История женщин на Западе. Том 3

3

Веронпна Наум-Грапп

В начале 1789 г. «женщины третьего сословия» подали петицию королю в таких словах:

«Женщины третьего сословия почти все рождаются в несостоятельных семьях; их воспитание очень небрежное и очень вредное: оно состоит в том, чтобы отдавать их в “школу” к учителю, который сам не знает ни слова из того языка, который преподает; они продолжают посещать ее, пока не научатся читать текст мессы по-французски и вечерню по-латыни. Когда первые уроки по религии будут усвоены, переходят к трудовому обучению; достигнув пятнадцати или шестнадцати лет, они могут зарабатывать пять или шесть су в день. Если природа отказывает им в красоте, они выходят замуж без приданого за бедных подмастерьев, влачат жалкое существование в провинциальной глуши и дают жизнь детям, которых они не в состоянии воспитать. Если, наоборот, они рождаются красивыми, но не обладают ни культурой, ни принципами, ни какими-либо основами морали, они становятся добычей первого обольстителя, совершают первую ошибку, едут в Париж, чтобы скрыть свой позор, кончают тем, что целиком погружаются в распутство и умирают, став его жертвами»¹.

В этой петиции дается образ реальной судьбы женщин «без состояния» — тех, которым природа отказала в красоте, и тех, которые рождаются красивыми. В первом случае они выходят замуж за таких же бедняков, как и они, прозябают вдали от просвещенного города и обречены на бесконечные роды, не имея возможности по-настоящему исполнять свою роль, то есть воспитывать детей, которым они не могут ничего дать, кроме жизни. Без приданого и без красоты судьба женщины безысходна, изначально тускла — и это несмотря на замужество, детей и наличие работы у мужа.

С красотой, но без приданого еще хуже: красота обнажает недостаток «культуры», «принципов» и «морали», которые бы защитили девушку от ее собственной миловидности. «Спрос с дурнушки невелик», — говорится в одном тексте XVI в.² Некрасивость бедной женщины функционирует как нейтральный фактор — он делает бесполезным вопрос о ее нравственности, стирает ее идентичность и ставит ее вне городской жизни. Напротив, красота делает явной и ставит под угрозу сексуальную идентичность ее носительницы, еще больше подчеркивает двойное отсутствие материального состояния и «воспитания», которое позволило бы создать охранительную добродетель и защитнное окружение. «Бедная миловидная девушка» отмечена знаком жертвы из-за своей «неукрытой» красоты: как только она появляется, «низкие обольстители» уже провожают ее взглядом. И сценарий готов — первая ошибка, стыд, затем бегство в город, где можно затеряться и где процветает распутство и отсутствует стыд. Красота губительна: «Красивых мужчин на виселицу, красивых женщин в бордель» — эта пословица процитирована в словаре Пьера де Брантома³². Особенно губительна она для женщин без состояния, но также и для всех остальных женщин. Вспомните о произведениях из серии «Голубая библиотека», посвященных женщинам, где выражается явное недоверие к ним: женская красота — угроза разрушения и проклятия³.

Эта петиция, таким образом, ставит двойной вопрос: Что же такое «красота»? Насколько она «эффективна» для «женской карьеры»? И можно ли говорить в этом отношении о симметрии или сосуществовании маскулинного и фемининного в XVI-XVIII вв.? Сконструирован ли этот диморфизм исторически и касается ли он репрезентаций и практик?

Эти два вопроса относятся скорее не к исторической дисциплине, а к феноменологии и социологии. Впечатление от красоты или безобразия создается в условиях, часто неосознанных субъектами и оставляющих мало следов в источниках.

В действительности эти сохранившиеся документальные памятники мешают объективному восприятию происходящего: поэтому при внимательном и вдумчивом их прочтении мы можем только выдвинуть гипотезу.

Эмпирический материал разнороден и недостаточен. Информация об эстетике тела фрагментарна; она может случайно оказаться в текстах, в которых ее не должно быть (например, в медицинском описании), или же, наоборот, в текстах, специально для этого предназначенных (так, например, первая презентация романических героев XVIII в. всегда содержит обязательный минимум физической и моральной характеристики появляющихся на сцене персонажей). Письма, романы и поэмы, медицинские и философские трактаты предлагают, таким образом, сведения о формах восприятия (и описания) красоты и безобразия. Кроме того, археологические раскопки городов и сел (XVI, XVIII вв.), многочисленные посмертные описи, изученные историками⁴, говорят о целой вселенной предметов и фактов: некоторые элементы украшений городских и сельских жителей, наличие или отсутствие зеркал, комнаты для умывания, пинцет для выщипывания волосков — словом, любая информация имеет значение.

Раздеп первый. Труды и дни

Однако этот свод данных является привилегией придворных и городских обществ, а не «деревенской цивилизации», по выражению Эмманюэля Аеруа Ладюри, и его трудно воспринять во временной перспективе вне представления о традиционном обществе, который фольклористы, а затем этнологи сконструировали, отталкиваясь от модели сельского мира Европы XIX в.

Так что исторические условия самопрезентации различаются в зависимости от социальных и географических факторов, и оппозиция -город/деревня может оказаться слишком упрощенной. Например, крупные поселки (от 2000 до 5000 жителей), в которых сосредоточена значительная часть европейского сельскохозяйственного населения в изучаемый период, представляли собой организованное вокруг центральной точки — площади — общественное пространство. Оно включало церковь, таверну, кладбище, «большие» дома, кузницу. Определенное число нерабочих и праздничных дней, создающих условия для циркуляции людей, идей и представлений, дают возможность предположить наличие в них сложного и неоднородного социального мира, в котором социальное и культурное взаимодействие столь же интенсивно, как и в городах, но гораздо меньше описано. Достаточно вообразить безлюдные пейзажи, в которых новости из внешнего мира быстро передаются с помощью лошадиных копыт или человеческих ног. Они сопровождают специфические отношения, чьи пружины ускользают от историка. Но это не означает, что у сел есть своя собственная автономная культура, существующая вне письменной культуры, или что они бездумно следуют уже обветшалым и (или) устаревшим обычаям и моде городских элит.

Надо остерегаться слишком резкого противопоставления города и деревни и серьезно осмыслить различия, выявляемые локальными исследованиями. Некоторые этнологические и исторические работы⁵ позволяют выяснить механизмы функционирования представлений о теле (пусть оно будет традиционно деревенским, народным или просто женским), в рамках которых точки зрения, уже давно выработанные ученой культурой, в соединении с видимыми характеристиками тела и мира участвуют в создании автономной и действенной системы значений. Любовь или отвращение к какому-нибудь цвету волос (сразу приходит мысль о рыжем) обретают тогда свой смысл, стоит только включить его в данную культурную систему. Это не противоречит идее о существовании сложной зависимости от доминирующих норм красоты, исходящих от городских и придворных миров. Вся трудность — в историко-географическом описании такой системы смыслов.

На другом полюсе устанавливается специфическая связь между резиденцией власти и ее пышным представительством: европейские придворные общества, странствующие или оседлые, и в более общем плане представительность всей политической сферы между XVI в. и концом XVIII в. используют показное великолепие как ярчайший знак власти. Ткани роскошных цветов, драгоценные камни, золото, замедленные церемониальные жесты приковывают взгляд публики, ослепляя ее и даже пресыщая. Власть, церковная служба, солнце, так же как и явление красивой женщины, — это разные социальные зрелища, которые занимают визуальную сцену, используя один и тот же тактический ход — ослепить и задержать внимание. Для истории европейских политических институтов такие излишества в желании показать и представить себя, это соперничество крупных дворов в роскоши, это стремление навязать свою эстетическую моду всему миру, стремясь одновременно внедрить и свой язык, и свой экономический и социальный порядок, — очень характерны для западной концепции власти, формировавшейся как раз в ту эпоху.

Роскошь, помпезность, в которых во всей полноте проявляются главные признаки обоих полов, широко представлены как в текстах, так и на полотнах художников. Чем ближе к политической власти, тем больше показная пышность и ритуальная медлительность, которая пленяет взгляд и останавливает всякое означивание, а затем и дыхание в этом гигантском и головокружительном декоре (залы, дворцы, площади, прически, шлейфы), в сверкании множества огней (люстры, зеркала, драгоценности, золото). В первых рядах — множество женщин, нарядных и накрашенных. Это они в XIX и XX вв. присвоят себе все световые оттенки и все цвета, отвергнутые их спутниками⁶.

Глава 5. Красивая женщина. Веронпна Наум-Грапп

Глава 5. Красивая женщина. Вероника Наум-Грапп

Телесная красота: шанс для женщин?

Раздел первый. Труды и дни

В цитированной выше «петиции женщин» красота не описана: простое упоминание самого факта внешней привлекательности достаточно, чтобы оценить субъект женского пола. Когда бедную девушку называют красивой или дурнушкой, то невольно, без комментариев, возникает мысль об особом ее образе и о предназначенной судьбе. Такой вывод не предполагает рассказа, насыщенного примерами, в котором вопрос о женской красоте и о ее воздействии на социальное окружение стал бы обсуждаться и обрастать проблемами, а сигнализирует очевидность двух возможных судеб: когда она «красивая» и когда она «некрасивая». На этом уровне обобщения текст связывает наличие красоты с определенной ролью, равно как и наличие некрасивости. Здесь мы оказываемся в самом сердце банальности — утверждения, все чаще и чаще встречающегося в текстах по мере приближения к XVIII в. В течение рассматриваемого времени однородная по составу городская культура стремится распространиться по Европе. Она продуцирует образы самой себя — образы часто фемининные. Дейсгвительно, разве город не является местом цивилизации, ускорения, декаданса, безумия и фривольности, стремления скорее к изнеженному, чем женственному, гибели истинных ценностей и добродетелей? Сам город — это, конечно, женщина. Хроникеры, моралисты и романисты эпохи старого порядка пишут об аккультурации города и двора, сначала в своем безумии к показному исказившей невинность, а затем развратившей ее. Красота деревенской девушки, только что приехавшей в город, более прекрасной, чем плоды, которые она продает на улице, предсказывает ее неизбежную судьбу. Во всех случаях город угрожает красоте, сначала способствуя ей (грим, украшения, средства обольщения и его результаты), а затем превращая ее в свою противоположность (постыдная болезнь, безобразная внешность, смерть).

Указание на красоту функционирует как диагноз врача, которому достаточно одного взгляда на лицо или тело, чтобы увидеть будущее в форме скользкого спуска. Красота — это дар, определяющая данность, такая же объективная, как богатство или образование. Богатство и красота, распределенные непостижимым образом при рождении, являются неравными шансами, которые никакая ретроспективная реконструкция не может объяснить, но только принять как данность. В сказках, общие сюжеты которых циркулируют по Европе с конца Средних веков и бытуют в самых разных социальных слоях, часто говорится о красоте главной героини. Обычно речь идет о совершенстве, для которого трудно подобрать слова, как о знаке ниспосланной милости, каким может быть прикосновение волшебной палочки феи

к новорожденной, о красоте, которая всегда самая прекрасная. Такая красота есть формальное выражение других преимуществ, таких как богатство, статус принцессы, нравственная чистота, равная сиянию, исходящему от лица... Как если бы одно телесное совершенство не являлось достаточным фактором удачи; оно только увенчивает другие «настоящие» дары (благородное рождение), и их законность подтверждается телом.

В общем, женская красота не является таким же эффективным определяющим фактором, как состояние: эстетическое приданое, счастливо выпавшее на долю женщины, не может ликвидировать недостаток приданого экономического. Дар красоты только дополняет другие дары; при отсутствии же последних этот дар, попав в ловушку города, приближает несчастье, уже обещанное бедностью. У состоягельной девушки, со всех сторон окруженной различными защитными заслонами, которые ей воздвигает богатство в виде, например, культуры, добродетели и пр., наличие красоты лишь увенчивает счастливые предпосылки, данные ей от рождения.

Что касается бедной девушки, быгь красивой — это еще один риск выставлягь на общее обозрение свою социальную слабость. Некрасивая внешность, наоборот, — это защитная маска, вызывающая безразличие; она позволяет ей остаться незамеченной грязным обольстителем либо избежать общественных «смотрин», подобно героиням волшебных сказок или романтических сочинений. Красота, которая сделала бы ослепительной богатую женщину, и без того блестящую, усугубляет негативные последствия бедности в судьбе женщины. Двойное ухудшение: с одной стороны, экономическая нищета превращает красивую женщину в беззащитную жертву. Именно доступность привлекает — и направляет ~ низкого обольстителя. С другой стороны, сама женская природа, слишком явно проявляющаяся в красоте, неизбежно толкает ее обладательницу к своей судьбе: первородный грех заставляет красавицу поддаться искушению (яблоко, драгоценность, обещание), а затем совершить окончательное падение, вписанное в само ее тело. Указание на красоту сразу включает мысль о судьбе, тем более предсказуемой, что она согласуется с символическими рассказами, которые внутри каждой культуры помогают определить с наибольшей точностью гендерные роли.

Женская специфика проявляется через красоту, а она, в свою очередь, подчеркивает, чем рискует женская природа, делая активной эту повторяющуюся и нормативную связь между телесной данностью и гендерной идентичностью. Некрасивая и бедная женщина не заинтересует ни романиста, ни моралиста, ни обольстителя, потому что, кроме своей социологической незаметности, она ускользает от определяющей оценки на арене культуры и общества.

Глава 5. Красивая женщина. Вероника Nay/чТрапп

Таким образом, речь идет не о том, чтобы рассматривать вопрос, действует ли красота как определяющий фактор для женской судьбы. Впрочем, общественный критерий, исходя из которого определяется красота мужчины или женщины, — сложное явление, и условия его формирования трудно выяснить. Красота или некрасивость его или ее — субъективные культурные понятия, которые невозможно понять вне ретроспективных оценок, даваемых чаще всего в форме стереотипов. Если нельзя объективизировать эстетический масштаб человеческого присутствия, еще труднее анализировать его социологическое воздействие: действительно, невозможно адекватно реконструировать то, как эстетическое отношение к телу сказывается на выборе супруга, миграции или даже на решении уйти в монастырь...

Раздеп первый. Труды п дни

Эта революционная петиция, проявление еще варварской и воинственной социологии, ставит также и другой вопрос: является ли женская красота точкой отсчета для определения гендерных идентичностей? Как она трактуется с точки зрения самой женщины и противоположного пола, в фемининном и маскулинном восприятии, в плане ее воплощения в карьере, судьбе, главные нити которой сотканы в форме «правдивой» легенды внутри той же самой кулыуры? Атрибуты фемининности и предсказуемая женская судьба, в той форме, в какой они спонтанно возникают в воображении как составные элементы реальности, придающие ей смысл, как раз и являются этими правдивыми легендами. Здесь истина противоречит не лжи, а невыразимому, в котором фантастически перемешиваются конкретные индивидуальности. Реальная женщина неизбежно сделана из фемининного и из красоты, она займет передний край «типичной идеальной» сцены в том смысле, в котором ее понимал М. Вебер; некий значимый «идеальный тип». Наоборот, женская некрасивость отрицает фемининность, сдвигает ее к нейтральной, менее гендерно определенной категории. Она редко фигурирует в рассказах или рисунках в массе культурной продукции.

Историки, изучающие внешность человека, констатируют гендерную двойственность при ее моделировании; для некоторых из них это само собой разумеющийся факт, для других — проблема, требующая объяснения. Когда речь идет о грамотности, о политическом выборе, художественном или научном творчестве, редко задают вопрос о гендерных различиях. Наоборот, если начинают говорить о внешности, макияже,

костюме, украшениях, на авансцене сразу появляется женщина. Она оказывается специфическим объектом анализа при изучении истории внешности, и связанная с ней проблематика далеко выходит за его рамки. Представляется необходимым пересмотреть сам подход западного ученого, который, не задумываясь, пытается отталкиваться от моделей своей собственной культуры: он тесно связывает — слишком тесно — фемининность и внешность, фемининность и телесную красоту, фемининность и сексуальность, в то время как ему бы следовало не поддаваться искушению пользоваться столь незамысловатой схемой, объектом которой является как раз фемининное измерение самого понятия «искушение». Известно, что в XIX в. мужчины завершили многовековое развитие эстетического межгендерного разделения, покинув из сферу игрового и внешнего (грим и драгоценности, роскошные шевелюры и разнообразие цветов одежды и пр.). В Европе мужчина, обладающий высоким социальным статусом, должен быть одет строго нейтрально: он носит черное, серое, белое. Его присутствие в социальном пространстве облачено, таким образом, в одежды серьезного. Любое отступление от этого неизбежно ведет к утрате правдоподобия и возможности влияния.

Если эта эстетика серьезного, основанная на выборе некоторых цветов, афишируется, особенно на политической сцене, в маскулинных саморепрезентациях XIX в., формирование гендерно дифференцированных моделей отношения к телу началось на много столетий раньше. Владение своим телом, расстояние между телами, прямая осанка, молчание и неподвижность — таковы хорошо известные темы педагогики поз, которые характеризуют, задолго до XIX в., мужскую манеру держаться. Болтать, жеманничать, слишком много двигаться, громко смеяться и трястись, терять ботинок, ронять платок, растрепать прическу будут для женщин способами выразить свое отличие от мужчин.

Дистанция между интимным телесным пространством и социальнообщественным стала возрастать на Западе с конца Средних веков. В XIX в. этот процесс, идущий уже в течение четырех веков, ускоряется, образуя пропасть между полами. Проявлять сдержанность, самообладание и бесстрастность, скорее молчать, чем говорить, держаться прямо, а не покачивая бедрами, смеяться не слишком громко, стараться не выделяться — плоды длительного культурного развития, которые присвоит себе только один из полов. В цивилизованном западном мире выдающийся политик или ученый демонстрируют взглядам застывшее лицо, маску серьезной объективности, подчеркивая своей телесной неподвижностью почти неощутимое различие, которое отличает его от окружающих. Всякое эстетическое нарушение, яркое украшение, роскошный локон, спускающийся на шею, станут восприниматься как по-

Глевэ 5. Красгвгя я-енцпнг. Верснгка Н-ум-Грапп

дозрительный признак фемининности, а именно смесь слабости и порочности, бессилия и некомпетентности, непостоянства и несостоятельности. Единственно мужчина художник окажется вне строгих рамок такой модели в XIX и XX вв.: искусство (противоположное науке и далекое от политики) всегда предполагает некий коэффициент фемининности, то есть потенциальную порочность, которая может проявиться в эстетике тела. Фемининная эстетика свойственна некоторым мужчинам в городских сообществах Европы XVT-XX вв.; таким образом через свой внешний вид они проявляют свое неприятие норм, часто неосознанное и не обязательно сексуального порядка. Но, начиная с XIX в., когда углубится различие между фемининной и маскулинной репрезентациями, клеймо фемининности станет более жестким.

Раздел первый. Труды и дни

Что же произошло в Европе между XVI и XVIII вв., чтобы стала возможной такая гендерная специализация эстетических представлений? Постараемся определить сначала, что есть эстетическая информация и какова ее роль на социальной сцене, чтобы затем показать в перспективе исторические условия формирования эстетических моделей тела.

Цветы, блеск зеркальца на поясе, красная помада на белом фоне лица, колыхание платья, платка, шали, прямая осанка, подчеркнутая высокой прической, длина волос как отличительный знак и естественное украшение одного из двух полов (остриженные волосы — это наказание, налагаемое на женский пол; но порицается также и стремление сооружать на голове нечто необыкновенное) — все это складывается в комплекс формальных сигналов, предусмотренных создающими собственный образ. Этот эстетический ряд восходит к понятию, тесно связанному с фемининностью и возникшему задолго до XIX в. Простой цветок в волосах, фривольность нарядов, обилие ярких и бросающихся в глаза атрибутов — вся эта совокупность сверкания и рискованных закодированных приемов составляют тактику «фемининного» обольщения. Чем мотивированы такие усилия, нацеленные на представление себя той или иной, в том или ином образе? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к специфике эстетической информации и оттолкнемся от работ Александра Готлиба Баумгартена³³, предложившего современное использование термина «эстетика». «Чем больше отличи-

тельных знаков заключает в себе восприятие, тем оно сильнее. Вот почему неясное восприятие, но содержащее больше отличительных знаков, чем восприятие ясное, оказывается более сильным, чем это последнее; и неточное восприятие, но содержащее больше отличительных знаков, чем восприятие точное, оказывается более сильным, чем это последнее»⁷.

Воздействующая сила некоторых впечатлений — не тех, ясных и четких, о которых говорит Рене Декарт, но других, четких, но неясных, оказывающих воздействие еще до их означивания, — вот о чем идет речь. Яркий цвет, само сияние имени собственного («нельзя игнорировать силу имени собственного» — пример, используемый А. Г. Ба-умгартеном в том же отрывке), вся информация эстетического порядка исходит от этого «неясного» сияния, из этой очевидности, туманной, но тем не менее «выразительной», если использовать термин А. Г. Ба-умгартена. Материальный предмет, цвет, запах поражают, затягивают, вводят в искушение.

Поле эстетического, таким образом, не связано с определенными объектами (картины, произведения культуры и искусства) — оно связано со специфическим восприятием, которое подпитывается неким типом информации. Тело и лицо человека являются одними из привилегированных объектов такого типа восприятия. Эффект красоты или безобразия возникает постоянно, когда человеческое лицо представлено на сцене, в картине или в литературном произведении. Когда речь идет о красивой женщине, эффект красоты становится очагом активной переориентации взглядов «мира» («света»). Ее появление на социальной сцене — событие, напряженно безмолвное. Приведем пример из жизни Парижа XVII в.:

«Строгий пастор нередко прибегает к помощи миловидных прихожанок, чтобы возбудить щедрость в душах верующих. Утром он громит в своей проповеди женские наряды, называя ужаснейшим разгулом все, даже самые легкие, украшения, подчеркивающие привлекательность женщин. Ну а вечером ждет очевидно обильных сборов от миловидной просительницы подаяний, от ее изящной внешности и хорошенького личика. А она очень нарядна; большой букет цветов, приколотый к корсажу, не скрывает глубокого выреза. Стоя на церковной паперти или у дверей тюрьмы, она с очаровательной улыбкой просит каждого входящего пожертвовать что-нибудь городским бедным. Она мягко выговаривает тем, кто ей противится; она их останавливает. Приятный звук ее голоса, неотразимое красноречие обнаженной руки и прекрасных умоляющих глаз,.. <..> Это прикосновение смягчает скупого; глаза присутствующих отрываются от алтаря и пожирают прелестную просительницу»⁸.

Прелести стиля Луи-Себастьяна Мерсье не должны скрывать социологического смысла этой сцены. Женская красота здесь — тактиче-

Глава 5. Красивая женщина. Веронпна Наум-Грапп

скии прием ради цели, которая, однако, не оправдывает этого средства. Присутствие красивой женщины отвлекает взгляды от их главного объекта — алтаря, трона, пейзажа — и создает этот момент интенсивного содержательного восприятия, почти поглощения, эротический смысл которого не должен заслонять его социальной функции. Это — специфический эротизм. Он направлен прежде всего на тело и лицо мужчины или женщины, а не на заход солнца или на архитектурную форму; это — виртуальный неопределенный эротизм, чья интенсивность может быть переориентирована с его цели (реализация сексуального желания) на любой другой объект (набожность), без сложного посредничества процесса сублимации, но через механизм эстетического восприятия, одновременно и загадочного, и очевидного. Красота женщины здесь использована как тактическое средство убеждения, как специфическая форма красноречия. Красота как минимум заставляет переносить внимание. Речь здесь идет не о сексуальности или эротизме, но о социальном воздействии.

Раздеп первый. Труды и дни

Цель заключается в том, чтобы «зацепить» взгляд того, кого хотяг заставить слушать; женская красота оказывается одним из средств такой «зацепки», даже еще до установления контакта. Задержать взгляд другого — это одно из условий возможности социального обмена; проститутка хорошо это знает и всегда пытается, чтобы на нее посмотрели. Поэтому можно сказать, что первая цель репрезентации скорее функциональная, чем эстетическая.

Смеяться над некрасивостью революционерок — более серьезный аргумент, чем это кажется: «Республиканки, нацепившие на себя кокарды, страшны, как смерть». Некрасивость исключает женщин из сферы общения, которое начинается с обмена взглядами. Часто осмеиваемая некрасивость женщины-политика или ученого является эффективным аргументом, уничтожающим интерес к тому, что они из себя представляют, что говорят, думают и делают.

Телесная красота — это тактическая возможность социальной интервенции, ибо она производит «эффект красоты», отвлекающий, пластичный: во время эффективного перехвата, даже очень короткого, взглядов создается незаполненное пространство, скобки между социальными игроками. Нищий это знает: не будет никакого шанса выжить, если он не встретится с взглядом прохожего. Дурнушка, та, которая постоянно растворяется в общей среде, должна применять другую тактику. Стимул красоты действует со скоростью взгляда, и его эффективность крепко держится в этой плотной непрозрачности, которая позволяет любые изменения. Быть красивой — это аргумент убеждения, тем более эффективный, что он не означен; Порция в Юлии Цезаре использует его во всей его силе: «Былой красой тебя я заклинаю /

Открой мне, как себе, как половине /Своей, всю скорбь» (II. 1. 271-274; пер. М. Зенкевича)³⁴.

Это тактическая маска, надетая женщинами на самих себя, обдуманная и отделанная — сколько часов на макияж, сколько дней, потраченных на приготовление этой хрупкой, недолговечной маски, которую время разрушает необратимо. Однако эта тактика не направлена на чисто сексуальное обольщение, хотя часто она интерпретируется именно в таких терминах: она также временное, но эффективное средство социальной деятельности, особенно когда формы этой деятельности (юридические, культурные, экономические и политические) ограничены или труднодоступны для женщин.

Можно, таким образом, предположить постоянное стремление женщин привлечь к себе мужской взгляд: как только на нее посмотрели, она может начать разговор... Более того, красота, которую женщины создают культурно, технологически и социально — с пинцетом для выдергивания волосков в бровях и книгами рецептов в руке, не вызывает маскулинного недоверия — ведь она поддерживает их этноцентристскую идею о специфике женских репрезентаций, по их мнению, полностью объяснимых и продиктованных их стремлением понравиться противоположному полу. Это как раз позволяет женскому сообществу использовать возможности специфической социальной интервенции, в которой «сексуальное» — лишь средство. «Кокетство» — только тактика, которая не обязательно нацелена на «смерть» другого или на приведение своего партнера в состояние любовного смущения; это просто форма реализации самой себя как человеческого существа, которое, задержав взгляд другого, может, наконец, предложить свою собственную точку зрения и утвердить свой образ жизни и свой способ восприятия мира.

«Я знавал тех, кто мечтал сперва быть девушкой в возрасте от тринадцати до двадцати двух лет — разумеется, красивой, — а потом превратиться в мужчину», — говорит Жан де Лабрюйер.³⁵

К сожалению, историю подобных желаний нельзя написать; существуют ли общества, где все маленькие девочки мечтают быть мальчиками

Глава 5. Красивая женщина. Веронпка Нзум-Грапп

в определенном возрасте, или наоборот? Предполагаю, что если бы антрополог или историк стал бы исследовать такие желания, это могло бы привести к весьма любопытным результатам. Посмотрим на это высказывание Жана де Аабрюйера, каким оно нам представляется, — неким общим местом, бытовавшим в середине ХУЛ в., безосновательной гипотезой, высказанной в ходе беседе; для нас значимы только возможные условия, породившие этот парадокс.

Раздел первый. Труды п дни

Итак, возраст, когда хочется быть женщиной, — это время между тринадцатью и двадцатью годами, когда, предположительно, красота может достигнуть пика своего расцвета. Желание идентификации — это не желание обладания, а игра переодевания, основанная на предположении, что быть девушкой, и конечно красивой девушкой, дает такую власть и настолько усиливает удовольствие от жизни, что это состояние становится желанным. Любая социально признанная идентичность — это состояние, к которому стремишься; быть красивой девушкой так же завидно, как и быть взрослым мужчиной в обществе, созданном специально для него. Красота рассматривается как символический эквивалент реальной власти, какой является власть взрослого мужчины. Женщине завидуют только тогда, когда она красива, ибо она пользуется властью, которая вызывает не только желание обладания, но и желание идентификации: «Хочу быть ею!»

Такая красота сохраняет способность осуществлять власть в короткий промежуток эстетического восприятия: как притягательный центр для взглядов, красивая женщина соперничает в тот момент с другими институтами власти: троном, алтарем... В этом смысле телесная красота угрожает иерархии, но эта угроза не имеет содержания, она чисто формальная и исчезает с исчезновением объекта. Если сказки являются игрой между возможным и должным, красота пастушки не может нарушать логику рассказа: она выходит замуж за принца, потому что она родилась принцессой, и ее совершенная красота была почти магическим знаком ее социального отличия. Исход истории, таким образом, исправляет то, что было фактором беспорядка: немотивированность наличия красоты.

Эстетика тела обладает значимостью вне пределов экономического пространства, где все имеет точную цену. Социологический эффект телесной красоты и экономический процесс создания этого чисто эфемерного зрелища спрятаны за двумя стереотипами: с одной стороны, стереотипом фемининной специфики и, с другой — стереотипом фривольности, суетных репрезентаций.

Однако целая технология — технология зеркал, размеры и число которых в городских интерьерах увеличиваются в XVI-XVIII вв., технология грима, прически — это целое научное и медицинское знание,

целый комплекс предметов и приемов, целая сфера общественного труда, короче, сложная и неоднородная совокупность инвестиций. Она способствует созданию образа себя с помощью себя самой, но условия описания телесной красоты не позволяют увидеть эти многообразные процессы.

Рассмотрение по частям разных участков тела и гиперболизированные характеристики каждого представляют способ описания телесной красоты⁹. Блазоны XVI в., воспевающие ту или иную часть человеческого тела, служат примером такого рода описаний. Кроме того, красота определяется через повторение: красиво то, что нравится, и наоборот, то, что нравится, красиво... старые и современные словари повторяют это единственное определение, циркулирующее вокруг пустого круга, а центре которого звучит восклицание «Ах!», произнесенное с прерывающимся дыханием и выражающее наполненное выразительное восприятие... Затем следует неудержимый словесный поток. Можно также обратиться к Паулеграфииили Описанию красоты одной тулузской даллы, названной прекрасной Паулой¹⁰: красота самой красивой женщины Тулузы может сравниться только с ее добродетелями. Мы видим, что панегирик также старается то разделить на части прекрасное тело, то воспринять его в целом через игру традиционных метафор. Стихи, посвященные красоте возлюбленной, также функционируют в этом двойном регистре.

Но вопрос о более теоретическом определении телесной красоты остается открытым. Никакие слова или научное описание не могут адекватно передать представление о телесной красоте, которое моделируется внутри каждой кулыуры, где достаточно сказать «миловидная» или «красивая», чтобы возникли образы, конечно, разнообразные, но неизменно рождающие эффект красоты.

Будучи привилегированным социальным зрелищем, красота отличается краткостью ее эстетического восприятия. В рамках этого восприятия все неопределенно: сексуальное напряжение обусловливает чисто социальное ниспровержение, которое, однако, оказывается воображаемым, рационализированным и забытым, как только это напряжение исчезает. В момент появления, которое всегда прекрасно, длительность, как и малейшее изменение, — это уже разрушение, ибо ирреальность факта красоты возрастает вместе с ее совершенством, которое полностью реализуется только в преходящем мгновении, воспоминании или ретроспективном рассказе. Яркие метафоры выражают потрясение, шок и ослепление того, кто злоупотребил возможностью видеть. Эти стереотипные приемы пытаются описать вне правил риторики и кодов письма специфическое взаимодействие, молчаливый взрыв которого оказывается ставкой сложных стратегий. Когда

Глава 5. Красивая женщина. Веронпка Паум-Грапп

появляется красивая женщина, ее пожирают взглядами и вступают в эфемерное пространство, пронизанного ирреальностью.

Рдздеп первый. Труды и днп

Эффект красоты не может сводиться к простому воздействию на сексуальное чувство, поскольку обмен взглядами совершается на социальной сцене. Здесь речь идет об обоснованном предвосхищении — «с первого взгляда» — соответствующих идентичностей: этот вопрос может быть жизненно важным также в мире социального, где покровительство, клевета, немилость действительно способны погубить или спасти жизни. Например, судьба слуги (или служанки) зависит от отношений с хозяевами, создаст ли он/она или не создаст семью, обеспечит или не обеспечит себе старость и т. д.; человек интеллектуального труда также рассчитывает порой на благосклонность министра, начальника, взгляд которого надо «зацепить» в приемной, и пр. Желание произвести «эффект красоты» — не знак легкомыслия, не стремление к греховному обольщению, но временный способ выйти из трудного положения; и это верно для обоих полов, хотя и в неравной мере. Прекрасный голос молодого Жана-Жака Руссо, зарабатывающего себе на жизнь пением на дорогах, юноши, беглеца, лишенного всего, открыл ему много спасительных дверей.

Очарование красоты может спасти при внезапно брошенном взгляде, но может также и погубить. Как раз эта проблема поставлена в петиции, поданной женщинами королю в 1789 г. В ней красота чревата высокой степенью отрицания негативности, к которой добавляется «грязное желание», нравственная деформация, о чем позже будет говорить Жорж Батай и чью адски завершенную версию дал маркиз де Сад в конце изучаемого нами периода. Как только красота исчезает, как только забывается ее мощное воздействие, она становится подозрительной: тело красивой женщины связано со смертью, чей гримасничающий и бесполый скелет сковывает ее, ставит по ту сторону зеркала и обвивает ее тело, уже лишенное прелестей, хотя и украшенное. Иконография XVI в. предлагает изображения этой отвратительной пары, где образ дряхлого тела тем более ужасен, что оно принадлежит женщине, его гибель тем более безобразна, что оно некогда было прекрасным, нежно-розовым, золотистым. Объятия скелета абсолютны; они сильнее любовных объятий, ибо этот бесполый скелет — результат будущего разложения помещен внутрь прекраснейшего тела, под его кожей.

Этот старый образ утрачивает свою впечатляющую силу после эпохи Возрождения, которая пленялась женской наготой. В окружении ис-

точника, фруктов, цветов женщина украшает себя, купается, смотрится в зеркало, скручивает роскошные волосы, золотым ореолом сияющие над ее лицом. Она погружена в некое невесомое пространство кружев, вуалей, шелка, локонов, переливающихся неуловимыми бликами. Мягкая, округлая, она улыбается, как мадонна, и так же, как она, склоняет голову. Смерть далека, опасность расплывчата. Заполнение всего пространства полотна прекрасным телом станет одним из основных топосов в репрезентативной системе женской идентичности в Европе после Возрождения.

Для чего эта вода, эти фонтаны, эта забота о теле в этом растительном обрамлении, где носятся красивые звери и резвятся щенки, обрамлении, лишенном явных социальных знаков? Для чего эти фрукты, эти локоны, эти изгибы, округлость которых говорит о женственном, резюмированном в одном слове «нежный»? Нежность — это качество, которое позволяет легко перейти от формы улыбки к ее экспрессивному смыслу, от формы плеча к его воображаемой текстуре, мягкой на ощупь, которую можно представить себе с первого взгляда. Нежная в своих глазах — зеркале души, мягкая, как изгиб спины, уже склоняющейся в позе согласия. Вместе с округлостью, чья гибкая линия говорит о тонкости и хрупкости, это качество обращено ко всем чувствам и определяет все уровни проникновения фемининного: вот целая программа приписывания к женскому полу, обобщенная и открыто сформулированная, отвечающая на вопрос, что же такое настоящая женщина. Это узнаваемое присутствие, сверхреальное, но никогда не встречающееся, если не считать кратких, ограниченных во времени моментов, когда происходит молчаливый взрыв эффекта нежности.

В конечном счете, самый интимный, самый интенсивный из опытов рискует стать самым закодированным, самым предсказуемым. Поэтому можно сказать, что освоение эстетических норм происходит не только насильственно через педагогику дрессуры, не только впитывается с молоком матери или провозглашается указом, но осуществляется через механизм ассоциаций, составляющих культуру, которые позволяют читать и узнавать тело другого.

Красивая женщина — это реальная женщина, совершающая свой туалет, обнаженная, рядом с водой, цветами, фруктами, вдали от социальных проблем, от трудов и дней. В других случаях тяжелая работа, серьезные занятия наукой или спортом лишают фемининное Фемининного.

Изображения красоты и женственности определяют ограниченный круг возможностей. Женское тело подобно детскому: округлости, гладкая кожа, ямочки на щеках, кудри, улыбки. Оно помещено в природную среду вдали от цивилизации. С другой стороны, оно сигнализи-

Глава 5. Красивая женщина. Вероника Наум-Грапп

рует смерть в ее неясной невыразительности: мягкая загадочная улыбка, исключенность своего «я» при чисто формальном присутствии, как если бы женщина не жила в своем теле, как если бы прекрасное тело при репрезентации аннулировало любую иную идентичность, кроме этой истинной фемининности и этой чистой красоты. Красота здесь противопоставлена миловидности. И впрямь: милая девушка может быть более вздорной, болтливой, колючей и к тому же черноволосой, а отнюдь не обязательно хрупкой и изысканной. Эта оппозиция все более подчеркивается в текстах начиная с XVIII в.

Раздел rizpibii. Труды п д-m

Женщина совершенной, мраморной красоты может вызвать подозрение, что она пустая, суетная, бездумная, невоспитанная и неумная, которая молчит, потому что ей нечего сказать. Она рискует также прослыть холодной и разочаровывающей, и, начиная с конца Средних веков, с ней связывают много негативных качеств, в частности жестокость или обыкновенную глупость. Эти социальные оценки часто встречаются как в текстах, так и в устных беседах, шутках и насмешках, которые оживляют прежние образы, недоступные историку.

В качестве тактик социального вторжения красота широко используется женщинами, которым трудно осуществить свои социальные проекты теми же средствами, что и их компаньоны-мужчины. Она является также целью сложных стратегий, поскольку при своем появлении она занимает центр сцены, соперничая с солнцем, троном и алтарем. Красота может использоваться политической властью, которая умеет привлекать самых блистательных женщин, ибо их блеск является материальным эквивалентом красоты и требует значительных расходов. Наконец, красота женщин признается только тогда, когда она вписывается в очень узкое определение фемининности — молчаливой и мягкой покорности. Конечно, таковая может быть чревата разными угрозами, и содержание их из века в век выражается все чаще смягченными определениями. Красота женщины еще вызывает мысль о ее глупости, ведь умная женщина утрачивает красоту, так как она, размышляя, хмурит брови... Хорошо еще, если она не старается как-то скрыть и чем-то возместить свое уродство. Она бы только рассмешила авантюриста — тот персонаж мужского пола, которого Георг Зиммель³⁶ противопоставляет кокотке. Между тем изучение его эстетики также могло бы принести обильные плоды.