История женщин на Западе. Том 3 - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора (9) #6

9

ТЕАТР

Зрик А Нпколсон

Весь мир — театр, а любой театр — бордель: для мужчин и женщин Европы раннего Нового времени последняя метафора столь же значима, как и первая. Она также была в равной степени неоднозначной. С одной стороны, отождествление театра с публичным домом несло в себе негативную моральную оценку, с другой — оно воплощало одновременно и сексуальную привлекательность и опасности, возникающие при определении в терминах театра человеческих взаимоотношений и идентичностей. Более того, осуждался ли он как место разврата или защищался как универсальное и в то же время отягченное эротизмом «зеркало природы», театр раннего Нового времени показывал женщину во всех ее негативных, позитивных и нередко амбивалентных, то есть противоречивых ипостасях.

По крайней мере, спектакли считались в определенной степени непристойными и даже порнографическими, поскольку они представляли собой публичное зрелище накрашенных и разодетых женщин перед преимущественно мужской зрительской аудиторией. Таково было главное обвинение настроенных против театра ранних христиан, а именно Тертуллиа-на, св. Иоанна Златоуста и св. Августина¹. Но XVI век с его особым вниманием к женскому целомудрию, молчаливости, покорности и погруженности в домашние заботы еще более усилил сопоставление театра с борделем. Если женщину, осмелившуюся показаться в окне и позволившую прохожим смотреть на себя, могли обвинить в проституции, что тогда говорить о лицезрении женщин, которые ходят, говорят, танцуют, поют, обнимают, целуют, прелюбодействуют, совершают инцест и даже убийство на сцене? Тот факт, что на протяжении большей части исследуемого периода такие провокационные

женские роли исполнялись юношами-актерами, не только осложнял, но и усиливал связь театра с анормативной сексуальностью: гомоэротизм и сексуальная двусмысленность составляли основную причину раздражения, когда женские персонажи переносились из-под крыши частного дома на театральную сцену. Позже профессиональные актрисы имели различную судьбу: их осуждали как проституток, славили как искусных исполнительниц или же, гораздо реже, они становились королевскими любовницами. Таким образом, и игра на сцене, и восприятие ее зрителями раскрывали страхи, желания, табу, фантазии и даже позитивное отношение в открытой демонстрации либо женщин, либо сексуальной жизни. Театральные труппы в Венеции, Мадриде и Лондоне и страдали, и извлекали выгоду из того, что их ассоциировали с распутными нравами и проституцией. В разные периоды XVI-XVTI вв. (как, например, в Лондоне в 1642 г.) театральная деятельность подвергалась запрету в тех или иных городах; но случалось, что ее поддерживали с энтузиазмом, порой не без скандалов.

Связь между театральным представлением и анормативным сексуальным поведением объясняет парадоксальные образы женщин в европейской драматургии данного периода. Хотя авторы пьес стремились описать фемининное в соответствии с предрассудками современного дискурса, специфические условия театра побуждали их создавать женские характеры, которые нарушали правила установленного гендерного поведения и часто сами оказывались их жертвой. Даже наиболее стереотипные фигуры одним фактом своего появления на сцене, участия в диалоге, воздействия на развитие интриги опровергали суждение о неполноценности и подчиненности, которую были призваны воплощать. В других случаях, особенно в пьесах, ставящих проблему напряженности и противоречий между быстро меняющимися социальными слоями, женские персонажи одновременно покорялись, срывали покров, бросали вызов, умели перехитрить или становились жертвами несправедливых установлений и практик мира, где властвуют мужчины.

Независимо от страны, периода и господствующей религии существовали женские роли, характерные для драмы и для общества этих столетий. В той степени, в какой постсредневековый и доиндустриальный мир характеризовал женщин почти исключительно в терминах их отношения к мужчинам, и нормативные (непорочная девушка, верная жена и целомудренная вдова), и выходящие за рамки нормы социальные роли (прелюбодейка, проститутка, куртизанка, сводня или содержательница публичного дома) подчеркивали важность сексуальной жизни и женского тела. Между тем тело было именно тем, чего более всего желало и что более всего угрожало патриархальному господству. Также небезынтересны характерные для этого периода эволюция и от-

Глава 9, Женщины в раннем христианстве. Нонпк Александр

Раздеп второй. О нем так много говорят

каз от некоторых мужских ролей, в особенности рогоносца, супруга неверной и часто лишь мнимо неверной жены.

В XVIII в. профессиональный театр открывает двери женщинам — и актрисам, и сочинительницам пьес. Существовала ли связь между проникновением женщин в эту новую сферу и изменением социальных ролей женщин и их возможностей? Каковы были на уровне театральных представлений последствия того, что женщины стали исполнять женские роли? Короче говоря, что женские персонажи и актрисы могли делать на сцене из того, что они не могли делать за ее пределами? Как вносились и трансформировались социальные условия и опыт женщин, перенесенные на сцену; либо они воспроизводились и ограничивались? Богатая театральная продукция этого периода претерпевает глубокие и многогранные изменения, что свидетельствует о существовании конкурирующих и часто противоположных идей, личностей, обычаев и своеобразия.

Проститутка, содержательница публичного дома и куртизанка

Хотя испанский писатель Фернандо де Рохас⁶³, возможно, не предназначал свое знаменитое сочинение Трагикомедия Калисто и Мелибеи (Tragi-comedia de Calistoy Melibea\ 1502 г.) для постановки на сцене, оно вскоре стало с успехом играться на театральных подмостках под именем своего самого яркого персонажа — Селестины (La Celestina), «старой шлюхи», под влиянием которой оказываются не только другие персонажи пьесы, но также ее читатели и зрители. В скором времени переведенная или адаптированная на итальянский (1515 г.), немецкий (1520 г.), французский (1527 г.) и английский (1530 г.), Селестина расширила и трансформировала содержание театральных образов сводниц (lenae) из древнеримских комедий Плавта и Теренция. Сводница со своим умом, обаянием, порочностью и, наконец, изворотливостью находится в центре сценического действия. Отныне она уже не просто циничная и вымогающая деньги советница юной проститутки, а неоднозначная фигура, которая эксплуатирует сексуальные представления общества и зрителей и одновременно сама оказывается их игрушкой. Ее имя «небесная женщина» не просто отражает обычай тогдашних проституток принимать эффектные псевдонимы. В контексте пьесы этот оксюморон⁶⁴ прекращает быть таковым. Хотя Селестина немолода, склонна к выпивке и, по словам Рохаса, «немного ведьма», в других отношениях она достойна своего имени: она сведуща в различных искусствах и ремеслах, в том числе в медицине; и ее буквально боготворит ее главный клиент Калисто. Подобно своим реальным двойникам, Селестина конструирует свою почти мифическую идентичность — прием, который помогает ей удовлетворять фантазии мужчин и в то же самое время опустошать их кошельки. Благодаря такой двойственности характера (сочетанию демонической порочности Селестины с ее многоплановым самоопределением) пьеса сталкивается с дилеммой идеализации предполагаемого агента греха. Как и в случае с многими ее театральными преемницами, отсутствие у нее женской добродетели компенсирует, а фактически высвобождает ее мужскую virtu.

Намеренно или нет, но многочисленные пьесы ставили зрителя перед выбором — либо простить «падшей женщине» ее недозволенные мысли и поступки, либо смешать с грязью ее мужество, ум и таланты. Среди таких персонажей сводница Альвигия в Комедии о придворных нравах [La Cortigiana; 1533 г.) Пьетро Аретино, возлюбленная герцога Виттория Коромбона в Белом дьяволе (The White Devil; 1612 г.) Джона Уэбстера⁶⁵ и изворотливая вдова в пьесе Женщины, берегитесь женщин [Women Beware Women; ок. 1621 г.) Томаса Мидлтона⁶⁶.

Если в своднице и была неизбежная «порочность», а в ее крикливости, независимости и «маскулинности» нечто «чудовищное», — она все же обладала и определенной притягательностью. Тем самым театр с его возможностью давать таким неоднозначным женским персонажам голос, костюм и пространство для действия функционировал не только как свидетельство, но также как и канал противоречий в гендерных ролях раннего Нового времени.

Существует очевидное различие, например, между Сводницей [La lena; 1528 г.), написанной Лудовико Ариосто для карнавального представления при дворе герцогов Эсте в Ферраре, и Голландским лигером [Holland’s Leaguer) Шейкерли Мармиона⁶⁷, пьесой, поставленной в театре Солсберийского двора в Лондоне столетие спустя, в 1631 г. У Мармиона Сводня является отрицательным персонажем, который воплощает стереотипное представление о ее профессии, и ей он отводит незначительную роль в развитии интриги. Наоборот, главная героиня Ариосто превосходит даже Селестину не только потому, что она дости-

Глава 9. Женщины в раннем христианстве. Монт Александр

Раздел второй. О ней так много говорят

гает особой идентичности, но также потому, что становится проводником авторской критики современного общества. Эта женщина, проданная своим мужем в дом терпимости, которой недоплачивает и которую третирует ее богатый любовник, тем не менее оказывается красноречивой защитницей знания и образования, добивается своих практических целей и является ведущим персонажем пьесы. Несмотря на то что она названа Сводницей, ее нельзя считать шаблонной комической фигурой, тогда как мармионовская Сводня выступает как карикатура на уже окарикатуренную амазонку; она представляет угрозу, за ней нужно следить, ее необходимо сдерживать; она не такая героиня, которой позволено высказывать свои собственные разрушительные идеи.

Значимость и явная привлекательность этих провокационных женских типов с дурной репутацией также порождали трудности, о чем свидетельствуют цензорские усилия как гражданских, так и религиозных властей. Отождествление театра с борделем все более отвечает духу времени; официальные эдикты не перестают осуждать «похотливые» и даже «противоестественные» слова и действия, произносимые и исполняемые в пьесах. Об этом сказано в декрете венецианского Совета Десяти, запретившем в декабре 1508 г. все театральные постановки, но особенно те из них, которые исполнялись на частных приемах и во время свадебных церемоний. Современный мемуарист Марино Са-нудо⁶⁸ заметил, что проститутки иногда выступали на таких празднествах, по крайней мере в качестве танцовщиц². В этом случае театральное событие становилось в буквальном смысле порнографическим, а зрители, следовательно, навлекали на себя подозрение в добровольном покровительстве блудницам. Убеждение, что представления являлись поводами или как минимум стимулами сексуальной распущенности, сохранялось на протяжении трех последующих столетий. Например, актеров и особенно актрис в период испанского Золотого века (конец XVI-XVII вв.) поносили как распутных богохульниц, осквернительниц общественной добродетели. Во Франции XVI в. парижская Книга ритуалов ассоциировала актеров с «блудодеями» и «женщинами дурной жизни» и требовала отказывать им в общении и христианском погребении (Жан-Батист Мольер сгал самой известной жертвой этого клейма). Наконец, в Англии ряд пуритан и моралистов издавали пространные и часто яростные трактаты против театра; среди них — Ниспровержение сценических пьес (The Overthrow of Stage-Plays', 1599 г.) Джона Рейнольдса⁶⁹,

Историомастикс {Histonomastix; 1633 г.) Уильяма Принна⁷⁰ и Краткий взгляд на бессмертие и мирской характер английской сцены (Short Views of the Immortality and Profaneness of the English Stage; 1698 г.) Джереми Колльера⁷¹.

В то время как многословный и едва ли не безумный Уильям Принн клеймил завсегдатаев театра, называя их «прелюбодеями, прелюбодейками, блудодеями, блудницами, сводниками, сводницами», Жан-Жак Руссо лаконично сформулировал женоненавистническую позицию антитеатральных полемистов {и свою собственную), говоря, что самостоятельные женщины «бесчестят свой пол. Посмотрим на наших комедианток; можно ли считать их порядочными женщинами, если их единственной целью является показывать себя публике, и, что самое худшее, показывать себя за деньги?»³

Достаточно показательно, что слова Жан-Жака Руссо повторяют высказывания параноидально подозрительных мужей из пьес, обвиняющих своих жен в неверности, а следовательно, в проституции.

В Вольпоне (Volpone; 1605 г.) Бена Джонсона, например, одержимый собственническим инстинктом Корвино видит, как его жена Челия бросает из окна платок плуту Скотто (переодетому Вольпоне): этот поступок он трактует в терминах сопоставления актриса/блудница. «Актерским жестом бросили платок», — кричит он, после того как уже обозвал Че-лию «шлюхой» и сказал ей: «Возьмите лиру, леди Суета [имя персонажа моралите], / И шарлатану бойко помогайте» (П. 3. 20-21; пер.

П. Мелковой). Слова Корвино, таким образом, передают идею, что женщины, появляющиеся в обществе одни, пробуждают интерес окружающих и неизбежно провоцируют сексуальные контакты.

В то же самое время его лживое обвинение само по себе является зрительской реакцией: проецируя свойства, приписываемые актрисе/ куртизанке, на свою супругу, ревнивый муж обнаруживает свое желание, дабы она преуспела, исполняя эту роль. Короче, грань между женой и блудницей могла быть очень зыбкой. Поскольку было мало иных женских ролей, которые авторы переносили из реальной жизни на сцену, замужние дамы в английской драме XVII в. часто страдают, независимо от того, следуют ли они принятой модели поведения или пытаются нарушить ее. Хотя Дездемона в шекспировском Отелло (ок.

1604 г.) беспорочно чиста и неприступна, ее клеймят как «блудницу» и «проститутку», и она погибает от руки мужчины, который любит ее.

Глава 9. Женщины в раннем христианстве. Моник Александр

Раздел второй. О ней так много говорят

Даже когда жена сохраняет жизнь, ей удается это лишь благодаря тому, что она противодействует стремлению мужа унизить ее, иногда с помощью терпения и «магии», подобно Гермионе в Зимней сказке Шекспира (ок. 1610 г.), иногда посредством ума и ловкости, подобно Марджери Пинчвайф в Жене из провинции (The Country Wife^-, 1675 г.) Уильяма Уичерли⁷². Когда муж Марджери мистер Пинчвайф грозит: «я вырежу слово “шлюха” перочинным ножом на твоем лице» (IV. 2. 87), он выражает страстную (и в данном случае саморазрушительную) навязчивую мужскую идею о подчиненности жены и ее верности, которая также служит двигателем драматургической интриги как в комедии, так и в трагедии.

Хотя было бы ошибочным называть такую манеру изображения Уильяма Уичерли феминистской, конструируемый им образ жестокого и глупого мистера Пинчвайфа порождает симпатию к неверной Марджери: ее оправданный флирт ставит зрителей перед моральной дилеммой. Такую же дилемму сгавяг в английской драме XVII в. и некоторые персонажи профессиональных простшуток. В более нравоучительных, хотя и не менее популярных пьесах, назовем, к примеру, Как мужчина может отличить хорошую жену от плохой [How a Man May Choose a Good Wife From a Bad; 1602 г.) Томаса Хейвуда⁷³ и Голландскую куртизанку (The Dutch Courtisan; 1605) Джона Марстона⁷⁴, на долю проститутки выпадает то или иное наказание — моралистическая уловка, призванная возвеличить целомудрие добродетельной женщины. Однако важная роль, отводимая в пьесе порочной женщине, в силу того, что она действует на фоне глупых или вероломных мужских персонажей, смягчает явно негативный образ, который авторы-мужчины стремятся навязать ей. По крайней мере частично, такие неоднозначные трактовки показывали, что театр был в значительной степени искусством угождения, и это противоречило его восприятию как источника неприличия.

В этом отношении в образах Дол Коммон из Алхимика (The Alchemist; 1610 г.) Бена Джонсона и Анджеллики-Бьянки из Странника (The Rover; 1677 г.) Афры Бен воплощается разнородная, хотя и компетентная критика попыток регулировать мораль и сексуальную жизнь, что определяет сценическую интерпретацию этих явлений. Как показывает имя Дол Коммон, героиня Алхимика, возможно, является обычной

«уличнои девицей» или «шлюхой», но она очень часто совершает экстраординарные поступки. Она начинает действие, успокаивая своих ссорящихся сообщников Фейса и Сатла и напоминая им об их «тройственном союзе» (venture tripartite), в котором они должны «все делать сообща (in common)». Она тем самым восстанавливает утраченную было ценность своего дискредитированного имени Коммон (что значит «Общая»). Тем самым она побуждает партнеров называть ее «Дол Единственная», «Дол Царственная» и «Кларидиана»⁷⁵. Ее самая яркая метаморфоза, когда она появляется в облике Королевы фей и, таким образом, обманывает легковерного клерка Деппера, воскрешает мифическую иконографию Елизаветы I. В рамках основной темы алхимии Дол выступает в пьесе как одна из главных волшебниц; она стремится изменить свою шаблонную идентичность, рождая великую иллюзию романтичности, образованности, царственности и божественности. Актерское начало ее профессии становится очевидным, и поэтому ее роль чревата двойным нарушением норм — ведь она добивается успеха, используя как раз те виды самообмана, которые правят миром мыслей, слов и поступков ее зрителей.

Напротив, Анджеллика-Бьянка у Афры Бен предстает как самая знаменитая из всех итальянских куртизанок, женщина, которая за свою благосклонность в течение месяца берет тысячу золотых монет, чьи портреты известны, а песни, доносящиеся с балкона, привлекают толпы поклонников. Она напоминает очаровательных, но испорченных куртизанок в пьесах периода перед Реставрацией. В контексте же вольных театральных нравов Лондона 1670-х гг. и под пером автора-женщины она превращается в персонаж, явственно вызывающий симпатию. Так, именно она, а не ее юная соперница девственница Елена, высказывается за высокую духовную любовь между мужчиной и женщиной. Любовь превратила Анджеллику-Бьянку из искусной куртизанки в верную и любящую женщину, и она надеется также, что ее непостоянный возлюбленный совершит подобную эволюцию. Когда она прибегает к шаблонному средству из арсенала проституток — к попытке самоубийства, она терпит неудачу и оказывается перед лицом неясного будущего. Афра Бен, таким образом, показывает, что хотя Анджеллика-Бьянка не может полностью выйти за пределы стереотипной роли куртизанки, ей удается сохранить свою личную самостоятельность.

Проститутка Дженни Дайвер из Оперы нищего [Beggar's Орета\ 1728 г.) Джона Гея⁷⁶ уже не работает на себя; ее эксплуатируют другие: когда она обчищает карманы Макхита, она делает это, служа предприимчи-

Глава 9. Женщины в раннем христианстве. Монпк Александр

Раздел второй. О ней так много говорят

вому мистеру Пичему. В конце XVIII в. английские авторы, следуя континентальным представлениям о благопристойности, стали полностью устранять таких женщин из своих пьес. В результате судьба сценической проститутки раннего Нового времени оказывается параллельной судьбе ее прототипа: если в конце XV в. проститутку не только терпели, но порой даже официально признавали, то с конца XVI в. до XVIII в, она была вне закона и часто загонялась в тень⁴.

Девушка, жена или вдова?

Как на сцене, так и за пределами театра раннего Нового времени «достойные» женщины были также стереотипизированы. Шекспировский Жак⁷⁷ рассуждает о «семи возрастах» у человека, а герцог Винченцо Вьеннский из Меры за меру [Measure for Measure), повторяя расхожее мнение, заявляет, что женщина может иметь только три возраста: когда Мариана говорит, что она не девушка, не жена и не вдова, герцог заключает, что она «никто». Весьма удачно грубиян Лючио тогда вставляет замечание, что «...может, она шлюха, государь. Большую ведь часть их не отнесешь ни к девушкам, ни к женам, ни ко вдовам» (V. 1. 178-180; пер. О. Сороки). Эти строки прямо передают общепринятое представление о трех социальных моделях женской идентичности, которые, в отличие от семи мужских возрастов, ограничиваются их сексуальными ролями — иными словами, это приписывание к той или иной модели зависит от отношения женщины к партнеру-мужчине. Однако как раз в этой финальной сцене Меры за меру, как и в других пьесах, написанных Шекспиром и его современниками, такая категоризация, основанная на строго определенных гендерных ролях, разрушается. Хотя Мариана вновь соединяется со своим неверным мужем Анджело, юная послушница Изабелла не отвечает на предложение герцога о браке. Этот неопределенный финал обманывает ожидание, что действие вернется в русло традиционных моделей женского поведения.

Другими словами, женские персонажи могли оказываться анорма-тивными, даже когда они не преступали фундаментальных половых и юридических ограничений, которые накладывались на эти три «женских сословия». В различных пьесах действуют женщины, сохраняющие свою девственность или сексуальное достоинство и одновременно утверждающие свою способность играть роли, обычно отведенные мужчинам. В подобных случаях сценическая трактовка молодой жен-

щины как идеальной девушки, жены или вдовы в своей основе подрывается: вместо того чтобы поддерживать требуемое соответствие между женским целомудрием и молчаливой покорностью, героиня пьесы избирает противоположный путь, присваивая мужскую привилегию самостоятельного поведения. Закономерно, что этот процесс становления самостоятельного женского субъекта часто подразумевает намеренную театральность поведения.

В Даме’Привидении [La dama duende\ 1629 г.) Педро Кальдерона целомудренная вдова донья Анхела избирает роль призрака, чтобы продолжить свою любовную связь с доном Мануэлем и избежать подозрений со стороны ревнивых братьев дона Луиса и дона Хуана. Запертая в своей комнате братьями, одержимыми идеей чести, она искусно пользуется актерскими приемами, стремясь избавиться от семейной тирании и удовлетворить свои собственные романтические желания: в разные моменты она становится то талантливым декоратором, то режиссером, то актрисой-волшебницей.

Несмотря на трагический конец в пьесе Герцогиня Малъфи (The Duchess of Malfi\ 1614 г.) Джона Уэбстера, героиня изображена мужественной вдовой, которая разыгрывает спектакль тайной, но на самом деле законной свадьбы со своим управляющим Антонио. Подобно донье Анхеле, герцогиня Мальфи одновременно принимает и отвергает патриархальную заданность своей роли: с одной стороны, она не нарушает ни закона, ни таинства, но с другой — идет против воли братьев, выходя замуж за мужчину по собственному выбору, соблюдая образцовые брачные отношения вопреки страшным угрозам и мучениям.

Благодаря уму, мужеству и житейской гибкости эти героини Кальдерона и Уэбстера показывают всю противоречивость формулы одинокого целомудренного вдовства, сконструированной мужчинами, которые пытаются поставить их под контроль. Такая схема, разыгрываемая во многих пьесах, использует особый сюжетный ход, когда целомудренные девушки или жены переодеваются мальчиками или мужчинами. И вновь эти персонажи прибегают к сценическим уловкам, чтобы выскользнуть из пут стесняющей их ролевой модели и при этом сохранить видимость следования ей. В более широком социальном контексте, где самоуничижение являлось идеалом, к котором) женщин приучали стремиться, такие героини уничижали себя до такой степени, что вообще утрачивали сколько-нибудь заметную женскую идентичность. В дураках остаются мужские персонажи, которые не могут даже вообразить такой абсолютной перестановки гендерных ролей, и поэтому столь редко обнаруживают женщину за «маскулинной» внешностью. На другом уровне посмешищем становятся те зрители, которые подобным образом судят об идентичности, исходя из гендер-

Гпсвэ 9 Же ицщ-ы в раньем христпенаве. Л1 онпк Александр

Раздеп второй. О ней так много говорят

ных ролей, а о гендере — по одежде. Тем самым как презентация, так и репрезентация высмеивают гендерно-определенные ограничения в одежде и публичном поведении, установленные церковными и светскими властями — а они, между прочим, соответствовали библейскому запрету на переодевание ( Второзаконие. XXII. 5).

Трудно определить, как эти ограничения воспринимались в общественной психологии; однако есть достаточно данных, свидетельствующих о том, что им или слепо следовали, или делали объектом ожесточенных споров. Что касается отклоняющейся от нормы сексуальной идентичности, то и ее защитники, и ее критики имели возможность ссылаться на мифологические примеры, прежде всего на примеры «ан-дрогины», «гермафродита» и «мужеподобной женщины». Эти фигуры с неопределенной половой принадлежностью, часто угрожающе ведущие себя, могли удостаиваться позитивной оценки (например, библейская Юдифь, Брадаманте у Лудовико Ариосто, Бритомарт у Эдмунда Спенсера). По крайней мере, на уровне фантазии девушка могла вести себя как мужчина и при этом сохранять свою девичью добродетель.

Однако ни мифический, ни хоть сколько-нибудь высокий статус не характерен для переодевающейся в мужское платье Сантиллы («Ли-дио-женщины») в пьесе КаланЬрия (La Calandna; 1513 г.) Бернардо До-вици ди Биббиены⁷⁸. Сантиллу отличает необычайное сходство с ее братом близнецом Лидио, способность заменять его в нужные моменты. При разработке этого сценария Биббиена перенес миф об идеальной андрогинии в царство комической интриги, обмана и плебейских персонажей. Тем не менее история близнецов-двойников, которая усложняет и подкрепляет главную фабулу незаконной связи Лидио с Фуль-вией, женой Каландро, разрешается заключением счастливого союза и перспективой двойной свадьбы. Брат Сантиллы — распутник, но сама она остается целомудренной, хотя Фульвия дважды затаскивает ее в свою постель. Функционируя одновременно и на уровне фарса, и на уровне романтической истории, смешение идентичностей в этой пьесе также препятствует однозначному определению главного женского персонажа: кто она — мужеподобная девица, которая содействует и поощряет непристойное поведение, или же воплощение девственной невинности?

КаланЬрия повлияла на значительное число европейских комедий, среди которых — Обманутые (Gl’Ingannatv, 1531 г.), написанные членами сиенской «Академии Оглушенных» (Accademici Intronati di Siena), и Прямодушный (The Plain Dealer, 1676 г.) У. Уичерли. Каждая из этих пьес выводит на сцену героиню, которая переодевается в мужское платье, чтобы привлечь и добиться руки неверного, эгоистичного и грубого мужчины, объекта ее любви, и в каждой из них драматизируются тем или иным способом серьезные препятсгвия, встающие на пути героини, когда та пытается играть роль идеальной «девушки». Если бы Лелия, дочь Вирджинио из Обманутых, покорилась воле своего отца, ей бы пришлось остаться в монастыре до дня своего нежеланного брака со старым и немощным Герардо. Поэтому она прибегает к переодеванию в мужскую одежду как средству спасения, но этот путь приводит ее к новым опасностям и сложностям. Ибо, хотя у нее есть оправдание — это путь к освобождению и возможности быть вместе со своим возлюбленным; переодевание толкуется также как пресловутая практика проституток, публичный позор и семейное бесчестье, приглашение и к мужской, и к женской гомосексуальности, признак и источник безумия. На протяжении всей пьесы, однако, Аелия сохраняет те самые добродетели, которые ее наряд, как подразумевается, должен дискредитировать.

Весьма похожа на Лелию героиня Прямодушного Фиделия. Она переодевается в мужское платье и чувствует, что вызывает желание у женщины, а к той, в свою очередь, питает страсть ее возлюбленный господин. Так что героине приходится стать сводней, которой не дают прохода сначала одна неверная жена, а затем муж этой самой женщины; ее раздевают, чуть было не насилуют, наносят ей рану; лишь по счастливой случайности в финале пьесы она обручается со своим хозяином, женоненавистником и мизантропом Мэнли. У Фиделии, правда, нет братьев-близнецов, и она действует в контексте сильно коммерциализированных социальных отношений и вольных сексуальных нравов эпохи английской Реставрации. Вместо того чтобы воспользоваться магическим самоизменением, она страдает оттого, что оказывается инструментом удовлетворения сексуальных желаний как своего хозяина, так и той самой пары. Вместо того чтобы придумать для нее брата или сестру-близнеца, У. Уичерли одаряет свою героиню приданым в две тысячи фунтов: деньги оказываются сердцевиной авторского анализа современной сексуальной стратегии.

В драме раннего Нового времени мотив переодевания, таким обра зом, является чем-то большим, чем простой возможностью добиться комического смешения идентичностей и усложнить любовную интригу. Особенно в контексте характерной для этих пьес сексуальной провокации переодевание предстает и как реальное, и как символическое средство для критики мужской сексуальной ненасытности и насилия, женского сексуального двуличия, а также системы купли и продажи невест, которая приводит к преступлениям и обману.

Глава 9. Женщины в раннем христианстве. Монт Александр

Раздел второй. О ней так много говорят

Прелюбодейка и рогоносец

Эти переодевающиеся в мужское платье героини предстанут во всем своем провокационном значении, если сравнить их с некоторыми другими типичными сценическими ролями молодых женщин. Целомудренные, молчаливые и покорные девушки и жены, такие как «Терпеливая Гризельда», действуют во многих драматических произведениях, и они удостаиваются похвалы и награды в финале за свое поведение. С другой стороны, прелюбодейка, нарушающая нормы, была очень популярной, а подчас более сложной сценической фигурой.

Отчасти эта сложность определялась тесной связью между видами художественной драматизации женского адюльтера и позорящими ритуалами того времени, объектами которых оказывались вступающие в новый брак вдовы, непокорные жены или их мужья. Называвшиеся в Италии «маттинатами», «шаривари» во Франции и «скиммингтоновы-ми прогулками» или «грубой музыкой» в Англии, эти ритуалы часто осмеивали свои жертвы, используя шум и явно сценические формы, как, например, непристойные стихи, какофоническое песнопение, неприличные аксессуары и переодевания. Шаривари откровенно выворачивали наизнанку атрибуты и процедуру брачной церемонии, заменяя кольца рогами, гармоничную музыку «грубой», а традиционный свадебный наряд платьем противоположного пола⁵. Точная форма и мотивы этих обрядов отличались в зависимости от времени и места, но они неизменно предполагали как минимум потенциальную измену и непокорность со стороны жены. Шаривари, однако, могли играть парадоксальную роль, поскольку их громогласное, разрушительное и буйное высмеивание сексуальных проступков само становилось нарушением порядка. Более того, существовала тесная связь между ними и комедиями, фарсами и другими сатирическими сочинениями, которые поднимали на смех старых, немощных или неверных супругов. Так, эротическая комедия, или эпический фарс Бетия (.Betia\ 1524- 1527 гг.) Анджело Беолько «Рудзанте»⁷⁹ вызвала скандальную реакцию аудитории, вероятно из-за ее откровенного сексуального языка и непристойного сценария. Элементами последнего были заключение общего брака между четырьмя персонажами и утренняя серенада в четвертом акте, где изображалось возвращение считавшегося умершим Нале к его уже «неверной вдове» Тании.

Как показывает фабула пьесы, в ней большая роль отводится адюльтеру — но в тексте нет шаблонного образа прелюбодейки и нет

осуждения ее поступков. Подобным образом в другой драме Анджело Беолько Беседа Рудзанте, пришедшего вчера с поля (Parlamento de Ruzante с he гега vegnw, de campo; ok. 1526 г.), изображающей крестьян, действующих под давлением особых социальных и экономических обстоятельств, Гнуя, жена Рудзанте, бежит в Венецию и выбирает ремесло проститутки исключительно ради экономического выживания. Столкнувшись со своим мужем, одетым в лохмотья и лишенным всего, она убеждает его в необходимости такого образа жизни, и эти два человека, бежавшие со своей опустошенной войной земли, расходятся в разные стороны. Разочарованность Рудзанте является результатом его попыток сыграть такие карикатурные роли, как роли брошенного пет-рарковского возлюбленного или обманутого мужа, безумно влюбленного в свою жену. В контексте «натуралистического» театра Анджело Беолько адюльтер становится неизбежной экономической реальностью для его прагматичных женских персонажей и парадоксальным смыслом существования для его главного героя, на которого обрушиваются страдания, но который мучает и сам себя. Беолько тем самым показывает, в какой степени и экономические условия, и психопатология адюльтера зависят от отношения к женщинам как к собственности, как к слабым, покорным и сексуально неустойчивым существам. В патриархальном микрокосмосе индивидуальной семьи все эти установки вменяли в обязанность мужу (= полновластному господину) контролировать тело и сексуальную жизнь своей жены, особенно потому, что широко бытовало мнение о неспособности к этому самих женщин⁶.

На деле, однако, эта патриархальная идея абсолютной власти мужа и покорности жены подвергалась неизбежным исправлениям и компромиссам, и именно из этого конфликта между теорией и практикой часто рождались сценические толкования темы прелюбодейки и рогоносца. Бранящихся супругов из французских фарсов XV-XVI вв. можно достаточно точно определить в терминах «спора из-за штанов» — то есть соперничества за власть в семье. Например, в фарсе, или «споре» (debat) Два мужа и их жены (Les deux mans et leurs deux femmes', ok. 1500 г.) проводится сопоставление между двумя супругами — Алисой, целомудренной, но непокорной, и Жанной, покорной, но неверной. Споря о том, какая жизнь предпочтительнее, их мужья выявляют две стороны стоящей перед ними дилеммы: страх оказаться под каблуком у жены и страх стать рогоносцем. Затем взгляды на брачные отношения высказывают женщины — Алиса хвастается своей незапятнанной репутацией, Жанна же указывает, во-первых, на свое благоразумие, с которым она доставляет наслаждение «богатым дворянам» в «тайных местах», а во-вторых, на свое благочестие в исполнении библейской заповеди «плодитесь и размножайтесь». В конце пьесы публика

Глава 9. Женщины в раннем христианстве. Монпк Александр

Раздел второй. О ней так много говорят

видит реализацию соответствующих типов жизни этих двух пар: Алиса и ее пьяный муж Колен дерутся и оскорбляют друг друга, и Колен в финале жалуется, что им, мужчиной, повелевает женщина; Жанна и ее тоже пьяный муж Матье пытаются заняться любовью, но терпят неудачу из-за импотенции последнего. Кодекс чести отступает перед образом власти и, следовательно, становится объектом сатиры, направленной не столько на женщин, сколько на жесткие модели целомудрия и покорности.

Эти женщины, однако, подобно своим более поздним английским сценическим двойникам в таких пьесах, как Невинная девушка из Чип-сайда (A Chaste Maid, in Cheapside\ 1613 г.) Томаса Мидлтона и Варфоломеевская ярмарка {Bartholomew fair, 1614 г.) Бена Джонсона, являются прежде всего предметом манипуляций других персонажей и авторской сатиры. Короче говоря, это не героические фигуры. Героизм, или, по крайней мере, индивидуальность, чаще присущи трагическим женским персонажам, которые расплачиваются жизнью за свою неверность. Так, Алиса Арден в анонимной пьесе Арден из Фавершема {Arden of Faversham; 1592 г.) замышляет убийство мужа ради своего любовника Мосби. Хотя титульный лист оригинального издания in-quarto⁸⁰ обещал, что пьеса покажет «великую злобу и обман дурной женщины», на самом деле речь в ней идет о трагическом душевном кризисе женщины, разрывающейся между чувством к мужчине, которого интересуют в первую очередь ее деньги, и супружеским долгом, перед жадным дельцом и ревнивым женоненавистником. В финале пьесы героиня, приговоренная к сожжению на костре, клеймит лицемерие своего любовника, назвавшего ее «шлюхой», а также лживость маскулинного романтического дискурса: «О! только для тебя одного я никогда не была шлюхой. / Чего только не могут сделать клятвы и уверения, / Когда у мужчин есть возможность ухаживать?» (Сцена 18; строки 15-17).

В контексте системы патриархальных, часто заранее согласованных браков (особенно в среде аристократов) адюльтер изображается порой как освобождение или по крайней мере как средство разоблачения. Если жанр трагедии требует, чтобы неверная жена была наказана, а кодекс чести сохранен, некоторые трагедийные сочинения драматизируют тиранию не только этого требования, но и маскулинных привилегий, на котором оно основывается. Отсюда постоянная критика в «трагедии мести» лицемерия и распутства королей, герцогов, кардиналов и безнравственных придворных. Не удивительно, что недостойный акт прелюбодеяния может придать силу прежде покорной женщине, позволив ей сначала бросить вызов власти ее партнера, а затем под

вергнуть осуждению и порой отомстить ужасающе несправедливому придворному обществу. Эта схема применяется в куртизанке Эвадне в Трагедии девушки (The Maid’s Tragedy; 1611 г.) Френсиса Бомона⁸¹ и Джона Флетчера⁸², а также к проданной невесте/герцогине Кассандре в Каре вез мести [El Castigo sin Venganza; 1631 г.) Лопе де Веги. Обе героини протестуют и мужественно восстают против эксплуатации, хотя им приходится заплатить смертью за свой адюльтер.

Жестокость двойных стандартов, их основа — мужское соперничество — и сопутствующее им женоненавистничество с еще большей силой критикуются в таких пьесах, как Врач своей чести [El Medico de su hour а; 1629 г.) Педро Кальдерона и шекспировских Отелло, Цимбелин и Зимняя сказка. В каждой из них женщина, которой несправедливо приписывают дурные намерения, героически защищает свою невиновность, однако погибает, реально или символически. Как говорит Витто-рия Коромбона у Джона Уэбстера, патриархальное правосудие глухо и слепо, оно слышит только то, что хочет слышать, и видит только то, что хочет увидеть. В Цимбелине Постум, прослышав о мнимой измене своей жены Имоджены, начинает вынашивать мечту убить ее; затем он обнаруживает, что это жестокое побуждение связано со страхом его собственной возможной фемининности:

О, если 6 мог я истребить, исторгнуть Все женское из собственного сердца!

От женщин в нас, мужчинах, все пороки.

От них, от них и мстительность, и похоть,

Распутство, честолюбие, алчность, спесь,

И злой язык, и чванство, и причуды!

Пороки все, какие знает ад,

Частично ль, целиком — да, целиком —

У нас от женщин! (П 5. 19-28; пер. П. Мелковой).

Нет сомнений, что эта тирада в сжатой форме выражает идею сексуальной греховности; она является плодом сомнений и неуверенности по поводу устойчивости традиционной гендерной модели.

Скажем больше: психоз Постума носит не только личный, но и общественный характер. Хотя герой и впадает в крайности, он в то же время выражает широко распространенный взгляд, согласно которому женщинам свойственен меланхолический гумор⁸³, ими управляет Са-

Глава 9. Женщины в раннем христианстве. Момпк Александр

Раздеп второй. О ней так много говорят

турн и, следовательно, они склонны к пороку, обману и непостоянству. Вот почему мужья должны были противостоять этим «женским» склонностям и контролировать их. В Англии, где суды отличались терпимостью в делах о супружеской измене, вынесение приговора и публичное осуждение часто происходили на неофициальном уровне в форме «грубой музыки», издевательских стишков и «скаммингтоно-вых прогулок». Театральные по своей природе, эти ритуалы могли перерастать в настоящие спектакли, как, например, в Солсбери в 1614 г., когда Алиса Мастиан поставила сатиру-эспромт, взяв в качестве сюжета адюльтерную историю своих соседей. Избитый мотив рогов обманутого мужа давал богатую пищу для гиперболизации и сочных пародий и широко использовался в драматургии того времени. Безумно ревнивый Леонт в Зимней сказке чувствует, что у него на лбу растут рога, которые стремятся показать всем, что он обманут женой: внешний знак становится началом другой жизни, Леонт в такой степени охвачен страхом скандала, что превращается в карикатуру на самого себя. Как подтверждают многочисленные театральные метафоры, обнаруживающиеся в этой пьесе, Леонт сочиняет и исполняет по отношению к самому себе злополучный, жестокий и трагический позорящий ритуал, как будто он стремится удержать от этой опасности всех остальных.

Таким образом, прелюбодейка и рогоносец появлялись в самых разных вариантах в пьесах раннего Нового времени, сохраняя одну истину — для женщин опасно следовать своим желаниям и выражать свое мнение. Мужа-прелюбодея или любовника-мужчину ждало менее суровое или отсроченное наказание, часто в форме мести. В XVIII в. неверные мужчины и даже Дон Жуан с его двойниками на французской и английской сценах превратились из действительных в потенциальных «наставителей рогов», не более. Прелюбодейка же перестала быть потенциально героическим или хотя бы ведущим персонажем. Подобно образам проститутки и ведьмы, таких же непокорных и преступающих нормы, она была вытеснена из театрального репертуара.

Женщины как актрисы и драматурги

Одной из главных отличительных черт женщин, обвиненных в колдовстве, как и «фурий» и «мегер», являлась их болтливость, более всего проявлявшаяся на людях. Это мнение позволяло не допускать женщин того времени до сцены. Согласно многим писателям-мужчинам, «говорящие» роли предоставляли абсолютную вседозволенность женщинам, чью мнимо говорливую природу нужно было обуздать. Так что в рассматриваемое время существовало немало пьес, в которых женщины с готовностью проявляли это свое умение. В Европе в Средние века и в XVI в, женщины-исполнительницы были представлены почти исключительно танцовщицами, акробатками, молчаливыми аллегорическими фигурами и, наиболее часто, певицами. В Англии эпохи первых Стюартов дамы королевского и аристократического происхождения нередко участвовали в дворцовых маскарадах и карнавальных шествиях, но они почти никогда не произносили диалогов. Столетиями в условиях, когда перед ними вставала альтернатива или следовать, или нарушать стереотипы молчания и чрезмерной болтливости, женщины боролись за возможность утвердить себя в качестве полноправных актрис. Те немногие из них, кто писал и ставил пьесы, наталкивались на еще более сильное противодействие со стороны не только моралистов, но и конкурирующих драматургов и импресарио мужского пола.

Представление, что лишь один шаг отделяет актрису от проститутки, все время оказывался препятствием для женщин и до и после того, как они завоевали право заниматься театральным делом. В Испании в 1590-х гг. и в начале XVII в. Кастильский Совет, испытывая воздействие то критиков-иезуитов, то могущественных покровителей театра, сначала запретил, а затем реабилитировал профессиональных актрис. Считалось, что эти женщины ведут беспорядочную половую жизнь и поэтому открыто оскверняют Деву Марию, когда играют ее роль. В 1574 г. одна итальянская труппа, гастролирующая по Англии, где до 1660 г. — даты возобновления деятельности театров — существовал запрет на профессиональных актрис, вызвала бурю упреков за «порочное, бесстыдное и неестественное кувыркание»⁷.

В 1592 г. Томас Нэш⁸⁴ хвалил английских актеров за их нравственное превосходство над итальянцами: последние являлись «непристойными комедиантами», позволявшими «шлюхам» исполнять женские роли⁸.

Тем не менее имели место прецеденты, правда очень скандальные, публичных театральных выступлений женщин, и хотя власти могли осуждать их, а зрители нападать на них (как случилось с группой странствующих французских актрис в Лондоне в 1629 г.), они в конечном итоге стали достаточно популярными, чтобы утвердиться в качестве полноправных профессионалок сцены. Их признание в Италии Франции и Испании совпало с профессионализацией театра в этих странах, прежде всего с распространением деятельности компаний комедии дель арте (commedia dell’arte) в середине и второй половине XVI в.; действительно, женщины сыграли важную роль в развитии импровизационных комических приемов. Хотя актерское ремесло явля-

Глава 9. Женщины в раннем христианстве. (Лонпк Александр

Радде/? второй. О неп так много говорят

лось рискованной и осуждаемой профессией — положение, которое остается неизменным, — самые талантливые и удачливые женщины могли сделать успешную карьеру в этой сфере. Так, Изабелле Андреи-ни⁸⁵ принадлежала ведущая роль «возлюбленной примадонны» (pnma donna mnamorata) в самой популярной комедийной труппе своего времени «Джелози» («Ревнители»), и вместе со своим мужем Франческо и автором Фламинио Скала⁸⁶ она сочиняла и разыгрывала замысловатые сценарии, которые составили затем стандартный репертуар комедии дель арте. Изабелла Андреини настолько усовершенствовала свою роль юной возлюбленной, что вскоре определение «возлюбленная примадонна» стало ее личным именем; исполняя ее, она прибегала не только к приемам грубого фарса, но также переодевалась в мужскую одежду и использовала философский диалог, петрарковскую пародию и цитаты из Боккаччо и своих собственных сочинений. Ей приписывается авторство знаменитой пьесы безумие {La pazzia), которая позволила ей продемонстрировать свое умение исполнять все главные роли или «маски» (maschere) комедии дель арте, как мужские, так и женские: Панталоне, Доктор Грациано, дзанни⁸⁷, Педролино, Франческина и др. Кроме того, она прославилась как исполнительница трагических и пасторальных ролей, а также как танцовщица. Ее образцовый брак смыл с нее клеймо «шлюхи», и она удостоилась христианского погребения. Короче говоря, Изабелла Андреини доказала, что женщина могла сделать за пределами дома артистическую карьеру, и не только сексуальную.

Пример Изабеллы Андреини не мог, однако, произвести переворот в общественном мнении и превратить актерскую игру в уважаемое ремесло. В течение столетия после ее смерти в 1606 г. даже такие высокоталантливые и признанные актрисы, как Мадлен и Арманда Бежар, создавшие на сцене многие из лучших мольеровских женских образов, оказались мишенью сплетен и клеветы. Английский театр эпохи Реставрации, о котором сохранилось достаточное количество документов, предоставляет дополнительные свидетельства неоднозначного отношения публики к актрисам — от поклонения до презрения. Сама необычность участия женщин в спектакле привлекала большую аудиторию, которая наслаждалась зрелищем актрис в сексуально вызывающей

мужской одежде, а также исполняющих чисто женские роли, как, например, в классической пьесе Уильяма Конгрива⁸⁸ Любовь за любовь [Love for Love; 1705 и 1706 гг.). Некоторые актрисы, в том числе Нелл Гвинн и Анна Брейсгердл⁸⁹, приобрели славу благодаря своему исключительному исполнительскому мастерству; они часто завершали спектакль прямым обращением к зрителям на злободневные темы — еще одно свидетельство их высокого статуса и популярности.

С другой стороны, даже самым удачливым актрисам эпохи Реставрации приходилось бороться с предубеждениями, дискриминацией и сексуальными домогательствами. Бытовало убеждение, что актрисы ведут безнравственный образ жизни, и их уподобляли проституткам и считали возможным делать им грязные предложения. Вызывали возмущения и протест связи знатных мужчин с актрисами низкого происхождения, даже когда, как в известном случае с принцем Рупертом и Маргарет Хьюз, эти отношения завершались узаконенным и длительным супружеством⁹. Наконец, как и в современной индустрии развлечений, актрисам обычно платили меньше, чем их коллегам-мужчинам. Женщины-актрисы редко достигали привилегированного положения в литературной и общественной сферах, которое часто имели некоторые актеры. Вот почему недовольство сексистским отношением к жен-щинам-актрисам и соответствующей практикой буквально пронизывает работы драматургов-женщин того времени, среди которых Мэри де Ларивьер Мэнли⁹⁰, Афра Бен и Сюзанна Сентливр⁹¹, творившие в период от 1670-х до 1720-х гг. Несмотря на то что у них были друзья и защитники в мужских театральных кругах, они признавались, что сталкивались в своей профессиональной деятельности с огромными препятствиями и предрассудками единственно из-за своего пола.

Афра Бен — ярчайшая из «женских голов» и одна из четырех или пяти выдающихся драматургов своего времени, стала также самым страстным и красноречивым защитником авторов-женщин от сексистской дискриминации. Она специализировалась на комедиях с любовной интригой, непристойным диалогом и адюльтерным приключением. После того как и женская, и мужская аудитория выразила недовольство откровенностью ее пьесы Сэр Мнимый Больной (Sir Patient

Глава 9. Женщины в раннем христианстве. Монпк Александр

Раздеп вгого⁹². О нвй так много гспорщ

Fancy, 1678 г.), Афра Бен заявила в одном из предисловий, что причиной этой критики является дискриминация ее как автора-женщины. В эпилоге той же самой пьесы она еще более едко обвиняет своих зрителей и еще более открыто защищает право женщин на творчество. Этот поэтический текст из рифмованных двустиший, вложенный в уста актрисы миссис Гвин, стоит привести полностью:

И тут, и там я слышу, как восклицает самодовольный хлыщ:

«О! какая нелепость, эта комедия женщины,

Которая из-за того, что она раньше могла нравиться нам,

Будет теперь все время надоедать нам своей проклятой чепухой».

Что же такого сделала бедная женщина, что ее следует Лишать права на ум и святую поэзию?

Неужели в этом веке Небеса наделили вас большим,

А женщин меньшим разумом, чем прежде?

В прошлом мы уже прославились в искусстве сочинительства и умели писать Наравне с мужчинами, мы умели управлять, хотя и не сражаться.

Мы до сих пор сохраняем пассивную доблесть и способны выказать,

Если обычай позволит нам, и активное мужество...

Мы покажем вам, что бы мы ни делали помимо этого,

Насколько умело мы подражаем некоторым из вас:

И если мы изображаем вас на сцене живыми,

Пожалуйста, скажите мне тогда,

Почему женщины не должны писать так же, как мужчины»⁹².

Таким образом, Афра Бен требует не больше и не меньше, чем полного равенства между писателями мужчинами и женщинами, защищая право последних на активную самозащиту против патриархального кодекса поведения, предполагающего их безусловную покорность.

Афра Бен реализовывала свои феминистские принципы — и в своих пьесах, и в собственной жизни, хотя часто в менее резкой и достаточно своеобразной манере. Ее жизненный опыт {до того, как она стала первой профессиональной женщиной-писательницей в английской истории) был сам по себе исключительным: она провела почти год на или вблизи одной плантации в Суринаме, исполняла поручения английской разведки в Нидерландах и даже некоторое время провела в долговой тюрьме. Как раз для того, чтобы расплатиться с долгами, она принялась писать и публиковаться, отказавшись от традиционного пути — выйти замуж и погрузиться в семейную жизнь. Хотя у нее и было несколько любовных романов и с мужчинами, и с женщинами, она, после смерти своего супруга в 1665 г., никогда больше не выходила замуж и сохраняла независимость до собственной кончины в 1689 г. ¹⁰

Многие из пьес Афры Бен затрагивают проблему принудительного брака и стремления женщин освободиться из-под контроля их отцов, братьев и мужей. При решении темы борьбы своих героинь за самоопределение автор прибегает иногда к одному из своих излюбленных комических приемов — переодеванию в мужчину или в мирскую женщину. Так, в Страннике Флоринда и ее сестра Еллена бродяг по улицам Неаполя под видом цыганок. В случае с Елленой эта тактика также означает полную трансформацию персонажа, поскольку ее брат пытается запереть ее в монастыре. Вновь Бен драматизирует патриархальное стремление ограничить сексуальную жизнь женщины, что в свою очередь провоцирует женщину на более искусные уловки ради самоосвобождения. Заявляя о своем намерении перехитрить брата и найти себе возлюбленного по собственному выбору, Еллена выражается с большой определенностью: «Я желаю, чтобы мной обладал не тот, кому я нравлюсь, а тот, кто нравится мне» (III. 1. 40-41). Она прилагает усилия, чтобы соблазнить ведущего беспорядочную половую жизнь Виль-мора, используя при этом прием переодевания. Между тем обычная проститутка Лучетта завлекает неотесанного англичанина Бланта в свою постель, где обирает его и выгоняет через люк: снова умная и независимая женщина разбивает претензии мужчин на превосходство. Здесь также есть и художественная правда, ибо Бен постоянно трактует находящийся под контролем мужчин институт брака как эквивалент проституции, особенно если его основной целью является финансовая выгода. Созданные Арфой Бен образы проституток и неверных жен, проникнутые симпатией автора, несомненно, выражают протест против экономических ограничений, с которыми сталкивалось большинство женщин в условиях экономики дикого капитализма, где бал правили мужчины. И, наконец, сцены с перевернутыми гендерными ролями, в которых женщины активно ухаживают и очаровывают мужчин, объектов их желания, оказываются лишь театральной реализацией альтернативной эротической концепции автора.

Хотя актрисы, несмотря на препятствия, не прекращали завоевывать сцену, краткая эра женской драматургии ушла в прошлое. После 1730-х гг., когда в Англии был принят Акт о привилегиях с обвинительным уклоном, женщины прекратили писать для театра и вместо этого сконцентрировали свои усилия на более утонченном жанре — жанре романа. Женские роли, хотя их теперь и исполняли женщины, все более утрачивали свое значение и сложность, а любые нарушения норм либо устранялись, либо сильно минимизировались. Ревизия или устранение наиболее непристойных и пугающих отрывков у Шекспира являются показательным примером этой тенденции. В континентальной Европе и Новом Свете нашлось мало последовательниц у мексиканской

Глава 9. Женщины в раннем христианстве. Моник Александр

Раздел второй. О ней так много говорят

монахини Хуаны Инесы де ла Крус (1651-1695 гг.), красноречивой лирической поэтессы, которая написала одну полноценную комедию в духе Педро Кальдерона — Происшествия в одном доме (Los Empecos de una casa), поставленную в 1683 г. Это сочинение защитницы литературного труда женщин и их права на образование содержит сцену, в которой испанский аристократ дон Педро ухаживает за переодетым в женское платье коренным мексиканцем Кастаньо: смешение социальных и гендерных различий служит пародированию аристократических и в целом маскулинных представлений о практике обольщения. В финале пьесы дону Педро не удается завоевать руку своей возлюбленной доньи Леонор. Монахиня Хуана, таким образом, проясняет сущность маскулинной идеологии со своей особой точки зрения, с точки зрения мексиканской монахини-феминистки.

В следующем столетии, однако, умение высмеять попытки аристократов обольстить женщин из трудящихся классов стало уделом преимущественно драматургов-мужчин, таких как Карло Гольдони с его Трактирщицей [La Locandiera; 1752 г.) и Пьер де Бомарше с его Женитьбой Фигаро (Le Manage de Figaro; 1784 г.). У Карло Гольдони Мирандоли-на, хозяйка постоялого двора во Флоренции, периодически заявляет о своей решимости сохранить нежно любимую ею «свободу» и не выходить замуж. Но в конечном итоге желание героини сохранить свою независимость обретает драматическое звучание в контексте мужских любовных притязаний: когда ее глупые знатные поклонники решают биться ради нее на дуэли, она спешит обручиться со своим слугой Фабрицио — это был единственный способ избежать неравного брака с устаревшим миром чести, титулов и социального чванства. Ее брак с представителем низкого сословия, как брак Сюзанны и Фигаро, обещает жизнь, наполненную здравым смыслом, и прочное товарищество. В пьесе Пьера де Бомарше графиня Альмавива и ее служанка расстраивают планы и сбивают с толку самого графа, потенциального прелюбодея, что приводит к комической развязке, причем подчеркивается реализованная функция женщин как умиротворительниц домашних конфликтов и споров.

В этом возвеличивании буржуазной модели супружеской верности и сплоченности Женитьба Фигаро предвещает как социальную революцию, так и кардинальное изменение общественных ожиданий по поводу драмы и женских драматических персонажей. Театр рассматривается теперь не как бордель и даже не как универсальное зеркало природы, а как школа цивилизованных добродетелей и сексуального приличия: наступает эпоха викторианской инженю и падшей женщины, искупившей свой грех.

10

Глазами авторов философских сочинений XV/III в.

Мпшепь Крамп-Канабе

Репрезентация означает то, что предстает перед мысленным взором; это присутствие может быть более или менее адекватным реальности вещи или изучаемого человека, но она может доходить и до образной деформации этой реальности, перемешиваясь с чистыми продуктами воображения или фантазии. То что представлено в повествовании, — всегда вторично, опосредовано по отношению к субъекту, который является основой репрезентации.

Поэтому можно сказать: женщина — это объект репрезентации, сконструированный иным субъектом, чем она сама, субъектом, занимающим ее место, — маскулинным субъектом. Монополизация мужчинами «права» говорить, писать, представлять женщин свидетельствует о долговременной эффективности их стратегии. Она, естественно, продолжает иметь место и в XVIII в., но уже, кажется, начинает расшатываться.

Этот век, если судить по тому образу, который стремятся создать философы, оказался, действительно, просвещенным, в том числе и в областях, кажущихся наиболее удаленными от Просвещения, — в сфере домашнего рабства и политического деспотизма. Дискурс Просвещения — это спор о человеке, то есть о человеческом роде или о разумном двуногом существе: расовые и половые различия, хотя и сохраняют некоторую специфику, стираются. Приобщение к просвещению

Раздеп второй. О нем так много говорят

заставляет действовать любого, кто претендует на звание человека. И того, кто по праву обладает этим правом. Но что значит — быть просвещенным?

В 1784 г. Иммануил Кант в одном из номеров Берлинского ежемесячника [Berlinische Monats-Schrift) публикует небольшую статью под названием «Отпветп на вопрос, что такое Просвещение?». Этот текст доказывает его основную идею: человек приобщается к просвещению, когда он освобождается от детского неразумения, в котором его в течение долгой истории держали непонятные ему силы. Военный приказывает ему повиноваться, финансист — платить, священник — верить.

Приобщиться к просвещению — не что иное, как стать взрослым: взрослый человек — тот, кто осмеливается, наконец, воспользоваться той естественной способностью, которая и определяет его сущность, — разумом. Осмеливаться знать — это девиз, а не фактическое состояние. Эта смелость, чрезмерная для властей, неразумно установленных, присуща самой природе, но человек должен ее проявить именно в той мере, в какой он получил ее от природы. Эта смелость, неотделимая от общественной пользы, называется свободой. Свобода, которая сначала проявляется в мыслях, по праву принадлежит любому разумному существу. Кантовский текст теоретизирует по поводу того, что входит в просвещенный разум: свободный рационализм определяет человеческое в его сущности (определяя то, что является логическим статусом определения), а также в его истории (давая имя тому, что является статусом вида «в процессе становления»).

Если дискурс Просвещения обращается ко всем людям, он должен иметь универсальные масштабы. И из этого обязательного следствия неизбежно рождаются трудности. Ибо кто имеет право на универсальное? В сущности все человеческие существа и в более общем плане все разумные существа, которые с точки зрения разума могут и не быть людьми. Все люди по природе равны в правах, а так как в истории этот принцип был нарушен, было необходимо торжественно провозгласить его в 1789 г. в форме «декларации» (Декларация прав человека и гражданина). Эта забота об универсальном находится в основании практической философии И. Канта: все человечество должно рассматриваться через мою личность, как и через личность любого другого. И всегда как цель и никогда только как средство. Уважение каждого по отношению ко всем и уважение всех к каждому зиждутся на самом факте обладания разумом. Философ заявляет в Grundlegung zur Methaphysik der Sitten [Основоположения метафизики нравов; 1785 г.)⁹³, что любое челове-

ческое существо — это свободное существо или, что одно и то же, независимое, и оно не может подчиняться в своем этическом акте чужой воле. В Рассуждении о начале и основании неравенства между людьми (Discours sur V engine et les fondements de I’inegaliteparmi les hommes)⁹⁴ Жан-Жак Руссо утверждал, что человека отличает от животного не столько разум, сколько его способность к свободному действию. Животное только подчиняется, человек же может по собственной воле соглашаться или сопротивляться. То, что люди сегодня повсюду оказываются «в цепях» — это трагическое следствие социальной деградации. Однако эта деградация не в состоянии окончательно истребить ту свободу, которой они обладают от природы и которая составляет саму их сущность. Тем не менее нужно признать, что универсальное насыщено внутренними противоречиями. Предназначенное как бы для всех, оно представляет фактически привилегию немногих. Оно однородно в той самой степени, в какой оно абстрагировано, и, как это позже подчеркнет Георг Вильгельм Гегель, в частности в суровой критике просветительской мысли, абстрактно-универсальное есть универсальное без различий, следовательно, пустое.

Уже здесь кантовская формула категорического императива — нужно рассматривать каждого человека всегда как цель и никогда только как средство — могла породить беспокойство. Что значит рассматривать каждого как средство? Нет ли таких человеческих существ, которые бы в большей степени являлись «средством», чем другие? Без сомнения, здесь речь идет главным образом о равенстве всех перед моральным законом, который требует исполнять свой долг. Но не оказывается ли под угрозой это неопровержимое право исполнягь свой долг, если долг у каждого разный?

В век Просвещения было общим местом говорить, что женщины составляют половину рода человеческого. В обращении к Женевской республике, которое открывает Рассуждении о начале и основании неравенства между людьми, Ж.-Ж. Руссо пишет: «Могу ли я забыть о той драгоценной половине Республики, которая составляет счастье другой, и коей кротость и мудрость поддерживают в ней мир и добрые нравы»⁹⁵.

Эти слова о половине рода человеческого, которые также использует Жан Антуан Кондорсе, не должны пониматься в их количественном значении: в то время в различных перспективах ставится вопрос, действительно ли женщины более или менее многочисленны, чем мужчины, в зависимости от страны, климата, политического режима и т. д.

ГУпва 10. Главами свт:рсв философскгх cont-ei-ini Will в. Мишель Крамп-Кангбе

Раэдеп второй. О ней так много говорят

Скорее нужно понимать термин «половина» в функциональном смысле: женщина участвует в воспроизводстве вида, она — супруга и мать, дочь и сестра; она обладает статусом в семье и в обществе. Выражение «половина человеческого рода» кажется двусмысленным, ибо достаточно странно, что его нельзя приложить к противоположному полу: ведь о тех же мужчинах не говорят постоянно, что они составляют половину человеческого рода. Возникает едва уловимый софизм: перед нами половина, которая не может составить пару с другой половиной; женская половина, получается, существует только относительно мужской половины, которая является для нее исходной и позволяет ее определить. Это ассиметричное отношение породило противоречивые утверждения, которые оценивают статус женщины или негативно, или позитивно. Приведем здесь только два примера: по Ж.-Ж. Руссо, женская половина не может претендовать на такую же значимость, как другая; напротив, Ж. А. Кондорсе попытается осмыслить по крайней мере гипотетическое равенство между двумя полами. Попытка Ж. А. Кондорсе, однако, остается единственной в хоре философских размышлений, которые затрагивали женскую тему. Большинство из них идут вразрез с мыслью Пулена де Лабарра, который в трактатах О равенстве полов (De VEgalite des sexes', 1673 г.) и О воспитании дам (De VEducation des dames’, 1674 г.; последний посвящен Великой Мадемуазель⁹⁶) защищает равенство мужчин и женщин в картезианском духе во имя ясных и точных идей и рационалистической очевидности против предрассудков любого рода. Тезис философии Рене Декарта о разуме, равно распределенном между людьми, предполагает идею строгого интеллектуального равенства полов. Вот почему один из самых вредных предрассудков заключается в том, чтобы считать маскулинные дискурсы о женщинах содержащими истину: в этих дискурсах мужчины и судьи, и заинтересованная сторона.

Век Просвещения в целом менее смелый. Стойкость предрассудков о «прекрасном поле» (как если бы красота принадлежала только женщинам) кажется тем более парадоксальной, что просветительская мысль борется в них против любого мнения, не опирающегося на разум, против любой системы, не исходящей из предпосылок. Парадоксально и то, что интеллектуальное неравенство женщин продолжает утверждаться в то время, когда именно некоторые из представительниц высших социальных слоев руководят салонами, где царит философский дух, вносяг вклад в развитие литературы, в распространение научных знаний. Назовем маркизу дю Шатле, переводчицу Матема-

тических начал натуральной философии [Pnncipia mathematic a philosophiae naturalis) Исаака Ньютона; мадам Лепот, члена Академии наук в Безье, автора Астрономических записок (Memoires de philosophic) и Таблицы длины ллаятников (Table des longueurs de pendules). Список интеллектуальных трудов женщин весьма значителен.

Но требовали ли на самом деле женщины, чтобы их провозглашали равными? Если верить некоторым маскулинным дискурсам, они не просили равенства, поскольку оно их не интересовало. Шарль Луи де Монтескье пишет в своих Мыслях (Mes Pensees): «Следует заметить, что, за исключением нескольких случаев, порожденных определенными обстоятельствами, женщины никогда не претендовали на равенство: ибо у них столько других естественных преимуществ, что равенство возможностей для них — уже всевластие»¹.

Маскулинные дискурсы

Таким образом, мужчины-философы конструируют двойной дискурс: рассуждение мужчины о мужчинах и рассуждения мужчины о женщинах. В результате для двух неравных половин человеческого рода устанавливается двойная манера говорить, описывать, определять. Субъектом такого дискурса очевидно является мужчина, который также может принимать себя за объект, не отрешаясь от своего качества субъекта. Женщина оказывается только объектом обсуждения, которое помещает ее внутрь самого себя, продолжая сохранять свой статус внешнего. Именно в контексте такого одностороннего высказывания (или текста) смешиваются идеологические процессы, если не всегда, то чаще всего неосознанные, конечная цель которых состоит в оправдании и защите своего отношения к «другой половине».

Речь вовсе не идет о том, чтобы отрицать существование «нейтральных» дискурсов о человеческом роде. Эти тексты в действительности представлены в форме естественной истории, которая изучает человеческий вид, сравнивая его с животными, чтобы найти общее и различное между ними. Такой тип компаративного исследования скорее направлен на выяснение того, что составляет человеческий мир относительно животного, чем на установление на первой стадии анализа отличий мужчины от женщины, если не считать сексуальных различий, которые изучаются в терминах анатомии и физиологии. Жорж Бюффон в своей Всеобщей и частной естественной истории (Histoire naturelle generate et particuliere) исследует человека с точки зрения натуралиста: мужчина — это животное, которое существует, чувствует, думает, говорит и т. д. Состоящий из материального тела и души, органа

Глава 10. Глазами авторов философских сочинений ЛУШ в. Мишель Ирамп-Канабе

Раздеп второй. О ней так много говорят

познания, мужчина представляет собой организованное единство, как и женщина. Ж. Бюффон больше интересуется различиями, существующими между людьми, населяющими различные климаты, чем антропологическим аспектом различий мужчины и женщины².

Следуя за идеей, которая оформляется в его эпоху и которую Ж.-Ж. Руссо попытается провести в Эмиле, или О воспитании [Emile, ои De I’education), он утверждает — и это утверждение натуралиста! — что материнское молоко — лучшее питание для ребенка. Ж. Бюффон пишет в Естественной истории человека-. «Если бы матери кормили грудью своих детей, наверняка они были бы более крепкими и здоровыми. Молоко матери должно подходить им лучше, чем молоко другой женщины. Ибо физиологически зародыш привык к нему еще до рождения, в то время как молоко другой женщины является для него новой пищей»³.

Маскулинные дискурсы, объектом которых оказываются женщины, используют чаще всего личное местоимение первого лица множественного числа — «мы». «Мы» представляет всю общность мужчин, которые намереваются создать теорию относительно другой половины. Огромное количество примеров иллюстрирует этот далеко не нейтральный центризм мужского высказывания. Маскулинному сообществу «мы» противопоставлено сообщество женщин — «они». Наш пол, наши добродетели, наши нравы, наша роль — всё иное, чем у «них». Ж.-Ж. Руссо служит здесь классическим примером. Его «Эмиль», состоящий из пяти книг, имеет подзаголовком «или О воспитании». В первых 4-х книгах излагается теория воспитания юноши-сироты. Его личность формируется под наблюдением гувернера-философа, по определению просвещенного в вопросах природы, детства и человека. Эти четыре книги не имеют никаких особых подзаголовков. Совсем иное дело — Пятая книга, где появляется подруга, призванная составить счастье Эмиля и воспитываемая единственно с этой целью. В Пятой книге есть подзаголовок — Софи, или Женщина [Sophie, ои la Femme). Различие в отношении к двум полам проявляется уже в самой организации текста, даже если пока не говорить о содержании. Более того, в Третью книгу, где Софи отсутствует, включено объемное Исповедание веры савойского викария [Profession de foi du vicaire Savoyard), призванное научить душу Эмиля интуитивному познанию высшего создателя природы, справедливого и доброго Бога, гаранта порядка мира и человеческих добродетелей. У Софи нет прав на этот рациональный дискурс; ей придется довольствоваться в Пятой книге элементарным катехизисом, составленным из вопросов ее бонны и ответов, сведенных к нескольким словам. Этот катехизис учит начальным знаниям необходимым, конечно, для жизни: каждый взрослеет, производит потомство, стареет и умирает.

Но вернемся к более сложному и явно неоднозначному вопросу о природе женщины в руссоистской теории. Форма этого дискурса ясна: он пародирует самое начало Рассуждения о происхождении и основаниях неравенства между людьми («О человеке, вот о ком предстоит мне говорить: и сам вопрос, мною рассматриваемый, требует, чтобы я говорил об этом людям»*); ясно, что в Эмиле Ж.-Ж. Руссо говорит как мужчина мужчинам по поводу женщины. «Исследуем же прежде всего сходства и различия между ее полом и нашим», — пишет он в начале Пятой книги⁴. Здесь же он утверждает, что «во всем, что не касается пола, женщина есть тот же мужчина»**: разве у нее нет тех же самых потребностей и тех же самых способностей. Вопрос не так прост, как кажется, и мы к этому вернемся. Но следует признать, что существует определенное сходство между мужчиной и женщиной, хотя бы только в плане способностей, ибо иначе — угрожающая мысль — как могла бы она быть матерью наших детей? Собственно женщина должна быть тем, чем она является на самом деле, и не играть в мужчину. Измерить ее специфичность можно лишь мужским локтем; и измеряемое не может узурпировать инструмент измерения. Вот почему нельзя культивировать в женщине мужские качества; мать должна делать из своей дочери не порядочного человека, а порядочную женщину: «Это будет лучше и для нее, и для нас»⁵. «Отсюда следует, что система ее воспитания должна доставлять в этом отношении противоположность системе нашего воспитания»***.

Но, скажут, женщинам дают слово внутри некоторых маскулинных дискурсов. Ш. Л. де Монтескье или Ж.-Ж. Руссо (процитируем хотя бы эти классические примеры) заставляют если не говорить, то по крайней мере, писать некоторых дам сераля в Персидских письмах (Lettres persanes) или Юлию в Новой Элоизе [La Nouvelle Heloise). Перед нами не фемининный дискурс, но двойное маскулинное высказывание, поскольку оно принимает форму высказывания, исходящего от другого пола. Юлия — не что иное, как женщина, о которой мечтает Руссо, женщина настолько совершенная, что она искупает отсутствие диапозитива ее создателя. Кровавый мятеж Роксаны в разрушенном серале Персидских писем, возможно, передает гипнотический ужас Ш. Л. де Монтескье перед неизбежным крахом деспотизма.

Маскулинный дискурс принимает обычную форму, как и форму общепринятой истины, в статье Женщина [Femme), написанной для Энциклопедии [Encyclopedic) Жана д’Аламбера и Дени Дидро. Фактически

Руссо Ж. -Ж. Рассуждение... Соч. С. 45. — Примеч. пер.

Русский перевод дан по: Руссо Ж.-Ж. Эмиль... С. 432. — Примеч. пер. Русский перевод дан по: Руссо Ж.-Ж. Эмиль... С. 442. — Примеч. пер.

Глава 10. Глазами авторов фплософскпх сочинений Will в. Мпшель Крамп-Канабе

Раздел второй. О ней так много говорят

эта обычная форма выявляет целое созвездие теоретических трудностей: кто может определить женщину, если ей отказано в возможности определить саму себя? И как, с какой точки зрения ее определять?

Статья Женщина предлагает три подхода, сформулированных тремя различными авторами. В первом из этих текстов, написанном аббатом Эдмона Малле⁹⁷, «понятие» женщина определяется через систему сообщений. В Энциклопедии, как правило, в каждой статье даются ссылки на другие статьи, которые призваны уточнять, развивать и объяснять ее основные термины. Текст аббата Малле ссылается на статьи Мужчина [Homme), Самка [Femelle) и Пол (Sexe). Ничего удивительного, поскольку женщина является объектом самого ожидаемого определения: «это самка мужчины». Статья Мужчина также содержит ссылки, которые указывают на характеристики, присущие всему человеческому роду. Так, при рассмотрении человеческого существа до его рождения предлагается обращаться к статьям Зародыш [Foetus], Эмбрион (Embryon), Роды [Accouchement), Зачатие [Conception), Беременность [Grossesse) и т. д.

Статья Мужчина состоит из четырех частей. Первая, подписанная Д. Дидро, представляет собой предельно общее определение, которое, кажется, касается всего человеческого вида. Человек — это существо, которое чувствует, размышляет, думает, наделено телом и душой, способно на добро и на зло, и в этом смысле это моральное существо, и, наконец, он живет в обществе, создает для себя законы, а иногда и господ, и в этом смысле это политическое животное. Вторая часть статьи, также написанная Д. Дидро, идет под рубрикой Естественная история. Она состоит из описания мужчины и женщины с анатомической и физиологической точек зрения. Основываясь почти исключительно на Жорже Бюффоне и Луи Добантоне, автор перечисляет в этом тексте различия, которые природа наложила на мужчину и женщину: пол, сила, продолжительность жизни и т. д. Нейтральное рассуждение, но оно высказано с помощью местоимения «мы»: «В любом возрасте задняя часть женщины выше нашей...».

Третья часть, написанная Шарлем-Жоржем Леруа, рассматривает мужчину как моральную особь. Под моральной особью нужно понимать человеческое существо, отличное от животных своей способностью познавать, трудиться, действовать не под влиянием инстинкта, но в соответствии с нравами. Здесь появляется идея о силе воспитания, которое формирует людей и может их изменить. Так же как и мужчина, женщина формируется благодаря обучению; но каждый пол воспитывается по-разному. В действительности формированием женщин руководит маскулинный порядок — это порядок, вредный для самих мужчин, подчеркивает автор.

Наконец, в четвертой части Д, Дидро рассматривает человека под углом зрения политики — экономическая деятельность, процветание, социальное благополучие, население. «Это дети, которые играют в лгужчин». Следовательно, ради сохранения детей необходимо уделять особое внимание отцам, матерям и кормилицам».

Но вернемся к статье Женщина. Она состоит из трех частей под рубриками «антропология» (аббат Малле), «естественное право» (де Жо-кур), «мораль» (Жозеф-Франсуа Корсанбле Демаи⁹⁸). Первый текст, богатый ссылками на Галена, древних евреев, Л. Добантона и др., посвящен исследованию вопроса о неполноценности женщин и поиску естественных и культурных причин этого. Еще раньше некоторые философы (например, Марсилио Фичино) и анатомисты пытались доказывать, что по своей органике женщина — это неудавшийся мужчина. Но не основывается ли эта апелляция к природе исключительно на мужских суждениях? Но тогда как же совместить неполноценность женщины с идеей равенства полов? Ничтоже сумняшеся аббат Малле предлагает разрешить противоречие следующим образом: «Многочисленные предрассудки о прекрасном отношении мужчины к женщине были продуктом обычаев древних народов, политических систем и верований, которые, в свою очередь, их изменяли. Я исключаю из этого христианскую религию, которая установила <...> реальное превосходство мужчины, при этом сохраняя женщинам права на равенство с ними».

В тексте де Жокура рассматривается статус женщины — самки человеческой особи — с точки зрения естественного права: функционально женщина определяется как собственность мужа. Поскольку целью человеческого сообщества является производство потомства и сохранение вида, отец и мать участвуют в реализации этой естественной цели, но «важно, чтобы управление принадлежало одному из них». Пример цивилизованных народов со всей очевидностью доказывает, что женщина должна подчиняться мужу. Однако де Жокур подчеркивает, что женская покорность власти мужа «не безоговорочна». Автор справедливо констатирует, что принцип равенства прав, данных от природы, нарушается благодаря утверждению превосходства одного из полов в браке, который основывается на договоре, то есть на добровольном взаимном соглашении. Возможно, женское повиновение объясняется гражданскими условностями, установленными мужчинами без их ве-

Глава 10, Глазами авторов философских сочинений КУШ в. Мишель Крамп-Канабе

Раздел второй. О ней так много говорят

дома. В любом случае женщина, выходя замуж, соглашается с этими условностями, а значит, и с повиновением. В целом, в этом сложном тексте, в котором отражаются все противоречия, присущие теории естественного равенства, речь идет о добровольности женского домашнего рабства.

Статья Ж.-Ф. Корсамбле Демаи исследует женщину в моральном аспекте. Она представляет собой краткое изложение популярных идей об «этой половине человеческого рода». Текст не претендует на теоретическую целостность, определяя женщину исходя из ряда характеристик — искусство нравиться, привлекательность, воображение, страсть к доминированию, к власти, которую она может удовлетворить лишь обходными путями, притворство и это высшее искусство — кокетство, которое рассматривается как исходная величина. Это, конечно, шаблонный материал. Такая «аргументация» воплощена в образе Хлои, кокетки с Крита, которая славится своим искусством и одержима поиском одного или нескольких возлюбленных, часто безответным. Хлоя представляет собой полюс несчастья амурной женственности; другой полюс, скромный, почти молчаливый, представлен добродетельной женщиной — супругой, матерью, внимательной к мужу, нежной с детьми, доброй со слугами. Ее царство находится в одном месте: она — хозяйка дома. Эта театрализация двух противоположных сторон одного и того же пола не может, однако, скрыть примитивность утверждений Ж.-Ф. Корсанбле Демаи, как и некоторое его беспокойство: природа дала мужчинам право управлять, и только через свое искусство (притворство) женщины могут надеяться на освобождение. Заложено ли это искусство в природе?

Красота, атрибут пола, кажется, исключает использование достойных качеств: «Похвала характеру или уму женщины — это почти всегда доказательство ее некрасивости; кажется, что чувство и разум являются лишь придатком к красоте». Характер женщины непостоянен; это смесь темпераментов, компромисс, изменчивость. Вот почему сам вопрос о его дефиниции кажется неразрешимым: ведь определить — значит выделить из всех случайных вариаций некоторую постоянную субстанцию. «Кто может определить, что есть женщина? Воистину, все говорит в них, но двусмысленным языком». Маскулинный же дискурс обладает привилегией однозначности, и в этом качестве он единственный обладает достоинством подлинного языка, поэтому только мужчинам надлежит говорить о женщинах.

Если предположить, что женщинам предоставят право высказываться, о чем и где они будут говорить? «Но чем же, черт возьми, будут они говорить?» — спрашивает Манго гул в Нескромных сокровищах [Les bijoux indiscrets) Дени Дидро; «Самой откровенной частью, какая у них

есть», — отвечает ему Кукуфа⁹⁹. Такой самой откровенной частью является драгоценность (украшение хотя и рукотворное, но, кажется, органично сочетающееся с человеческим телом), лоно, которое дано природой. Но разве любое человеческое существо говорит не головой? Пусть так: но голова женщины, оказывается, населена странными вещами; она скорее является приютом для взволнованных чувств, чем разума. Разве женщины не находятся целиком во власти блуждающей матки, которая повелевает их телом и их умом? Д. Дидро добавляет в Критике опыта о женщинах (Critique de I’essai sur les femmes), что у женщины «преобладают чувства, а не разум; она несет в себе неукротимый орган, подверженный ужасным спазмам... ее голова говорит языком ее чувств, даже когда они спят»⁶.

Мужчины говорят о женщинах в асимметричных и уничижительных терминах даже, и может быть, прежде всего (!), тогда, когда маскулинный дискурс оценивает женские добродетели. Эти добродетели позволяют провести непреодолимую линию разграничений. Маскулинный дискурс, который, кажется, претендует на роль божественного рассуждения, — дискурс созидательный, теологический, который говорит с некоторым удивлением о своем собственном продукте — женском существе.

Природа женщины

В век, когда природа понимается не только как объект теоретического исследования (естественная история, физика, химия и т. д.), но также как нормативный принцип, необходимо поставить вопрос о специфичности или неспецифичности женской природы. Женщина отлична от мужчины по своей телесной конституции, это очевидно. Но можно ли объяснить ее интеллектуальный, моральный, общественный и политический статусы исходя из природы, или же они связаны некоторым образом с полученным воспитанием? Если существует фемининная сущность, значит — так захотела сама Природа, если, конечно, верно, что Природа преследует свои цели и не сводится к чистой механике. Разумеется: доминирующий дискурс, трактующий женскую природу, рождается из маскулинных размышлений.

В философских текстах постоянно встречаются высказывания типа «природа захотела...», «природа делает так, что...», «женщина по приро-

Глава 10. Глазами авторов философских сочинений ЛУШ в. Мишель Крамп-Канабе

Раздеп второй. О ней тан много говорят

де является...». Таким образом, целенаправленная природа смешивается — в той мере, в какой она является порядком и нормой, — с разумом. Обращение к природе позволяет создать рациональную теорию фемининного. Все происходит так, как если бы женщина находилась в непосредственной связи с природой. Без сомнения, мужчины — также природные существа, но их отношения с природой опосредованы. Философы-просветители рассуждают в большинстве своем в рамках той мысли, которую Клод Леви-Стросс называет «дикой» (sauvage): женщина — от природы, мужчина — от культуры. Отношение женщина-природа столь тесное, что метафорически (но разве метафора не первична, а слова не приобретают свой прямой смысл гораздо позже, как о том писал Ж.-Ж. Руссо в Опыте о происхождении языков (.Essai sur Vengine des langues)) природа может рассматриваться как женщина. Д. Дидро в Мысли к истолкованию природы (Pensees sur Гinterpretation de la Nature) восхищается необыкновенной плодовитостью природы, которая множит свои формы и, кажется, всегда ускользает от взоров: «Природа напоминает женщину, которая любит переодеваться, — ее разнообразные наряды, скрывающие то одну, то другую часть тела, дают надежду настойчивым поклонникам когда-нибудь узнать ее всю»¹⁰⁰. Но что есть женщина? Главным образом, это существо, которое обладает половыми органами, отличными от мужских. Сексуальные различия, изученные анатомами, врачами и другими, заставляют иногда ставить фундаментальный вопрос: не существовал ли в начале один недифференцированный пол, общий половой организм, из которого родилось маскулинное и фемининное? Можно ли предположить, что мужской орган — лишь трансформация женского? Так думал Гален. Можно ли утверждать, что Бог — одновременно и мужчина, и женщина? Сравните статью Женщина аббата Эдмона Малле в Энциклопедии, где трактуется с беспокойным любопытством тема гермафродита.

Трактовка женского пола всегда вызывала трудности. Подчеркнув красоту женщины, ее очарование, ее неотразимую привлекательность для другого пола, тексты останавливаются преимущественно на ее слабости, малодушии и кокетстве, таким образом смешивая и физические, и нравственные черты. Эти недостатки пола выражаются прежде всего в факте физиологического рабства, которое преследует женщину, пока она не теряет способности рожать. Процитируем здесь Философский словарь (Dictionnaire philosophique) Вольтера, статью Женщины (Femmes): «Физически женщина в силу своей физиологии слабее мужчины. Пе-

риодические излияния крови, которые ослабляют женщин, и болезни, которые рождаются от их сокрытия, длительность беременности, необходимость кормить детей грудью и прилежно заботиться о них, хрупкость их членов — все это делает их мало приспособленными к различным работам и ремеслам, которые требуют силы и выносливости».

Фемининная сексуальность чревата несчастной судьбой. При первом рассмотрении низкое положение женщины узаконено ее полом, данным от природы. В пятой книге Эмиля Ж.-Ж. Руссо утверждает, что все, что не принадлежит определенному полу, оказывается общим для вида, однако в женщине пол преобладает⁷. «В ближайших последствиях полового различия не существует никакого равенства между полами. Самец бывает самцом лишь в известные моменты. Самка же остается самкой всю жизнь или, по крайней мере, всю свою молодость; ей все беспрестанно напоминает о ее поле»⁸.

В сексуальном акте, считает Ж.-Ж. Руссо (и здесь он следует расхожему мнению), мужчина проявляет активность и силу, женщина — пассивность и слабость; мужчина должен мочь и хотеть, женщина довольствуется небольшим сопротивлением. Под этой гендерной парой узнается другая теоретическая пара, фигурирующая в некоторых концепциях теории познания: активное познание информирует и организует пассивное чувствование. Для мужчины — здесь для Эмиля, прекрасно воспитанного своим гувернером по законам природы, — сексуальная потребность не является физической потребностью, это не настоящая потребность⁹. Пол определяется не природой мужчины, а природой женщины.

Фемининная сексуальность оказывается источником рабства женщины. Но необходимо отметить, что понятие природы содержит в себе ряд противоречий. В женской сексуальности природа может быть необузданной. Пол, называемый слабым, имеет безграничные желания, он обладает жаждой всепоглощения, которая в некоторых климатах принимает столь угрожающий характер, что ради спокойствия и мира мужчины, и так утомленные полигамным существованием, запирают их на засов. Ш. Л. де Монтескье описывает, без намерения их оправдать, меры, кажущиеся неизбежными при возможном разгуле женских страстей.

С точки зрения Ж.-Ж. Руссо, сексуальные отношения характеризуются насилием. Если мужчина играет активную роль, добиваясь согласия от женщины, то фактически она постоянно провоцирует его. Уже на этом уровне кокетство таит опасность, и мужчина живет под гнетом (но очаровательным) постоянной угрозы.

Но природа предусмотрела средства для сдерживания неистовства женской натуры. Она одарила женщин чувством, которое, быть

Глава 10. Глазами авторов философских сочинений XVIII в. Мишель Крамп-Канабе

IbfCOEOJ OJOWW VItl L3I-I Q 'UCdOW ЬэЬ'£9^

может, является также самым изысканным плодом социальной жизни, — добротой или стыдливостью. Стыдливость — это скромность и сдержанность, основанные на осознании своих недостатков, она умеряет излишество: «Все народы, — пишет Ш. Л. де Монтескье в Духе законов (De VEsprit des lois), — единодушно относятся с презрением к распущенности женщин, потому что всем им внятен голос природы. Она установила нападение, она же установила и защиту...»¹⁰.

В Эмиле мы встречаем подобное утверждение¹¹, вероятно, заимствованное у Ш. А. де Монтескье.

Функция стыдливости заключается не только в сдерживании женских страстей. Стыдливость защищает женщину от атак самцов, но также позволяет ей доминировать над ними. В силу природы — в данном контексте уместно использовать синоним «инстинктивно» — женщина задействует то, чем она одарена для целей, кажущихся несовместимыми. Здесь Ж.-Ж. Руссо пространно говорит об искусстве (естественном?) женщин нравиться, покорять и в конце концов доминировать. Мужчина не имеет потребности нравиться, ему достаточно для этого просто существовать — таков закон природы¹². Женщина, по мнению Ж.-Ж. Руссо, что тоже показательно, любит украшения с самого рождения, девочка уже проявляет притворство. Если женщина хочет нравиться, побуждаемая природой, то можно заключить, что она существует только благодаря взглядам других, то есть мужчин. Женщина оказывается созданием чужого суждения, чужого мнения. В этом смысле она соответствует руссоистскому определению человека, доведенного противоестественными социальными законами до того, что он оказывается не живой особью, а только кажущейся, полой маской, существом, не осознающим самого себя. Это несчастье человека, не принадлежащего самому себе, которого Ж.-Ж. Руссо описывает и оплакивает, является в его же глазах естественным (а не социальным) статусом женщины, и он считает это нормальным.

Ш. А. де Монтескье, излагающий в Духе законов доводы без всякой оценки, допускает также, что желание нравиться присуще женской природе, но находит в этом определенную общественную пользу. Ибо это желание «порождает наряды». Из любви к нарядам рождается возможность увеличивать торговлю. И если женщины могут портить нравы, в то же время они способствуют формированию вкуса. Наряды — неотъемлемая часть социальной жизни¹³.

В Антропологии с прагматической точки зрения (Anthropologie in pragmatischer Hinsicht) Иммануил Кант исследует некоторые черты женского пола: он заявляет сначала, что женщина является более сложным объектом изучения, чем мужчина. Философ приводит несколько обычных аргументов: проявления так называемой женской слабости — на самом деле рычаги для управления мужчинами, желание нравиться — не что иное, как средство для доминирования. Однако склонность к доминированию принадлежит не только женщинам, но и всему человеческому роду, независимо от пола.

И. Кант включает свои размышления о женщине в свою общую теорию о достижении человеческим родом культурного состояния. Того состояния, к которому стремится природа, используя средства, кажется, противоречащие цели. Только пройдя через серию безумств, человек может прийти к разумному состоянию; только испытав все агрессивные формы нелюдимости, он становится общительным. Стоит заметить, что, помимо функции продолжения рода, женщина, какой бы наивной она ни была, ведет мужчину к нравственности. Да, женщина принадлежит природе, но природе, чья цель — культура; без женщины этот шаткий, но необходимый переход невозможен: «А так как природа желала возбудить [у человечества] более тонкие чувства, необходимые для культуры, а именно чувства общительности и благопристойности, то женщину она сделала властительницей мужчины с помощью благонравия, красноречия и выразительности лица...»¹⁰¹.

Разум женщин

Неполноценность женщины, коренящаяся в ее гендерном отличии, естественно, будет распространена на все ее существо и особенно на ее интеллектуальные способности. Действительно ли она обладает умом, рациональной силой? Теоретически да, поскольку она человеческое существо. Фактически изначальное декларирование интеллектуального равенства полов отрицается почти единодушной маскулинной точкой зрения. Если верно, что привилегией женщины является красота, и если разум не дается раз и навсегда, а должен культивироваться, то тогда женщина не может одновременно обладать красотой (которая так мало длится) и разумом (так медленно формирующимся). В Духе законов Ш. Л. де Монтескье утверждает, что по крайней мере в южных странах, где жаркий климат способствует раннему созреванию женской сексуальности, два пола по природе своей оказываются неравны ми. Это неравенство неизбежно ведет к зависимости женщин от мужчин: «расцвет разума у них никогда не совпадает с расцветом красоты. Когда они могли бы властвовать благодаря своей красоте, это оказывается невозможным из-за отсутствия разума; когда же они могли бы

Глава 10. Глазами авторов философских сочинений Will в. Мишель ftpамп-Канабе

Раздеп вгорэй. О ней таи много гозспят

властвовать благодаря разуму — красоты уже нет. И так как разум не может им доставить под старость ту власть, которой не дала им во время их юности даже красота, то женщины неизбежно должны находиться в зависимом положении». В странах с умеренным климатом, где женщина созревает позже, нем ее восточные сестры, ее красота сохраняется дольше и может сосуществовать с кое-каким разумом. Вот что является причиной моногамии по сравнению с полигамией в жарких климатах. Тем не менее в странах с умеренным климатом речь может идти только о «некотором равенстве между полами» ¹⁴.

Для большинства просветителей мысль, что у женщин отсутствует разум или же он недостаточен, не вызывает сомнений, однако они хотели бы опираться на факты. Доказывая это, они чаще всего ссылаются на то, что нет женщин, способных к изобретательству, что они не могут быть гениями, даже если они занимаются литературой и некоторыми науками. Эту неспособность они связывают с «естественной» психологией. Женщины является существом страсти, воображения, но не рационального рассуждения. Жан-Жак Руссо доводит почти до карикатурной крайности убеждение, что если женщина и не лишена разума, то способность думать у нее все равно более примитивна, чем у мужчины. Он полагает, что она должна ее развивать только в той мере, в какой она испытывает в ней потребность, дабы выполнить свои естественные обязанности (повиноваться мужу, быть ему верной, заботиться о детях). По Ж.-Ж. Руссо женщина остается вечно в состоянии детства; она не способна видеть что-либо, что находится вне ее замкнутого домашнего мира, который ей предназначила природа, и из этого следует, что она не может заниматься «точными науками». Единственная наука, кроме науки своих обязанностей ( которую в действительности она знает — но лишь интуитивно), которую она должна знать, — это основанная на чувстве наука о мужчинах, ее окружающих, и главным образом о ее супруге.

Мир, утверждает Ж.-Ж. Руссо, — это книга для женщин, которые не испытывают потребности в ином чтении. Одним словом, женщина имеет отношение только к конкретному. Ей надлежит читать (интуитивно) в сердце мужчин (множественное число), а мужчинам — философствовать по поводу человеческого сердца (в целом). Неспособность рассуждать как мужчина выражается — среди других черт — в невозможности для женщин понимать рациональные обоснования веры: вот почему девочка должна иметь религию своей матери, а любая женщина — религию своего мужа. Все кажется ясным: женскому уму не свойственна концептуальная деятельность, разум женщины не способен к теоретизированию. Ж.-Ж. Руссо пишет в Эмиле-. «Исследование абстрактных и умозрительных истин, исследование принципов, аксиом науки, всего

того, что стремится к обобщению идей, не под силу женщинам: все их занятия должны относиться к практической сфере; их дело — применять принципы, которые открыл мужчина, и производить наблюдения, которые приводят мужчину к установлению этих принципов»¹⁵.

Ж.-Ж. Руссо выражает в жестких терминах парадокс, пронизывающий опытно-чувственную теорию познания, который он заимствует, как и большинство английских и французских философов века Просвещения, у Джона Локка и Этьена Кондильяка. В противовес Рене Декарту и Готфриду Вильгельму Лейбницу, которые считают, что идеи «врождены» в человеческое сознание и не являются продуктом опыта, эти мыслители полагают, что идеи рождаются в результате сложных операций сравнения и комбинирования, которые обрабатывают и организуют сырой материал, полученный ощущениями. Эти «сенсуалист-ские» теории познания имеют между собой много различий и не могут быть сведены к единой системе принципов. Какими бы ни были эти различия — некоторые мыслители, подобно Э. Кондильяку, утверждают, что ощущения первичны, однако ставят под сомнение существование любого объекта вне нашего сознания; другие, как Д. Дидро, наоборот, склоняются к материалистической систематизации эмпиризма; третьи, наконец, продолжают утверждать духовность души и дуализм двух субстанций, подобно Ж.-Ж. Руссо, — они не могут пройти мимо общей задачи — выяснить, как сложные идеи рождаются из ощущений. Этот генетический процесс осуществляется в двух формах: через анализ содержания мысли возвращаются к истоку возникновения наших идей и, отталкиваясь от этого истока, реконструируют механизмы ментальной репрезентации. В этом процессе память и воображение играют ключевую роль. Вспоминать, воображать — это значит воспроизвести впечатление от предмета, который его вызвал и который в данный момент отсутствует. Сравнение таких представлений между собой, соотнесение их с языковыми знаками открывает путь к суждению. Суждение состоит в том, чтобы установить связь между понятиями, представленными знаками, абстрактными представлениями. Абстрагировать, обобщать — вот специфическая операция разума. Процесс обобщения от конкретного восприятия к абстрактной идее характерен для всего человеческого рода и отражает также интеллектуальное и психологи ческое развитие индивида безотносительно — теоретически — пола, расы, культуры.

Теоретически, но не фактически: доминирующий дискурс просветителей конструируется так, как если бы в женской природе генетический процесс познания, который ведет к формированию абстрактной мысли, остановился на полпути. Отказать женщине в возможности абстрагировать и обобщать, точнее, думать — это значит утверждать, что

Глава 10. Глазами авторов философских сочинений Will в. Мишель Крамп-Канабе

Раздел второй. О ней тан много говорят

только мужчины способны на полноценную генерацию идей из ощущений. Женщина, кажется, осталась на стадии воображения: но что это за тип воображения? Не тот, который генетически способствует познанию, а уводящий с этого пути, который заставляет нас ошибочно принимать желаемое за реальное и порождает фантазии. Воображение — мать заблуждений и неправды, несет печать детства. Крайности воображения могут привести к болезни, безумию, смерти. Задержка женского ума на стадии воображения объясняется, почему он остается детским, уязвимым и неконтролируемым. Одно из необходимых, хотя и всегда недостаточных, лекарств от этого «безумия», заложенного в женщине, — запретить ей чтение романов, этих выдуманных произведений, с которыми может иметь дело только твердый мужской ум.

Однако аргумент, что развитие женских способностей останавливается на стадии, которые мужчины легко преодолевают, серьезно подрывает целостность генетического опыта, который утверждает историчность человеческого рода и индивида. Человеческий род имеет историю, которая трактуется двумя способами: или как прогрессивное движение, часто хаотичное, но тем не менее телеологическое, к лучшему, или же как процесс утраты естественного равенства, которое надлежит реставрировать на новой основе через общественный договор. Сказать, что интеллектуальное развитие женщины останавливается на стадии чувственной интуиции, неупорядоченного воображения, если оно не нормировано жестким вирильным контролем, значит утверждать, что у женщин нет истории. Со своими неизменными функциями и обязанностями, она остается тем, чем она всегда и была: «Нравиться этим последним [мужчинам], быть им полезными, снискивать их любовь к себе и почтение, воспитывать их в молодости, заботиться о них, когда вырастут, давать им советы, утешать, делать жизнь их приятною и сладкою — вот обязанности женщин во все времена, вот чему нужно научить их с детства»¹⁶.

Да, в этом вопросе Ж.-Ж. Руссо, как всегда, радикален. Поэтому можно сказать, что «другая половина» человеческого рода представляет некие общества вне истории, которые К. Леви-Стросс называет холодными (froides), или «дикими», в противоположность обществам теплым (chaudes), или «цивилизованным», которые сделали выбор в пользу осознания мих себя в исторической перспективе.

«Естественно естественная» роль

Представление о сексуальной и интеллектуальной неполноценности женщины, о ее природной роли в воспроизведении вида и заботе о детях естественно сказывается на определении ее функции. Женщина прежде всего супруга и мать. Такой взгляд дает возможность просвещенному антиклерикальному уму направить свою критику против монастырской жизни, противной природе, тем более что девушки — из определенных социальных слоев — воспитываются в монастырях монахинями, которые не знают, что такое мать или супруга (если не иметь в виду духовного брака с Иисусом Христом). Нет нужды останавливаться здесь на многочисленных литературных и общественных спорах того времени, которые были призваны напомнить женщинам о пренебрежении их обязанностями: рожать детей, кормить их грудью, как того требует природа. Трудно представить, чтобы женщина не была замужем или не имела детей. Эта роль производительницы сопровождается статусом домашней рабыни: забота о муже, детях и хозяйстве предоставляет и накладывает столько обязанностей, что было бы жестоко обременять ее другими делами. Ш. Л. де Монтескье, устами своей героини с Востока, утверждает, что такие обязанности настолько велики, что необходимо оберегать от них женщин: эффективнее всего держать их в гареме¹⁷. Ж.-Ж. Руссо черпает свое вдохновение в другой культуре, в Спарте, хотя его мысль та же самая. Молодых спартанок, как только они выходили замуж, запирали в доме, где они занимались хозяйством и семьей: «Таков образ жизни, предписываемый этому полу природой и разумом»¹⁸. Женщины Востока, женщины Спарты, запертые, отделенные от мужчин, которые занимаются общественными делами, управлением, государством в полном спокойствии, которое могли бы поколебать женские бури — это бисексуальное распределение обязанностей также принадлежит веку Просвещения.

Без сомнения, многие просветители протестовали против принудительных брачных союзов, не основанных на взаимном согласии, на желании двух сторон, как того требует само понягие соглашения. (Похоже, что Ж.-Ж. Руссо, судя по словам отца Юлии в Новой Элоизе, полагал, что мнение отца при выборе супруга для своей дочери более мудро, чем мнение ее самой.) Но, за исключением нескольких отдельных случаев, статус супругов остается глубоко неравным. Муж является главой семьи, господином своей жены, детей и своих слуг, если таковые имеются. Процитируем еще раз текст Ж.-Ж. Руссо, где гувернер дает советы Софи, идеальной супруге, которую с детства готовили для Эмиля: «Делаясь вашим супругом, Эмиль стал вашим главою; вам предстоит повиноваться — так захотела природа. Однако, когда женщина походит на Софи, хорошо, если она руководит мужчиною; это тоже закон природы»¹⁹. Закон природы играет на неуловимой диалектике господства и подчинения. Но Софи может руководить мужчиной только в той мере, в какой она задумана и сформирована им.

Глсвэ 10. Главами автсров й^оссфскгх сонпнрнпп ^V/II в. ЛУ.шедь /^ал.п-^ачабе

Формальный аргумент, который пронизывает множество просветительских текстов, оправдывая неравенство полов в институте брака, исходит из недоказуемой идеи, что для прочного союза необходимо превосходство одного партнера над другим. Равенство быстро разрушило бы союз. Брак, кажется, несовместим с идеей демократии между супругами. В этом заключен удивительный парадокс: брак понимается как добровольное соглашение, но в действительности он основывается на договоре о подчинении. Век, который отвергает положение, что человек может по договору согласиться на подчинение, и осуждает любую теорию, которая допускает добровольное рабство, в то же время признает существование договора о рабстве между женщиной и ее господином. Процитируем Иммануила Канта: «Каждая сторона должна в развитии культуры превосходить другую по-разному: мужчина женщину — своей физической силой и своим мужеством, а женщина мужчину — своим природным даром овладевать склонностью к ней мужчины; в еще нецивилизованном состоянии превосходство всегда на стороне мужчины»¹⁰².

Раздел второй. О меп так много говорят

Помимо обязанностей супруги, матери и хранительницы дома замужняя женщина имеет еще одну обязанность — оставаться сексуально верной мужу. По этому поводу написаны горы литературы, и по простой причине. Женская неверность потрясает основы общества, то есть семьи: неверность женщины не позволяет мужу знать, отец ли он своего ребенка. Как же он может оставаться главой семьи, если не уверен в своем праве отцовской собственности над своим потомством? Мужская неверность не является объектом столь же сурового осуждения; но почему? Ведь если мужчина имеет сексуальную связь с другой замужней женщиной, он неизбежно дискредитирует обманутого мужа в его функции главы семьи и отца? Здесь также проявляется асимметрия: представление мужчины о собственной жене игнорирует тот факт, что есть и другие мужчины, у которых тоже есть жена. Как бы там ни было, самое большое несчастье, обрушившееся на Эмиля, — не то, что он обманут Софи, а то, что она забеременела не от него, а от другого мужчины. Кто же больше уязвлен в данном случае — супруг или отец-глава семьи?

В Новой Элоизе Ж.-Ж. Руссо устами Юлии защищает супружескую верность и особенно верность жены. Тот, кто верит в существование Бога, в бессмертие души, не может допустить ни малейшего проступка, ставящего под угрозу священный нерушимый брачный союз. Сексуальная свобода обоих супругов вне этого священного союза является, по

мнению писателя, одним из разрушительных последствий материалистической философии! Этой развращенной философии противостоит голос природы: отец не может признать своим ребенка чужой крови. Юлия защищает свой пол от этих философов. С исключительным, хотя и наивным изяществом Ж.-Ж. Руссо вкладывает в уста женщины речь, которая в действительности продиктована интересами мужчин: «Если говорить, в частности, о женщинах, — пишет Юлия, — то какими бедами грозит их распутное поведение, якобы не приносящее зла! Не зло ли само падение грешной женщины, — ведь с утратой чести она вскоре лишается всех прочих добродетелей»²⁰.

Пленница

В Трактате о человеческой природе (Treatise on Human Nature) Дэвид Юм рассматривает вопрос о целомудрии и верности женщины в рамках теории страстей. Анализируя с точки зрения генезиса человеческую природу, он констатирует, что ни одно желание не является врожденным, а есть плод комбинирования различных впечатлений. Механизм, по которому красота притягивает один пол к другому, не более сложен, чем тот, по которому вкусное блюдо притягивает к себе голодного человека. Женщина и мужчина по природе своей равно подвержены одним и тем же желаниям и страстям. Но чистую природу невозможно описать. Наша природа состоит из сплетения отношений, где основа, все-таки, соткана обществом. Так могло сформироваться и женское «естество». Есть факт, не более того, что существует чувство стыда, застенчивости, о котором всегда упоминается в дискурсе о женской неверности. Но почему же нарушение супружеского долга женщиной осуждается с большей суровостью, чем его нарушение мужчиной? Никакой объективный довод не в состоянии обосновать такое представление. Когда теория бессильна, надо искать объяснение в практике, в истории нравов. Целомудрие супруги, ее верность являются обязательством, которое рождено не природой, а социальной необходимостью. Полная сексуальная свобода мужчин противоречила бы интересам гражданского общества; но значительно больше противоречила бы им сексуальная свобода женщин. Ибо кто бы был тогда уверен в своем отцовстве? Д. Юм ничего не оправдывает, он только претендует на описание того, как складывались нравы в течение долгого эволюционного периода. Речь идет, несомненно, о человеческой природе, однако эта странная природа есть не что иное, как медленная запись обычая. Вот почему понятие природы может быть полностью осмыслено, если его подвергнуть сомнению.

Глава 10. Глазами авторов философских сочинений Will в. Мишель Крамп-Канабе

Раздел второй. О ней так много говорят

Умение все подвергать сомнению — как раз тот процесс, исходя из которого Ш. А. де Монтескье выстраивает правдоподобную теорию в своем Духе законов. Определяя всеобщий дух, управляющий людьми, он предлагает множество факторов {климат, религия, законы, принципы управления, нравы, манеры), как и множество причин, которые взаимопроникают друг в друга и взаимовлияют друг на друга, хотя между ними не существует строгого взаимодействия. Какое же заключение можно вывести из этой теории по вопросу, существует ли специфическая женская природа или нет? Женщину, как и мужчину, нельзя определить одинаково, исходя лишь из типа климата, правления, законов, нравов. Женская природа на первый взгляд предстает как преимущественно зависящая от условий существования, которые ее формируют, и особенно от типов политической власти, которые в свою очередь определяются климатом. Но какой бы ни была форма правления (античная республика, чьим принципом или движущей силой является добродетель; монархия с ее принципом чести; деспотизм, движущей силой которого является страх), у женщины никогда нет такой же степени свободы, как у мужчины. В определенном смысле она всегда пленница; речь идет, согласно «объективному» методу Ш. А. де Монтескье, о констатации, но не о каком-либо оправдании. В античных республиках «женщины свободны по закону, но порабощены правилами нравственности»²¹. Они действительно заперты в гинекее¹⁰³, и чувство мужчин к ним больше похоже на дружбу, чем на любовь, которая, напротив, практикуется между мужчинами. При монархических режимах (Ш. Л. де Монтескье рассматривает здесь только женщин, чей социальный ранг позволяет им быть принятым при дворе) женщины представляют для мужчин один из самых верных инструментов для достижения успеха; как экономический субъект-объект женщина провоцирует распространение роскоши. Наконец, при деспотизме женщина полностью превращается в вещь. Но разве деспотизм является формой правления? Он скорее его отрицание, некая политическая крайность, где, кажется, царит самое бедственное абсолютное равенство. Все тут рабы — евнухи, женщины, визири, сам повелитель султан, который находится во власти неугасимых желаний. Здесь чувствуется пагубное влияние жаркого климата. При деспотизме, системе, утвердившейся в огромных империях, все — пустыня: земля, как и сердца, знает только страх. В этом типе государства «женщины не вносят роскоши, но они сами становятся там предметом роскоши. Рабство их должно достигать крайних пределов»²². Для деспотизма свойственен страх перед женщинами, всегда готовыми к интригам. Из этого следует необ-

ходимость запирать их в замкнутое пространство сераля. Страх перед женщинами — это страх перед их свободой, нерациональный страх любого деспотизма перед свободой вообще. Деспотическое правление чудовищно, оно может погибнуть только благодаря собственным инструментам: насилию и непомерным удовольствиям, которые завершаются смертью. Последнее письмо султанши Роксаны своему находящемуся в странствиях супругу демонстрирует полную катастрофу: султанша соблазняет евнухов, превращает сераль в место наслаждений и провозглашает свою свободу во имя законов природы против порабощающего закона самца. И воспользовавшись этим новым языком, она умирает от яда, приготовленного по ее приказу²³. Это что, придуманная катастрофа в воображении мужчины, живущего в умеренном климате? Спорный вопрос. Тем не менее для Ш. Л. де Монтескье призрак деспотизма и этих женщин, которые могут освободиться от рабства, только пролив потоки крови, преследует любой политический режим, которому не удается установить равновесие властей и создать систему противовесов, чтобы помешать злоупотреблениям, присущим самой природе власти.

Сдержанность и умеренность являются наилучшими принципами для политика. С этой точки зрения Ш. Л. де Монтескье анализирует правление женщин. Любопытно, что он уточняет, что «противно разуму и природе, если женщины становятся хозяйками в доме... но это не так, когда они управляют империей». Традиционная идея — женщина является хозяйкой в доме, но исключена из политики — оказывается полностью перевернутой. Причина этого проста: слабость женщины несовместима с силой, которой должен обладать глава семьи; но та же слабость является гарантией умеренности в системе политической власти: «...эта самая слабость придает их управлению ту кротость и умеренность, которые гораздо нужнее для хорошего управления, чем суровые и жестокие нравственные качества»²⁴.

Можно ли в конечном итоге утверждать, что при многообразии условий, которые способствуют формированию разных типов женской природы, сохраняются некоторые сущностные черты, которые определят женщину как таковую? Сила и разум характеризуют мужчину по природе, а женщин — привлекательность, источник их могущества. Но разве привлекательность не развивалась различно в зависимости от условий? Релятивизм делает акцент на неизменных чертах, которые, однако, всегда подвержены изменению. В этом заключается одна из главных теоретических трудностей Духа законов, порожденная неоднозначностью понятия «природа». Научный подход Ш. Л. де Монтескье подразумевает, что природа является и одновременно не является только принципом случайного объяснения. Все, что существует, существует в природе и может быть рационально понято. Таким образом,

Глава 10. Глазами авторов философских сочинений XV/jlj в. Мишель ftpамп-Канабе

Раздел второй. О неп так много говорят

есть причины для такого бесстыдства некоторых народов, как полигамия. Но природа у Ш. А. де Монтескье означает также систему фундаментальных законов, которые позволяют измерить и оценить существующие нормы, в частности в тех случаях, когда они требуют вмешательства законодателей, чтобы быть исправленными.

Необходимо осуществить эти исправления в той мере, в которой мужчина и женщина способны отходить от норм. Отойти от законов природы возможно только для существа, которого природа (или Бог, здесь неважно) пожелала сделать свободным. Эта естественная первопричина может принимать различные исторические формы, но сама по себе не подвержена движению и времени. Вот с этой нормативной точки зрения Ш. А. де Монтескье может негативно оценивать полигамию, деспотизм и т. д., продолжая давать им «объективное» объяснение. То же самое для рабства во всех его формах.

Неоднозначность позиции Ш. Л. де Монтескье заключается в том, чго он придерживается двух суждений: с одной стороны, мы должны попытаться понять исходные законы разума, и, с другой, мы можем понять историю в терминах законов²⁵. Разнообразие типов природы женщин можно объяснить с точки зрения их исторического опыта; но женская история не объясняет фундаментального различия между мужчиной и женщиной, которое не является исключительно вопросом пола. Тем не менее «объективный» дискурс о женщинах — это прежде всего тот, который рассматривает весь комплекс причин, которые сделали ее тем, что она есть. Ш. А. де Монтескье пишет в Моих мыслях: «Женщины лицемерны. Это идет от их независимости. Так случается и с королевскими пошлинами: чем выше вы их поднимаете, тем больше вы способствуете контрабанде».

Необходимое образование

При исследовании формирующей или разрушительной функции воспитания природа человеческого существа должна определяться не только в терминах сущности, но и в терминах социальных установлений и истории. То, что верно для мужчины, кажется еще более верным для девочки и женщины, которые получают другое воспитание, воспитание, преследующее различные цели. Стоит здесь напомнить, что воспитание девочек направлено на то, чтобы подготовить их к «естественной» роли супруги и матери, и огромное количество трактатов по педагогике, появившихся в XVIII в. (некоторые из них написаны женщинами), настаивает главным образом на практическом характере воспитания. Авторы педагогических трудов, часто с самыми лучшими побуждениями, делают акцент на неравенстве гендерных ролей. Мы понимаем, что можно признавать существование неравенства, данного природой, и при этом осуждать вредные последствия традиционного воспитания (например, в монастырских школах) для хрупкой и податливой женской природы. Это искреннее и благородное осуждение остается в рамках морализаторской критики: оно не предусматривает того, что воспитание в большей своей части может быть ответственно за формирование характера и поведения женщины, ибо просто и легко воздействовать на ее природу.

Совсем иное дело, если обратиться к просветителям, провозглашавшим равенство мужчины и женщины. Такая позиция неизбежно предполагает, что необходимо отринуть все факты, свидетельствующие о неравенстве; утверждается, что если эти факты и имеют место, они не имеют силы доказательства, поскольку являются производными от существующего социального порядка. Равенство, таким образом, заявляется априорно: но равенство чего?

Рассмотрим сначала подход Клода Адриана Гельвеция в его сочинении 06уме [De I’Esprit), первое издание которого в 1758 г. вышло анонимно. Он предполагает при описании природы ума использовать индуктивный метод Фрэнсиса Бэкона — от фактов к причинам. Но что понимать под фактами? В одном случае наблюдается некий факт, в другом — качества человека, в третьем — его действия и страсти и т. д. Но наблюдение ведется в соответствии с теорией познания и нравов, которая укореняет сенсуалистский эмпиризм: все наши представления, все наши поступки имеют своим источником чувства. Априорность у К. А. Гельвеция заключается в идее, что человеку ничего не дано природой, все благоприобретается им, за исключением, конечно, его физической конституции чувствующего существа, действительно способного все приобрести. Из этого следует, что первоначально все человеческие существа были равны независимо от их пола или этнических различий. К. А. Гельвеций основывает это равенство не на естественных правах, а на идентичности умов. Все мужчины, все женщины в нормальных условиях имеют один и тот же мозг, то есть физическую способность, открывающую доступ к самым высоким мыслям. Движущая сила любого человеческого поведения — это личный интерес, индивидуальная польза, но интерес, который не входит в противоречие с общим интересом при наличии хорошей законодательной системы. Но откуда же происходит неравенство? Следует заметить, что этот вопрос задается не только по поводу отношений между полами, но также по поводу отношений между людьми вообще. К. А. Гельвеций доказывает, что неравенство порождают не физические, климатические или иные условия; оно зависит единственно от «морального», то есть соци-

Гнева 10. Ггазамп авторсв ^игоссфскгх со-пненгй 7*VIII в Мгшель Кра^п-Ра’ 'абе

Раздеп второй. О ней так много говорят

альных и политических факторов, которые в ходе исторической эволюции определили характер рода человеческого. Социально-историческое развитие обусловило возникновение различий между людьми и, в частности, «пороков», специфически свойственных тому или иному полу. Одним из них является женская распущенность. Но действительно ли это порок? Роскошь, которую делает возможной и которую провоцирует галантная женщина, полезна обществу, она обеспечивает работу огромному числу ремесленников.

Как бы то ни было, то, что дурные законы породили, хорошие законы могут искоренить, если правда, как считает К. А. Гельвеций, что только сила законов может сформировать индивидов и народы. Таким образом, фундаментальная функция законодательства — воспитание: «всем, что мы имеем, мы обязаны воспитанию»²⁶.

Женское неравенство, различия «природы» и «поведения», о которых с удовольствием и настойчиво говорило столько философов, — всего лишь результат порочного воспитания, полученного девушками. Именно оно, это воспитание, препягствует девушкам достигать успехов в науках и искусствах, которые они вполне могут достичь. Женщину воспитывают так, что она приобретает добродетели, оправдывающие предрассудки, жертвой которых она же и становится. По определению предрассудок не может поставлять доводы: обязанность женщины быть целомудренной остается столь же необъясненной, как и искусство факиров в Индии. Свобода нравов, и в частности, та, которая практикуется в отношениях между полами, может показаться теологу формой разврата. А для философа-просветителя? К. А. Гельвеций констатирует, что свобода нравов, глубоко утвердившаяся в некоторых странах и некоторых религиях, не мешает общему благополучию нации.

Равный объем мозга у мужчин и женщин предполагает, что они должны получать одинаковое воспитание. Не разрабатывая детально какой-либо педагогической системы, К. А. Гельвеций утверждает, что ничто из того, чему можно научиться, не должно запрещаться женщинам. Наконец, воспитание должно носить общественный характер и поэтому организовываться государством. Только хорошие законы могут обеспечить хорошую систему воспитания; и не исключено, что для того, чтобы установить такую систему, придется менять государственные формы: «В каждой стране искусство формировать людей так тесно связано с формой правления, что какое-либо значительное изменение в общественном воспитании вряд ли возможно без изменений в самом государственном строе»²⁷. Сочинение Об уме было осуждено в 1759 г. папой Климентом XIII и торжественно сожжено по постановлению парижского парламента, а позже теологического факультета Сорбонны.

Гражданки?

Допустить равенство полов, необходимость общего образования, кажется, предполагает признание права женщин на участие в политической жизни, то есть на полноправное гражданство. Мы не будем здесь анализировать политические права, которыми могли пользоваться при старом порядке знатная женщина, состоятельная женщина, женщина из народа и т. д. Речь идет скорее о том, чтобы констатировать тесную связь понятия гражданства с понятием республики, несмотря на разнообразие форм республиканского политического устройства. Женева, например, является республикой, которой Ж.-Ж. Руссо воздает дань во вступлении к Рассуждению о происхождении и основаниях неравенства между людьми. Страна свободы, царство законов, желанных для всех (Ж.-Ж. Руссо позже отречется от своей собственной иллюзии

06 этой республике после запрещения Эмиля), Женева состоит из граждан, из всего народа. Но как же обстоит дело с женщинами, которых Ж.-Ж. Руссо называет любезными и нравственными гражданками. Они гражданки в силу того, что они супруги граждан; это не дает им никакого другого права, кроме права хранить чистоту нравов и заботиться о взаимопонимании в семье. Это означает, что женское гражданство — замкнутое в частной сфере — исключено из политической реальности. То же самое и для Софи. Она не имеет права на политическое воспитание со стороны наставника, который, прежде чем ее выдать замуж, посвящает Эмиля, будущего главу семьи, в гражданскую жизнь; что такое управлять, что такое договор, что такое быть гражданином? Гражданство женщин — это только пассивный отблеск гражданства мужа, главы семьи. Дискурс Ж.-Ж. Руссо отличается упрямой последовательностью: женщина не равна мужчине, она не получает того же образования, что и он, она не имеет права ни на роль, ни на звание гражданина, если только это не метафора.

Равенство прав, заложенное природой, равенство полов, равенство в образовании являются причинами, которые обеспечивают в республике, где все граждане могут пользоваться одинаковыми правами, допуск женщин к гражданскому, то есть политическому праву. Ж. А. Кондорсе — бесспорно, философ, который в последней четверти XVIII в. принимает всерьез эту просветительскую позицию. Стоит только лишить прав одного индивида, утверждает он, как сразу же оказывается нарушенным универсальный принцип равенства людей.

В июле 1790 г. Ж. А. Кондорсе публикует в № 5 Газете общества

7 789 г. [Journal de la Societe de ’89) статью, озаглавленную «О даровании гражданских прав женщинам» («Sur l’admission des femmes au droit de

Глава 10. Глазами авторов философских сочинений Will в. Мишель Крамп-Канабе

Раздел второй. О ней так много говорят

cite»). Он сначала говорит, что философы и законодатели постоянно нарушали естественное право каждого на равенство, «спокойно лишая половину рода человеческого права на участие в создании законов, исключая женщин из гражданства»²⁸. Автор жестко полемизирует с общепринятым мнением, согласно которому женщина якобы является существом физически слабым, а следовательно, низшим. Сексуальность женщины сопряжена с рядом временных неудобств (менструация, беременность и т. д.), но эти специфические черты не могут лишить ее права гражданства; ведь приступы подагры, ревматизм и другие недуги не отнимают его у мужчин. Другое общепринятое мнение — женщины никогда не блистали своим гением в науках и искусствах — также безосновательно. Предположим, что право голосования предоставляется лишь гениальным мужчинам. Тогда будет крайне сложно найти достаточное число граждан. Женщины сумели проявить свои политические способности, когда формы правления предоставляли им эту возможность. Были и есть, если ограничиться только ими, великие королевы и великие императрицы: Елизавета I Английская, Екатерина II Российская, Мария-Терезия Австрийская. Ярким доказательством того явился век Просвещения: Ж. А. Кондорсе, завсегдатай многих салонов, в том числе столь авторитетного, как салон его жены Софи де Груши, считает, что такие салоны, организованные женщинами, представляют ведущие центры идей Просвещения.

Ж. А. Кондорсе подвергает причинному анализу комплекс предрассудков, лежащих в основе ложных представлений о природе и нравах женщины. В действительности эта природа и эти нравы являются продуктом долгой истории, подспудного накопления обычаев. Женщина не более легкомысленна, лжива, скрытна, коварна и т. п., чем раб-негр труслив, раболепен, не верен слову (впрочем, его от него и не требуют). Женщина и негр, человеческие существа, права которых неуклонно защищает Ж. А. Кондорсе, являются печальным результатом тиранического порядка и иррациональной власти. Негр, без сомнения, не получает воспитания, он подчиняется грубой силе хозяина; женщину воспитывают, но в ущерб ей самой, прежде всего священники, которые, подчиняя ее сексуальность и ум власти, без какого-либо понимания, стремятся подчинить через женщин весь человеческий род этой власти. Власть отца и мужа увековечивает женское рабство: но эта власть безответственна, поскольку она направлена на существа, наученные слепо повиноваться. В противовес любой идее, утверждающей, что у женщины меньше разума, чем у мужчины, Ж. А. Кондорсе, — убежденный, что разум или универсален, или его не существует вовсе, — возражает: женщины «на самом деле не ведомы разумом мужчин, они ведомы собственным разумом»²⁹.

Не означает ли это, что между этими двумя формами разума существует различие по природе? Разум в любом человеческом существе зиждется на эгоизме. Если существует разница между двумя полами, значит — женщина должна преследовать и защищать свои собственные интересы. Но женские интересы были порождены законами мужчин. Женщина красится в той мере, в какой мужчины довели ее до такого положения, когда для нее важно не быть, а казаться. Поэтому женщина может рассчитывать только на «декоративный разум».

Не обратится ли дарование женщинам права гражданства в угрозу для единства семьи? Не оставит ли женщина домашний очаг, это привилегированное место, предназначенное ей природой (его символом становится рукоделие, тема которого с неизбывной монотонностью повторяется в многочисленных текстах эпохи), чтобы заняться составлением законов на открытой сцене общественной деятельности? Этот аргумент кажется действительно последним бастионом для тех, кто ратует за сохранение неравенства двух полов во имя общественной пользы: «Во имя пользы, — отмечает Ж. А. Кондорсе, — торговля и промышленность стонут в своих цепях, а африканец остается рабом. Во имя общественной пользы заключали людей в Бастилию, назначали литературных цензоров, организовали тайное судопроизводство, подвергали пыткам»³⁰. Он считал, что гражданская ответственность не только не вредит семейной жизни, но, наоборот, женщина, член Национального собрания, была бы более способна воспитывать своих детей.

В 1790-1791 гг. Ж. А. Кондорсе публикует в «Библиотеке общественного человека» Пять Записок о народном образовании (Cinq Memoires sur Гinstruction publique), Национальное собрание поручило ему подготовить проект реформы народного образования, который он представил в апреле 1792 г.; он не был принят. Это текст чрезвычайной значимости, он является памятником духа Просвещения. Образование имеет ясную политическую цель: невежество всегда благоприятствовало тирании, единственное средство обеспечить свободу и равенство народа — дать ему образование. Образование должно стать всеобщим, светским и бесплатным. Такая концепция неотделима от политического строя, который декларирует равенство всех перед законом. Он, между прочим, утверждает также, что гражданин должен подчиняться толь ко законам, в составлении которых он сам принимал участие, — одним словом, законам Республики. Образование совершенствует человеческий род и способствует ускорению его необратимого движения к свободе и разуму. Такое совершенствование является путем, ведущим часто через кризисы и революции к всеобщему счастью. В своем проекте всеобщего светского образования Ж. А. Кондорсе четко различает образование и воспитание. Образование принадлежит школе, единствен-

Глава 10. Глазами авторов философских сочинений Will в. Мпшель ftpамп-Канабе

Раздел второй. О ней так много говорят

ному гаранту равенства учеников при получении знаний; воспитание принадлежит семьям. Здесь необходимо понять аргументацию философа: семьи, имеющие различный социально-экономический уровень, уже в силу этого представляют собой колыбель неравенства. Они также являются местом различных мнений. Если школа будет вмешиваться в воспитание, она вступит в конфликт с семейными сообществами. Ж. А. Кондорсе не оставляет здесь никакого «частного» пространства, которое стало бы в общественном пространстве «государством в государстве». Если он оставляет сферу воспитания семьям, то это потому, что он убежден, что с прогрессом Просвещения мнения, не основанные на разуме, исчезнут. Это была, без сомнения, просветительская иллюзия, но ее разделяли многие мыслители Просвещения.

В «Первой Записке» утверждается, что образование должно быть общим для мужчин и женщин: «Действительно, поскольку образование ограничивается изложением истин и обсуждением их доказательств, трудно представить, как различие полов может потребовать различного выбора истин или различного способа их доказательства»³¹.

Резюмируем аргументацию Ж. А. Кондорсе в плане обоснования равенства полов в образовании. В первую очередь, и это самое главное, женщина должна быть столь же образованной, как и мужчина, во имя равенства прав всех людей. Во-вторых, это равенство женщин в образовании способствует — если говорить не о принципах, а о прагматике — общественной пользе. Образованная женщина сможет следить за образованием своих детей, обладая равными знаниями со своим мужем, и таким образом сделает семью более счастливой; она не позволит своему мужу забыть знания, которые он получил в юности. Кроме того, если бы неравенство оставалось вечным уделом женщин, было бы невозможно уничтожить его у мужчин, то есть люди не могут быть свободными и равными, когда половина человеческого рода не освобождена от своих вековых цепей. Просвещение не может осуществляться только одними мужчинами. Думать так — это значит придерживаться иррационального взгляда, что один из полов является конечной причиной другого; для Ж. А. Кондорсе такой взгляд является примером средневекового мышления. «Гордыня сильного позволяет легко убедить себя, что слабый был создан для него; но это ни философия разума, ни философия справедливости»³².

В своей Социалистической истории Французской революции (Histone socialiste de la Revolution frangaise) Жан Жорес сказал, что великая мысль Ж. А. Кондорсе открывала путь в будущее. Однако эта разработанная им грандиозная теория прогресса человечества не столь уж и радикальна, поскольку она сохраняет некоторые следы прежнего менталитета. Так, женщины должны иметь те же гражданские права,

что и мужчины. Но чтобы пользоваться правом избрания своих представителей {и быть избранным), граждане (будь то мужчины или женщины) должны удовлетворять определенным условиям. Среди них нужно выделить первое — иметь собственность... и пятое — не зависеть от какого-либо частного лица или корпорации. Легко понять, что в этом случае доступ к гражданским правам открыт не для всех, вопреки тому, что должно вытекать из тезиса о естественном равенстве прав. Мысль, что избирательное право принадлежит только тем из «активных граждан», кто может платить определенный ценз, была популярна во время Революции. Эта цензовое избирательное право принадлежит только мужчинам, женщины лишены его. Ж. А. Кондорсе, напротив, возражает против такой позиции на том основании, что половая принадлежность не должна иметь какого-либо значения при предоставлении гражданских прав: если женщина обладает собственностью, она получает право голосовать. Старое феодальное право, которое позволяло женщинам-держательницам земельных наделов участвовать в выборах, например членов бальяжей¹⁰⁴, следовало не отменять, а, наоборот, распространить на всех женщин-собственниц, глав семейств.

От общего образования Ж. А. Кондорсе ждет искоренения предрассудков, питающих представление о интеллектуальной неполноценности женщин. При всем величии принципа равенства полов остается тем не менее одно различие: некоторые профессии резервируются за мужчинами, а у женщин есть свои (например, они более способны писать учебники для начальной школы, способствовать развитию наук благодаря своей естественной наблюдательности и т. д.). Женщина по природе и по склонности — существо оседлое: вот почему ей предназначена функция домашнего учителя. Женщине уютно в своем доме. Просвещенная женщина принимает гостей в своем салоне.

Между полами остается еще одно различие, которое Ж. А. Кондорсе отказывается считать формой неравенства. Он доходит до предположения, что особые гендерные свойства женщин могут открыть человеческому роду путь к видам знаний, которые мужская половина не знает. «Кто знает, когда другое воспитание позволит разуму женщин развиться во всей своей естественной полноте, не будут ли близкие отношения матери или кормилицы с ребенком, отношения, которых не существуют для мужчин, исключительным средством для них достичь открытий, более важных, более необходимых, чем можно себе пред

Глава 10. Глазами авторов философских сочинений XVIII в. Мишель Крамп-Канабе

Раздел второй. О ней так много говорят

ставить, для познания человеческого духа, для его совершенсгвования, для ускорения и облегчения его развития?»³³ Не означает ли это в некотором смысле возвращение к определению специфики женщины с точки зрения ее «естественной» репродуктивной функции? Может быть, но что здесь исключается как незначительное, так это функция супруги.

Потревоженное универсальное

Маскулинные рассуждения просветителей — каковы бы ни были их различия и их пристрастия — не могут не принимать в расчет, что в другой половине человеческого рода, даже тогда, когда свобода и равенство любого человеческого существа объявлены существующими от природы, имеется нечто непреодолимое и неустранимое, что всегда тревожит изнутри искреннюю претензию разума на универсальность. Прекрасная (и торжествующая) идея равенства прав содержит в себе силу, которая может взорвать установленное социальное равновесие. Не страшно, если порабощенные люди становятся равными. Но что делать с женщинами, если принцип равенства применяется ко всем человеческим существам? И как быть с неграми, если их освободить? Опасность, кажется, заключается в том, что существуют два пола и различные «расы». Можно, конечно, вообразить существование одного-един-ственного пола, способного к самовоспроизводству без различий, как это было в аристофановском мифе, рассказанном в Пире (Symposium) Платона, о совершенно одинаковых сферических существах, которых Зевс, чтобы наказать этот противоестественный вид, разделил на две части, чтобы заставить их сблизиться друг с другом. Можно вообразить также и существование самостоятельной человеческой расы, появившейся из земли и обладающей одним цветом кожи.

Но различия существуют: подчеркивают ли их или же стараются их приуменьшить, противопоставление это всегда присутствует в маскулинном обсуждении в более или менее замаскированной и скрытой форме. Чтобы попытаться разрешить данную теоретическую трудность, которую половые различия ставят перед просветителями, есть один путь — приписать женщине двойственный статус. Иммануил Кант, без сомнения, предпринял самые масштабные поиски в направлении, но не без риска.

Женщина, как и мужчина, — это личность в этическом смысле слова: как автономные существа они равны перед моральным законом, который установлен повсюду свободной волей и которому сама эта воля подчиняется. В этом смысле любое человеческое существо является гражданином в этическом сообществе, которое И. Кант называет «царством целей». Но может ли такое равенство существовать в юридиче-

ском измерении? Право, по И. Канту, определяется системой принуждений: свобода каждого ограничена свободой другого. Этическая свобода, чисто внутренняя, должна, однако, реализовываться в поступках, стать внешней, выраженной, если она не хочет оставаться простым намерением. Экстериоризация свободы предполагает ее «воплощение» в какой-либо вещи. Эта вещь — собственность, по И. Кашу — именно земельная собственность, имеющая некую «субстанциональную» ценность.

Здесь мы входим в сферу частного права. Это право отличается от общественного или политического, поскольку регулирует только отношения индивидов к вещам (реальное право) и отношения индивидов-собственников между собой (личное право, договорное право). Гражданское право не предполагает наличия какой-либо инстанции, высшей по отношению к индивидам, государственной власти, но, однако, неизбежно ссылается на нее, поскольку только государство может гарантировать собственность и выполнение контрактов. Субъектом права может быть только тот, кто претворяет свою свободу в собственности. Подобным образом, в политическом плане только собственники имеют право голосовать при республиканском режиме, который, по И. Канту, не имеет никакого отношения к какой-либо форме демократии. А если женщина — собственница, может ли она пользоваться теми же правами, что и мужчина-собственник? Категорически нет. Чтобы рассмотреть статус женщины (но также слуг и рабочих, которые зависят от хозяина или нанимателя и в этом качестве не могут быть самостоятельными членами общества), И. Кант вводит новый элемент в правовую теорию — «личное право реального вида», которое он следующим образом определяет в сочинении Учение о добродетели (Tugendlehre): «это право человека иметь какое-нибудь лицо, кроме себя, как свое»¹⁰⁵. Если проще, эта форма права позволяет обладать существом как вещью, которая, однако, является лицом. Нельзя лучше обосновать юридическое и социальное неравенство не только половины человеческого рода, но еще и любого индивида, который получает заработную плазу. Центр власти — это человек-собственник, будь то муж, отец, хозяин дома и пр. Доказательством этого служит то, что он может обращаться с личностью как с вещью (res): если женщина или слуга убегают (И. Кант не анализирует причины этого навязчивого желания убежать), то владелец имеет право преследовать их. Странная новация И. Канта не имеет иной цели, как только попытаться обосновать в пра-

Раздеп второй. О нем так много говорят

вовой форме фактически существующую систему доминирования. Исследование брака проливает свет на истинную природу этого «нового» права. Брачное сообщество, чьей целью является воспроизводство (хотя бесплодие не является причиной разрыва), позволяет представителю того и другого пола использовать тело партнера и наслаждаться им. Естественная сексуальность приближает людей к животному миру. И. Кант говорит в Учении о добродетели: «...плотское наслаждение в принципе (хотя и не всегда по результату) сродни каннибализму. Истребляется ли... женская плоть из-за беременности и возможного смертельного исхода родов, а мужская — в результате истощения от частых притязаний женщины на половую силу мужчины? Различие здесь — только в способе пользования, и одна сторона в отношении другой при таком взаимном пользовании половыми органами действительно представляет собой потребляемую вещь (res fungibilis)»¹⁰⁶.

Обращаться с другим как с вещью в своем и через свое тело противоречит праву людей на то, чтобы их не использовали единственно как средство. Но если по свободному договору двух сторон, обладающих свободой воли, каждая соглашается на то, чтобы с ней обращались как с вещью, между ними устанавливается взаимность. Такое соглашение определяется контрактом; в браке каждый супруг соглашается быть используемым своем партнером. Моногамный брак упорядочивает каннибализм естественной сексуальности. Странный контракт, который обладает свойством быть неразрушимым! Это равенство супругов в физическом обладании не исключает и не противоречит, по И. Канту, узаконенному доминированию мужчины над женщиной. Ибо мужчина от природы выше женщины, и нет нужды доказывать это утверждение.

За рамками легализованного каннибализма и морального достоинства, которое дает женщине этическое оправдание исполнять свой долг, женщина фактически остается низшим существом. Здесь категорический императив наталкивается на свое самое серьезное ограничение: если он что-то значит для каждого человеческого существа, то он царствует только в пространстве чистого практического разума, в сфере нравственной автономии.

Одной из проблем просветительской философии является осмысление фемининной особости, в той или иной степени связываемой с неполноценностью, вместе с попыткой совместить ее с принципом равенства, основанного на естественном праве. Речь идет о том, чтобы определить социальные роли женщины: супруга, мать и пр. Каждый просветитель подчеркивает, что общество нуждается в слабом

Глава 10. Глазами авторов философских сочинений КУШ в. Мишель Крамп-Канабе

поле. И в силу функции, продиктованной природой, женщина может в некотором отношении быть гражданином. Ее политический статус никогда прямо не признается (за исключением Ж. А. Кондорсе). Можно сказать, что самая популярная идеология в XVIII в. заключается в том, чтобы рассматривать мужчину как конечную причину женщины. Ж.-Ж. Руссо в Эмиле, без сомнения, усиливает эту теорию, поскольку воспитание Софи (не случайно ее называют так) преследует цель обеспечить счастье Эмиля. Но, радикализируя господствующую идеологию своего века, он ее разрушает. Воспитание Софи страдает фатальным пороком. Никто не познакомил ее с царством необходимости: несомненно, она воспитывалась по мягкой и гибкой системе принуждений, поскольку ее судьба супруги обречена на подчинение, но ей не дали возможности понять, что есть вещи, не зависящие от нас. Поэтому она не может смириться со смертью своих родителей и особенно со смертью своей дочери. Эмиль везет безутешную Софи в Париж-Вави-лон, средоточие всех пороков, перед которыми она не сможет устоять (ее этому не научили).

В посмертно изданном романе Эмиль и Софи, или Одинокие [Emile et Sophie, ои les solitaires)¹⁰⁷ Ж.-Ж. Руссо разрушает всю воспитательную систему, которая определяла судьбу его героев. Эмиль оставляет неверную супругу, находит работу, порывает с семьей и со своей родиной, становится рабом в Алжире, испытывает все тяготы иррационального рабства, организует мятеж со своими товарищами и кончает тем, что держит речь в просветительском духе перед рабовладельцем (на самом деле текст не завершен, но мог ли быть иной финал?). Перестав быть отцом семейства и гражданином, Эмиль становится в большей степени человеком. Можно ли сказать, что Софи освободилась? Было бы анахронизмом ставить вопрос в таком ключе. В несчастьях Софи выявляется бесполезность полученного ею воспитания. Только благодаря Софи, которая не предала и не солгала, но уже не принадлежит одному только Эмилю, этот мужчина сталкивается, наконец, с прозаической стороной существования и приходит к осознанию самого себя.

Глава 10. Глазами авторов философских сочинений Will в. Мпшепь Крамп-Канабе

11

Медпцпмскпй и научный дискурс

Эвелпн Беррпо-Сальвадор

От средневековых энциклопедий до различных сборников эпохи Возрождения, от проповедников Контрреформации до ораторов Революции медицинский дискурс всегда востребован — ведь он оправдывает роль, предназначенную женщине в семье и в обществе. Мари де Гурнэ в 1622 г. в своем сочинении Равенство мужчин и женщин (L’Egalite des hommes et des femmes) протестует против взгляда на женскую физиологию как на причину некоторых психических отклонений, а Констанция де Тейс¹⁰⁸ в Послании к женщинам {Epitre aux femmes) последовательно опровергает критику подобных предрассудков:

Laissons l’anatomiste, aveugle en sa science ,

D’une fibre avec art calculer la puissance,

Et du plus ou du moms inferer sans appel,

Que sa femme lui doit un respect eternal.

Пусть анатом, слепой в своей науке,

Искусно измеряет силу мышц,

И более или менее безапелляционно утверждает,

Что его жена обязана вечно уважать его.

В действительности, теоретические основы такого дискурса были заложены еще в конце Х1П в.: проблема решалась в пространстве между аристотелизмом, рассматривавшим женщину как незавершенного мужчину, и галенизмом, заключав-

шим ее в волнующую особость матки. Такое положение, начиная со Средневековья и до XIX в., существенно тормозит развитие женской медицины, возможно замедляя и прогресс в анатомии и биологии. Но под стойкими стереотипами и постоянно воспроизводимым дискурсом таятся и эволюционные прорывы, и отходы от традиционных представлений, которые трудно поддаются анализу, поскольку не обязательно следуют за хронологией научных открытий. А уж что меняется — так это, может быть, не столько знание о природе и функции каждого из полов (оно получит свое завершение только в XIX в.), сколько подход к осмыслению их различий в системе мира и общества.

Женская природа

Зачем говорить о женщине?

Сам субъект не столь очевиден. Интерес естествоиспытателя к женщине является частью более широкой проблематики, касающейся воспроизводства людей: сексуальный диморфизм представляет тайну и для биолога, и для анатома. В Средние века разгорелся спор между сторонниками Аристотеля, которые определяли самку как пассивное вместилище эмбриона, и наследниками Гиппократа, которые рассматривали ее как тело вдвойне активное, ибо она имеет и семя, и пищу, способствующую развитию зародыша. Ссора, кажется, завершилась в XIV в. компромиссом, нашедшим адекватное выражение в позиции Анри де Мондвиля¹⁰⁹: поскольку для воспроизводства человеческого рода необходимы и мужское и женское тело, небесполезно изучать анатомию женщины, даже если она, по мнению Галена, представляет собой вывернутое вовнутрь мужское тело.

Многочисленные комментированные переводы сочинений Галена и Гиппократа, появившиеся в начале XVI в., дают новый импульс спорам, но уже более масштабного измерения, поскольку медицинский дискурс хочет быть и действием, и суждением о нем (praxis и doxa). Несмотря на то что никакое важное анатомическое открытие не разрушает схемы, установленной со времен Герофила¹¹⁰ (IV в. до н. э.), — интерес студентов к вскрытию женских тел в амфитеатрах крупных медицин

Глава 11. Медицинский и научным дискурс. Эвеппн Беррпо-Сальвадор

Раздел второй. О ней так много говорят

ских факультетов, растущее число трактатов по анатомии и практических учебников на французском языке свидетельствуют о жизненной потребности в исследовании в области акушерства и гинекологии.

Кроме того, специалисты по женской медицине конца Возрождения ясно осознают важность развития их науки. Прежде, пишет Жан Лье-бо¹¹¹ в своем сочинении Сокровищница тайных лекарств от женских Полезней (Thresor des remedes secrets pour les maladies des femmes; 1585 г.) большинство трактатов обходило вопрос о женских болезнях, поскольку сама материя рассматривалась как слишком трудная и непонятная. Сегодняшние врачи больше прислушиваются к наставлениям Гиппократа и полны милосердия, чтобы помочь женщине в ее недугах. Более того, в эпоху Возрождения врач лучше понимал моральные и социальные последствия этих теорий: как же можно презирать и даже не желать ничего знать о теле, созданном для зачатия и рождения себе подобных? Практикующий врач конца XVI в. воспринял бы почти как богохульство женоненавистнический выпад Арнальдо де Вилановы¹¹² в его Практике (Practice): «С Божьей помощью я сначала буду говорить здесь о том, что касается женщин. Поскольку большую часть времени женщины ведут себя как дикие звери, то я в должном порядке рассмотрю вопрос об укусах ядовитых животных»¹.

Медицинский дискурс, когда он адресован профессиональному врачу, обычной повитухе, женщине и любому лицу, имеющему доброе и здравое суждение, не может не влиять на социальное поведение, правда, он чаще всего воспроизводит ценности, господствующие в менталитете. «Почему же большинство мужчин воспринимают как позор рождение дочери?» — задает вопрос в своем исследованиях о бесплодии (начало XVII в.) врач Луи де Серр¹¹³. — Нет, не потому, что они ненавидят существо, созданное по их подобию, а потому, что они находятся под давлением долгой традиции, которая начинается древними (Аристотелем или Галеном) и завершается современниками (Франсуа Рабле или Андре Тирако)¹¹⁴.

Действительно, труды по медицине чаще всего обнаруживают отрицательное отношение к женскому полу. Можно ли считать это продолжением культурных предрассудков — и следовательно, согласиться с Луи де Серром? Тот, кто проводил свои опыты в эпоху Возрождения,

как и его предшественник в позднее Средневековье, фактически был пленником методологии: наблюдение основывалось на одном и том же подходе, при котором ориентиром считалось мужское тело. При всем своем уважении к Галену, этому высшему научному авторитету, анатом не забывает фундаментального принципа: «Все детородные органы, имеющиеся у мужчины, имеются также и в женщине». А различие только одно — иное расположение этих органов. Это представление, согласно которому образ женщин есть образ незавершенного мужчины, созданное еще Аристотелем, оказывается серьезным тормозом для развития гинекологии. О серьезности этого препятствия свидетельствует позиция врача-галениста Филиппа де Флесселя¹¹⁵, который, предлагая своим читателям полное описание человеческого тела, игнорирует женскую анатомию, поскольку «половое различие — чистая случайность»².

Трактат этого парижского врача написан, правда, в переходный период, как раз перед революцией в анатомии, которая проложила путь успехам в гинекологии и акушерстве. Знаменитый фронтиспис трактата Везалия¹¹⁶ О строении человеческого тела (De corporis humam fabnca) — a он иллюстрирует урок анатомии на примере тела женщины — можно считать свидетельством того огромного интереса, который вызывала эта тема. Но гравюры в главах, посвященным детородным органам, показывают также, насколько анатомы остаются пленниками аналогий: матка и шейка матки имеют поразительное сходство с урогенитальным аппаратом мужчины. Этот рисунок спровоцировал самые различные комментарии в науках — от тератологии¹¹⁷ ¹¹⁸ до психоанализа. Во многих творениях хирургов-анатомов на протяжении трех четвертей XVI в., несмотря на бесспорные достижения в наблюдениях, воспроизводился тот же самый рисунок. Прекрасный пример тому — чрезвычайно популярный труд Сципионе Меркурио¹¹⁶" Повитуха, или Акушерская книга (La соттаге о nccoglitnce), переведенный на многие языки и многократно переиздававшийся до конца XVII в.³

В трактате 06 анатомии частей человеческого тела (De dissectione partium corporis humam), опубликованном в 1546 г. с гравюрами хирурга

Глава 11. Педпцпнскт л научный дискурс. Эвеппи Беррпо-Сапьвадор

Раздел второй. О ней так много говорят

Этьенна Ларивьера, Шарль Этьенн¹¹⁹ ¹²⁰^{¹²¹ ¹²²} особо стремится дать удовлетворительное описание женских гениталий, которые он явно отличает от мужских. Речь идет о том, чтобы показать «через изображение женского тела всего того, чего нет в мужском». Однако точность наблюдения подчиняется другому императиву: уважению авторитета Галена. Так что, продемонстрировав свою свободу как представителя мира науки, этот врач тем не менее выступает с ортодоксальным заявлением, полностью противоречащим тому, что показывают его рисунки. Бросить вызов учителю было бы слишком смелым для него. Так что тут налицо явный конформизм и осторожность.

И все же подобный парадокс обнаруживается в трудах многих авторов, даже таких, которые (как Амбруаз Паре") вовсе не всегда слепо следовали древним. Амбруаз Паре, хирург-самоучка объясняет в трактате Of анатомии (De Vanatomie), что матка есть специфический орган самки, но при этом все-таки не забывает напомнить непреложную истину, суммируемую краткой формулой: «Женщина — вывернутый мужчина».

В сущности, априорные утверждения Галена — предел, которым врач ограничивает пространство своих наблюдений. Вот почему Пьер Франко"¹¹⁹, кажется, еще испытывает явную потребность в оправдании, когда посвящает несколько глав своего трактата о хирургии женской анатомии: «Поскольку срамным органам женщин очень часто требуется хирургическое искусство, мы решили, что не будет смешным, если мы об этом напишем»⁴.

Такое отношение объясняется пристрастием к методу аналогий, к чему вдобавок прибавлена неточность анатомической терминологии. Можно, впрочем, отметить тут и влияние народных верований, представленных в многочисленных трудах, отражающих различные уровни развития культуры. Вспомнить хотя бы басни о превращении девушек в мужчин, которые, начиная с Плиния, наполняли сборники курьезов. Они то и дело становятся «фактами», признанными «наукой»: разве плодовитый Ашуан Дювердье"", рассказывающий о злоключениях одной бедной крестьянской девушки, которая, когда у нее началась менструация, извергла мужской член, прежде скрытый в ее чре-

ве, не опирается на авторитет врача Амата Лузитанца¹²³ ¹²⁴^¹²⁵? Сам Мишель Монтень, рассказывая о похожем явлении, отсылает нас к свидетельству Амбруаза Паре. Научный дискурс и народная молва взаимно подкрепляют друг друга, отражая этой игрой зеркал один и тот же образ — образ несовершенства и незавершенности женского тела.

Женское несовершенство

Что касается врача, то он не может довольствоваться только описанием особенностей женской анатомии; ему нужно как-то рационализировать этот странный изъян природы. Теория темпераментов, завещанная античными текстами, и особенно фундаментальные принципы галенов-ской физиологии оставались в течение всего Средневековья основой для объяснения и определения полового диморфизма.

До самого XVTI в. они остаются фундаментом медицинской мысли.

С точки зрения Галена, женщина с ее холодным и влажным темпераментом обладает сперматическими органами, более холодными и мягкими, чем органы мужчины, и поскольку холод, как это считают физики, сокращает и сжимает, они остаются внутри, как бутон, который никогда не расцветает из-за отсутствия солнечного света. Женское тело, представленное таким образом, прекрасно вписывается по причине своего бессилия и слабости в иерархическую концепцию творений, где женская особь занимает место между зверем и человеком. Вот почему гипотеза Галена оказалась столь живучей: она могла помочь в объяснении не только анатомии, но и одного из специфических свойств женской физиологии — ее природы, функционально нарушающей условную «норму». Менструация — самый показательный симптом таких нарушений: начиная с античности научные трактаты и энциклопедии, авторские тексты и народные верования приписывают этому виду кровотечения мистический демонический характер. Следы такого подхода можно обнаружить в труде нидерландского врача Левина Лемне¹²⁰ О тайных чудесах природы (De miraculis occultis naturae), но также у Жана Фернеля¹²¹, который четко различает два элемента менструации (первый питает ребенка в матке, а второй превращается в молоко), но так

Глава 11. Медицинский и научный дискурс. Эвелпн Беррпо-Сальвадор

Раздел второй. О ней так много говорят

же добавляет к ним и третий — вредный, который изливается во время родов. Что касается специалистов по женскимй болезням, в первую очередь Жака Сильвия¹²⁶ ¹²⁷^¹²⁸, но также Амбруаза Паре, Джованни Мари-нелло" или Жана Льебо, то они, конечно, выступают против такой слишком иррациональной трактовки. Несмотря на это, они рассматривают менструацию как «избыточность», обусловленную слишком влажным и холодным темпераментом, не способным превратить всю пищу в полезную кровь. Пришлось ждать Трактата о болезнях беременных женщин (Traite des maladies des femmes grosses) Франсуа Морисо"¹²⁶, чтобы, наконец, получить объяснение, свободное от какой-либо априорной предубежденности, хотя незнание цикла работы яичников и помешало ему адекватно понять это явление.

В трудах по практической медицине, в естественно-философских сочинениях теория темпераментов служит оправданию определенного взгляда на женскую природу, хрупкую и непостоянную, — и это сформулировано в трактате Ги де Шольяка¹²⁹, который издавался и комментировался до начала XVII в. Очень показателен с этой точки зрения спор по поводу бесплодия. В своем трактате «Рассуждение о природе, причинах, признаках и лечении препятствий для зачатия и бесплодия у женщин» (Discours de la nature, causes, signes et curation des empeschements de la conception et de la sterilite des femmes', 1625 г.) Луи де Cepp осуждает позицию современников и заблуждения собратьев по профессии, решительно заявляя, что оба пола равно подвержены бесплодию. Серр хорошо знал из своей многолетней практики, что мужчины обычно обвиняют своих жен, если рождение первенца заставляет себя долго ждать, и на этом основании требуют развода. В то же время врачи считают, что женщина — как «холодное и влажное поле» — легко может испортить плодовитое мужское семя, и объявляют этот недостаток знаком небесной справедливости (кажется, что «Бог намеренно пожелал подвергнуть женщин такой болезни, чтобы умерить их гордыню и показать, что они намного несовершенней мужчин»⁵). Встав на такой метафизический путь, медицинская мысль может уже не бояться противоречий: не случайно ведь говорят, что красивые женщины чаще оказываются бесплодными, чем остальные.

Луи де Серр без труда показывает научную безосновательность таких утверждений — ведь они игнорируют законы физиологии: бесплодие, обусловленное дефектом «комплекции», следовало бы скорее связывать с некрасивыми женщинами, чей злой нрав портит темпераменг.

Какими бы ни были усилия, предпринятые Луи де Серром и другими медиками (Лораном Жубером¹³⁰, Гаспаром Байю¹³¹ и др.), чтобы победить «простонародные заблуждения и мнения», врачи еще долгое время не смогут избавиться от них, и также повивальные бабки, которых должен был бы просветить их собственный опыт: Луиза Буржуа, знаменитая повитуха Марии Медичи, критикует женщин, которые возлагают на своих мужей ответственность за отсутствие потомства. По ее мнению, «обычно это гораздо реже вина мужчин, чем женщин»⁶.

В сущности, наука лишь подтверждает то, о чем сообщают народные поверья. Почему святые целители — св. Грелихон, св. Паттерн и св. Гиньоле — помогают именно бесплодным женщинам, и никто из них не использует своего дара, чтобы исцелягь подобное заболевание у мужчин? Бесплодие, порожденное недостатком тепла или нарушением гуморального равновесия, по определению — женская хворь.

Впрочем, такая медицинская теория не может ограничиваться одной физиологией. Очень часто врач становится также психологом и составляет, следуя той же системе, моральный и интеллектуальный портрет женщины. По традиции, которая берет свое начало, помимо прочих авторитетов, от Аристотеля, женщина признается существом слабым, вспыльчивым, ревнивым, лживым. В то время как мужчина в той же традиции — смел, справедлив, деятелен. Что касается ренессансной науки, она пытается показать, что эти качества являются неизбежными и необходимыми следствиями женского темперамента. Лучше всех это демонстрирует испанец Хуан Уарте¹³². В своем сочинении Исследование способностей к наукам [Ехатеп de tngenios para las sciencias\ 1580 г.), которое имело немедленный и длительный успех и сразу же было переведено на латинский и европейские языки, он утверждает: женщина, погруженная в свою холодную влагу, не может обладать таким же умом, как и мужчина; это-то и мешает ей успешно заниматься науками и литературой. Женская физиопсихология, следуя логике его рассуждений, вписывается раз и навсегда в теорию природной неполноценности женщин.

Глава 11. Медицинский п научный дискурс. Эвеппн Беррпо-Сальвадор

Труд Джамбаттисты дела Порта¹³³ О лице человека [Della fisionomia dell⁹ uomo) устанавливает тесную связь между строением тела, лицом и нравами. Вот женщина. У нее всегда влажная плоть, узкое лицо, маленькие глаза и прямой нос — потому-то она боязлива, раздражительна и лжива. Наоборот, широкое и сильное лицо мужчины отражает мужество и справедливость. Аналогия с животным миром позволяет предложить еще одну символическую репрезентацию половой дифференциации: женщина — это пантера и куропатка, мужчина же — лев и орел. Труд этого неаполитанского врача, страстного приверженца оккультных наук, астрологии и магии, представляет собой, конечно, достаточно исключительное явление, однако его судьба оказалась долгой. После выхода первого латинского издания в 1583 г. появились его многочисленные итальянские издания и переводы на испанский, арабский и французский языки; он, кроме того, оказал влияние на физио-гномистов, особенно явно на Иоганна Каспара Лафатера¹³⁴, вплоть до конца XVIII в.

Жесткий детерминизм продолжает стойко держаться и после XVII в. (Правда, его научные основы были серьезно поколеблены другими медицинскими теориями — например, спиритуализмом некоего Журдена Гибле¹³⁵, опубликовавшего в 1631 г. трактат Исследование исследования способностей - Ехатеп de Гехатеп des esprits, направленного против Хуана Уарте.) Он легко вписывается в шкалу ценностей, принятых всем обществом. Дискурсы юридической, теологической и научной элит используют его как алиби, чтобы оправдать низкое положение, занимаемое женщинами. Для многих теологов — таких, как Фло-римон де Ремон¹³⁶ или Франсуа Гарасс¹³⁷ — роль женщин строго ограничена той естественной хрупкостью, о которой говорят врачи.

Женщина как матка

Логика, обусловливающая негативное представление о половине рода человеческого, увенчивается еще одним парадоксом: если женщина и впрямь умственно отсталое существо, как о том свидетельствует наука, то как же оправдать ее создание Всевышним? Может, она — ошибка природы?

Конечно, Аристотель дал-таки объяснение существованию уродов, а Гален связал женскую ущербность с телеологией, но, начиная с XVI в., ни врачей, ни натурфилософов, кажется, больше не удовлетворяет аргументация древних. Спор между адептами окостеневшего га-ленизма и исследователями, восхищающимися «великим творением природы» — прямо-таки знаковое явление, свидетельствующее об изменении позиций: доказывать радикальное несовершенство женского пола оказывается в некотором роде чем-то близким богохульству и научной ереси. Пьер де Лапримоде¹³⁸ в сочинении Продолжение «Французской академии» [La suite de VAcademie frangaise), предназначенном для людей, интересующихся чудесами творения, страстно нападает на ошибочное мнение врачей и особенно на сравнительный метод, который вводит их в заблуждение. Каждый пол, по его убеждению, совершенен в своей особости, задуманной Создателем. Конечно, этот дворянин и современник Генриха III стремится не защищать женщин, как и философ Рене де Серизье, развивший ту же самую систему доказательств в середине XVII в., но всего лишь желает предостеречь ученых о серьезных моральных и религиозных последствиях чрезмерного принижения женского пола.

Некоторые врачи серьезно восприняли это предупреждение; научное определение различия полов должно выражаться в терминах, не противоречащих телеологическому кредо «природа ничего не делает напрасно». Французская версия труда Джованни Маринелло Медицина женских болезней [Le medicine partenenti alia infermita delle dome) открыто демонстрирует такую заботу. Жан Льебо в предисловии, отсутствующем в оригинальном варианте его трактата, заявляет о своем намерении доказать, исходя из законов натурфилософии, что женщина — отнюдь не «незавершенный мужчина». Да и можно ли, действительно, говорить о несовершенстве творений природы на том основании, что видов много и они различны? Самый маленький среди них, муравей, столь же прекрасен, как и самый огромный, слон, ибо в порядке творения единственное, что имеет значение, — цель, для которой каждая вещь создана. Это рассуждение, слишком далекое от научного наблюдения, фактически опирается на ренессансную космогонию. Однако Жан Льебо не извлекает из ренессансного видения мира те же выводы. Приписав каждому виду самостоятельную ценность, он забывает о шкале в целом. Но ведь именно в ней и существует две ступени между

Раздел второй. О ней так много говорят

Глава И. Медицпнскпи и научный дискурс. Эвеппн беррио-Сальвадор

Раздел второй. О ней так много говорят

низшим (минеральным) и высшим (человеческим) уровнями — ступень животного мира и ступень фемининности.

В дискурсе медиков-теоретиков, как и в деонтологии¹³⁹ ¹⁴⁰^¹⁴¹ практикующих врачей, женщина обретает свою идентичность. Женское тело больше не рассматривают только как испорченную копию тела мужского, но как завершенную и особую единицу. Чтобы оправдать половой диморфизм, специалисты вынуждены ставить под сомнение прежде неоспоримые понятия.

В начале XVII в., впрочем, появляется разновидность сочинений, очень хорошо выражающих потребность, испытывавшуюся тогда медициной, разобраться в этом вопросе. Так, Андре Дюлоран" и его ученик Франсуа Раншен"¹³⁹ предпочитают излагать все, что касается женской анатомии и воспроизводства потомства, в форме «полемик» и «вопросов». Его цель — наиболее полно выразить разнообразие мнений древних и современных авторитетов, показав, что большинство предрассудков в этой области проистекает от незнания анатомии. Как только внутреннюю и внешнюю структуру женского тела начинают подробно описывать, становится абсурдным утверждение о том, что «женщина — ошибка природы». «Половой орган женщины — не меньшее совершенство для ее вида, чем половой орган мужчины — для его вида. Следует потому называть женщину вовсе не случайно возникшим животным, как это делают варвары, но необходимым творением, созданным природой изначально и с определенной целью»⁷.

Настойчивость, с которой Андре Дюлоран — регент медицинского факультета Парижского университета — защищает новые взгляды, показывает, что старое мнение оставалось все еще глубоко укорененным. Но и книга доктора Журдена Гибле против Хуана Уарте свидетельствует об этом еще очевиднее. В его глазах испанский автор виновен как раз в своем безоговорочном подчинении авторитету Галена — а его-то, учитывая прогресс анатомии, нужно было как раз пересмотреть. Таким образом, поскольку отныне известно, что темперамент не способен изменить расположение половых органов, и поскольку ясно, что они различны у мужчины и женщины, — следует рассматривать все истории о половых превращениях (трансмутациях) как безосновательные. По мнению Ж. Гибле и А. Дюлорана, эти рассказы скорее указывают на случаи гермафродитизма или же примеры ужасных опухолей клитора.

И все же надо признать: жесткая позиция Хуана Уарте не была исключением ни для его времени, ни для последующих десятилетий.

Ги Патен¹⁴² ¹⁴³^¹⁴⁴ в 1624 г. выбирает темой своей диссертации вопрос: «Может ли женщина превратиться в мужчину?» Хотя он сам и отвечает на него отрицательно, он дает понягь, что проблема остается актуальной.

Впрочем, главный хирург больницы Отель Дье" в Париже Савьяр в конце XVII в. констатирует, что некоторые практикующие врачи путают еще пролапс (выпадение) матки с изменением пола! Сочинение Луи Барля Новые открытия касательно человеческих органов, служащих для деторождения (Nouvelles decouvertes sur les organs des hommes servans a la generation', 1675 г.) имеет одну цель: популяризовать для этих малочитающих хирургов и врачей то, о чем анатомические трактаты толкуют уже целое столетие.

Живучесть вышеуказанных заблуждений объясняется, без сомнения, отсутствием анатомической подготовки, но также и укорененностью аристотелевского принципа. Проще говоря, врачу кажется очевидным, даже если он и не выражает это в терминах «комплекса кастрации», что женский пол всегда стремится достичь мужского совершенства, которого ему недостает. Транссексуальность, когда она допускается как биологически возможная, всегда рассматривается как маскулинизация. «Мужчины, сформировавшиеся как таковые в материнской вульве, — пишет Жак Дюваль¹⁴¹ в трактате О герЛ1афродитах (Des Hermaphrodites), — никогда не отказываются от своей мужской природы и никогда не возвращаются к женскому полу, поскольку все вещи стремятся к совершенству»⁸. Более того, это стремление к совершенству наблюдается не только в природе, но и в поведении: Жак Дюваль отмечает, что гермафродитам очень часто при крещении дают мужские имена, поскольку их родители предпочитают иметь скорее мальчиков, чем девочек.

Какими бы ни были усилия, направленные на то, чтобы избежать системы отзывов, которая тормозит анатомическое наблюдение и развитие терапевтической науки, научный дискурс определяется мировым порядком, испытывающим потребность в легитимации, и единственный способ легитимизировать этот порядок — продемонстрировать, что роль каждого пола предписана природой. Так, для всех предшест

Раздел второй. О ней так много говорят

венников гинекологии и акушерства, будь то немец Герман Росслин, итальянец Маринелло или француз Жан Льебо, лучшее оправдание женщины и ее самая действенная защита — объяснять специфику полового органа, который определяет ее целиком. Поскольку матка является вместилищем, где формируется «крохотное божье создание», поскольку она связана с другими частями тела нервной системой и кровяным потоком, она является самым необходимым и самым благородным органом, наконец, органом-хранителем всей фемининности. Важность, которую придают ей врачи и анатомы, не говоря уже об открытии в конце XVII в. функций яичников, несомненно, уничтожили вольное определение, унаследованное от последователей Аристотеля, перипатетиков. Но что из этого вышло? Женщина теперь рассматривается как пленница странного, живущего в ней органа. Защищенная матка, спрятанная в глубине сокровеннейших частей, — место оплодотворения и вынашивания плода, обладающая символической силой, мощной и таинственной. Теофраст Парацельс в своей Книге о матке (Buck Matricis) определяет этот орган — die Mutter — как «мельчайший мир» («klemeste Welt»), отличный от макрокосма и микрокосма; женщина-мать — die Mutter — не что иное, как mundus conclusus, и вот потому-то ее анатомия, физиология и патология совсем иные, чем у мужчины Терминологическая многозначность здесь значима. Сосуд, в котором совершается зачатие и который защищает ребенка, обычно обозначается именем «матки» или «матери», потому что женщина создана ради этого органа и существует только благодаря этому органу. Очевидно, в теории Т. Парацельса легко узнать многовековую традицию текстов, интерпретирующих с большей или меньшей точностью Тимея {Timaeus) и Государство {Respublica) Платона, где матке приписывается подлинная внутренняя мощь.

Этот тревожащий образ женского полового органа как зверя, блуждающего в еще более крупном и постоянно изменчивом существе, порождает другой вопрос {и его известность и живучесть заставляют считать его не простым каламбуром): а действительно ли женщина — человеческое создание?

Происхождение этого спора более чем неясно. Вероятно, он восходит к церковному собору, состоявшемуся в Маконе в 585 г., на котором один епископ якобы настаивал, что женщин не следует относить к категории людей. Эта легенда оказывается настолько живучей, что в конце XVI в. Симон Гедик считает себя обязанным самым решительным образом осудить труд немецкого философа Валента Акидалия¹⁴⁵

Женщины не являются людьми (Mulieres non esse homines). В конце XVIII в. еще слышатся отзвуки этой полемики: с трибуны революционных клубов сторонники прав женщин бичуют те времена, когда общество мужчин поставило под вопрос наличие души у женщин. Помимо комического аспекта, который мог принять этот спор, здесь можно ощутить тонкую связь между простой физиологической констатацией — специфичностью матки — и ликвидационной теорией, которая помещает женщину в чуждое и подозрительное пространство.

Тупик, в который заводит в конечном итоге теория, определяющая фемининную идентичность, исходя из ее отличий от маскулинной, свидетельствует о тех препятствиях, которые предстояло преодолеть медицине, чтобы освободить свое обсуждение от предрассудков культурного плана. Ибо как только хирурги и анатомы стали уделять телу женщины внимание, которого оно было лишено по вине теории «незавершенного самца», недоверие перед еще не понятыми проявлениями фемининности толкнуло их к тому, чтобы принять точку зрения, вновь запершую женщину в некую ограничительную типологию. После мифа о недоделанной женщине возникает миф о женщине-матке.

С XVI по XIX в. нет числа текстам, где научная терминология уступает место метафоре при описании странного женского «животного». Доктор Рондибилис, изображенный Франсуа Рабле в Третьей книге (Tiers livre), является чисто вымышленным персонажем, но излагаемые им медицинские теории принадлежат реальному медицинскому дискурсу — а именно дискурсу его современников, которые видят в матке властвующий орган, предмет мучений «бедных самочек». Это также дискурс современников Жан-Жака Руссо, которые не сомневаются, что это «активный» орган, обладающий особым «инстинктом»⁹, это дискурс современников Жюля Мишле, которые рассматривают матку как тиранический половой орган, подчиняющий «своей власти почти весь спектр действий и чувств женщины», это даже почти уже дискурс нашего времени: «Если орган фемининной сексуальности стремится поглощать и присваивать, если он направляет любое психическое движение по замкнутым и круговым схемам, можно понять трудности женщины, пытающейся ускользнуть от самой себя и выйти за пределы своей чувственной жизни»¹⁰.

Больная женщина

Таким образом, для большинства врачей и даже для тех, кто не признает идеи радикального несовершенства, орган, определяющий женщину, несет ответственность за крайнюю уязвимость ее психической и физиологической природы. Хотя медицинский дискурс и сменил

Глава 11. Недицпнскпй и научный дискурс. Эвелпн беррио-Сальвадор

Глава 11. Медицинский и научный дискурс. Звеппн Беррпо-Сапьвадор

Раздел второй. О ней так много говорят

свою теоретическую базу, он тем не менее не интегрировался в обыденное сознание: при объяснении естественной неполноценности женщины: место влажного темперамента заняла несдержанность матки. Большое число сочинений по гинекологии и акушерству на народном языке, начиная с конца XVI в., свидетельствует не только о развитии функций медицины, но также о формировании нового сознания у практикующего врача: женщина — это больное существо, ее нужно попытаться успокоить, чтобы она смирилась со своим ущемленным положением.

Повитуха Луиза Буржуа, чей профессиональный и семейный успех — вопиющее опровержение этого мнения, остается тем не менее буквально пропитанной им. Не случайно она задает вопрос о явной несправедливости природы по отношению к ее полу, а ответ может найти только в метафизике: без болезней, которые матка приносит женщинам, они могли бы и вправду «приравнять свое здоровье к здоровью мужчин как телесно, так и умственно, но Бог пожелал их сделать меньшими в этом отношении, чтобы предотвратить зависть одного пола к другому»¹¹.

Повитуха Марии Медичи не могла выйти за пределы того, что допускали и ученые, и народная медицина.

В XVII в. Филибер Гибер¹⁴⁶, автор Милосердного врача [Le medecin charitable) и Франсуа Морисо, знаменитый акушер, — оба согласны с утверждением, высказанным еще Гиппократом: матка — причина большинства женских болезней. Повитухи, чье теоретическое образование не основывалось на последних достижениях науки, будут еще дольше сохранять это убеждение. В Кратком курсе искусства родовспоможения (Abrege de Part des accouchements), опубликованном в 1754 г., мадам Лебурсье дю Кудре критикует сельских повитух, которые продолжают рассматривать матку, «которую они называют «матерью», как источник всех женских болезней».

Фактически в течение многих веков женская терапия основывается на идее, общей для врачей, моралистов и теологов: женщина — раба своего пола. В этом отношении показательно изучение такой болезни, как истерия.

Действительно, до конца XVII в. это заболевание связывается исключительно с женской патологией. Скажем больше: в медицинском дискурсе оно является символом фемининности. Научному термину «истерия», чья этимология весьма знаменательна, предпочитают более конкретизированные выражения — например, «удушье матки» или

«бешенство матки». Первый симптом, позволяющий врачу установить диагноз, проявляется в необычных движениях матки, которая, подобно зверю, бросается во все стороны в сильных конвульсиях. Завороженные сочностью метафоры, хирурги-практики (такие, как Амбруаз Паре) и врачи (такие, как Жан Фернель) приписывают женскому органу автономные чувства и поведение. То матка возмущается от того, что ей неприятно, то, наоборот, успокаивается, следуя тому, что ей приятно, и т. д. Правда, Ж. Фернель отказывается от представления, восходящего к Платону; для него матка — это только внутренний орган, как желудок или кишечный тракт, но по своей физиологии он, однако, отличается от других частей тела. Причина истерического принципа всегда одна и та же: ядовитый пар, выделяемый маткой, который, проходя по артериям и порам тела, влияет на весь организм вплоть до мозга.

Медикаментозное лечение истерии основывается на предполагаемых свойствах матки, особенно на необычно остром обонятельном ощущении, которое обеспечивает эффективность благоухающих вагинальных свечей (как полагали, они привлекают матку) или, наоборот, окуривающих зловонных паров (считалось, что они сдерживают ее). Такие средства широко распространены в народной фармацевтике — как в пособиях о «женских секретах», так и в ученых медицинских трактатах, предназначенных для подготовки врачей.

Медицинскому дискурсу приходится здесь балансировать между недостатком анатомических знаний, неточностью терминологии, еще не упорядоченной научными нормами, и фантазиями, связанными с мифом о пожирающем лоне. Врач, указав средство остановить кризис в момент его пароксизма, решает вопрос, как наилучшим способом искоренить болезнь. Для большинства специалистов по женской патологии ядовитая субстанция, выделяемая маткой, происходит от задержки и порчи материи, иначе говоря, от нарушения функции кровяной или семенной секреции, обусловленной образом жизни пациентки. И в этом обнаруживается моральный подтекст подобной этиологии:

«Когда женщина, особенно молодая, наполненная плотскими желаниями, сочная, хорошо откормленная, богатая кровью и семенем по своей воле остается девственницей, или становится монахиней, или состоит замужем за человеком, нерегулярно исполняющим свои супру жеские обязанности, или является вдовой, бывший муж которой был сильно склонен к интимным удовольствиям, — так вот, когда она, искушаемая любовным желанием, приходит в возбуждение от взгляда мужчины, бесстыдного и сладострастного разговора, от поцелуя или прикосновения к соскам груди или половым органам, да еще если она все это представляет в своих мечтах, она щедро разбрасывает свое семя в матке... и вот тогда, едва внутри нее скапливается испорченная

Глава 11. Медицинский и научный дискурс. Зве/шн Беррпо-Сальвадор

материя, к сердцу и мозгу поднимаются вредоносные пары, от рых происходят многие жестокие болезни»¹².

Раздеп второй. О ней так много говорят

Определение истерии можно свести к нескольким словам: Э1 лезнь женщин без мужчин. Это настолько верно, что лучшим лек вом для девушек, больных истерией, считается брак. Действите несмотря на несколько авторитетных голосов, в числе которых бы пример, голос Жана Фернеля, оспаривающих слишком примите терапию, популярная литература и различные научные компил еще долго будут хранить этот ложный взгляд на истеричность. Те лее что в них — скрещенье двух дискурсов — узаконенного научн философским авторитетом и опирающегося на народную мудр матка — это своего рода пропасть, земля, которую никогда нелы сытить водой! Если женщина подвластна своему половому ор можно прийти к заключению, что она должна подчиняться муж Философ Сципион Дюплекс в одном из трудов, излагающем в пр кательной для широкой публике форме основные вопросы фи ской и медицинской науки, объясняет «аппетит» матки законныг ланием полноты — ведь только в соединении с самцом самка дост своей завершенности.

В этой системе мысли истерия обретает аллегорический смыс. научное описание болезни вытесняется идеей женской природы. С ли удивляться тогда, что врачи в течение долгого времени не мог; же представить, что эта болезнь поражает и мужчин? Поэтому : щенная англичанином Томасом Сиденхемом в 1681 г. Диссертац истерической болезни {Dissertation on the Hysterical Affection), в котор доказывал, что матка не является «первопричиной болезни, а близкой к ипохондрии», была подлинной революцией. Она нато. лась на многочисленные предрассудки и потому не могла быть < же принятой врачебным сообществом. Нужно было, чтобы npoim мало времени, прежде, чем врачи XVIII в. выяснили моральную логию «паровых» заболеваний — а ведь именно в них женщина ставала главной жертвой — и, наконец, покончили с традицией сматривавшей истерию как «бешенство матки».

Жозеф Ролен — в первую очередь благодаря своему трактату ровых болезнях полового органа (Traite des affections vaporeuses du sexe) крывает новую эпоху: иронизируя над предрассудками своих ко он обращает в прах все прежние теории странной власти матки, рия, которую он называет «паровой болезнью» («affection vaporei является в некотором роде болезнью социальной, порожденной и ченным воздухом больших городов и распущенной жизнью с В принципе она может поражать и тот и другой пол, считает авто нако женщинам намного больше, чем мужчинам, угрожает то

Ж. Ролен и его современники рассматривают как болезнь века: пары. Во-первых, потому что женщины имеют более тонкую и чувствительную природу, чем мужчины, и во-вторых, потому что их праздность и нездоровый образ жизни представляют собой патогенное состояние. Хотя царство утероцентризма и «оккультных свойств» поколеблено, гиппократовская гипотеза сохраняет свою силу; по мнению Ж. Ролена, «болезни женщин численно превосходят болезни мужчин более чем на двести единиц»¹³.

Даже если неполноценность женщин в большей степени порождена цивилизацией, а не природой, она тем не менее определяет их судьбу, причем самым насильственным образом. В умах врачей XVIII в. истерические пары воспринимаются как наказание, которое обрушивается на женщин, забывших о своей роли, предписанной мудрой природой. Доктор Бьенвиль после публикации труда своего соотечественника Самюэля Тиссо Онанизм (L’Onanisme) непосредственно обращается к своим читателям, чтобы подчеркнуть эту опасность. Он признает, что его книга О нимфомании (De la nymphomame]', написанная по-французски, может, конечно, показаться скабрезной, но он не видит в этом ничего плохого. Если она попадет в руки молодых девушек, считает он, они смогут поразмыслить над многими несовершенствами, присущими их полу, почувствуют изменчивость своей природы и будут соблюдать принципы, которые защитят их от катастрофы, грозящей их слабому полу.

Мы видим, что медицинский дискурс, который претендует на новизну, соединяется с глубоко консервативной идеологией. Главным авторитетом для Бьенвиля остаются, во-первых, врачи античности и среди них Мосхион — именно у него он заимствует термин «сатириасис» (satyriasis). Во-вторых, он опирается на медицинские авторитеты Возрождения, в том числе Жака Сильвия, которому он противоречит, определяя «эротоманию» как нарушение нервных волокон, но которого он почти дословно повторяет, когда описывает жертвы этой болезни (слишком сильно влюбленных девушек, молодых вдов, женщин, замужем за слишком холодными мужьями, читательниц неприличных романов и т. д.). Этот врач осознает себя моралистом, и крайний драматизм его описаний обусловлен не научной строгостью, но стремлением к эффективному образовательному воздействию.

В действительности врач не может быть ни ученым, занимающимся чистым исследованием, ни философом, интересующимся единственно вопросами онтологии: в то время различные области знания были еще недостаточно четко разделены. Кроме того, развитие медицинской практики, которая отныне уже не сосредоточена исключительно в руках ¹⁴⁷

Раздел второй. О ней так много говорят

варваров-хирургов или повивальных бабок, приводит к тому, что врач превращается в главного семейного советника. Начиная с XVI в., практикующий врач, пользующийся большим уважением в обществе, особо востребован — он служит научным гарантом существующих ценностей.

Женская функция

Почва или семя?

Многочисленные трактаты о воспроизводстве человеческого рода, которые появляются на французском языке, начиная с переводов Галена или Жака Сильвия, выполненных Гийомом Кретьеном¹⁴⁷, до трудов хирурга Амбруаза Паре, принадлежат не только области биологии. Практикам-гуманистам важно также было определить функцию каждого из двух полов в природе и обществе. Конечно, интерес к эмбриологии свойственен не только врачам Возрождения. В Средние века шли долгие споры между аристотелизмом, рассматривающим зачатие как активное излияние мужского семени на менструальную кровь самки, и теорией двойного семени, сторонниками которой были Гиппократ и Гален, а затем арабские врачи XI в.

На заре Возрождения спор кажется решенным, и энциклопедисты, как и врачи-практики, высказываются за галенизм, включающий некоторые положения аристотелизма: женщина вносит вклад в продолжение рода своей менструальной кровью и семенем, чье воздействие тем не менее остается менее активным, чем воздействие мужского семени.

Самые выдающиеся специалисты XVI в. рассматривали зачатие как сплав трех элементов: мужского семени, женского семени и менструальной крови. Исходя из этого, можно было бы закономерно предположить, что положение изменится в связи с открытиями голландца Ренье де Граафа¹⁴⁸ ¹⁴⁹ — изучая женские яйцеклетки, он положил начало теориям овистов. Но не тут-то было; традиция, идущая от Аристотеля, согласно которой женщина не обладает активной порождающей функцией, еще крепко держится не только в народном сознании, как о том свидетельствует литература, но также в умах практикующих врачей и повивальных бабок. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть О тайных чудесах природы Левина Лемне, посвятившего целую главу

о пользе женского семени, чтобы опровергнуть вредное мнение невежественных повитух, «которые пытаются убедить женщин, что их роль в зачатии плода незначительна, что им дано только носить его в своем чреве девять месяцев, как если бы они отдали свой живот в аренду мужчинам, которые, подобно корабельным грузчикам, переносили бы в нем свой товар и высыпали бы туда свои отбросы»¹⁴.

Недоверие врачей к повитухам, обладающим непомерным влиянием, частично объясняет агрессивную тональность таких текстов, но обвинение, тем не менее, имеет основание, ибо оно подтверждается последующими медицинскими трудами, авторы которых, в том числе А. Дюлоран, аргументированно критикуют упорных последователей аристотелевской теории. В действительности дискуссия об образовании зародыша превосходит обычный научный спор, ибо от его решения зависит моральный статус женщины. Если она активным воздействием семени участвует в воспроизводстве, по крайней мере в этом акте она становится равной мужчине и даже выше его, поскольку, дав, как и он, семя, затем она одна обеспечивает в период беременности кормление эмбриона.

Как же согласиться с таким тезисом, основательно расшатывающим все предрассудки о несовершенстве, слабости и неполноценности женщины? Ставка велика, ибо речь идет о законной власти мужчины в семье и в обществе, и вот почему литература так охотно включается в этот научный спор; роль женского семени является одним из главных аргументов поборников новой теории, выведенных сказочником Николя Шольером¹⁵⁰ ¹⁵¹ в его Войне самцов против самок [La Guerre des masles centre les feme lies), которые оспаривают юридическую и политическую дисквалификацию женщин.

Нельзя не отметить здесь разрыва между научными спекуляциями и народным знанием. В то время как медицинские исследования берут на вооружение открытия в анатомии, в частности, открытие фаллопиевых труб, подтверждающее двусеменную теорию, многочисленные тексты продолжают рассматривать «пассивность» матери как необходимый компонент мирового порядка. И так вплоть до середины XVHI в., ведь в 1750 г. Жак Готье-Даготи" публикует Зоогенезис (Zoo-genesie), где, призывая в свидетели Священное Писание, Салическиь закон и мораль, доказывает, что только отцу принадлежит активная роль в воспроизводстве человеческого рода.

Глава 11. Медпцпмскт и научный дискурс. Эвеппи Беррпо-Сальвадор

Глава И. Пряш энский и научный дискурс. Эвелпн беррио-Сальвадор

Раздеп второй. О нем так много говорят

Обозначается, впрочем, и другой разрыв, который становится очевидным уже в конце XVII в., когда свой бурный расцвет переживают биологические исследования: дискурс ученых отделяется от дискурса практикующих врачей, озабоченных единственно тем, чтобы решать повседневные профессиональные проблемы с помощью проверенных медицинских приемов.

После семнадцативековой стагнации серия открытий в биологии полностью разрушает теорию человеческого воспроизводства. Голландец Ренье де Грааф в своем Новом трактате о детородных органах женщины (Novus tractatus de mulierum organis generationi inservientibus) формулирует овистическую теорию; опираясь на первые наблюдения англичанина Уильяма Гарвея¹⁵² ¹⁵³ и исследования датчанина Нильса Стенона¹⁵¹, он опровергает двусеменную теорию и покзывает, что все животные и даже сам человек происходят из яйца — причем не из яйца, сформированного в матке путем сплава семян, а из яйца, которое находится еще до соития в женских яичниках. Эта гипотеза, вызвавшая большой интерес у ученых всей Европы, наталкивается также на сильный скептицизм со стороны врачей. Гийом Лами¹⁵⁴“, верный последователь Гиппократа, публикует в 1678 г. Диссертацию против нового мнения, претендующего на то, что все животные рождаются из яйца [Dissertation contre la nouvelle opinion qui pretend que tons les ammaux sont engendrez d’un oeuf). Он полагает, что если двусеменная теория в некоторой степени подрывает маскулинное превосходство, то овизм представляет прямо-таки двойную угрозу для мужчин: они отброшены в разряд яйценосных и лишены своего значения, поскольку женщина одна вынашивает в себе священное зерно жизни. Неудивительно, что до середины XVIII в. медицинская литература, предназначенная для широкой публики, предубеждена против теории, «отдающей женщине почти всю заслугу в воспроизводстве потомства»¹⁵.

Открытие сперматозоидов немцем Людвигом фон Хамом и голландцами Кристианом Гюйгенсом и Антоном Левенгуком¹⁵⁵ в тот момент, когда овистический спор достигает своего апогея, должно было бы стать предопределенной научной революцией. Оно должно было

бы восстановить престиж мужчины как творца. Однако после эфемерного успеха в конце XVII в. «анималькулистский» тезис (о том, что человеческое существо первоначально формируется в мужской сперме) опять наталкивается на сомнения врачей, которые не могут допустить, чтобы человек выходил из какого-то подобия личинки. В конечном итоге сам динамизм поиска усиливает недоверие ряда практикующих врачей, вплоть до конца XVIII в. подтверждающих свою приверженность гиппократовой двусеменной теории . Согласно Пьеру Русселю¹⁵⁶, именно эта теория является самой ясной и правдоподобной и лучше всего соответствует пониманию христианского брака: продолжение рода есть результат трех элементов неравного достоинства на шкале природной и божественной иерархии.

Хрупкая матрица

Как бы ни сохранялось сопротивление новым научным открытиям, какими бы ни были попытки приспособить теорию Гиппократа к установленной иерархии полов, любопытство перед туманной тайной деторождения оказывается причиной изменений в отношении врачей-практи-ков к женщине-производительнице. Изучение процесса производства потомства неизбежно ведет к признанию роли женского яйцевого зародыша; мать считается не только ответственной за послеродовое становление ребенка, но и за формирование и развитие зародыша. Следует поэтому максимально точно выявить законы наследственности, изучая особое свойство женской спермы, а также влияние маточной физиологии на формирование зародыша. Внимание врачей тем более велико, что они продолжают верить, что большинство наследственных болезней передается в период беременности через мать; трактат английского врача Уильяма Харриса о детских болезнях, на который в конце XVII в. ссылались врачи всей Европы, выражает ту же точку зрения.

Патология и деформация гениталий, однако, еще не главная забота. Поскольку не только мужчина поставляет материал для плода, значит, не только от него переходят к младенцу нрав, характер, ум. Женщина как равный участник влияет на психологическое становление ребенка Беспокойство перед такой констатацией порождается фантазиями, которые ориентированы явно или неявно на идею женского несовершенства, глупости и непостоянства. Джироламо Кардано¹⁵⁷ тут же объясняет

Раздел второй. О ней так много говорят

порочные нравы незаконнорожденных детей материнском наследственностью: «они родились от порочных женщин, лишенных какой-либо чести... и, поскольку они рождены от таких матерей, у них те же нравы»¹⁶.

Короче, для матери недостаточно быть порядочной; нужно, чтобы она обладала тонким умом, ибо ребенок может унаследовать ум одного из родителей. Это, конечно, сильный аргумент против тех, кто считает обучение девочек делом бесполезным. Корнелий Агриппа тоже не пренебрегал этим медицинским аргументом, когда он оттачивал свое перо, сочиняя трактат 0 благородстве и превосходстве женского пола (De nobilitate et praexellentia foemtnei sexus\ 1529 г.). Но врачи, однако же, не извлекают такого вывода из своих наблюдений. Напротив, роль, которую природа отводит женской наследственности, вызывает у них недоверие, и их рекомендации направлены прежде всего к тому, чтобы обеспечить преимущество отцовского влияния.

Помимо патологии, изучение наследственности ведет к постановке фундаментального вопроса о половом диморфизме. Поскольку «природа ничего не делает напрасно», рождение самки или самца не может быть результатом чистой случайности, и физиологи могут проанализировать механизмы, управляющие формированием того или другого пола. Согласно двусеменным теориям Гиппократа и Галена, оплодотворение проявляется как борьба между двумя видами семени внутри маточного поля: если количественно или качественно преобладает женское семя, рождается девочка, если же наиболее сильным оказывается мужское, то формируется мальчик. Как это очень хорошо объясняют Амбруаз Паре, Жан Льебо или Джузеппе Личети¹⁵⁸ в своем Dia-logo, il ceva overo dell’eccellenza et uso de genitali (1598 г.), эта борьба за влияние совершается в самый момент сперматогенеза — в процессе, который не только напоминает миф о гермафродите, но также и, по странному анахронизму, предвещает современные теории бисексуальности: женский элемент, холодный и слабый, мужской элемент, теплый и крепкий, изначально содержатся и в женщине, и в мужчине, и доминирование мужского или женского начала зависит от возраста и образа жизни. Иногда борьба оканчивается с неопределенным результатом и приводит к появлению одного из тех гермафродитов, которыми так интересуются врачи Позднего Возрождения: это двуполое существо, именуемое «мужчина-женщина» (semivir, gynander или guna-ner), символизирует суть спора о природе его сексуальности¹⁷.

Подобная концепция далека от того, чтобы удовлетворить всех врачей, ибо в целом она предполагает невозможное, а именно, что женский темперамент может иногда быть гораздо горячее темперамента мужчины. В трактатах появляются способы объяснения, не ставящие под сомнение неизменную иерархию созданий и делающие женскую физиологию ответственной за рождение девочки в силу недостаточного качества менструальной крови или недостаточной температуры матки, способной превратить даже доброе зерно в плевел. Анатомия также призвана вывести, наконец, более общий закон. Книга о генерации (Livre de la generation) Жака Сильвия объясняет, что матка, этот микромир образа всего тела, состоит из двух частей и принимает в своей правой части со стороны печени кровь лучшей температуры; следовательно, семя, находящееся в правой части матки, разовьется в мужчину, тогда как из семени, которому выпала несчастливая участь оказаться в левой части, сформируется девочка.

Эта теория пользуется тем большим успехом, что она соединяет в себе фольклорные верования и гиппократовскую традицию: в целом все, что находится справа, касается мужчин и молодости, а все, что пребывает слева, — женщин и старости. Если буквально интерпретировать известный афоризм Гиппократа — «foetus mares dextra uteri parte, foemma sinistra magis gestatur» («Мужской эмбрион зарождается в правой стороне матки, а женский — в левой») — можно объяснить, следуя Левину Лемне, шокирующую аномалию слишком авторитарных, мужеподобных женщин. По всей вероятности, это были девочки, зачатые по ошибке в правой части матки.

Такая разнородная смесь гипотез обусловлена не только бурным расцветом исследований, обязанных восторгу перед творениями природы. Мотивация врачей объяснима: точное знание механизмов зачатия дало бы человеку новую власть над природой, ту самую, что он имел (если следовать св. Фоме Аквинскому) в состоянии первобытной невинности, когда пол ребенка зависел единственно от желания родителей. Такая свобода решения — желанная мечта с незапамягных времен. Об этом свидетельствует фольклор с его магическими рецептами о том, как родить сына или дочь. Врач-практик тем более понимает это желание многих семей, что сам он уверен: родить девочку — значит родить целый источник неприятностей. Потому-то испанец Хуан Уарте не жалеет советов для отца семейства, чтобы помочь ему избежать ро ждения особей женского пола, которые из-за своей холодности и влажности не могут обладать крепким и уравновешенным умом.

Не все врачи, естественно, разделяют это крайнее недоверие по отношению к женщинам. Менее подверженные предрассудкам остаются восприимчивыми к социальным соображениям, которые связаны с рождением ребенка. Даже Лоран Жубер серьезно изучает благоприятные периоды для соития, ибо «это может послужить мужчинам, которые

Глава 11. Медицинский и научный дискурс. Эвеапн Беррпо-Сальвадор

Раздел второй. О ней так много говорят

желают иметь сыновей для продолжения их дела, наследования имущества, званий и должностей... Даже если бы это могло бы послужить одному лишь прославлению мужского пола, этого все равно следовало бы желать»¹⁸. Куда уж яснее!

Если родители желают иметь свободу выбора, то наверняка для того, чтобы исключить из своего потомства слишком многочисленных дочерей, которым придется выделять долю имущества и которые причиняют столько беспокойств. Нужно будет оберегать их слабое здоровье, дисциплинировать их слишком легкомысленный ум, учить их подавлять чрезмерную чувствительность и, наконец, придется выдать их замуж или поместить в монастырь. Вот почему в течение многих столетий врачи пытаются понять то, что Жак-Андре Мийо¹⁵⁹, акушер Марии-Антуанетты, называет Искусством рождать мальчика или девочку по желанию [Art de ртосгёет les sexes a volonte). В середине XVIII в., начиная с Исследования Хуана Уарте до Искусства делать мальчиков (L’Art de fane des gargons) Мишеля Прокопа Куто, все рекомендации о выборе партнера, благоприятного момента, наилучшего способа соития основываются на убеждении, что мудрое следование законам морали и природы будет вознаграждено именно рождением сыновей.

Роль, уготованная для женщин

Правила гармонии

Различные попытки медицины решить тайны эмбриологии позволяют поставить серию таких вопросов, как наследственность, формирование пола и контроль над процессом производства потомства. Благодаря возникающим друг за другом теориям все больше и больше проясняются сложные отношения между зародышем и материей. Двусеменная теория, господствующая до середины XVII в., теория яйца, распространенная в течение XVIII в., рассматривают женщину как производительницу, обладающую сакральной, весьма опасной властью. Врач, глубоко осознающий важность своего положения, вмешивается непосредственно в сферу частной и общественной морали. С конца эпохи Возрождения до века Просвещения разрабатывается медицинская стратегия, ощутимо эволюционирующая одновременно с эволюцией представлений общества о той роли, которую женщина должна играть в семье.

Практикующий врач в эпоху Хуана Луиса Вивеса или Жана Бодена еще не исходит из наталистских соображений. Его главной задачей остается защита института брака, от которого в конечном итоге зави сит общественный порядок. Матримониальный союз мужчины и женщины интересует не только казуиста и законодателя, но и врача, чьи натуралистские взгляды выступают сначала в форме инакомыслия по отношению к опасным обычаям или законам. Особо его заботит женщина, потому что от ее физического и морального здоровья очевидно зависит и плодовитость супружеской пары, и семейная гармония. Если он изучает различные состояния женщины, то всегда представляет их как события, которые подготавливают ее к выполнению естественного призвания — замужества — или следуют за ним.

В этом медицина остается верной положениям трактата О воспитании христианки (De institutione feminae chnstianae) моралиста Хуана Луиса Вивеса, который формулирует правила поведения для девушки на выданье, для супруги, а затем для вдовы.

С конца XVI в. врачи-специалисты по женской медицине без колебания вводят в свои трактаты инструкции, подобные тем, которые сегодня можно найти в семейных энциклопедиях. Такие инструкции нацелены на борьбу против союзов, основанных только на социальном честолюбии и не учитывающих эмоциональной и физической совместимости супругов. Со всей страстью врачи-практики, как Амбруаз Паре или Жан Льебо, осуждают брачные союзы, в которых муж и жена значительно различны по возрасту или обладают несовместимыми темпераментами. Игнорируя правоведов, которые устанавливают законный брачный возраст в двенадцать лет для девочек и в четырнадцать лет для мальчиков, врачи видят свой профессиональный долг в том, чтобы уберечь женщину от двух равно серьезных опасностей: раннего союза или, наоборот, слишком позднего. Авторами медицинских трактатов становятся не только университетские профессора, которые со своих кафедр излагают свои теории; акушерская практика, перестав быть исключительной монополией повитух, просвещает врачей насчет «почти невыносимых [страданий] во время беременности»¹⁹. Они слишком хорошо знают, что только что созревшая девочка-подросток не может подвергаться такому риску. Выступая против бракоЕ, заключенных в слишком юном возрасте, они осуждают также родителей, которые в ожидании выгодной партии оставляют своих дочерей, уже перезрелых, во власти неудовлетворенных сексуальных желаний.

Врачебный спор пронизан двумя навязчивыми идеями. С одной стороны, это страхи врачей-практиков, описывающих в пугающих выражениях симптомы, предвещающие сексуальную фрустрацию (тут и бледность лица, и впоследствии ужасное бешенство матки). С другой —

Глгва 11. Медицинский и научный дгскурс. Бергпо-Сгльваоор

Глава 11. Медицинский и научный дискурс. Эвеппн Беррпо-Сапьвадор

Раздел второй. О ней так много говорят

это страхи умудренных буржуа, рисующих все виды семейного беспорядка: девушка старше двадцати лет никогда не сможет легко воспринять поучения мужа, тем более что в женской природе заключено стремление командовать и противоречить. Жан Льебо, врач, супруг ученой дамы Олимпии-Николь Этьенн¹⁶⁰, написавшей Несчастья замужней женщины (Les miseres de la femme manee)¹⁶¹, кажется, глубоко уверен в этом.

Действительно, в глазах врачей лучшее правило — то, что предписано природой. Аристотель вновь востребован, чтобы доказать, что ритм созревания женщины, рано обретающей способность к деторождению, но также рано ее утрачивающей, позволяет установить идеальный брачный возраст для девушек в 15-16 лет, а для мужчин — от 25 до 30. Природа узаконивает то, что предписывается христианской моралью и общественным порядком, а именно: что супруг должен быть господином супруги.

Впрочем, такие советы встречаются не только в гигиенических трактатах. Отцам семейств достаточно перечитать философов-гумани-стов, чтобы научиться вести себя должным образом. Врач часто черпает свои аргументы из тех же источников, что и моралист. Но он претендует на роль эксперта, когда судит о физиологической совместимости супругов. Хуан Уарте даже мечтает о государстве, где врачам бы поручали заботу об организации браков. Как эксперты, они могли бы сказать, изучив комплекцию и внешний вид женщины, создана ли она для мужчины, которому обещана. Союз двух полов некоторым образом определяется как сплав противоположностей, который оказывается успешным благодаря равновесию негативных и позитивных элементов. Понятие взаимодополняемости обретает такую важность, что оно дает начало науке, которую уже можно назвать сексологией. Поскольку природа предназначила каждому полу различную роль в любовных отношениях, врач должен также ставить вопрос об удовольствии и его целесообразности. Но, исходя из констатации той очевидности, что «женщины воспламеняются одним образом, а мужчины другим», в чем все единодушны, вытекают два различных мнения, кардинально важных для науки, находящейся в стадии становления. Врач в своих изысканиях часто принимает уже готовое решение, навязываемое обществом, обычаями и, естественно, античными текста

ми. Поэтому вопрос о сексуальном удовольствии ставится сначала в контексте априорных культурных представлений о женской природе. Многие врачи остаются убежденными в том, что женщина проявляет в любви намного больше страсти, чем мужчина; Жак Ферран в своем исследовании О любовной болезни, или эротической меланхолии (La maladie d’amour, ои melancholie erotique; 1623 г.) стойко защищает точку зрения, подтвержденную теорией, согласно которой любовь — это движение души, с которым женщина, лишенная разума и силы, не может совладать. Она доказана опытом, ибо практикующий врач лечит чаще от эротомании женщин, а не мужчин. Эта брутальность желания и ярость удовольствия имеют тем не менее свое объяснение; Ж. Ферран видит в этом форму компенсации, предоставленную предусмотрительной природой за те страдания, которые женщина переносит во время родов.

Эти утверждения, которые имеют нечто общее с сатирической литературой, высмеивавшей женское распутство, сталкиваются, однако, с другой потребностью — доказательством мужского превосходства, даже в части сексуального удовольствия. Для врача-схоласта кажется труднодопустимым, что женщина с ее влажным и холодным темпераментом может испытывать более сильное удовольствие, чем мужчина. Гиппократ, рассматриваемый в зависимости от той или иной ситуации, используется для доказательства того, что и в этой области сохраняется иерархия полов, ибо даже если любовное вожделение женщины неудержимо, все равно ее экстенсивное, а не интенсивное, как у мужчины, наслаждение, предстает чувством низшего качества.

Несмотря на успех этой дискуссии, следы которой обнаруживаются в популярных трудах — таких, как Естественное любопытство {Cunosite naturelle) Сципиона Дюплекса, а также в публичных лекциях Адресного бюро Теофраста Ренодо — у врачей-практиков конца Позднего Возрождения обозначается другой подход. Речь идет скорее не о том, кто более склонен к любовному акту, мужчина или женщина, но о том, чтобы лучше понять эту столь важную функцию для продолжения человеческого рода. Почему же человек среди всех животных видов является единственным, у которого нет никакого определенного срока для репродуктивной деятельности? Предусмотрительная природа захотела, чтобы он постоянно возбуждался от этого ни с чем не сравнимого наслаждения во время соития, дабы он мог не думать ни о форме, ни о структуре репродуктивных органов. Страшные образы маточной щели постоянно присутствуют в работах хирургов-практиков (Амбруаз Паре), врачей (Андре Дюлоран), акушеров (Франсуа Морисо). Все они не жалеют ни цвета, ни запаха, чтобы описать «нечистоты» и «грязь» в «этой клоаке»²⁰. С маской ужаса и страдания чувственность кажется

Глава 11. Медицинский и научный дискурс. Звелпн Беррпо-Сальвадор

Раздеп второй. О ней так много говорят

законной и необходимой. Парадоксально, но представление о женском сладострастии как о чём-то греховном и чудовищном, страх перед прожорливой маткой уступают место восхищению естествоиспытателя перед чудесной изобретательностью природы. У Амбруаза Паре, Лорана Жубера или Жака Дюваля роль каждого пола утверждается в зависимости от сигналов, подаваемых друг другу, — не для боя, но для игры, в которой выиграет, если повезет, «крохотное божье создание».

Необходимость женского удовольствия

Не заботясь о моральных запретах и рискуя вызвать, как в случае с Амбруазом Паре и Жаком Дювалем, гнев медицинского факультета Сорбонны и цензуры, врач-практик не боится проникнуть в самую интимную область сексуальной жизни, чтобы помочь супружеской паре лучше услышать свои желания и лучше понять свои тела. В этих главах о «способе жить вместе и производить потомство» советы в первую очередь предназначаются для мужчины, который обладает инициативой и который в силу этого в большей части ответственен за сексуальную гармонию пары. В рекомендациях, которые еще не уложены в прокрустово ложе научного языка, ощущается опыт врача, который в своей практике узнал об этом столько же, сколько исповедник. Мужчина часто ничего не знает о чувственности своей супруги и, как плохой земледелец, по выражению любителя сочных метафор Амбруаза Паре, «легкомысленно и небрежно вспахивает поле человеческой природы».

За заботой врача всегда просматривается старый вопрос эмбриологии: господство дву семенной теории требует от врачей совсем иной профессиональной этики. По этому поводу Амбруаз Паре выражается яснее некуда: выход семени — результат трехэтапного процесса. Сначала — жидкое выделение, выходящее по большей части из мозга. Затем — эрекция гениталий, вызванная «жизненными духами»; и, наконец, извержение семени, толчок которому дают вожделение и наслаждение. Вот потому-то так важно, чтобы «объект нравился и был желанным, как со стороны мужчины, так и со стороны женщины». За отсутствием оного соитие оказывается бесплодным²¹.

Пропитанные этой теорией трактаты о воспроизводстве потомства, написанные на простонародном языке и предназначенные для помощи повитухам и хирургам, а также для удовлетворения интереса образованной публики к науке жизни, страстно осуждают матримониальную стратегию своих современников. Не"являются Ли девушки вещами, ко- ‘ торыми-распоряжаются,-несмотря на их чувства и-их-здоровье, и, что еще серьезнее, рискуя возвести дом ненависти и разлада без потомства. Как это объясняли Амбруаз Паре и Жан Льебо, а позже подтвер-

дил в своем трактате 1668 г. и Франсуа Морисо, самой частой прими ной бесплодия является отсутствие удовольствия, которое женщина получает в любовном акте, ибо она не только не производит никакого семени, но и не принимает мужскую сперму, сжимая маточное отверстие. Потому те отцы, что игнорируют предупреждения науки и опыта и заставляют дочерей выходить замуж против их воли, виновны в глазах самой природы.

Предупреждения врачей тем не менее не объясняются чисто ната-лисгской заботой. Франсуа Морисо, подобно Жану Льебо или Луи де Серру, не рассматривает бесплодие как позор. Он даже относится с едкой иронией к «сильной страсти, обнаруживающейся у многих людей, у которых нет большей печали, чем видеть себя умирающими без потомства, особенно мужского»²². Исследование процесса воспроизводства и открытие тесной связи, существующей между органическими и психологическими функциями, порождает представление о теле как о сложной машине, отлаженной до последнего винтика. Поэтому для врача, созерцателя творений Природы, каждая функция тела является проявлением души, его населяющей; понимая сладострастие как компенсацию за отвращение, испытываемое к совокуплению, не боясь противоречить самому себе, он воспевает детородные органы и сексуальный акт, даже если он бесплоден, как самое прекрасное свидетельство божественного гения.

В общий хор голосов, поднявшихся против незаконных браков, идущих в ущерб интересам семьи, медицинский дискурс вносит, (по крайней мере в этом вопросе) особую ноту. С того момента, как гармоничный союз полов оказывается в зависимости от физической и духовной совместимости, девушка не может больше рассматриваться как пассивный инструмент для доставления удовольствия мужчине. Естествоиспытатель облачает ее правом и даже долгом участвовать в строительстве собственной судьбы. Общество, которое отказывает женщине в какой бы то ни было способности принимать решения, считает такую позицию врачей-практиков простым благочестивым желанием или пустой теоретической спекуляцией. Несомненно, эти прогрессивные рекомендации могут оказать только случайное воздействие на реальную жизнь, в которой девушки остаются объектом сделок, разменной монетой во взаимоотношениях, основанных на экономической власти и социальном престиже. Тем не менее мнение врачей имеет значение, ибо оно обеспечивает научные аргументы для тех, кто во имя христианского брака и вновь обретенного натурализма выступает в защиту равенства в чувствах между женой и мужем. Уже Маргарита Наваррская подспудно отталкивалась от двусеменной теории, описав в одной из новелл Гептамерона (Haeptameron) неудачу брака без любви, («...не-

Глава 11. Медицинский п научный дискурс. Эвелпн Беррпо-Сальвадор

Раздел второй. О ней так много говорят

смотря на то, что она была женщиной очень красивой, а муж ее был мужчиной статным, рослым и сильным, у них не было детей, ибо сердце ее всегда находилось за семь лье от ее тела») (Новелла LXI)¹⁶².

На закате эпохи Возрождения литературные тексты, бичующие «союзы без души», численно увеличиваются и вводят в широкий оборот медицинскую аргументацию. Реакция цеха врачей на некоторые популяризованные медицинские публикации свидетельствует, впрочем, об их опасениях за сохранность общественной морали. Хотя официальная причина процесса, начатого против Амбруаза Паре в 1575 г., заключалась в отсутствии разрешения на издание его полного собрания сочинений, защитительная речь, произнесенная самим хирургом, не оставляет никакого сомнения в реальных мотивах цензуры: профессоров особенно шокировали главы о «способе жить вместе и производить потомство», о «бесплодии», о «девственной плеве, названной гименом», которые были написаны столь свободно, что могут «побудить молодежь к пороку»²³.

Несколько лет спустя с теми же неприятностями столкнется Лоран Жубер. Чтобы умиротворить своих хулителей, обвинивших его в том, что он посвятил медицинское сочинение такого рода Маргарите Валуа, королеве Наваррской, и особенно в том, что он открыл девушкам «похотливые» вещи, которые им не положено знать, он вынужден переработать второе издание своих Народных заблуждений (Erreurs populaires).

У медицинского факультета Сорбонны были свои причины, чтобы попытаться установить контроль над медицинскими спорами, которые все чаще и чаще вторгаются в область нравов и общественной морали. Врачи-практики, считающиеся экспертами во всех делах, касающихся брака или сексуальной жизни в целом, на самом деле придают медицинским теориям социальную значимость, выходящую за рамки чисто научного интереса. Врачи XVI-XVII вв,, призванные свидетельствовать на процессах об изнасилованиях, обязательно апеллируют к двусеменной теории, согласно которой выделение семени предполагает удовольствие, испытываемое во время соития. Когда Жан Льебо просит судей не принимать на веру слова любой женщины, которая будет утверждать, что она зачала, не испытав наслаждения, он невольно выступит против тех, кто требует возмещения за насилие, приведшее к беременности. С другой стороны, та же теория позволяет Жаку Дювалю вернуть изнасилованной женщине незапятнанность и утраченную честь, ведь без чувства наслаждения матка остается закрытой, и без согласия сердца моральная девственность остается нетронутой.

В глазах врача изнасилование становится простой агрессией, в которой женщина — жертва, а не виновница. Юридическая практика показывает, что мнение магистратов не всегда совпадало с этим утверждением.

Более мягкий, более жалостливый голос

Врач конца эпохи Возрождения, рассматривающий каждую жизненную функцию в сложном взаимоотношении между «способностью» (или «духом») и органом, который служит для нее инструментом, придает гораздо большее значение психофизиологии. Это особенно очевидно на процессах о расторжении брака по причине импотенции. Если ученик Амбруаза Паре Шарль Гийемо¹⁶³ берется в 1612 г. за перо, то лишь для того, чтобы обрушиться на Злоупотребления, которые совершаются во время судебных разбирательств по поводу импотенции мужчин и женщин [Abus qui se commettement sur les procedures de Vimpuissance des homes et des femmes). И все потому, что он не может допустить грубой публичной проверки сексуальной потенции, которую юристы проводят, «вопреки законам приличий» и требованиям науки. Физиолог прекрасно знает, что мужчина и женщина, чьи сердца и желания уже разделены, никогда не смогут доказать свою сексуальную силу в присутствии экспертов-хирургов и повитух, и тем более в постыдной скандальной обстановке. Основываться на результатах такого испытания, чтобы принять решение о расторжении брака, значит быть крайне непоследовательным. Врач проявляет здесь большую непримиримость, чем юрист, который видит в несоблюдении одного из условий брачного контракта (debitum conjugalis) достаточное основание для его аннулирования. Фактически Шарль Гийемо, а вместе с ним и все остальные авторы-противники расторжения брака на основании импотенции, восстает против судебной процедуры, преследующей цель не столько обеспечить счастье супругов, сколько удовлетворить семейные интересы. Закон о разводе базируется, впрочем, на ошибочных анатомических наблюдениях, ведь незнание женской анатомии не позволяет точно определить признаки дефлорации, впрочем, в не меньшей степени и на тотальном незнании принципов физиологии. Каноническое право устанавливает, что если бы половая потенция вернулась после расторжения брака, супруги были бы снова обязаны жить вместе, даже если бы они к тому времени уже вступили в новый брак. С точки зрения науки — это жуткое искажение смысла, поскольку импотенция, если она не является следствием физического недостатка, часто носит

Глава И, Медицинским и научным дискурс. Эвеппн Беррпо-Сапьвадор

Раздел второй. О ней так много говорят

лишь относительный характер и представляет соЬой результат антипатии между супругами. Бракоразводные процессы, затрагивающие в основном высшее общество, никогда не способствуют освобождению женщин, которые в таких делах всегда обречены стать объектами скандала.

В конечном итоге призываемые в суды в качестве семейных советников и экспертов врачи выступают всегда за примирение, которое позволяет избежать оскорбительного телесного испытания. Институт брака покоится на хрупком равновесии женской физиологии. Достаточно не понять желания женщины, навязать ей свою волю — и вот уже нарушена гармония супружеской пары. Поэтому все медицинские рекомендации могут быть сведены к правилу золотой середины: умеренность в сексуальных удовольствиях, умеренность в требованиях супруга, умеренность в поведении жены.

И снова медицинский дискурс ищет свое оправдание в природе. Амбруаз Паре объясняет сексуальные различия между мужчиной и женщиной мудрой предусмотрительностью Создателя, который не захотел воспламенягь в один и тот же момент и с той же интенсивностью оба пола, чтобы не оставить их безоружными перед лицом несдержанного и опасного сладострастия. Тут практикующий врач и моралист единодушны в своем желании утвердить этику частной жизни гарантом общественного порядка. Но в то время как буржуазная идеология отводит супруге единственно роль отражения личности и статуса ее супруга, символа консервативных семейных добродетелей, врач-практик конструирует образ женской индивидуальности, тревожащей своей изменчивостью и непостижимыми расстройствами, но завораживающей своей плодоносящей красотой.

Если верить сочинению Генриха Корнелия Агриппы 0 неопределенности и тщете всех наук и искусств (De incertitudine et vanitate оттит scientanum et artium), — нет науки, которая в большей мере способствует разврату, чем медицина, ведь именно она предлагает людям множество способов украшения лица и тела. Традиция сборников «секретов для дам», без сомнения, восходит к далекому прошлому, и она породила некую разновидность парамедицинской литературы, которая существует и по сей день.

Но и сама научная медицина способствовала распространению этого жанра самым парадоксальным образом! Так, итальянский врач Леонардо Фиорованти¹⁶⁴, строго осуждающий использование косметических средств в трактате Зеркало всеобщей науки (Specchio di scientia universale; 1564 г.), опубликовал несколькими годами ранее Медицинские капризы (Capncci medicinale), полные рецептов и советов, обещающих дать женщине вечную красоту и многочисленных возлюбленных. В конце концов, разве врача не привлекает красота дьявола — прекрасного тела, описанного Корнелием Агриппой, чей вид доставляет огромнейшее из наслаждений и которого нельзя коснуться, не ощутив сладострастного волнения?²⁴

Подобные противоречивые рекомендации выражают в первую очередь двойственную функцию врача как моралиста и как естествоиспытателя. Как моралист он воспроизводит и поддерживает недоверие своих современников по отношению к женской инаковости. Как естествоиспытатель он не может не восхищаться телом, существующим для плодоносной красоты и благодаря ей, Роль врача заключается в этом случае в том, чтобы защищать женщину от ее собственных расстройств, но также и оберегать эстетическую гармонию, знак ее совершенства. Ради того, чтобы быть верным этой миссии, Джованни Маринелло после своего главного труда о женских болезнях публикует трактат Об украшениях женщин (Degli ornamenti delle donne), где он стремится единственно восстановить прекрасное равновесие природы. Впрочем, то, что могло еще смущать врача-моралиста XVI в., стирает ся перед новыми достижениями женской медицины. Как только наука признала специфический характер женской анатомии, физиологии и патологии, стало логичным разрабатывать женскую гигиену и эстетику. Авраам де Лафрамбуазьер, посвящая одной светской даме в начале XVII в. трактат О руководстве для далл [Du gouvernement des dames), четко определяет эту медицинскую стратегию: «Как мужчины превосходят женщин физической силой, так и женщины превосходят мужчин большую часть своей жизни красотой. Вот почему не нужно считать странным, если они стремятся сохранить то, что, кажется, принадлежит им по естественному праву <...> Желая, таким образом, изложить здесь по порядку то, что свойственно женскому полу, я в первую очередь начну с рассказа о том, как дамы должны ухаживать за собой, чтобы сохранить свою красоту»²⁵.

Какой бы ни была неоднозначность его теоретических положений, балансирующих между социальной практичностью и натурализмом, не всегда ортодоксальным, врач в своей практике становится часто союзником женщины против угрожающих ей предрассудков. Возможно, проникновение мужчин в сферу акушерства, прежде зарезервированное исключительно за повитухами, имеет большое значение для эволюции профессиональной врачебной этики. Можно только изумляться, читая работы, сильно повлиявшие на историю акушерства

Глава 11. Неднцпнскт и научный дискурс. Эвеппн Беррпо-Сальвадор

Раздел второй. О ней так много говорят

(труды немца Евхария Ресслина¹⁶⁵, француза Амбру аза Паре, португальца Родригеша де Кастро¹⁶⁶), тому образу страдания, который пронизывает их. Похоже, что сами врачи-практики ощущали страх перед болью при родах, ужасную тревогу из-за своей неспособности смягчить ее и ответственность свою как мужчин за невозможность разделить эти «крестные муки».

Луи Гийон в своем Зеркале телесной красоты и здоровья [Miroir de la beaute et sante corporelle) признается в этом весьма откровенно. «Несомненно, разум и милосердие требуют от нас особо помогать людям в их тревогах, нужде и несчастьях, которые выпали на их долю за то, что они служили нам, любили нас. Я говорю так, потому что женщина, даря нам удовольствие, наслаждение, удовлетворение и потомство, чтобы сделать человеческий род бессмертным, отдает свое тело мужчине вполне свободно, не опасаясь тех трудов, тягот, страданий и опасностей, которые ей придется перенести, став в результате этого беременной»²⁶.

Беременность, даже когда она развивается без особых осложнений, в глазах врача является патогенным состоянием, которое сильно нарушает гуморальную систему и подрывает психологическое равновесие. Рациональное описание синдромов — пигментные пятна на лице, набухшая грудь, тревога — легко оттесняется на задний план фантазиями по поводу беременности, среди которых находят место самые невероятные рассказы о «порочных желаниях и аппетитах», равно как о рождении уродов. В конечном итоге, беременная женщина, по выражению Луи де Серра, это как бы третий мыслящий пол, жертва всех несчастий, проистекающих от нарушенной физиологии. Сострадание акушеров выражается в рекомендациях, призванных преодолеть такие расстройства, опасные для самого зародыша, и особенно смягчить кризис в момент его выхода из чрева, не пренебрегая ничем, что могло бы создать наиболее благоприятные условия для роженицы и успокоить ее страхи. Медицинский дискурс оказывается здесь в конфликте с христианской моралью, которая обрекает женщину на родовые муки. Родриго Кастро в трактате О мире женских болезней [De umverso muliebnum morborum; 1620 г.), а вслед за ним и Франсуа Морисо решительно выступают против взгляда, обрекающего акушера на роль безучастного зрителя. Они противопоставляют теологическому оправданию родовых мук свои практические наблюдения: женщина страдает, потому

что головка человеческого эмбриона больше головки любого другого животного и также потому, что в цивилизованных обществах дамы не приучены к тяжелой работе — аргументы, которые основываются скорее на анатомии, образе жизни или обычаях, нежели на религии.

Заботясь прежде всего о сохранении тела, чья красота и равновесие подвергаются такому грубому испытанию, врач иногда даже переступает границы мудрой морали, чтобы стать соучастником женских «обманов». Лоран Жубер или Амбруаз Паре в главах, посвященных послеродовому восстановлению, говорят о мужском отвращении к деформациям беременности, родовым мукам и рубцам, остающимся после них на теле матери; по мнению и того, и другого, считающих себя хорошими супругами и хорошими отцами, основная часть мужей испытывает страх в момент родов, раздражается, слыша плач новорожденного, и обычно предпочитает не быть посвященными в отталкивающую реальность женской физиологии. Врач-практик не должен бояться заимствований из традиционного арсенала «секретов», передаваемых повивальными бабками из поколения в поколение, — сгодится все, что может помочь женщине укрепить ее тело, разгладить морщины, вновь превратиться в девственницу, которая пробудит желание мужа. Такая готовность описывать средства, относящихся скорее к ремеслу сводника, чем к ремеслу акушера, которые к тому же можно найти в сатирических текстах об Искусстве приукрасить утраченную девственность [Art de r’accoustrer lespucelagesperdus), объясняется чувствами самого врача. Он ведь тоже в некоторой степени верит в нечистоту женщин после родов и хочет помочь скрыть те признаки увядания, которые могут повредить сексуальной гармонии супружеской пары.

Отношение врачей-практиков к тому, что касается контрацепции или абортов, предстает еще более двусмысленным. Большинство акушерских трактатов осуждает искусственное прерывание беременности по соображениям морали, но также и по медицинским соображениям — ведь очень часто вмешательство вызывает кровотечение, фатальное для матери. При этом красноречие авторов при описании анатомических и физиологических механизмов аборта дает иногда обратный результат, о чем медицинский факультет Сорбонны не преминул напомнить в своем приговоре Амбруазу Паре. Действительно, перечислять причины выкидышей и называть лекарства, которые могут повредить эмбриону, значит подсказывать женщинам, которые хотели бы избавиться от своего плода, каким образом это можно сделать. В действительности же большинство врачей не ощущают такой дилеммы и после обычной декларации о чистоте своих намерений описывают очень точно три вида абортов, которые можно вызвать 1) медикамен тозным путем, 2) физической силой или механическим вмешательст-

Г пава 11. Медицинский и научный дискурс. Эвеппн Беррпо-Сальвадор

Раздеп второй. О ней так много говорят

вом и 3) психологическим шоком. Луи Гийон в Зеркале телесной красоты и здоровья идет еще дальше, допуская, без излишней риторики, законность терапевтического аборта. В его глазах запреты морали мало значат перед риском, который иногда заключает в себе беременность для жизней матери, ребенка и даже всей семьи. Поэтому он допускает, что женщине, чей таз очень узок, или которая рожала только детей-уродов, или же чей муж угрожает убить новорожденного, может быть позволено не беременеть. Он и предлагает ей средства для этого. Сочувствие перед женским страданием, уважение к жизни матери-родительницы определяют врачебную этику врачей-практиков больше, чем критерии, на которые опираются теологи и юристы. Если врачи осуждают практику абортов, когда она — всего лишь метод контрацепции, способствующий разгулу свободы нравов, то когда жизнь женщины подвержена опасности — они считают своим долгом использовать именно абортивный способ спасения ее жизни. Луиза Буржуа, чье положение повивальной бабки сделало ее очень предусмотрительной, вполне разделяет это мнение: она порицает повитух, сообщниц безнравственных девиц, но не колеблется, когда рассказывает своим коллегам-жен-щинам, как именно нужно действовать рукой, чтобы спровоцировать выход плода.

Великий акушер Франсуа Морисо считает, что хирург должен принимать решение, исходя из диагноза: как только он видит симптомы аномалии, опасной для матери, особенно кровотечение, то действует быстро, дабы вызвать аборт, пусть даже до истечения срока беременности. Самое худшее тут — ложная осторожность, которая из-за соображений семейной выгоды заставляет действовать хирурга так, что мать умирает в страшных муках и в отчаянии.

Фактически до середины XVII в. аборт определялся как «противоестественный выход несозревшего младенца из матки»²⁷ и оставался вопросом практики, причем религиозная мотивация занимала лишь второстепенное место. Все изменилось в XVIII в., когда спор об искусственном прерывании беременности перестал быть исключительно прерогативой врача и стал прерогативой и священника тоже.

История кесарева сечения особенно показательна. Очень долго врачебное вмешательство практиковалось только на теле умершей матери, так что хирург, освобождая плод из его неживой оболочки, выполнял долг, не мучаясь угрызениями совести. Если же мать была еще жива и лишь ее узкий таз мешал выходу младенца, оставалось только положиться на природу, либо использовать инструменты, изобретенные арабскими акушерами (щипцы и крючок).

В 1581 г. французский хирург Франсуа Руссе издает Новый трактат о истеротолмтокии, или кесариевых родах {Traite nouveau de 1‘hyste-

rotomotokie, ou enfantement caesanen), на создание которого, по его словам, его натолкнуло «жалкое зрелище страхов, потрясений, молитв, умоляющих взглядов этих бедных созданий, столь терзаемых, кричащих «убивают!» и со сцепленными руками взывающих только к нам, умоляя помочь им всем, что в наших силах»²⁸. Он утверждает, что извлечение ребенка путем надреза брюшной стенки и матки возможно и у живой женщины без всякой опасности для нее и даже для будущих беременностей.

Глава 11. Медицинский п научный дискурс. Эвелпн Берр по-Сальвадор

Труд этого врача из Монпелье сразу же вызывает горячую полемику, ибо если он, с одной стороны, и убеждает точностью своих анатомических доказательств, то, с другой, пугает его коллег по цеху серьезными рисками, связанными с вмешательством, когда на несколько удачных случаев приходится много летальных исходов. Существует значительный интерес к этой процедуре среди французских и немецких хирургов, в том числе у Сципионе Меркурио, итальянца, приехавшего во Францию в 1570-х гг. В конечном итоге самые знаменитые врачи того времени отвергают кесарево сечение после серии неудачных случаев его применения. Амбруаз Паре, Жак Гийемо и Луи Гий-он отказываются делать эту операцию, которую они рассматривают как спасение ребенка ценой сознательного умерщвления матери. Врач-практик, верный системе врачебной этики гуманистической эпохи, принципиальный противник средств, более сильных, чем сама болезнь, думает только о физических последствиях выбранного им способа лечения.

Начиная с XVII в., вмешательство казуистов в вопросы акушерства придает совсем иной смысл этой дилемме. Иезуит Теофиль Рейно¹⁶⁷ в своих Моральных сочинениях (Opuscula moralia; 1630 г.) очень ловко использует примеры, взятые у Франсуа Руссе, чтобы доказать, что кесарево сечение анатомически возможно. Вопрос о реальном проценте успешных операций в его глазах совершенно вторичен, поскольку на первом месте у него — необходимость спасти душу ребенка через крещение.

Хирург должен заставить замолчать свою совесть и отказаться от использования всех приемов (щипцов и крючка), которые спасли бы мать ценой жизни ее ребенка. Пришлось ждать полстолетия, чтобы спор приобрел иное звучание. И вот уже акушеры-противники кесарева сечения кажутся не столь дремучими людьми, шокированными смелым открытием, но яростными защитниками своей профессиональной автономии.

Франсуа Морисо, воодушевленный насущной потребностью, решительно выступает с обличительной речью против сторонников жестокой, варварской практики, которые прикрываются религией: «Я не знаю, существовал ли когда-нибудь христианский или гражданский закон, который приказывал таким образом мучить и убивать мать, чтобы спасти ребенка. Скорее всего, это придумано ради удовлетворения жадности некоторых людей, которые не очень-то страдают из-за того, что их жена умирает, лишь бы у них был ребенок, который бы пережил ее»²⁹.

Раздел второй. О ней так много говорят

Ведущие акушеры более позднего периода — Филипп Пе, Гийом Моке де Ламотт или Герман Берхааве — следуют тем же самым принципам и пытаются усовершенствовать хирургические приемы, которые избавили бы мать от мучительного кесарева сечения. Прогресс хирургии, несомненно, покажет ошибочность избранного ими пути, но чисто научные критерии не подходят для оценки благородства их намерений, особенно на фоне призывов к хирургическому вмешательству, типичным образцом которых является Священная эмбриология (Embryolo-gta sacra) каноника Франческо Эммануэле Канджамиллы¹⁶⁸.

Миссия женщины

Природная миссия: производительница

Вопросы, которые касаются кесарева сечения и использования абортивных медикаментов, несомненно, являются дилеммой, с которой сталкивается медицинская совесть. Врач-историк XVIII в. Даниель Леклерк прекрасно это почувствовал: при отсутствии отработанного механизма искусственных родов речь идет, в сущности, о том, кого убивать — ребенка или мать. В трудах «отцов» акушерства Евхария Ресслина, Амбруаза Паре и Франсуа Морисо жалость к страдающей женщине утверждается в форме требования сделать медицинскую практику более гуманной: они не жалеют слов для описаний, пропитанных кровью тех женщин, которых они видели умирающими, чьи раны, разрывы и повреждения, нанесенные невежественными повитухами или «варварами»-хирургами³⁰, им пришлось лицезреть. Это сочувствие, вероятно, внесло свой вклад в медицинский прогресс, сказавшийся

и на повседневной жизни женщин, — оно обнаружило прогресс в развитии этики родов. Врачи стали говорить о важности психологической подготовки рожениц, о влиянии обстановки на возможное повышение сопротивляемости боли, обнаружился прогресс в образовании повивальных бабок, которые стали знакомиться (по предназначенным для них учебникам) с элементарным# правилами гигиены и анатомии.

Однако жалость врача носиЕ двойственный характер; с одной стороны, она спасает женщину от презрения и проклятия, но с другой — санкционирует представления о женской неполноценности. Милосердие врача измеряется, что особенно заметно у Жана Льебо, чувством его мужского превосходства, настолько жалким ему кажется положение женщин, обреченных на бесчисленные болезни и на самое тяжелое из испытаний — роды. Его милосердие сравнимо только с его недоверием к слабому и болезненному существу, которое не могло бы выполнить свое естественное предназначение без помощи медицинского искусства.

Действительно, это удивительный парадокс; женщина, физиологически и психологически нестойкая, ответственна за реализацию миссии производительницы, сущностно важной для человеческого рода. Врач, кажется, должен стремиться избавить женщину от неразумных сил, постоянно угрожающих выполнению ее функции.

Все — тайна.

В первую очередь, женские половые органы: медицинского наблюдения за молодыми девушками, для которых Амбруаз Паре и Жан Льебо предлагают здоровую диету и укрепляющий режим гигиены, недостаточно, чтобы предупредить опасность «бешенства матки».

Женская плодовитость — тоже тайна: еще блуждающая в потемках диагностика тщетно пытается установить признаки начала беременности, срок которой также неизвестен, поскольку из всех животных только у женщины нет фиксированной длительности вынашивания — семь, восемь, девять, даже одиннадцать месяцев.

И наконец, тайной остается женская психология: даже самая мудрая из дисциплин не может контролировать необыкновенное воображение женщины, чьи фантазии могут оставить свой след на самом зародыше. Каждый период жизни женщины оказывается, в сущности, опасным этапом и для нее самой, и для фундаментального равновесия общества.

Забота врача подобна заботе педагога, который никогда не должен забывать о безответственности своего ученика. Это можно очень хорошо увидеть по советам, которые он дает матери семейства; если все женщины способны рожать — то далеко не все из них могут быть настоящими матерями. Труды по акушерству содержат страстные при-

со

едпц нс п на_диск р 1 гм Бер

си

Раздел второй. О ней так много говорят

зывы к матерям кормить детей грудью. Молоко — проводник, посредством которого ребенку передаются здоровье и нравы его кормилицы, поэтому женщина только тогда становится матерью в полной мере, когда она кормит своего младенца сама. Для большей убедительности Лоран Жубер и Жак Гийемо иллюстрируют свои рассуждения трогательными сценами, в которых новорожденный игрой и улыбками вознаграждает материнскую добродетель. В отличие от моралистов, которые во вредном обычае использовать наемных кормилиц видят прежде всего признак женской порочности, врачи, кажется, опасаются сопротивления мужчин, которые, будучи менее чувствительными, чем их жены, к прелестям раннего детства, думают о сохранении своего собственного комфорта и интимных отношений, нарушенных кормлением младенца. Но перекладывание на мать полной ответственности за новорожденного предполагает, что в этом доверии, по мнению врача, нельзя полагаться только на один материнский инстинкт. Нужно, конечно, чтобы мать-кормилица обладала соответствующим здоровьем и темпераментом, но нужно также, чтобы она была достаточно разумна, чтобы соблюдать гигиену кормления и здоровый образ жизни; наконец, ей нужно сдерживать свои порывы излишней нежности к ребенку.

Несмотря на все эти предупреждения (явно возникшие под влиянием моралистического дискурса, присутствующего как у Эразма Роттердамского, так и у Мишеля Монтеня по поводу безрассудной любви матерей), врачи Позднего Возрождения открыли важность физиологической связи между зародышем и матерью-маткой и придали материнской функции незаменимое воспитательное значение. Мать-производительница лишилась своих несовершенств благодаря миссии, которую ей поручила природа, и женская медицина становится достойной частью искусства врачевания: лечить женщину — значит помогать в ее деликатной миссии и исполнять таким образом намерения природы.

Божественная миссия: искупление первородного грека

С приходом XVII в. и эпохи Контрреформации медицинский дискурс снова востребован. Ему предстоит стать инструментом религиозного наставления. В этой «пасторали страха», исследованной Жаном Де-люмо, врач может быть иногда нужнее священника: разве «распутники обоего пола» не восприимчивее к угрозам, нависшим над их здоровьем, куда более, чем к упрекам христианской морали? Практикующий врач и священник действуют дополняя друг друга: и тот

и другой напоминают людям об их грядущем конце, особенно женщинам, от каждой из которых первородный грех требует личной искупительной жертвы. Коль де Виллар¹⁶⁹ в Алфавитном сборнике опасных и смертельных прогнозов (Recueil alphabetique de prognostics dangereux et mortels), изданном для «лиц с отягченной совестью», следует как раз такому подходу. В списке болезней, которые требуют присутствия священника, роды на первом месте, конечно, исходя из алфавитного принципа (accouchements), но также по медико-религиозным соображениям, ибо, начиная с фатального приговора прародительнице Еве, страдание и смерть грозят всем роженицам.

Женщина обретает свое искупление в материнской жертве, которая спасает ее душу, но не реабилитирует ее тело. Вот почему, без сомнения, вопрос выбора между матерью и ребенком не стоит перед, французским издателем Священной эмбриологии Канджамиллы аббатом Ди-нуаром¹⁷⁰. Врачу просто не остается другого выбора. В любом случае он должен вмешаться в дело и быть на стороне ребенка, ибо «мать не может сохранить свою жизнь, не став виновной, если она делает это только за счет своего плода»³¹.

Какими бы ни были гуманизм профессиональной врачебной этики и решимость сопротивляться внешнему давлению, врач не может игнорировать идеологические цели своей манеры обосновывать взгляды. Исследуя вопрос о воспроизводстве человека и обо всем том, что касается физиологии брака, он сталкивается с необходимостью оправдывать моральную и социальную полезность своего ремесла.

Яркий пример тому — труд врача из Ла-Рошели Николя Венетта¹⁷¹ Картина любви, рассмотренной в состоянии брака (Tableau de Гатоиг considere dans I'etat de manage), опубликованный в 1685 г. При первом прочтении книга этого «королевского профессора анатомии» кажется непосредственным продолжением традиции натуралистической медицины Позднего Возрождения. Намерение автора состоит в том, чтобы повысить достоинство физической любви, свободной как от морального чувства вины, так и от беспорядочной сексуальности. Как и у Джузеппе Личети или Жака Дюваля, гениталии удостаиваются здесь детального описания — и с точки зрения анатомии, и с точки зрения функции, потому что они — не «срамные члены», но место «любовной игры или любовного наслаждения между супругами». По

Глава И. Медицинский и научный дискурс. Зве/тн Беррпо-Сальвадор

Раздел второй. О ней так много говорят

добно Амбруазу Паре, Николя Венетг проводит супруга по эрогенн-ным зонам женского тела; подобно ему, он открывает женщинам некоторые тайны, способные сделать их всегда желанными и даже скрыть их утраченную девственность. И для Амбруаза Паре, и для Николя Венетта сексуальная взаимодополняемость супругов — главный фактор гармоничного брака. Однако, хотя оба врача основываются на одних и тех же, ставших уже классическими, медицинских источниках, их мотивы различны.

Николя Венетт, стремясь дать отпор тем, кто станет упрекать его в бесстыдстве, очень умело приспосабливает свой подход к христианской морализаторской традиции. Даже если смелость его трактата противоречит осторожности предисловия, он предстает прежде всего как союзник теологов, казуистов и правоведов. Он доказывает полезность своего труда для женатых мужчин и для женщин, которые должны будут воспринимать его как послание об опасности и смирении: «Девушка будет знать заранее о всех расстройствах, которые может причинить любовь, прежде чем испытает ее на самой себе, а поскольку брачные связи неразрывны — было бы очень желательно, чтобы девушки знали уже до замужества о тех трудностях и печалях, которые им предстоит вынести»³².

Беспрецедентный успех Картины любви, переведенной на все европейские языки и неоднократно переиздававшейся вплоть до XIX в., бесспорно показывает, что читатели не останавливались только на предисловии, но усваивали и толерантный гуманизм основной части книги. Тем не менее Николя Венетт предвещает самим несоответствием своей осторожной риторики самой смелой для того времени деонтологии новые требования медицины, превращающейся в социальный инструмент.

Социальная миссия: защитница семьи

В XVII в. врач-практик отдалился от биолога-исследователя, чьи спекуляции никак не могли ему помочь в преодолении повседневных трудностей его ремесла. В век Просвещения врач может еще легко абстрагироваться от новейших научных гипотез, но одновременно пытается внести существенный вклад в реформаторские амбиции философов его времени. Человеческое тело представляется элементом целостной системы, которая мыслится уже не как макрокосм, а как установленный социальный порядок. Органические функции, индивидуальная физиология, половой диморфизм рационализированы, исходя из принципов социальной телеологии. Врачи больше не являются, собственно говоря, специалистами по болезням женщи-

ны — они стараются разобраться в самочувствии женщины как таковой, то есть в ее состояниях девушки, супруги и светской дамы. Женская природа (будь она продукт цивилизации, как это думал Клод Адриан Гельвеций, или если дана изначально, по мысли Жан-Жака Руссо) всегда вписывается в определенную социальную функцию.

Сочинение врача-просветителя Пьера Русселя, опубликованное в 1775 г., имевшее как немедленный, так и долговременный успех, предлагает самое лучшее медико-социоморальное определение женщины, заявленное самим заглавием: Физическая и моральная система женщины, или Философская картина конституции, органического состояния, темперамента, нравов и функций, присущих этому полу (Sys-time physique et moral de la femme, ou Tableau philosaphique de la constitution, de Tetat orgamque, du temperament, des moeurs et des fonctionspropres au sexe).

П. Руссель, подобно Ж.-Ж. Руссо, понимает женственность как сущностную природу, определяемую органическими телеологическими функциями: «Женщина является женщиной не только в каком-то одном плане, но в любой проекции, в какой ее вообще возможно рассматривать»³³.

Женщина как физическое существо своими особыми признаками указывает на свое предназначение: хрупкость костей, широкая форма таза, мягкость ткани, небольшой размер мозга и изобилие нервных волокон свидетельствуют, что естественным призванием женщины является материнство в условиях упорядоченного и оседлого существования.

Патология может в этом случае объясняться не только изъянами темперамента и неконтролируемыми движениями матки, но и желанием ускользнуть от исполнения долга перед природой. Порочность нравов и излишества цивилизации провоцируют у женщины, гораздо более восприимчивой к ним, нежели мужчина, нравственное крушение, физиологический сбой и расстройство всего тела, последствия которых врачи исследуют с точки зрения возникновения паров и истерии. Для Пьера Русселя и для всех тех, кто, вслед за ним, верит в социальную миссию медицинской науки, речь идет о том, чтобы показать, что несчастья женщины, ее порочность и ее болезни происходят из-за нарушения ее обычных естественных функций: Жозеф Ролен выражает беспокойство о Паровых болезнях полового органа, Самюэль Тиссо описывает ужасы онанизма (De Tonanisme), Бьенвиль создает призрак нимфомании (De la nymphomanie), наконец, Жозеф-Адриен Линьяк¹⁷²

Глава 11. Медицинский и научный дискурс. Эвелпн Беррпо-Сапьвадор

Раздел второй. О ;;е^:1тжмьпго гозоэяг

в Состоянии брака (L’Etat de manage)¹⁷³ размахивает жупелом угрозы вырождения человеческого рода, если мужчины и женщины забудут о роли, которую каждый пол должен играть в супружеских отношениях.

Во имя естественного детерминизма медицинская мысль заключает идеальную женственнность в узкие рамки, предписанные ей социальным порядком: женщина, здоровая и счастливая, — это мать семейства, хранительница добродетелей и вечных ценностей.

раздел третий

Виды инакомыслия

Формы общения п издательской деятельности

Публично высказываться было позволено только исключительным женщинам, таким как королевы и пророчицы; однако существовал ряд мест, где женщины могли общаться между собой. У колодца, на мельнице, за прялкой и у постели роженицы, недавно разрешившейся от бремени, женщины обсуждали самые разные темы — от деторождения до королевской власти. Там происходил обмен «женскими секретами», столь интригующими, что писатели-мужчины незаконно узурпировали это выражение в качестве заглавия для своих произведений. Там велись беседы, которые в конце XVI в. мужчины презрительно называли «кудахтаньем» (caquet) легкомысленных «кумушек» (уничижительный вариант термина «святая пророчица», god-sib). И тем не менее, здесь таились и свои опасности: коллективное сидение за прялкой могло неожиданно быть расценено как шабаш ведьм; женщину, слишком резко критикующую местные семейные дела, могли осудить за ее разговоры как «брюзгливую сплетницу» и насильно окунуть в сельский пруд.

Мужчины и женщины общались друг с другом согласно установленным традициям — у очага деревенского дома и в большой зале замка. Крестьянские «собрания» (veillee, то есть «бодрствования») происходили в зимние месяцы: женщины на них часто были главными рассказчицами историй во время починки инвентаря, а незамужние флиртовали под бдительным оком старших. У знати позднесредневековое ухаживание с его игровыми формами общения, загадками и жестами длилось также в это время, поскольку мужья или поклонники возвращались домой и отвлекались от бранного дела или других занятий.

В конце XVI в. женщины придумали новое место и новый институт общения — салон, которому посвящена глава, написанная Клод Дюлон. Салон — собрание горожанок под председательством утонченных и образованных женщин из знатных или облагороженных семей — сводил вместе мужчин и женщин для бесед о любви, литературе, политике и о всем том, что пробуждало фантазию. К. Дюлон показывает, как женщины переделывали внутреннее пространство и обстановку, чтобы общение было «цивильным» и приятным без

всякого намека на военную схватку или судебное заседание. Уж в каких сражениях приходилось участвовать жеманницам-прециозницам (Precieuses) — несмотря на насмешки Ж.-Б. Мольера — за создание нового, спонтанного и свободного от непристойных выражений языка! В отличие от принятых форм общения в Фонтенбло или в Версале, салонные беседы о назначениях, высокородных браках и других политических проблемах могли вестись вдали от королевских ушей. В отличие от диспутов и лекций в университетах и недавно основанных академиях, к которым женщины редко имели доступ, салонное обсуждение философских и научных проблем собирало лиц, обладавших разным уровнем образованности, но единых в своем стремлении знать и понимать. Салоны обеспечивали возможность для интеллектуального и социального продвижения; в них новые таланты и новые идеи могли заявить о себе с позволения хозяйки. Перенесенные в более строгую атмосферу протестантской Англии, салоны сыграли там ту же самую роль, что и в католической Франции. Перенесенные в Берлин конца XVIII в,, где некоторые из самых важных салонных дам (salonnieres) были еврейками, ассимилированными здешней культурой, салоны способствовали смешению евреев и христиан.

В процветающем салоне занимались чтением рукописей, поиском покровителей и распространением подписки на новые издания. Женские публикации не являлись, конечно, открытием XVII в.: трактаты и пьесы средневековых монахинь были напечатаны уже в начале XVI в., как, например, большая часть прозаических и поэтических сочинений Крисгины Пизанской — это, конечно, было стимулом для женщин-пи-сательниц, искавших опоры на предшественниц.

В конце XVI в. имена женщин стояли на титульных страницах литературных и религиозных произведений, изданных в самых разных странах Европы. Возможно, самым важным сочинением стал Гептаме-рон (Heptameron) Маргариты Наваррской, в котором каждая новелла сопровождалась оживленными дебатами персонажей — эта книга знаменовала возрождение новеллистического жанра. В течение двух следующих столетий женщины издавали сочинения на самые разные темы — от сборников рецептов Ханны Вулли до исследования Эмилии дю Шатле о природе огня, от перевода Эпиктета, осуществленного Элизабет Картер, и англосаксонской грамматики Элизабет Эльстоб до труда Марии-Шарлотты де Аезардьер о средневековом французском праве и политических институтах прошлого. Вклад Мадлен де Скюдери и мадам де Аафайет во французский роман был столь значителен, что и оппоненты, и горячие сторонники этого жанра связывали его происхождение с женщинами. В Англии XVIII в. роман Эвелина (.Eveline), написанный Фрэнсис Берни, равно как другие ее произведения, был опубли-

Формы общения и издательской деятельностп

кован такими большими тиражами, что принес ей не только славу, но и хороший доход, позволивший обеспечить себя и своих детей.

Раздеп третий. Виды инакомыслия

Клод Дюлон полагает, что женщины-писательницы отличались осторожным приспособленчеством: в их произведениях героини всегда оставались добродетельными и скромными, а общественные структуры никогда не подвергались осуждению. Конечно, это правда, что женщины-писательницы, творившие во всех жанрах в эпоху раннего Нового времени, опасались насмешек, которые неизбежно навлекало на себя женское литературное творчество. Они часто посвящали свои труды другим женщинам — в поисках поддержки. В то же время можно встретить и безнравственных героинь на многих страницах Гептамерона и романов Мэри де Ааривьер Мэнли.

Оруноко (Oroonoko) Афры Бен стал первым романом, направленным против жестокости рабства, а Тысячелетний чертог (Millenium Halt) Сары Скотт и Водяные (Les ondins) Марии Анны де Румье Робер представляли собой нетрадиционные для женской литературы утопии.

Женщины-писательницы порой ловко маскировали свою мятеж-ность, например используя форму романа или биографии выдающегося государственного мужа, чтобы проникнуть в маскулинную сферу исто-риописания. Иногда они проявляли смелость, подобно Катарине Маколей, которая обсуждала свои взгляды в читальном зале Британского музея и собрала собственную научную коллекцию из почти 5000 трактатов, изобразив себя одновременно в виде Клио и Свободы на фронтисписе написанной ею собственноручно Истории Англии (History of England).

Женщины-журналистки, чей социальный облик воссоздан Ниной Раттнер Гельбарт, демонстрировали мужество и талант предпринимательниц, пытаясь привлечь подписчиков для своих периодических изданий и перехитрить цензоров. Ориентируясь в основном на женскую аудиторию, Зрительница (.Female Spectator) и Дамская газета {Journal des Dames) неизменно старались побудить женщин к серьезным интеллектуальным усилиям — даже в статьях, посвященных поискам достойных кандидатов в мужья или радостям воспитания детей в руссоистском духе. Мадам де Боме служит примером того, до каких пределов могла дойти женщина при старом порядке. Сторонница феминизма, республиканской формы правления, справедливости для бедных, масонства, религиозной терпимости и мира, она приходила к цензору со шпагой — защищая свою газету.

Натали Земон Дэвиси и Арлетта Фарж

12

От беседы к творчеству

Клод Дюпон

Сначала было слово, а затем письмо; сначала была беседа, то есть салон, а затем творчество. Почему? Потому что салон представлял собой одно из тех редких пространств свободы, где женщина могла выразить себя. Здесь неважно, что само слово появилось только в конце XVIII в.: нам интересен сам процесс. Конечно, принцессы всегда имели возможность иметь кружок, собирать вокруг себя мужчин и женщин, чьим основным занятием была беседа, и, если они сами имели к тому талант, могли предложить пищу для разговора, направлягь его, следуя избранным темам. Всем известны средневековые куртуазные дворы и общества Возрождения, все знают о роли, которую играли в XVI в. во Франции кружки Маргариты Ан-гулемской и Маргариты Валуа, в Италии — Изабеллы д’Эсге или Лукреции Борджиа (ум которой, вопреки легенде, значил гораздо больше, чем любовные увлечения).

Эта традиция не исчезнет, и в Европе XVH-XVIII вв. (несомненно, и позже) будут образованные принцессы или королевы, которые превратят свои дворы в очаги культуры: Елизавета Английская, Кристина Шведская, регентша герцогиня Анна-Амалия Веймарская и др., не считая незаконных «королев» — фавориток, как, например знаменитая мадам де Помпадур. Надо бы поблагодарить этих женщин за то, что они поддержали огонь и предъявили антифеминистам живое опровержение их теорий. Но заслуга их не так велика, как других, — ведь преимущества, которыми они располагали в силу своего статуса, защищали их от критики. Собственно, салон рождается в тот момент, когда эти очаги культуры покидают королевский двор, дворец или палаццо, чтобы переместиться в город, в частные дома просвещенных владелиц. Он возни-

кает не во всех европейских государствах. Салон — это смешанное общество, это его основная черта и даже основа существования. Он не мог бы существовать там, где религиозные и социальные запреты слишком тяжело давят на женщин. Так, например, нет и не было салонов в Испании, хотя испанская цивилизация (по крайней мере, как ее представляли) с ее рыцарскими и куртуазными моделями оказала сильное воздействие на первые салоны в других странах.

Раздел третий. Виды инакомыслия

Очевидцы отмечали эти различия. Если это были французы — они радовались, что живут в стране, где прекрасный пол не был затворником и мог общаться с другим в атмосфере «благопристойной свободы». Обратная ситуация влекла за собой неприятные последствия. Так, в 1630-х гг. Венсан Вуатюр¹⁷⁴ обнаружил в Брюсселе, находящемся тогда под испанским владычеством, господство старых строгих правил; одно из них предписывало женщинам принимать мужские ухаживания только в определенное часы на балконе.

«Благопристойная беседа» невозможна и, что более серьезно, превращается в страстное изъявление чувств, когда, случайно или хитростью, влюбленные добиваются свидания с глазу на глаз. Когда мужчина может только в редких случаях и на краткое время встретиться с женщиной, он не колеблется и действует! В Англии, где царила большая свобода, по словам очевидцев, все еще господствовал обычай, который обязывал женщин удаляться по окончании трапезы, чтобы предоставить мужчинам возможность поговорить между собой за бокалом вина. Часто это вело к тому, что в этом мужском кругу циркулировали не идеи, а графинчик.

Но, так или иначе, здравым умам уже кажется обязательным приобщение женщин к общественной жизни, ведь они ей придают особый оттенок. Причина этого в том, что женщины ждут от салонов большего и лучшего, чем просто удовольствия встретиться с мужчинами и, может быть, завязать с одним из них интрижку. Не показательно ли, что уже давно вступление в светскую жизнь девушек называлось «вступлением в мир»¹⁷⁵? Конечно, мы говорим о пережитке какого-то времени. Но не забудем, что только соприкоснувшись с определенным обществом, женщины могли открыть обширную область культуры, о которой они и не ведали, пребывая в семье, школе или монастыре.

Если в XIX-XX вв. светская жизнь становится явлением обычным и даже побочным, то в XVI-XVIII вв. она — фактор приобщения

к культуре. Известно, что даже в крупных городах только половина женщин могла написать свое имя. Но именно благодаря салонам меньшинство этого меньшинства стало элитой. А без этой элиты разве огромное число остальных женщин могло бы осознать свое невежество и научиться формулировать свои требования? Откуда же в том обществе, созданном мужчинами и для мужчин, могли произойти изменения, если они исходили не от самих женщин?

«Коалиция против грубости»

Салоны — это места для воспитания. Они могут быть признаны дважды таковыми, поскольку, воспитываясь в них, женщины педагогически облагораживали там и мужчин, этих материалистов, этих «певцов прошлого», считающих женщин достаточно образованными уже в том случае, если они могли отличить супружеское ложе от иного — так грубо выразилась одна феминистка того времени. Неслучайно первые салоны, достойные собственно названия салонов, появляются во Франции в начале XVI в., поскольку, как никогда прежде, было необходимо реагировать на новое состояние умов — любое явление может и должно быть постигнуто только в контексте данной страны и данного периода¹. Тридцать пять лет гражданской войны опустошили Францию. Торжествовал инстинкт, мораль попала в забвение, невежество распространялось с трагической быстротой, и первыми жертвами этих бедствий оказались женщины. Восстановление общества стало насущной потребностью, так что деятельность салонов вписалась в эту «коалицию против грубости» в самом широком смысле. Морис Мажанди исследовал все ее аспекты в диссертации о светском политесе².

Возрождающаяся церковь Контрреформации, реставрированная власть, философы, моралисты — все сыграли свою роль в этом масштабном движении по воспитанию, или, скорее, по перевоспитанию французов. Какими бы разными ни были мотивы и методы и тех и других, знаменатель остается общим для всех этих инициатив: необходимо научить смирять свои инстинкты или, по крайней мере, сдерживать их выражение. Разнообразные дидактические сочинения, создающие модель «порядочного человека» («honnete homme»), помимо моральных рекомендаций дают советы по искусству нравиться, писать, беседовать, которые, в свою очередь, детализируются в трактатах о правилах вежливости, появляющихся в огромном количестве в этот период и в течение всего века. Салоны останутся навсегда пронизанными этим идеалом светского политеса, и Вольтер, сам литератор, скажет: «Нужно быть светским человеком перед тем, как стать литерато-

Глава 12. От беседы к творчеству. Плод Дюпон

ром». Для всех теоретиков уважение к женщине входит в свод обязательных правил, но в салонах необходимо проявлять нечто большее, чем уважение, — ведь там все пропитано чем-то романтическим. Запрещая девушкам изучение серьезных вещей, их невольно вынуждали к чтению художественной литературы, которая, однако, была запрещена им еще более, чем все остальное. Хотя семьи пытались всячески предостеречь их от этого опасного «чтива», все же любовь к романтическому, чудесному и фантастическому была так или иначе привита девушкам. Недаром ведь им рассказывали старые сказки их кормилицы или служанки... Разве могли они, став замужними женщинами, утратить эту любовь, столкнувшись с суровой реальностью своих судеб?

Раздел третий. Виды инакомыслия

Родители-тираны, навязавшие им мужей, грубые любовники, если только они могли завести любовника! Некоторые из них носили с собой романы даже в церковь, пряча их среди часословов. Речь шла, естественно, о любовных романах, способных удовлетворить их потребность мечтать. Герои диких стран, жившие в самые варварские времена, вздыхали на страницах этих романов и умирали от страсти к недоступным героиням, которые, даже оказавшись в их власти, умели полностью подчинять их себе.

Царящий в романах {правда, несколько обветшалый) идеализм шел от давней традиции, воскрешенной в самом начале XVI в. Оноре д’Юрфе в его Астпрее [Astree)'. Успех романа был огромен, интернационален, и его нельзя обойти молчанием, ибо он касается непосредственно нашего языка. Черпая в литературе, уводящей от действительности (там у него присутствовали мирные пастухи и пастушки, свободные от всяких материальных забот), О. д’Юрфе сумел благодаря очарованию стиля передать читателям свое послание — послание неоплатонизма. Любовь главенствует над всем. Но не всякая любовь, не вожделение. То, что мы любим в земных творениях, является отражением идеальной любви, которую наша душа нашла на небесах; с нею мы тайно стремимся соединиться. Женщины — посредники между идеальным и телесным мирами; для мужчин они — «госпожи», без помощи которых они не смогли бы достичь совершенной любви («mattresses» — слово настолько опошленное¹⁷⁶ ¹⁷⁷, что все уже забыли о его первом значении).

Не стоит говорить, что этот идеализм прошел мимо большинства читателей. Нет, они не обратились к платонической любви, зато они открыли в Астрее — в большей степени, чем во всех трактатах и учебниках — необходимость и трудность искусства нравиться. Они почерпнули в ней неведомые или, по крайней мере, забытые тонкости чувств, поведения и языка. Любовь становилась лучшим способом воспитания, женщина — объектом завоевания, а не просто удовольствия, и это завоевание могло осуществляться только в соответствии с рипуалом, правила которого отныне стали соблюдаться, какой бы ни была искренность участников этого ртуала.

Салоны добавили к законам приличия нечто грациозное и очаровывающее — галантность (galantene), которую можно было приобрести только в обществе женщин и только ради них, Вскоре она распространится на все поведение элиты и составит ее отличие во всех отношениях, дав возможность такому представителю церкви, каким был Франсуа Фенелон нравы которого были безупречны, возможность приобрести репутацию человека «галантного вида».

«Хозяйки» и салоны

Откуда же они появились, эти хозяйки, открывшие первые салоны, оказавшиеся способными стать арбитрами нравов, манер и вкусов и осмелившиеся сказать мужчинам, что не может быть общества, достойного имени «цивилизованного», если оно не предоставило женщинам первого места? Речь шла, естественно, о парижанках, привилегированных в силу своего рождения и (или) своего состояния, чьи мужья были или людьми свободомыслящими, или подолгу отсутствовали, или уже умерли; а также старые девы (например, мадемуазель де Скю-дери), родители которых наконец-то перестали держать их на поводке. Но эта независимость как необходимое условие не была, однако, достаточной.

Нужно было изначально обладать минимумом культуры, и образованные женщины XVI-XVIII вв. — это те, что захотели быть таковыми, используя все доступные им возможности. Они прибегали к разным уловкам, чтобы получить образование, подобно тому, как иные прилагали всяческие усилия, чтобы скрыть интрижку. Многие девушки приобщались к гуманитарным знаниям, слушая, сидя в уголке спальни, уроки, предназначенные для их братьев. Таким способом мадам де Брассак, гувернантка юного Людовика XIV, научилась, например, латинскому языку, но только продолжив по собственному желанию его изучение, она смогла читать в оригинале древнеримских авторов — и многих других, поскольку все ученые труды в ту эпоху писались по-латыни.

В этом плане протестантки имели преимущество перед католичками: их отцами могли быть представители церкви, а значит, образован-

Г пава 12. От беседы к творчеству. Клод Дюпон

ные люди, знающие древние языки и обладающие библиотеками, откуда девушки с разрешения или без него могли брать книги для чтения. Установлено, что число библиотек у частных лиц, если взять все профессиональные категории, было в три раза выше в протестантских городах, чем в католических. Конечно, эти библиотеки состояли по большей части и нередко целиком из набожных сочинений и священных текстов; но Библия, этот неисчерпаемый источник, чтение которой являлось необходимым элементом религиозной практики реформатов, могла предложить женскому любопытству множество других, отнюдь не религиозных тем. Не потому ли в Англии XVI в. встречается так много образованных и обладающих умением красиво говорить девушек, а произведения Шекспира позволяют оценить свободу и смелость женщин в ораторских состязаниях. Пример королевы Елизаветы I помог вдохновить англичанок на то, чтобы демонстрировать свой ум. После нее все будет по-другому, но только к середине XVIII в. англичанкам удастся организовать настоящие салоны по французскому образцу — места, которые посещали единственно ради получения интеллектуального удовольствия.

Раздвп третий. Впды инакомыслия

Маркиза де Рамбуйе, архетип светских хозяек, высший эталон, создала модель французского салона. Отметим, но не для того, чтобы умалить ее заслуги, что у нее были с самого начала все необходимые условия для этого, и прежде всего мать-итальянка большого ума и с прекрасными манерами, которая дала ей солидное образование. Она с детства говорила на двух языках, а позже самостоятельно изучила третий, испанский, чтобы усовершенствовать свою литературную культуру. К ее интеллектуальным качествам добавлялись и душевные; она была любезной и благожелательной, исповедовала настоящий культ дружбы. Ко всем этим преимуществам присоединялась и ее безупречная репутация, которая объяснялась, без сомнения, присутствием ря дом с ней ее мужа, любящего и восхищающегося ею.

Салон маркизы стал в некоторой степени результатом стечения обстоятельств. Она оставила двор Генриха IV, потому что он казался ей слишком грубым, каким он на самом деле и был. Будучи тонкой натурой, она с трудом переносила как гнет условностей придворной жизни, так и тон, которым эти условности преподносились. Позже «полунемилость» ее мужа при Ришелье способствовала ее «полуотшельничеству».

Решив создать у себя дома двор по своему вкусу, мадам де Рамбуйе начала с декора, в определении которого она проявила неожиданный вкус. Она сама разработала план своего дома; в нем лестница шла не по центру, а сбоку, выходя к анфиладе комнат, предназначенных для приема гостей. Другим новшеством, наделавшим не меньше шума,

был альков. Он был изобретением самой хозяйки. Среди комнат, еще не имевших в ту пору определенного предназначения, альков, или пространство вокруг кровати, ограниченное занавесями, и рюэлъ, или пространство между кроватью и стеной, уже представляли собой некий частный анклав. Это было определенное пространство интимности, которое служило не только для сна, любви и молитвы, но также (благодаря шкафчикам, а иногда и сейфам) для хранения документов, книг, личных вещей и ценностей. Для того чтобы сделать из собственного алькова центр своего бытия как хозяйки салона, у мадам де Рам-буйе была еще и особая причина: из-за поразившей ее странной болезни (ее позже диагностировали как разновидность термо-анафилаксии) ей приходилось избегать огня и солнечных лучей. И как защитить себя от страшного холода, царившего в то время во всех жилищах, если нельзя, как другим женщинам, устроиться возле камина? Только оставаясь в своем алькове.

Стоит вообще подчеркнуть, что типология хозяек салонов ХУП в. свидетельствует о значительной доле среди них больных или, по крайней мере, хрупких и сверхчувствительных женщин. Они явно более других страдали от дискомфорта их эпохи, равно как от тысячи небольших недомоганий, непостижимых для тех их современников, которые обладали более крепким здоровьем или грубостью.

Взять хотя бы мадам де Сабле. Она была известна как своим умом, так и своими предосторожностями, казавшимися смешными, которые она предпринимала, чтобы избежать болезни. Как и мадам де Мор, она страдала бессонницей, и эти две подруги так боялись чем-нибудь заразиться, что даже когда они жили вместе, они общались друг с другом из своих комнат посредством посланников, едва одна из подруг схватывала хотя бы легкую простуду. Что касается мадам де Аафайет, то она вела почти затворническую жизнь. Некоторые, не зная о ее реальных болезнях, которые она с элегантностью скрывала, считали ее «безумной» из-за того, что она не желала совершать выезды. Она была среди первых — знаменательная деталь, — кто стал использовать стекла в карете, а все потому, что она так настрадалась, выезжая в непогоду, когда открытые места в карете плохо защищены от ветра и холода, а от дождя спасают только занавески.

Герой Марселя Пруста доктор дю Бульбон сказал бы об этих женщинах, что они принадлежали к «великолепной и достойной жалости семье, которая является солью земли», а именно — семье невротиков, о которых мир «никогда не узнает, чем он им обязан, и особенно о том, как много они страдали, чтобы дать это миру». Марсель Пруст имел в виду художников, творцов, которые действительно страдают, создавая. Но разве менее острым было страдание тех, кто не может созда-

Глсва 12. От беседы к тв:рдесту. Кг.одДюгон

вать и должен довольствоваться только таким замещением, как беседа? Сверхчувствительность, разные виды аллергии и страхов, как у мадам де Рамбуйе, мадам де Сабле и многих других, порождены, без сомнения, этой причиной.

Раздеп третий. Виды инакомыслия

Пространство и декор

Стоит только появиться моде — и все тут же забывают о ее происхождении, а это иногда сделать необходимо. Когда горожанки XVII в. ввели обычай принимать гостей в своей кровати или в своем будуаре, то делали это они, без сомнения, в подражание светским дамам, а не для того, чтобы защищать себя от холода и не устать во время беседы. Эти кровати, парадные или нет, казались монументами, над которыми возвышались балдахины, покрытые занавесями, драпри, оборками и разными украшениями, а их четыре столба иногда увенчивались перьями. Но остальная мебель до XVIII в. была достаточно простой и малоразнообразной: столы, сундуки, шкафы; у более состоятельных — кабинеты¹⁷⁸ с многочисленными ящичками, инкрустированные ценными породами дерева или же слоновой костью. Для сидения служили обычные и складные стулья; у кресел, которые только начинали входить в обиход, были пока еще только прямые и высокие спинки, но мягкие, как и сиденье (это был большой прогресс по сравнению с какетуаром, предком кресла с подлокотниками, который обязан своим названием тому, что женщины усаживались на него, чтобы болтать (от caqueter — «болтать»), — так Женоненавистники начала XVII в. называли женскую беседу. Как о том свидетельствуют гравюры, эта мебель создавала впечатление суровой геометричности.

Мадам де Рамбуйе сумела оживить и сделать радостным этот декор. Некоторые из ее изысков настолько нам привычны, что забываешь, что кому-то нужно было их придумать. Это она придумала ставить на мебель безделушки и вазы или корзинки с цветами; их ей беспрестанно меняли, и они «создавали весну в ее комнате». Эти слова одного современника достаточно точно передают то потрясение, которое испытывали немногие счастливцы, попавшие в такую необычную обстановку; они, впрочем, не умели достаточно адекватно описать ее, настолько она казалась им новой.

Мадам де Рамбуйе любила природу; и поскольку она не могла пользоваться ее щедротами, ей недостаточно было смотреть через окно

и созерцать луг, который она устроила в своем саду, пользуясь оригинальной роскошью косить траву в центре Парижа: она хотела, чтобы весна царила во всем ее жилище. На стенах ее дома не было больше ни мрачной обшивки, ни сафьяновой обивки (которую именовали кордовской кожей, поскольку этот вид кож импортировался из Кордовы). Стены ее дома украшали гобелены, чьи живые краски соответствовали букетам: зеленая, золотая, красная, а для спальни хозяйки дома — лазурно-голубая (отсюда название «Голубая комната»). Полотна известных мастеров и портреты близких друзей выступали на этом ярком фоне, однако не висели очень плотно друг к другу, как тогда обычно было принято. Безошибочный инстинкт ценительницы диктовал выбор и гармонию предметов: венецианские вазы, китайский фарфор, античный мрамор, ювелирные изделия — все это очень искусно отражалось в зеркалах (новшество) и освещалось хрустальными люстрами (еще одно новшество), грани которых смягчали и множили пламя свечей.

Место и манеры

Конечно, в таком-то декоре у кого бы возникла мысль вести себя, как в кабачке? Поэтические прозвища посетителей салонов говорят о попытках придать галантный стиль самим участникам разговоров. Когда тебя величают Артенисия, Ика или Леонид, ты беседуешь и переписываешься уже совсем иначе, чем какие-нибудь Пьер и Пьеретта. Поэты, ставшие отныне завсегдатаями салонов, где они в начале ХУП в. пользуются большим уважением, чем при дворе, вносят значительный вклад в создание этой новой моды. Так, мадам де Рамбуйе обязана своим прозвищем Артенисия (по сути — это псевдогреческая анаграмма ее имени Екатерина) Франсуа де Малербу.

Поэты и литераторы обычно исполняют и другие функции. Они служат добровольными наставниками для дам, устраивают для них чтение своих новых произведений и предлагают темы для бесед. Но им могут отказать от дома, если они не соответствуют должным моделям. И это касается не только манер, но и литературной продукции; чтобы соответствовать салонным моделям, им нужно изменить свой стиль и в определенной мере свой образ мышления. Ф. де Малерб, который в юности сочинял неприличные куплеты для сатирических сборников, теперь уже гневно осуждает две совершенно невинные строки Филиппа Депорта:

О vent qui fais mouvoir cette divine plante,

Те jouant, amoureux, parmis ses blanches fleurs

Глава 12. От беседы к творчеству. Клод Дюпон

О ветер, ты колышешь это божественное растение,

Раздел третий. Виды инакомыслия

Резвясь, влюбленный, среди его белоснежных цветов¹⁷⁹.

«Грязно! — резюмирует Ф. де Малерб. — Каждый хорошо знает, что я имею в виду». Неужто каждый? По правде сказать, нужно обладать очень испорченным умом, чтобы увидеть грязь в этом двустишии. Но это как раз тот тип мышления, которым обладали современники Ф. де Малерба и сам Ф. де Малерб перед тем, как отречься от него.

Не менее показательна щепетильность Пьера Корнеля. Этот великий человек никогда не боялся вольностей. Так что же он пишет в Обсуждении Полиевктпа (Examen de Polyeucte) (первое чтение «Полиевкта» происходило в отеле Рамбуйе)? «Если бы мне пришлось излагать историю Давида и Вирсавии, я бы не стал рассказывать, что он в нее влюбился, увидев ее купающейся в источнике, — а все потому, что я бы боялся, как бы образ наготы не произвел слишком щекотливого впечатления на слушателя; я бы ограничился описанием его любви к ней, совсем не говоря о том, как эта любовь овладела его сердцем». Об этом можно лишь сожалеть.

Несомненно, эта самоцензура наряду с обычной цензурой, которую кардинал Ришелье навязал французской сцене, запрещая показывать на ней «бесчестные поступки» и произносить «непристойные слова», имела не только негативные последствия. Именно она породила трагедию, названную классической, и помогла комедии нравов одержать верх над фарсом. Дамам разрешили посещать спектакли, а значит, приобщаться к форме культуры, которую театр распространял. Но другие виды поэзии пострадали от такого принуждения. Французская лирика потеряла очень много и надолго, приспосабливаясь к требованиям салонов. Как только ум слушателей и особенно слушательниц стали бояться «пощекотать» слишком откровенными образами, как только изгнали всякую чувственность, любовь превратилась в абстракцию, утратив свою правдоподобность. Поэтам не остается ничего иного, как заменять силу чувств изобретательным воображением. Господствует культура острого ума, в которой царит мадригал и символом которой является Гирлянда для Жюли (La gutrlande de Julie), сборник шестидесяти двух стихотворений, посвященный Жюли д’Анжен, старшей дочери мадам де Рамбуйе, Шарлем де Монтозье¹⁸⁰, написанных ее воздыхателем и верным поклонником в течение четырнадцати лет.

Нужно ли, однако, упрекать салоны в том, что они проповедовали и культивировали искусство любить без любви? Эти упражнения были

необходимы людям, которые не представляли, как следует вкладывать в любовь немного искусства да и можно ли это сделать. Если галантность состоит только в том, чтобы обходиться с любой женщиной как с возлюбленной, то это все же лучше, чем обходиться с любимой женщиной как неважно с какой.

Вот почему первые хозяйки салонов совершили подвиг: подвиг остановить у края своей кровати импульсивных вояк, которые возвращались после битвы и которые были лишены женщин в течение пяти или шести месяцев военных кампаний. Они научили их переходить от одного алькова к другому — от алькова, где спят, к алькову, у которого беседуют.

Прецпознпцы: желание знать

Во второй половине ХУЛ в. число салонов растет, по крайней мере во Франции, вместе с модой и возвышением крупной буржуазии. Если они и не меняются по своей природе, оставаясь местами встреч между мужчинами и женщинами из хорошего общества и считаясь лабораториями ума, этот ум, однако, не всегда проявляется одинаково и не всегда в одном и том же направлении.

Прогресс науки порождает и будет порождать все новые любопытные открытия. Вот в 1662 г. Жак-Бенинь Боссюэ мог написать: «Человек почти изменил лицо мира». Так оно и было, начиная с Галилео Галилея, Иоганна Кеплера и Рене Декарта, не говоря уже о Блезе Паскале, который был известен пока еще только как талантливый полемист и автор нескольких опытов. Поскольку университет, замкнувшийся в своем догматизме и в своем высокомерии, яростно отбрасывал все то, что противоречило священным кумирам античности, то есть все недавние открытия, исследовательский дух стал культивироваться в частных кружках, где обсуждали новые теории, принимали и покровительствовали их авторам. Для женщин эти любопытные вещи обладали, помимо всего прочего, притягательностью запретного плода, поскольку все собственно научные дисциплины были исключены из курса обучения, к которому они имели доступ. В конце ХУЛ в. Франсуа Фенелон еще напишет одной из тех женщин, для которых он был духовным наставником: «Не позволяйте околдовать себя дьявольскими чарами геометрии». А все потому, что геометры оказались теперь вхожи в салоны, наряду с физиками, врачами и астрономами. Героиня Ученых женщин (Les femmes savantes) Жана-Батиста Мольера по имени Филаминта, устанавливая в своем доме телескоп делает это только потому, что уступает новому увлечению. Даже химия не отталкивает

Глава 12. От беседы к творчеству. Плод Дюлон

дам, и они осмеливаются посещать разные лаборатории, как, например, лабораторию известного Николя Лемери¹⁸¹ в Париже — правда, она, по словам Бернара де Фонтенеля¹⁸², «была скорее не комнатой, а подвалом, почти магической пещерой, освещенной лишь светом печей».

Раздеп третий. Впды инакомыслия

И наконец, изящная словесность, изящная речь и изящные чувства остаются главным интересом салонов и составляют общий тематический фонд бесед. Они доминируют утех, кого с 1654 г. стали называть жеманницами или прециозницами (les precieuses), потому что они придавали ценность (рпх), как считают, вещам, которые ею не обладали, начиная с них самих. Конечно, это мужская ирония, которая игнорировала сложившиеся обстоятельства.

Фронда, которая завершается в тот момент, когда появляются жеманницы, нанесла очень тяжелый удар по идеализму салонов. Четыре года гражданской смуты производят меньшее опустошение, чем тридцать пять лет Религиозных войн, и все-таки после четырех лет смуты не надо было все вновь восстанавливать, как то случалось ранее, в начале века. Но что было необходимо — так это все снова подтверждать, потому что в обществе распространился определенный цинизм, цинизм знати, утратившей в известной авантюре множество собственных иллюзий. Если считать достоверным то, что женщины, особенно аристократки, сыграли яркую роль в годы Фронды, то эта роль оказалась для них роковой, Они верили, или хотели верить или заставить верить других, что, вдохновляя мужчин на борьбу против власти, а иногда и сражаясь сами с оружием в руках, они действовали как героини романов. Но они защищали собственные интересы — материальные или сословные — против высших интересов государства, и во многих случаях ловкому Джулио Мазарини было достаточно вложить в их слишком алчные ручки несколько мешочков с золотом, чтобы их образумить и подчинить себе. Тот же самый Джулио Мазарини говорил: «Та, которая сегодня мудро управляла бы королевством, превратилась бы завтра в хозяйку, которой не доверили бы и дюжины кур». А все потому, что наши героини тоже воспользовались всеобщей смутой, отдаваясь в эти годы во власть своих инстинктов и попирая ногами приличия, ничуть не заботясь о сохранении репутации.

Вот тут-то и стало необходимо реставрировать образ порядочной женщины, нужно было вновь вернуть право ее на уважение, даже на обожание и, конечно, на независимость и образование.

Забудем последующую судьбу слова жеманность (preciosite). Исторически речь идет только о перевоплощении феминистского движения. Жеманницы в период после Фронды почувствовали потребность и вменили себе в обязанность реагировать на нынешнее положение вещей и состояние умов, которые угрожали хрупким завоеваниям их предшественниц. И, может быть, именно потому, что женщины в целом обрели смелость, и прециозницы, в частности, рекрутировались из самых различных социальных слоев, более уязвимых и одновременно более активных, чем высшая аристократия типа мадам де Рамбуйе, — потому их реакция и выразилась с беспрецедентной силой.

Главное, во что целились прециозницы, — это социальное и сексуальное рабство женщины: «Выходят замуж, чтобы ненавидеть, поэтому истинный влюбленный не должен говорить о браке, потому что быть влюбленным — это значит хотеть, чтобы тебя любили, а хотеть быть мужем — значит хотеть, чтобы тебя ненавидели» (мадемуазель де Скю-дери). Или еще: «Я была невинной жертвой, принесенной на алтарь неизвестных мотивов и таинственных интересов семьи; меня принесли в жертву, как рабыню, связанную и с заткнутым ртом... Меня хоронят или скорее меня погребают живой в постель сына Эвандра», — пишет аббат де Пюр в «Жеманнице» (La precieu.se). Что касается материнства, этой «любовной водянки», жеманницы, чтобы избежать ее, предложили официально расторгать брак при рождении первого ребенка, которого (по их мнению) можно оставлять на попечении отца, долженствующего за это выплачивать матери определенную сумму денег. А почему бы нет, скажите на милость, если большинство мужчин женится только для того, чтобы обеспечить продолжение рода, и забыв, что женщины, давая жизнь своим детям, часто рискуют потерять собственную?

Само собой разумеется, прециозницы, стремящиеся вернуться к идеализму, благоприятствующему их полу, должны были интересоваться прежде всего сердечными делами и прежде всего ими:

Dans un lieu plus secret on tient la precieuse Occupee aux lemons de morale amoureuse,

La se font distinguer les fiertes des ngueurs,

Les dedains des mepns, les tourments des langueurs;

On у sait demeler la cramte et les alarmes,

Discerner les attraits, les appats et les charmes...

Et toujours on ajuste a l’ordre des douleurs Et le temps de la plamte et la saison des pleurs.

В одном тайном месте держат прециозницу,

Наставляя в любовной морали,

Там отличают гордость от суровости,

Глава 12. От бесрды к творчеству. Клод Дюпон

Высокомерие от презрения, страдание от томления;

Раздеп третий. Виды инакомыслия

Там умеют разделять страх и тревоги,

Различать приманки, соблазны и чары...

И всегда встраивают в принятый порядок страданий И время жалобы, и сезон слез¹⁸³.

Нельзя сказать, что Шарль де Сент-Эвремон¹⁸⁴ предстает здесь злым насмешником, и хотя он увидел только пену явления, он помогает нам понять, как французы создали для себя специальную науку — психологию любви. Все эти «выходы из лабиринта», все эти «вопросы любви», от которых прециозницы сходили с ума, не исчерпывались только Картой Страны Нежности [La carte du tendre)¹⁸⁵. На них очевидно влияли и другие шедевры. Чтобы написать Зайду [Za'ide) и Принцессу Киевскую [La Pnncesse de Cleves), несомненно, нужно было обладать гением, ясностью ума и глубоким отчаянием их автора — мадам де Лафайет. Но нужно было также посещать салоны, отточить там свой вкус и ум. Кроме того, только там можно было встретить теоретиков, грамматиков и острословов, готовых помочь неопытным «авторшам» выстроить интригу, исправить их синтаксис и их стиль.

Что касается словаря прециозниц, то после стольких великолепных исследований по этому вопросу сегодня уже никто не вправе думать, что они и в жизни действительно говорили так, как это изображали сатирики. Мадемуазель де Скюдери, воплощение прециозности в литературе, никогда не называла глаза «зеркалом души», ножки — «дорогими страдалицами», грудь — «подушечками любви», зеркало — «советником граций», а кресла — «удобствами для разговора» (некоторые из этих метафор использовались еще до нее и, впрочем, довольно мило отражали то, что хотели выразить). Но правда и то, что прециозницы устроили охоту на грубые или, если применять их собственное прилагательное, «неприличные» (obscene) слова. Они осудили все выражения, которые вызывали в памяти грубые физиологические реалии: «гадить» (crotter), «клизма» (lavement), «быть на сносях» (etre en couches); они отказались употреблять глагол «любить» (aimer) применительно к материальным вещам: «любят свою возлюбленную» (on аппе sa maltresse), но «наслаждаются дыней» (on goute le melon).

То, что некоторые «жеманницы» (faconnieres) слишком далеко заходили в своем притворстве, а некоторые провинциалки (поскольку те

перь существовали салоны и в провинции) без разбора использовали чуждый поэтический словарь, — факт очевидный, но анекдотический. В реальности упреки в адрес прециозниц за их язык были не чем иным, как старыми упреками, которые уже давно адресовали женщинам, вмешивавшимся в эту сферу; прежде всего, это были упреки в том, что они вообще в нее вторгались! Но на рубеже XVII-XVIII вв. спор опять приобрел острый характер. Прециозниц обвиняют в том, что они «пошли войной на старый стиль». Вот уж точно, и они гордятся этим, осознавая, что действуют не только как феминистки, но и как «модернистки», отвергающие ученые слова, архаизмы и технические термины. Все верно, для истинных прециозниц это был жаргон, а не их собственный стиль, не женский стиль в целом, в котором они, наоборот, находили то, что именовалось творческим новшеством и свободой. Иными словами, речь шла о счастливой и подлинной непосредственности — том качестве, которое мадемуазель де Скюдери сумела раньше других оценить у мадам де Севинье. Откуда же она бралась?

Да из того, что женский ум не был «загроможден иностранными понятиями» или «стерт школьным обучением». Клод Фавр де Вожла думал именно так, когда писал в 1647 г. в своих Заметках о французском языке (.Remarques sur la langue frangaise): «Во всех сомнениях по поводу языка лучше всего обращаться к женщинам и к тем, кто никогда не учился... Они идут напрямик к тому, что они привыкли говорить и слышать». Таким образом, несчастье женщин, не допущенных к изучению латинского языка, превратилось, по иронии истории, в благоприятный для них шанс. И это в тот период, когда «просторечие», то есть народный язык, в буквальном смысле «завоевало патент на благородное звание» и когда Рене Декарт писал свое Рассуждение о методе (Discours de la methode) по-французски — великое новшество для философа — для того, говорил он, «чтобы даже женщины могли его понять».

Такое новшество — признак величия этого человека, масса же посредственных умов его современников их не одобряет. За то, что К. Ф. де Вожла сказал, что в случае языковых сомнений нужно обращаться к женщинам, его назвали «чудаком». Его идея вызвала резкие протесты, тем более обидные, что они основывались на аргументах, которые он сам отвергал. Ну как могут женщины, спрашивали его, выступать экспертами в использовании языка, если они не знают правил риторики и грамматики, латинского и греческого, основ этимологии, а это, между прочим, единственная наука, позволяющая оценить смысл и значение огромного количества слов, заимствованных из древних языков? Понятно, что этот спор выходил за границы лингвистических проблем. Он касался передачи и распространения знания. Должно ли знание оставаться монополией ученых мужей? Нет, говорили

Глгва 12. От беседы к твор-еив_у. К^год Дюпон

прециозницы, а вместе с ними и все женщины, жаждущие культуры: оно должно и может цивилизоваться, снисходя до «просто воспитанного общества». Такое утверждение означало опровержение претензий педантов, которые восприняли данную идею крайне враждебно. Получалось, что критика, которой вот уже три века подвергают прециоз-ниц, — ни больше ни меньше как результат кампании мести, которую педанты развернули против них. Уже в 1640 г. Франсуа де Гренай в своем сочинении Порядочная девушка (L’honneste fille) весьма пространно иронизировал над женщинами, которые не довольствуются тем, что «царствуют в компаниях», и хотят также царствовать над авторами. Куда ни шло, говорил он, пусть они обсуждают модные романы и комедии, пусть спорят по поводу трех единств в трагедии; но они переходят все границы, когда начинают высказывать «свою точку зрения по поводу загадочных материй», делают из них «игрушку» для своего кружка и претендуют на то, что «какой бы труд ни появился, ничто из того, что уже сделано, не может сравниться с тем, что можно сделать в будущем». А хотели бы они, знаете чего? «Заключить политическую систему всех народов, развитие философии в течение всех веков, общую истории всех вещей в огромный том, а все тайны искусств и природы — в одну книгу. Хорошо бы, чтобы стиль был чистым и возвышенным, мысль — тонкой и доступной, повествование — целостным, но прерываемым несколькими приятными отступлениями».

Раздел третий. Виды инакомыслия

Да, это — энциклопедическая программа, явно неосуществимая, но в силу этого и волнующая, ибо она показывает, до какой степени женщины испытывали потребность в знаниях. Ф. де Гренай неправ, когда превращает все это в насмешку. Он еще раз неправ, когда смеется над тем способом, которым женщины хотят получить образование, а значит, и над их требованиями, которые они предъявляют к форме написания научных трудов. И речь тут вовсе не о том, чтобы переложить всю римскую историю в мадригалы, как это представляет Маскариль, персонаж Смешных жеманниц [Les precieuses ridicules) Ж.-Б. Мольера. Речь о другом: способствовать изданию популярных книг, написанных в простой и ясной манере и даже — почему бы и нет? — «прерываемых несколькими приятными отступлениями», хотя Ф. де Гренай и испытывает отвращение к такому смешению жанров. Женщины не располагают образовательным фондом, достаточным для того, чтобы глотать неперевариваемые «куски» и воспринимать стиль ученых мужей, которые, даже когда они не пишут на латыни, казалось, переводят с латыни. Филаминта из Ученых женщин совершенно права, когда выражает желание:

«...reunir се qu’on separe ailleurs,

Meier le beau langage et les hautes sciences».

«...то, что раздельно там, мы здесь объединим, —

С изящным стилем слов высокое познанье».¹⁸⁶

Ее единственное заблуждение — то, что со своим энтузиазмом новообращенной она позволяет обмануть себя лжеученым и фальшивым стилистам.

Можно сожалеть, что в Ученых женщинах, как и в Смешных жеманницах, Ж.-Б. Мольер ограничился карикатурой! И это он, человек, прекрасно знавший благодаря актрисам, которые разделяли с ним его существование, что женщины (даже скромного происхождения), конечно же, способны приобщаться к знаниям и ценить прекрасное. Без сомнения, он хотел заставить смеяться — таково было его ремесло. Тем не менее он добавил свой голос к хору педантов и предоставил в их распоряжение свой талант, чтобы высмеять женщин, стремившихся к получению образования и к эмансипации. Ибо эмансипация была невозможна без образования, и заслуга феминисток XVII в., особенно прециозниц, заключается в том, что они никогда не разделяли их в своей борьбе. Может быть, их позиция была бы понята лучше, если бы они сумели ее лучше представить. Но качество их сочинений не соответствовало их амбициям.

Осмелиться писать

Здесь мы касаемся общего феномена, который исчезнет только в XIX в., а именно посредственности женской литературной продукции. Почему так сложилось? Во-первых, потому что некоторые жанры оставались недостижимыми для женщин. Могли ли они даже при помощи салонов в достаточной мере усвоить все то, что относилось к науке и философии, чтобы в свою очередь рассуждать о них? Тех, кому это удавалось, воспринимали как экзотических животных, например, Анну Марию ван Шурман в Утрехте. То, что эта женщина не была замужем, является существенной деталью и подводит нас к другой трудности (по правде сказать, основной), с которой сталкиваются женщины-писательницы. Чтобы публиковаться, они не должны были иметь кого-либо на своем иждивении и обладать при этом социальным статусом, который нужно было поддерживать. Им позволяли писать только то, что им позволяли читать, а именно религиозные и морализаторские сочинения. Я не говорю здесь о женщинах, посвятивших себя Богу, о которых нам рассказала Элиша Шульте ван Кессель. Вспомним

Глдва 12. От беседы к творчеству. Клод Дюпон

лишь, что некоторые из них в том узком пространстве, которое им было отведено, сумели засвидетельствовать и свою веру, и свою высокую духовность³. Но едва ли можно было ожидать от женщин, живших в миру, что они будут довольствоваться написанием только духовных пособий, правоверных трактатов о воспитании девочек и сборников моральных и практических советов, предназначенных для себе подобных? Если они выходили за эти рамки, они теряли уважение. Никогда бы мадемуазель де Турне не осмелилась в начале XVII в. осуждать в острых памфлетах несправедливость женской доли, если бы она сама не была старой девой, немного маргинальной, которой попросту нечего было терять.

Раздел третпп. Виды инакомыслия

На другом полюсе общества герцогине Ньюкаслской в Англии прощали, когда она размахивала знаменем феминизма и вмешивалась в философию, только потому, что она принадлежала к высшей аристократии. К тому же это продолжалось недолго: ее претензии в конце концов посчитали возмутительными. Она окончила свои дни одинокой в своих замках.

Самое печальное — это то, что не только мужчины были шокированы тем, что женщины осмеливаются публиковаться. Когда намного позже в 1771 г. София фон Ларош, немка из приличного общества, издала роман, принесший ей успех, фрау фон Гете, мать поэта, заявила, что та «потеряла голову» и что она «принесет несчастье своим детям». Софи была женщиной образованной и умной (отягчающее вину обстоятельство), поэтому ей не следовало бы совершать такое безумие.

Конечно, женщины пишут письма (и сколько!), но эти письма не предназначены для публикации. Правда, письма мадам де Севинье переходили из рук в руки, но только в пределах избранного круга. Другое дело — признать себя автором напечатанного произведения, «Встречаться в библиотеках», как говорит мадам де Севинье, или, что хуже, в книжных лавках, со всей их рыночной атмосферой, — это не только оскорблять приличия, но и отказаться от своего знатного происхождения. То, что мы сегодня можем читать письма мадам де Севинье или «португальской монахини» (в Португальских письмах [Lettres portugaises) Гильерага⁴), в сущности, является чудом, за что надо благодарить их корреспондентов, которые сохранили их, потому что в первом случае обладали прекрасным вкусом, а во втором — честолюбием. Возможно, другие эпистолярные шедевры канули в вечность из-за небрежности адресатов или, если речь шла о мемуарах или личных дневниках, уничтожались по желанию тех, кто их писал. Леди Мэри Уортли Монтэпо была одной из самых интересных женщин Англии XVIII в.. Однако, так как она часто говорила, что ни женщина, ни мужчина из знатного сословия не должны публиковаться, ее дочь после ее смерти посчитала

своим долгом сжечь ее дневник. «Писать — это утрачивать половину своего благородства», — констатирует мадемуазель де Скюдери, которая по этой причине опубликовала свои первые романы под именем брата. Она, возможно, и продолжала бы в том же духе, если бы не успех и не насущная потребность в деньгах. Почти всегда бедность оказывалась причиной, вынуждавшей других женщин в других странах становиться «профессионалками».

Понятно, почему так много женщин-авторов скрывалось под псевдонимами или даже печаталось анонимно. Мадам де Лафайет, которая могла бы найти оправдание своей литературной деятельности в благородной тематике своих произведений, никогда не признавала за собой авторство Принцессы Клевской, если не считать завуалированных намеков, сделанных в самом конце жизни одному из ближайших друзей. В каталогах книготорговцев того времени можно найти массу сочинений, авторы которых обозначены словами: «дама (или леди) высокого звания».

Эти дамы и эти леди, приговоренные к анонимности, не могли рассчитывать даже на славу, которая поддержала бы их в их литературной деятельности. Они не могли надеяться на такое вознаграждение, которое часто значит всё или почти всё для авторов, поскольку они не слишком многим пожертвовали в своей жизни ради писательского ремесла. Кроме того, речь идет о женщинах, которым приходилось многим рисковать и страдать от бесчисленных ограничений. Известно, что во все времена женщины больше, чем мужчины, оказываются жертвами повседневных трудностей и что они, если не отказываются от брачных уз и материнства, вынуждены отдавать самую лучшую часть своей жизни мужу, хозяйству и семье. Но в нашу эпоху мы забываем и об еще некоторых реалиях предшествующих эпох. В первую очередь, о болезнях, в то время вездесущих и непобедимых, и, как это дали понять прециозницы, не рискуя входить в детали, обо всех гинекологических недугах, вызванных бесконечными беременностями, естественными и искусственными выкидышами и сифилисом — подлинным бедствием, от которого могли спастись лишь немногие. Конечно, это касалось всех женщин, но женщины-авторы оказывались в более уязвимом положении, чем другие: как сосредоточиться, чтобы писать, когда страдаешь многими, если не всеми телесными хворями! Если мужья были неудачниками или же если они рано умирали, к этим страданиям и к обязанностям, наложенным на женщин, добавлялась обязанность, к которой женщины были совершенно не подготовлены,— оберегать семейную собственность. Это была насущная необходимость, поскольку реальность того времени совершенно отличалась от нашей — металлических денег (единственно известных) было мало,

Глава 12. От беседы к творчеству. Клод Дюпон

а системы социальной защиты не существовало, она была тогда просто немыслимой. Совсем не из-за любви к сутяжничеству женщины становились участницами судебных процессов. Некоторым из них благодаря их воле, мудрости и способностям удавалось заниматься сразу несколькими делами. Так, наша мадам де Лафайет, которую обвиняли и продолжают обвинять в корысти, потому что она защищала интересы своей семьи, одновременно продолжала писать романы. Ее оправдывает одна фраза, написанная Жилю Менажу¹⁸⁷ в конце жизни, когда, оставшись вдовой и будучи серьезно больной, она тем не менее беспокоилась о том, каким временем она располагает, чтобы нести свое бремя: «Иногда я восхищаюсь собой... Покажите-ка мне другую женщину, которая выглядела бы так же, как я, имела бы столь острый ум, который вы мне привили, и которая столь много бы сделала для своей семьи»⁵. Как не услышать тут меланхолический момент самоудовлетворения, в котором чувствуется грусть по поводу того, что она пожертвовала семье долю счастья, которую ей обещали ее красота и талант.

Раздет третий. Виды инакомыслия

Но мадам де Лафайет оставила нам свои сочинения. Не забудем, что она и при жизни могла радоваться, хотя и втайне, что ее творчество оценено лучшими умами. Сколько же других женщин, уставших и отчаявшихся, отказывались от литературы и любой другой интеллектуальной деятельности, так и не реализовав себя. Так случилось с Луизой Бергалли в 1750-е гг. в Венеции. Она принадлежала, однако, к более «свободной» среде, где каждый так или иначе занимался литературой и искусством. Сочиняя для сцены и основав театральную труппу, она вступила в соперничество со своим зятем, известным драматургом Карло Гоцци, и навлекла на себя его гнев. А затем родилось пять детей, денег не хватало, один судебный процесс следовал за другим, муж в состоянии депрессии попытался покончить жизнь самоубийством. В конце концов Луиза отказалась от своих честолюбивых намерений и также погрузилась в то, что называли тогда меланхолией, от которой и умерла.

Джейн Остен не знала таких трудностей, но она столкнулась с другими, и удивляются, как ей удалось реализовать свое литературное призвание: она — одна из тех, которой посчастливилось оставить след в женской литературе XVIII в. Джейн Остен писала свои романы в конце XVIII в., когда женщины-авторы обладали немного большей свободой, чем прежде. Но в английской провинции, где она жила, Джейн в такой степени находилась под гнетом предрассудков, что писала только втайне на отдельных листочках малого формата, чтобы их можно было спрятать под книгой в случае, если кто-то войдет. А эти неожиданные приходы были частыми, поскольку романистка работала в общей зале семейного дома. Эти обстоятельства были не только результатом относительной бедности семьи и присутствия в доме больной матери, чьи обязанности, естественно, падали на плечи незамужней дочери, то есть на Джейн (ибо недостаточно быть одинокой, чтобы избежать домашних забот). Девушкам отказывали в роскоши иметь «собственную комнату», роскоши, столь необходимой для творцов, что Вирджиния Вульф сделала это выражением заглавием одной из своих книг (Room of one’s own). Так что Джейн Остен была обязана только скрипению двери общей залы, что ее не застали врасплох за этим преступным занятием. Поэтому она противилась, по непонятной для других причине, чтобы петли этой двери были смазаны.

Вынужденный конформизм

Однако произведения женщин не содержали ничего разрушительного. Если в них и высказывалось сожаление по поводу несправедливой женской доли, то мировой и социальный порядок не ставились под сомнение. Это мужчины — Даниель Дефо в Англии с Моллъ Флендерс [Moll Flanders) и аббат Прево во Франции с Манон Леско (Мапоп Lescaut) — осмелились описывать бедных девушек, которые, чтобы избавиться от нищеты, не имели другого выбора в этом мире и в этом обществе, кроме проституции. Мы не найдем среди женщин-писательниц таких фигур, как Жан-Жак Руссо и тем более Шодерло де Лакло или маркиз де Сад, Даже те, кто своей жизнью продемонстрировал свободу духа и свободу нравов, даже те, кто в своих письмах не боялся назвать вещи своими именами, как только речь заходила о сочинениях, предназначенных для публикации, впадали в приспособленчество. Романтический жанр, к которому главным образом обращались женщины-писательницы, мог бы, однако, позволить им замаскированные вольности. Но нет! Их героини не отходили от норм приличия, навязанных их полу, и необходимо было насилие, чтобы они утратили свою невинность. Дополнительная предосторожность наших романисток — их частое обращение к жанру анонимной рукописи, таинственно попавшей в их руки, которую, по их словам, им оставалось только переписать. Прекрасное средство, чтобы переложить на третью воображаемую сторону груз ответственности за некоторые маленькие вольности, которые они себе позволяли, и чтобы добавить дополнительную анонимность к авторской анонимности, которая могла быть разгадана.

Глава 12. От беседы к творчеству. Клод Дюпон

Катарина Рогерс в своем серьезном исследовании⁶, посвященном английским женским романам XVIII в., показала, что, несмотря на оригинальность декора, остроту психологии и тонкость стиля, все они следуют принятым условностям и не содержат ничего того, что бы предвещало Грозовой перевал f W'uthenng Heights)¹⁸⁸ или даже Джейн Эйр (Jane Eyre)¹⁸⁹. Изображая исключительно добродетельных героинь, не подавляли ли эти романистки непроизвольно свою сексуальность в пользу своей интеллектуальности? Иначе говоря, акт освобождения и акт эмансипации заключался уже в том, что они что-то писали, независимо от содержания. Если бы эти романистки, будучи сами женщинами, открыто бы заявили, что женщины, как и мужчины, имеют желания и поддаются им (то, что Андре Жид с трудом допускал даже в начале XX в.⁷), то был бы скандал. И он привел бы к тому, что эти авторы не смогли бы не только продолжать издаваться, но и жить нормальной и уважаемой жизнью. Но делая противоположное, то есть показывая на примере своих героинь, что разум и добродетель у них одерживают верх над страстью, они гарантировали себе безнаказанность. Возможно, эта осторожность имела более дальний прицел; возможно, что она затрагивала саму основу спора о женщине. Изображая любовь как главную страсть своего пола, романистки определенным образом и в некоторой степени предавали то дело, которое они защищали, вкладывая оружие в руки антифеминистов. Они как бы оправдывали их убежденность в том, что женщина является объектом, что она нечиста и неизбежно зависима от мужчины, поскольку, в отличие от всех других самок животного мира, дочери Евы в любое время готовы к соитию. Этот старый аргумент теологов все еще имел хождение.

Раздел третпп. Виды инакомыслия

Что же касается удивительной и даже чрезмерной стыдливости героинь женских романов, а также возражений, которые они высказывают перед тем, как уступить любви (даже в браке!), и препятствий, по воле автора нагромождаемых на их пути, — то не следует ли видеть здесь несформулированный и, может быть, неосознанный страх перед подчинением, протест против неизбежного господства мужчины?

Пока она не сказала «да», женщина остается объектом желания и завоевания, то есть госпожой. Когда она сказала «да» — это конец той малости свободы, которой она пользовалась, и уважения, которое ее украшало. А также конец любви, которая не может пережить обладания, и только мадам де Лафайет в XVII в. смогла найти нужные слова, чтобы сказать об этом.

Интеллектуальное желание

Однако было бы ошибочным судить об интеллектуальном развитии женщин лишь по тональности их произведений, Необходимо принимать во внимание и другие факторы, такие, как их количество, многообразие. Все статистические данные, собранные в различных странах, начиная с XVIII в., свидетельствуют, что и в XVIII в. женщины пишут много и вторгаются во все новые и новые области. В Венеции они опубликовали в XVII в. только 49 сочинений, а в XVIII в. — уже 76. С 1700 г. по 1750 г. их уже было 110, почти столько же, сколько у мужчин⁸. Львиная доля, естественно, принадлежит романам, за ними следует поэзия; но в статистических списках можно найти книги по истории, философии, полемические и научные трактаты, научно-популярную литературу, переводы с мертвых и живых языков, пьесы для театра и оперные либретто (по известным причинам сочинения двух последних жанров более многочисленны в Венеции, чем где-либо). И не следует забывать о женщинах-журналистках, о которых будет рассказано ниже, и о тех, кто блистал в академиях, возникающих почти повсюду, или кому удалось занять в университетах кафедры по литературе, праву и медицине. Такие достижения были сопряжены с трудностями, и они были достаточно редки, но это уже знак. Знак того, что женщины учились, что они все больше и больше образовывались. Было бы несправедливо забыть, что они приобрели такую способность в известной степени благодаря воспитательной системе, внедренной еще в предшествующем столетии, но плоды которой могли появиться лишь спустя некоторое время. Известна ограниченность этой системы, поскольку она контролировалась церковью — как католической, так и протестантской. Но ей принадлежит заслуга формирования поколения женщин-читательниц, так как чтение, очевидно, было первой необходимой ступенью приобщения к культуре.

Сен-Сирская школа мадам де Ментенон — только один из примеров многочисленных образовательных учреждений, созданных во второй половине XVII в., пример, заслуживающий упоминания. Ведь немного есть пансионатов для молодых девушек, которые могут похвастаться, что на их сцене поставлены две трагедии Жана Расина, самого великого драматурга того времени⁹.

Однако женская культура распространяется главным образом через салоны, поскольку для девушек, только что вышедших из пансиона, не существует возможности получить высшее, да и по правде говоря, даже среднее образование. Интересно заметить, что салоны, расплодившиеся в XVIII в. почти повсеместно, иногда определяются словом «беседа» (conversation во Франции, conversazione в Италии). Шарль

Глава 12. От беседы к творчеству. Клод Дюпон

Луи де Монтескье рассказывает нам, что некая дама из Милана «держала беседу». В качестве анекдота он добавляет: «...то, что является благородным в беседах Милана, так это то, что вам дают много шоколада и прохладительных напитков, и вы не должны платить при карточной игре». Как видно, итальянские хозяйки салонов не доводили пуризм до того, чтобы вообще запретить карточную игру, как это делала в то же самое время в Англии группа интеллектуалок, которых называли именем, обреченным на долгую судьбу, — «синие чулки» («bluestockings»). Но также очевидно, что салон, даже когда там играют в карты, остается «беседой». Собственно, беседа и является смыслом существования этих собраний.

Рвздеп третий. Виды инакомыслия

В этом интернационале салонов, который возникает в Европе в эпоху Просвещения и способствует распространению просветительских идей, Франция — эпицентр. Она играет в XVIII в. такую же важную роль, как и та, которую веком раньше она сыграла в создании модели салона. Причины этого известны, они разнообразны, и здесь стоит назвать только одну: французский язык, как того хотели прециозницы, максимально раскрыл все свои потенциальные возможности и стал прекрасно отлаженным инструментом, способным удовлетворить любые потребности: даже ученые больше не думают отказываться от него, а за границей на нем говорит все светское общество.

Но прогресс в области образования, в эволюции нравов и идей приводит к тому, что в XVIII в., по сравнению с веком XVII, функция салонов как центров получения знаний и «школ галантности» снижается. Главная цель уже достигнута. Теперь они — резонаторы для авторов, художников и их произведений. Хозяйки салонов, свободно демонстрируя там свой ум и свои знания, считают своим долгом создать конкуренцию кафе и клубам, этим новым местам собраний и обмена мнениями,

принимать более разношерстную и более «интеллектуальную»-публику. .........

Дени Дидро царит в салоне мадам д’Эпине¹⁹⁰, Жорж-Ауи де Бюф-фон — в салоне мадам Неккер, тогда как Вольтер — кумир салона мадам дю Шатле, а затем — салона мадам дю Деффан. Энциклопедисты — это вообще блестящие, хотя и шумные новобранцы, и хозяйкам салонов не всегда удается удержать их в рамках светских приличий.

Для большего спокойствия они иногда посвящают им особый «день».

Ибо в этих салонах, хотя они и прокладывали путь Французской революции, не допускалась проповедь атеизма и демократии.

В случае, если тот или иной автор оказывается иногда возлюбленным хозяйки дома, это не имеет особого значения: любовь-удовольст-

вие и любовь-привычка тоже прогрессируют. Серьезнее, когда возникает любовь-страсть, ибо она выбивает хозяйку из обычного ритма, и завсегдатаям салона отказывают в приеме.

Действительно, незанятость — первое из необходимых качеств женщин, держащих салоны. Свободные от страсти или какой-нибудь другой напасти, они имеют такую возможность, поскольку не стремятся сделать карьеру. Мадемуазель де Лепинасс устраивала приемы каждый день от пяти до девяти часов вечера в течение двенадцати лет! Впрочем, это произошло потому, что в то время, когда она была только бедной компаньонкой мадам дю Деффан, ей поручали принимать посетителей в то время, когда сама хозяйка дома отдыхала. Тут-то она и позаимствовала часть привычек хозяйки и смогла отпочковаться от нее, создав свой собственный салон вместе с перебежавшими к ней от мадам дю Деффан завсегдатаями во главе с Жаном д’Аламбером. Светская драма, которую нам трудно представить сегодня, когда больше нет салонов!

То, что мадам дю Деффан страдала бессонницей и была вынуждена отдыхать после обеда из-за бессонных ночей, напоминает нам, что многие хозяйки салонов XVIII в., несмотря на их внешнюю выносливость, принадлежали к тому же болезненному типу, как и их предшественницы. Они часто чувствовали беспокойство, неудовлетворенность и устраивали салоны, поскольку сами не умели творить и хотели убить скуку, порожденную этой неспособностью. Будучи образованными, эти женщины намного острее, чем хозяйки салонов ХУП в., страдали от того, чего были лишены.

«Вы не знаете и не можете знать сами, — пишет мадам дю Деффан Вольтеру, — каково состояние тех, кто думает, кто мыслит, кто что-то делает и который одновременно не имеет ни таланта, ни занятия, ни развлечения... У меня больше нет средства против скуки. Я страдаю от недостаточного образования; невежество делает старость чрезвычайно тягостной; его бремя кажется мне непереносимым».

Вольтер утешал свою подругу, расхваливая ей «благородное удовольствие чувствовать, что ты совсем другой природы, чем глупцы», но в первую очередь указывая ей, что то, что она делала, то есть вела светскую жизнь, является единственно возможным лекарством: «У вас нет никакой иной участи, как продолжать собирать вокруг себя ваших друзей. Прелесть и непременность беседы — это удовольствие столь же реальное, как и свидание в юности». Свидание умов — единственное удовольствие, которое действительно остается, когда тела уже перестали быть привлекательными. Но мадам дю Деффан не хотела довольствоваться этим; она упорно верила, что счастливы только те люди, ко-

Гнева 12. Ог беседы к твсрчествр. КгрдД^лон

торые рождаются талантливыми, потому что они не нуждаются в талантах других: «Они повсюду носят свое счастье и могут обойтись без всего». Эту иллюзию разрушит, помимо собственной воли, другая женщина.

Раздеп третий. Виды инакомыслия

Она была чистым продуктом салона, который, в свою очередь, был чистым продуктом XVIII в. Я говорю о салоне мадам Неккер. Там можно было найти людей, которых невозможно было встретить у мадам де Рамбуйе: теоретиков в области экономики и политики, философов, ученых, публицистов и большое число иностранцев, иллюстрирующих тот космополитизм, который являлся одной из знаменательных черт века Просвещения. У Неккеров космополитизм начинается с самих хозяев дома. Хозяйка родом из швейцарского кантона Вод¹⁹¹, первым возлюбленным ее был англичанин Эдвард Гиббон. Хозяин — немец из Женевы, о котором говорили, что у него не было никакой другой родины, кроме страны, принявшей его. Эта «водуазка» (из кантона Вод) и этот немец проведут основную часть своей жизни в Париже и выдадут свою дочь за шведа.

Будучи дочерью пастора (уже само по себе огромное преимущество), Сюзанна Неккер получила достаточно хорошее образование и еще в юности слыла украшением небольшой литературной академии в Лозанне. Переселившись в Париж и выйдя замуж за молодого банкира Жака Неккера, она чувствовала себя, однако, чужой в столице и в среде, чья живая, блестящая, а иногда и легкомысленная атмосфера сильно контрастировала с привычками, приобретенными ею в Швейцарии. Но она приспособилась к ним, так как хотела помочь карьере своего мужа, которого любила и который любил ее (редчайший случай). Для финансистов, для которых начинался «золотой век», светскость и меценатство — это, конечно, прекрасные средства, чтобы добиться от общества, которое они фактически уже контролируют, уважения, — того самого, что общество отмеривает им по капельке. Мадам Неккер направила всю свою энергию на создание салона. Чрезмерно добросовестная, она готовилась к каждому приему и записывала в памятке, о чем нужно поговорить с тем или иным гостем во время обеда: «Я буду говорить с кавалером де Шатлю об Общественном счастье (Felicite publique) и Агате (Agathe)¹⁹², с мадам д’Анживийе о любви... Снова по

хвалить господина Тома¹⁹³ за его поэму о Жумонвиле¹⁹⁴». День приема мадам де Неккер выбирала самым тщательным образом, чтобы не конкурировать с понедельниками и средами у мадам Жоффрен, вторниками у Гельвеция, четвергами и воскресеньями у барона Гольбаха. Как видно, оставалась только пятница, и можно только удивляться, как авторы, перебегая из салона в салон, находили время для работы. Но в мире, лишенном радио и телевидения, где бы еще они могли получить оценку своих сочинений и получить то, что еще не называлось то гда финансовой поддержкой?

У ног мадам Неккер, сидящей на деревянной табуретке, что заставляло ее держаться прямо, часто, а потом почти всегда, можно было увидеть девочку, Жермену¹⁹⁵, единственного ребенка хозяев дома, и, может быть, в силу этого пользующуюся с юных лет привилегией присутствовать на приемах в материнском салоне. Она молчала, как того требовало приличие, но когда кто-нибудь из гостей подходил к ней и спрашивал о ее занятиях, о книгах, она отвечала с удивительной свободой. Постепенно этому перестали удивляться, ибо уже все понимали, что она обладает исключительным умом.

«Блестящие гусеницы, — говорила мадам Неккер, — похожи на женщин; пока они остаются в темноте, то все поражаются их блеску; но как только они появляются на свету — все видят только их недостатки». Выяснилось, что, став девушкой, Жермена не удовлетворится слабым отблеском блестящих гусениц. Ненавязчиво опекаемая отцом {этот интерес к своему ребенку, товарищеские отношения между отцом и дочерью — тоже знак того времени), Жермена стала в большей степени, чем ее мать, центром притяжения в салоне Неккеров. Она нарушала идеальный порядок бесед, предусмотрительно расписанный на маленьких листочках и осуществляемый с такой скрупулезной добросовестностью. Ибо в то время как заявленная «главная беседа» разворачивалась между присутствующими знаменитостями, Жермена болтала в уголке с менее великими личностями. Но то, что доносилось из их разговоров, было так интересно и умно, что кто-нибудь из знаменитых, а потом другой и третий — это мог быть Жорж-Луи де Бюффон,

Глсвэ 12. От беседы к твсрчесгву. К/-одДк:пон

Жан-Франсуа Мармонтель¹⁹⁶, барон Гримм¹⁹⁷, Дени Дидро, Бернарден де Сен-Пьер — откалывались от группы, где им было положено быть. Они присоединялись к Жермене, чтобы начать с ней беседу, она отвечала, и ее ответы притягивали других гостей. Сам Жак Неккер не мог не прислушиваться к словам дочери и улыбаться.

Раздел третий. Виды инакомыслия

Даже выйдя замуж в 1786 г. за посла Швеции, Жермена оставалась украшением салона своей матери. Единственная разница заключалась в том, что отныне ее звали мадам де Сталь. Да, это была вскоре ставшая знаменитой мадам де Сталь, которая, за исключением красоты, имела массу преимуществ, которых не было у девушек ее времени: деньги, родительскую любовь, светское окружение, отца-министра и, особенно, образование и талант. Когда времена изменились, да еще таким радикальным образом в 1789 г., ей также представилась возможность любить, публиковаться под своим именем и добиться славы. Имея все это и несмотря на все это, счастлива она не была. Дю Деффа-ны и другие умерли вовремя и не прочли в Коринне (Соггппе) эти приводящие в отчаяние, отчаянные слова: «Слава для женщины — лишь блестящий траур по ее счастью».