де Мезоннев без каких-либо возражений позволила закрыть свою газету. Дамская газета молчала в течение всего времени правления Р.-Н. Мопу и его деспотического «триумвирата» министров.

Последняя женщина-издательница Газеты баронесса Пренсан, позже известная как мадам де Монтанкло, была столь же честолюбива и независима, как мадам де Боме. Однако она избрала еще одно — особое, «материнское» — направление для своего издания. Приблизившись к дворцовым кругам благодаря первому мужу, некоему экстравагантному немецкому барону, она посвятила свою Дамскую газету юной дофине Марии-Антуанетте. Мария-Антуанетта проводила свободное время, наслаждаясь пьесами Пьера де Бомарше и Луи Себастьяна Мерсье, и, кажется, не обращала внимания на их революционный потенциал, на мстительный гнев, скрытый под смехом комического поэта и слезами драматурга. Баронесса де Пренсан, горячая поклонница Л. С. Мерсье, подыскала сговорчивого цензора и возобновила выпуск Дамской газеты в 1774 г., как только Р.-Н. Мопу и его «триумвират» лишились власти.

На первых порах издательница делала все возможное, чтобы угодить Марии-Антуанетте, но после брака с господином де Монтанкло и переезда из Версаля в Париж она постепенно дистанцировалась от господствовавшей при дворе системы ценностей и сосредоточила внимание на проблемах материнства, все более ориентируя свою газету на

таких женщин, которые были, подобно ей самой, матерями семейств (meres de famille). Феминизм мадам де Монтанкло был более сложным, более тонким и многосторонним, чем феминизм ее предшественниц, которые, кажется, не имели детей. Тогда как им, например, не нравился Ж.-Ж. Руссо, мадам де Монтанкло считала, что он весьма способствовал развитию у женщин чувства собственного достоинства, заставив их осознать свою социальную полезность. Хотя Руссо неодобрительно относился к интеллектуальным женщинам, он возлагал на женский пол функцию нравственного возрождения общества, поскольку матери не только цементировали свои семьи, но и составляли этическую опору нации. Через семью, сферу своей деятельности, мать вносила бесценный вклад в гражданскую жизнь.

Дамская газета начала обсуждать проблему детей, чего раньше она никогда не делала. Они расценивались как радостные и дорогие маленькие существа, проводить время с которыми — наслаждение и даже привилегия. Мадам де Монтанкло трактовала материнство как право, которое матери должны требовать, доказывая, что они достойны пользоваться им. Оно — не тяжелое бремя, но огромная ответственность. Обучение детей может даже стать совместным удовольствием. Много внимания в газете уделялось вопросам образования девочек.

В то же время мадам де Монтанкло придерживалась антируссоистской идеи, что женщинам не нужно мешать делать карьеру, если они того захотят. Она приводила пример Лауры Басси, целеустремленной женщины из буржуазной среды, сумевшей добиться степени доктора физики и получившей преподавательскую должность в Болонском университете. Издательница надеялась, что вскоре и повсюду достаточное число женщин добьется признания в научном мире, и их достижения более не будут считаться экстраординарными. Она радовалась, что, наконец, карьерные возможности открывались для того и другого пола. Эта радикальная позиция шла гораздо дальше того, что защищала Элиза Хейвуд. Четверо самых видных женщин-журналисток в Германии, творивших почти десятилетие спустя после мадам де Монтанкло, ограничивали интересы даже «мыслящих» женщин семейной сферой. Мадам де Монтанкло соглашалась, что материнство имеет первостепенную важность, но считала необходимой также интеллектуальную деятельность и признание. Тем не менее ее нелицеприятная критика статей авторов-женщин отбила у некоторых из них желание писать.

В течение многих лет мадам де Монтанкло тайно помогал А. С. Мерсье, чьей энергией и политическими взглядами она восхищалась. В 1775 г. она продала ему газету за бесценок, полагая, что автор пророческого 2440 года (L’An 2440) способен выковать лучшее буду-

Глава 15. Женщпны-журналпсткп. Нина Райнер Гельбарт

щее для человечества. В ее последнем выпуске Дамской газеты, сделанном совместно с Л. С. Мерсье, смело ставились такие проблемы, как хлебный голод, восхвалялась политика нового министра финансов Робера Жака Тюрго, рассказывалось о свободах, которыми пользуются англичане, подчеркивалась важность уничтожения ненавистной барщины (corvee) и расширения прав человека. Мадам де Монтанкло, вслед за ее двумя предшественницами, пришла к пониманию прессы как способа вывести и мужчин, и женщин из тьмы невежества и покорности.

Раздел третий. Виды инакомыслия

Тот факт, что ни одна из женщин-издательниц Дамской газеты не продержалась на своем посту длительное время, не может умалить их достижений. Журналистская карьера была не для слабых духом. Большинство мужчин считало это дело неблагодарным, а знаменитые хозяйки салонов (saloniueres) и литераторши (femmes de lettres) того времени относились к нему с презрением, да и, возможно, просто боялись попробовать себя в нем. В отличие от писателей, журналисты нуждались в непосредственном, частом, прямом, постоянном и взаимном контакте с социально широким спектром читателей. У издательниц Газеты были высокие помыслы. Они верили, что смогут улучшить участь женщин, стремясь продемонстрировать на своем примере, что женщины способны сделать общественную карьеру. Широкий диапазон стратегий, которые им приходилось использовать, чтобы сохранить издание на плаву, показывает, какие огромные трудности вставали перед ними.

После Дамской газеты на журналистской сцене мимолетно промелькнуло еще несколько женщин, но ни одна из них не решилась на создание серьезного издания «руками женщин и для женщин». В 1778 г. Шарлотта Шоме, супруга президента Парламента д’Ормуа, стала издателем Газеты Месье {Journal de Monsieur), но ее деятельность продлилась лишь около двух лет. Аделаида Жилетт Дюфренуа возглавила в 1787 г. Лирический и забавный курьер (Courner lynque et amusant). Вместе с мужем она предоставляла убежище многим своим друзьям, преследуемым в период Революции, помогала прятать их. Однако газете, которую она издавала, наполненной песнями и стихами, не позволялось затрагивать серьезные политические проблемы. Революция только ухудшила неблагоприятную атмосферу для женщин-журналисток.

Какую же оценку следует дать инициативе этих первых женщин-издательниц?

С одной стороны, кратковременность их деятельности и неудачи могут навести на мысль, что они были не на высоте своей миссии; с другой — их смелые призывы к сплочению и их попытки использовать свои газеты, чтобы выковать союз между женщинами, делают их героинями, на столетия опередившими свое время. Общественная система стремилась не выпускать женщин за пределы «свойственной им» репродуктивной сферы, Как позже со всей откровенностью скажет Мэри Уолстоункрафт, мужчины считали необразованных женщин более сексуально податливыми, и в их интересах было удерживать свои игрушки в невежестве. Обеспеченным женщинам запрещалась какая-либо значительная деятельность вне дома, их не поощряли, им даже не позволяли развивать свои таланты и реализовывать честолюбивые стремления. Женщины-издательницы восстали против этого. Почти все они взялись за журналистику, чтобы заполнить пустоту и бесцельность их прежнего существования.

Отношения между женщинами-журналистками и их коллегами мужчинами были динамичными и порой весьма стимулирующими — для них были характерны постоянный обмен идеями, взаимное уважение, оппозиционность, а также тактические приемы, позволяющие не вызвать недовольства извне. В случае необходимости многие женщины переходили на лояльные позиции ради спасения издания. Некоторые мужчины завидовали и возмущались свободой, которой женщины-журналистки пользовались в результате таких маневров. Многие мужчины-журналисты, в том числе Эли-Катрин Фрерон, некоторое время подписывались женскими именами, чтобы посмотреть, не будет ли публика более снисходительной к их литературным опытам. Немногие женщины той эпохи брали мужские имена (это явление стало типичным позже), однако некоторые сохраняли свои имена и подлинную идентичность в тайне. Эта маскировка и ролевая игра, эта взаимозаменяемость мужских и женских голосов в своего рода журналистской сатурналии несомненно заслуживают дальнейшего изучения. Отношения женщин-издательниц с коллегами и читателями их пола также отличались сложностью. Те, кто не был слишком снисходителен к своим сотрудницам, наносили им обиды и сами навлекали на себя недовольство. С другой стороны, мадам де Боме, возлагавшая огромные надежды на своих чигательниц и рассчитывавшая заразить их своим агрессивным республиканизмом и идеей женского братства, чувствовала себя оскорбленной и возмущалась их непониманием. Такие женщины стремились жить независимой жизнью в системе, основанной на принципах зависимости, но им никогда не удавалось добиться значительной женской поддержки. В профессиональном плане им неизбежно приходилось искать компромиссы с мужчинами.

В своей частной жизни все они, кажется, попирали установленные нормы. Романтические выходки миссис Мэнли стали легендой. Элиза Хейвуд оставила своего супруга после нескольких лет замужества. Леди Монтэгю в пятидесятилетием возрасте сбежала от своего мужа-по-

Глава 15. Женщины-журналистки. Нпна Раттнер Гельбарт

Раздел третий. Виды инакомыслия

ела с двадцатипятилетним любовником, итальянцем, писателем-диле-тантом. Мадам Дюнуайе уехала в Голландию, чтобы не жить с супругом, который не мог ее обеспечить. Анонимная «Зрительница» считала брак высшей формой унижения и рабства и афишировала свой неизменный статус незамужней женщины. В этом отношении она зашла столь далеко, что стремилась к гендерной нейтральности гермафродита; она также пользовалась свободой, достигнутой благодаря сокрытию своей идентичности, и тем самым находилась под защитой полной анонимности. Мадам Лепренс де Бомон, мать шестерых детей, по слухам, сменила одного за другим трех равно никчемных мужей. Мадам де Боме, проживавшая одна в меблированной комнате в Тампле, кажется, была оставлена своим супругом, если вообще когда-либо состояла в браке. Мадам де Мезоннев никогда не носила имени своего мужа и провела большую часть жизни во вдовстве, явно удовлетворявшем ее. Мадам де Монтанкло, хотя и вступила во второй брак после смерти своего первого мужа, почти сразу рассталась с новым супругом. Эти факты свидетельствуют о наличии у честолюбивых женщин нетерпимого отношения к той форме брака, которая была свойственна XVIII веку, ибо в его рамках они утрачивали статус правоспособных индивидов; мужья могли контролировать не только их собственность и их личность, но также возможность для них издавать свои сочинения. Эти смелые и упорные женщины искали альтернативный образ жизни, более соответствующий их нетрадиционным устремлениям.

Следовательно, в Англии и Франции в то время существовала группа женщин, пытавшаяся оказывать влияние на публичный патриархат-ный политический мир изнутри. Мадам Лепренс де Бомон, издательница Нового французского магазина [Nouveau Magasin Francais), рассматривала себя как одну из безымянного множества женщин, решивших доказать, что их пол может и даже должен обрести свою собственную идентичность. Их усилия и их борьба позволяют по-новому взглянуть на формы идеологической, институциональной, культурной и, конечно, сексуальной напряженности в европейском обществе раннего Нового времени.

Женщин не арестовывали за мнения, высказанные в светских салонах, какими бы скандальными они ни были; но женщин, посягавших на царство мужской учености и предъявлявших на него права, могли отлучить от него как нарушительниц нормы, «преступивших границы своего пола». Тем из них, кто решился опубликовать смелые реформаторские предложения, могли легко дать отпор или подвергнуть поношению в печати, а могли и арестовать, если на них падала тень подозрения в ереси или измене. При этом большинство женщин не писало книг. Те же из них, кто не обладал благородным происхождением, богатством или образованием, кто бросал вызов законам или попирал моральные устои, представали в глазах общества истинными нарушительницами заведенного порядка.

Мужья и братья не всегда осуждали их поведение: женщина, исцелявшая больных с помощью магии, равно как участница хлебного бунта, обычно действовала не столько в своих интересах, сколько в интересах семьи. Однако в глазах властей поступки таких женщин, их поведение и намерения, порожденные нуждой, нищетой, несправедливостью или какими-либо иными желаниями, подрывали основы кодекса скромности и порядка. Потому-то их и готовы были представить бесстыжими, неуправляемыми, и неудивительно, что сведения об их поведении содержатся главным образом в протоколах уголовных судов.

Власти эпохи раннего Нового времени расширили возможности для всех, но в особенности для женщин, быть зачисленными в категорию смутьянок — ведь некоторые виды деятельности именно тогда стали квалифицироваться как преступные, к другим же относились с невиданной ранее суровостью. В период Средневековья женская проституция была легальной. Но в главе, написанной Катрин Норберг, показывается, как проституция на протяжении XVI в. стала превращаться в широко практикуемое, но в то же время недозволенное занятие. Средневековая теория проституции опиралась на принцип «меньшего зла»: непреодолимое сексуальное желание одиноких мужчин требовало выхода, и наличие этого института удерживало их от коллективных изнасилований, содомии и других типов половых отноше-

ний, выходивших за рамки закона. Девицы легкого поведения обитали в находившихся под муниципальным контролем городских публичных домах, коими руководили так называемые «настоятельницы», «мамки» или управляющие-мужчины. Часто они носили и особую одежду — знак отличия от порядочных женщин. При этом они играли формальную роль в повседневных ритуалах городской жизни и платили специальную подать в муниципальную казну. Проститутки обладали, хотя и далеко не почетным, но все же признанным местом в обществе.

Раздел третпп. Виды инакомыслия

Однако механизм этот претерпел изменения. Тому способствовал целый ряд факторов. Среди них — обязательность брака для мужчин в протестантской этической системе, а также стремление католической Контрреформации заставить священников, завсегдатаев домов терпимости, жить согласно принятым ими обетам. Можно вспомнить тут и обеспокоенность семей за сыновей, проматывавших свой доход, и страстное желание благочестивых женщин спасти своих заблудших сестер.

Так или иначе, но к концу XVI в. проституция оказалась запрещена в большинстве европейских городов. Катрин Норберг описывает тем не менее развитие этого вида женской деятельности в течение двух последующих веков. Да, в то время она стала делом отдельных женщин, занимающихся проституцией — с помощью или без помощи сводниц и сводников — в собственном помещении или в подпольных борделях. Да, эти женщины были уязвимы перед доносами соседей и подвергались аресту и заключению в больницы и приюты. Но тем не менее они уверенно практиковали свое занятие в городах и делали вылазки в сельскую округу.

Стоит ли в этом контексте рассматривать проституцию как личный выбор женщин, а не как жизненную катастрофу? Катрин Норберг считает, что в некоторых случаях можно ответить на этот вопрос утвердительно. Проститутки были частью сексуальной контркультуры, особенно в средневековый период, когда они превратились в легальных «девушек для наслаждений» (filles de joie); при этом лица духовного звания были их клиентами. В XVTI-XVIII вв. им повсеместно платили больше, чем обычным женщинам, прикованным к домашней работе или занятым в текстильном производстве. В полицейских протоколах они предстают как выходцы из рабочих семей, бросившие вызов своим родителям и решившие самостоятельно распоряжаться своим телом.

В период между концом XIV и концом XVII в. страх перед женской сексуальностью был лишь одним из факторов, превративших «ведовство» в сатанинскую ересь и ужасное преступление. Если в эпоху раннего Нового времени лица, претендовавшие на обладание оккультными способностями, отлучались от церкви как обманщики, то позже таких людей (а большинство из них составляли женщины) стали обви-

нять в том, что они наносят вред обществу через «договор с дьяволом». Жан-Мишель Салман трактует это изменение как результат усилий позднесредневековых клириков, боровшихся против многочисленных ересей и испытывавших боязнь перед независимой женской духовностью и пророческим даром.

Этот новый женский образ получил законченное выражение к концу XV в. Ведь это именно ведьмы могли сделать мужчин импотентами, а женщин бесплодными, ведь это они уничтожали урожай и домашних животных, похищали или убивали младенцев, летали на шабаш, где участвовали в плясках и оргиях. Извращенная анатомия и такие же нравы, слабые воля и ум, плотские вожделения и лживость, как у их праматери Евы, — все это делало женщин, с точки зрения клириков, неизбежно более подверженным дьявольским искушениям. Распространяемые ими представления могли способствовать разжиганию зависти и подозрительности у деревенских жителей, обеспокоенных демографическим ростом населения и сельской бедностью конца XVI — XVII вв. Превращенная клириками в классический символ беспорядка, женщина-ведьма стала наилучшей мишенью для всех, кто пытался укрепить четкие структуры власти в политической, религиозной и профессиональной сферах.

Но, как полагает Ж.-М. Салман, охота на ведьм была чем-то большим, чем обычное преследование безответных женщин, нашедшее новое русло. Ведовство также ассоциировалось с нарушением порядка или неподчинением. Во-первых, в ходе самих судебных разбирательств, при обвинении их одержимыми, женщины публично делали скандальные заявления, притязая на обладание опасной силой и «говорили голосом демонов». Вероятно, они делали это от безысходности или же под пытками, но тем не менее они иногда удачно симулировали наличие этого пугающего дара. На подобных процессах, в отличие от обычных уголовных разбирательств, женщины не могли переложить на мужей или других мужчин вину за приобщение их к ведовству, ибо в делах о колдовстве женщины несли полную юридическую ответственность за свои поступки.

Во-вторых, лечение, оказание помощи и нанесение вреда с помощью магии, а также умение тайно общаться с мертвыми, — все то, что еще долго практиковались в сельской Европе, — совершалось женщинами, да иногда и мужчинами, при строгом исполнении христианских обрядов. Едва распространилась новая трактовка ведовства и протестантская Реформация и католическая Контрреформация начали борьбу против магических ритуалов как «суеверия», эти разновидности деревенской практики стали считать дьявольскими или как минимум подвергать суровому осуждению. В начале XVII в. женщине, родив-

Отступления от нормы, правонарушения, восстания

шейся «в сорочке» или с каким-либо другим знаком ведовского предназначения или, например, обученной матерью искусству магического исцеления, приходилось проявлять осторожность и смелость, чтобы заниматься таким ремеслом.

Раздег третий. Виды инакомыслия

Ж.-М. Салман напоминает нам, что раннее Новое время не желало терпеть не только ведьм, но и гомосексуалов. В сфере интимных отношений между лицами одного пола (термины «гомосексуализм» и «лесбиянство» появились только в XIX в.) жертвами двойных стандартов оказались мужчины. Такая ценностная асимметрия отмечается уже в библейских запретах, законодательстве Римской империи и раннехристианских ритуалах покаяния: половая связь между мужчинами унижает того, кто принимает на себя женскую роль, делая обоих партнеров неспособными исполнять предписанную им роль производителей потомства. Сексуальные отношения между женщинами, хотя и считались «противоестественными», не были сопряжены с подобными опасностями, особенно потому, что, согласно некоторым критикам-мужчи-нам, они, по их убеждению, не предполагали проникновения, рассматриваемое как главное «зло содомии».

Действительно, как показал Джон Босуэл, в раннее Средневековье существовала терпимость к эротическим отношениям между мужчинами (обычно между юношами, равно как между учеником и учителем). Иные из них процветали в монастырях и церковных школах. Нарушение обета целомудрия являлось, по мнению некоторых, меньшим грехом, чем принуждение замужних женщин к прелюбодеянию или изнасилование девственниц. Но на закате Средних веков, наряду с нападками на прокаженных, еретиков, иудеев и ведьм, эта фактическая терпимость приказала долго жить, тем более что число примеров гомосексуальных связей среди мужчин-мирян определенно выросло.

Во Флоренции конца XV в. Джироламо Савонарола яростно поносил противоестественную связь молодых неженатых мужчин с развратниками более зрелого возраста.

В Англии в правление Генриха VIII содомия и зоофилия стали уголовными преступлениями, влекущими за собой смертный приговор; в законодательства других европейских стран также были включены суровые кары — от телесного наказания и членовредительства до смертной казни. Протестантские реформаторы не называли католических священников блудодеями, зато они объявляли их содомитами, а деятели католической Контрреформации, стремившиеся придать новую святость браку и безбрачному клиру, призывали отлучать от церкви духовных лиц с гомосексуальными наклонностями. Степень преследований и наказаний варьировалось в зависимости от места и времени: исследование Э. У. Монтера показало, что в Испании XVII в. инквизи-

ция привлекала к суду гомосексуалистов столь же часто, как и тайных иудеев. В Генуэзской республике за период с 1555 по 1678 г. перед судом предстало 50 мужчин, обвиненных в содомии. Половина из них была казнена (сравните с 318 осужденными за ведовство, из которых 3/4 составляли женщины, причем 1/5 из них была казнена приблизительно за тот же самый период). Что касается половых связей между женщинами, то они скорее были предметом насмешки и удивления; преследования и тем более смертные приговоры были редким явлением, имея место обычно в тех случаях, когда разоблачались «псевдосемьи», созданные двумя женщинами, одна из которых носила мужское платье и играла роль «мужа».

Поскольку в дело вмешивались судьи и моралисты, культурное оправдание однополых сексуальных отношений и любви принималось медленно, как и самоопределение лиц, в них вступавших. Среди мужчин гомосексуальные обычаи и язык долгое время являлись вариантом клерикальной культуры. В раннее Новое время гомосексуализм предстает в Италии и за Альпами как необходимый этап жизни некоторых молодых мужчин, проводивших сексуальные опыты друг с другом или оказавшихся во власти взрослых «содомитов». Подкреплялись ли эти действия дарами, милостями, празднествами, проституцией или нет, но они часто предполагали как социальное, так и возрастное доминирование над молодыми людьми. В начале XVIII в. в Лондоне, Амстердаме и Париже взрослые мужчины также стремились к интимным контактам между собой, и это обусловило возникновение и распространение особых обществ, заведений и особого языка жестов. Наибольшей изобретательностью отличались частные клубы — «женские дома», как их называли в Лондоне, где мужчины разного социального происхождения, одни женатые, другие нет, собирались для флирта, переодевания в женское платье, игр и секса, тем самым временно стирая социальные и гендерные различия, существовавшие во внешнем мире.

Совсем другой была эволюция отношений между женщинами, склонными к лесбиянсгву или сапфической любви²⁰².

Мы имеем некоторое представление об их клерикальном варианте благодаря исследованию Джудит Браун — оно посвящено монахине Бе-недетте Карлини, жившей в Пешии в начале XVII в. Знаки внимания, оказывавшиеся Бенедеттой другой монахине — благочестивой Варфоломее, — были развитием ее духовного экстатического опыта, когда в состоянии транса она увидела ангела. За монастырской оградой жен-

Отступления от нормы, правонарушения, восстания

щины скрывали свою нетрадиционную сексуальную ориентацию, создавая стабильные семейные пары, причем одна из них носила мужское платье. Более смелые иной раз выдавали себя за солдат или других искателей приключений и в этом качестве вступали в любовные отношения с женщинами.

Раздеп третий. Виды инакомыслия

В XVIII в. родился открытый сексуальный стиль, основанный не на подпольном карнавальном действе «женского дома», но на внешнем приличии квазисемейной дружбы. Примером такой новой моды была связь леди Лланголлен, леди Элеоноры Батлер и леди Сары Понсон-6и: одевавшиеся до некоторой степени андрогинно, но сохраняя женский вид; они жили в равном удалении друг от друга в прекрасном уэльском коттедже, совершая оздоровительные прогулки, читая вслух Жан-Жака Руссо и ведя переписку со знаменитыми друзьями в Лондоне и за его пределами. Элеонора Батлер была самой старшей из них, однако не она была главой семьи — ведь это был не обычный патриархальный брак. Если «женские дома» оказывались объектом периодических облав и арестов, то эти Дамы, хотя и подверглись нападкам в газетной статье Необычная женская привязанность {.Extraordinary female Affection), сохранили респектабельность, а их резиденция осталась местом паломничества для тех, кто интересовался их образом жизни.

Итак, женщины сталкивались с меньшими неприятностями, чем мужчины, в случае их «противоестественного» сексуального поведения. Николь Кастан показывает, что, если не принимать во внимание обвинения в колдовстве, уголовным преследованиям в Европе раннего Нового времени подвергалось гораздо меньшее число женщин, чем мужчин (от 10% до 20%). Женщины-правонарушительницы представали перед судьями, но тема их насилия не была востребована создателями живописных и литературных произведений. Большинство преступлений, совершавшихся женщинами, происходило внутри или вблизи собственно женского мира, складывавшегося из семьи, детей, сексуальной жизни и их социальных связей: воровство, иногда мужеубийство из ревности, словесные угрозы в адрес других женщин. Да и наказывали женщин обычно мягче, чем мужчин; им прощалось воровство, совершенное для того, чтобы прокормить детей; их вина считалась менее значительной, если они находились под опекой отца или мужа. Закон и суды, однако, самым суровым образом относились к женщинам, когда речь шла об угрозе семейным ценностям: эдикты во Франции (1557 г.) и Англии (1624 г.) открыли широкие возможности для обвинения их в детоубийстве, и до XVIII в. это преступление наказывалось смертной казнью даже чаще, чем ведовство. Подчеркивая тем самым преступный характер развратного поведения незамужних девушек-служанок, обвиняемых в детоубийстве, власти напоминали семьям об их долге.

Глава, написанная Арлеттой Фарж об участии женщин в движениях общественного протеста, открывает нам важную сторону политической жизни раннего Нового времени. Народные мятежи были частью моральной жизни режимов, почти или совсем не позволявших выражать свое мнение низшим сословиям, и женщины всегда бывали в авангарде таких действий. А. Фарж показывает, как умело женщины действовали на городских улицах, как общались с королевскими сержантами, защищая свои интересы и интересы своих семей. Во время уличных выступлений они проявляли такую же энергию и силу духа, как и мужчины, готовые сражаться голыми руками и швыряя камни. Потрясающие воображение картины творимого женщинами насилия надолго сохранялись в памяти после того, как они возвращались к обычному ритму семейной жизни, А. Фарж приходит к выводу о двойственном образе крови, которая связывает женщин с их телом, с рождением и смертью и которая объединяет их в грозном единстве с мужчинами.

Натали Зеллон Дэвис и Арлетта Фарж

Отступления от нормы, правонарушения, восстания