История любовных побед от Античности до наших дней

В начале времен проблема соблазнения не ставилась. Чего ради Адам трудился бы, обольщая единственную существующую в мире жену — свою? Когда же возникла необходимость соблазнять своего партнера? Не правда ли, все пошло от Евы, вечной соблазнительницы? Ведь она, предложив мужу откусить яблочка, тем самым изобрела прием прельщения подарком. И хотя сюжет подобного рода, по сути, не может быть предметом исторического рассмотрения, но и размашисто отмести его исследователь в данном случае не вправе.

ОБРАЗ ДЕЙСТВИЯ, ИДУЩИЙ ОТ ЖИВОТНОЙ ПРИРОДЫ?

В противоположность повествованиям о супружестве или любви (эти темы присутствуют в древнейших текстах всех цивилизаций) письменное изображение амурных побед почетом, видимо, не пользовалось. Может быть, первобытный человек не ведал иных подходов, кроме похищения и изнасилования? Чтобы разобраться в этом, стоит приглядеться к поведению животных или так называемых примитивных племен, в ходе торопливой ассимиляции усвоивших много общих мест, но не исторически осмысленных истин.

Вот свидетельство подобной попытки истолковать «историю женщины»: «В доисторические времена мужчина, этакий зверь во время гона, силой овладевал одной или несколькими женщинами по мере того, как испытывал естественную потребность в удовлетворении своих инстинктов самца. В ту пору, если в семье было несколько братьев, старший женился за всех, и, естественно, жена переходила с одного ложа на другое — каждый брат пользовался ею в свой черед! Невест добывали путем похищения. Самые сильные мужчины отправлялись поохотиться… на женщин», — пишет один из исследователей. Вспомним, однако, что «в ту пору» человек еще не изобрел письменности: есть от чего прийти в изумление перед лицом столь определенных утверждений, неведомо на чем основанных!

Подобного рода клише могут нас интересовать в основном потому, что являются характерной приметой эпохи, усвоившей эти понятия не иначе как сообразно собственному умонастроению. Так, Мишле, исполненный веры в любовь как силу природы, вспоминает байку о зяблике, который вместе со своими птенцами добровольно умирает из-за того, что подруга погибла. Но этот романтик, только что сочетавшийся вторым браком с девушкой, которую боготворит, интерпретирует, условно выражаясь, «факты» по своему произволу. А к примеру, Энгельс, прирожденный теоретик, решившийся написать книгу о происхождении семьи, как дополнение к «Капиталу» Маркса, в доисторическую полигамию верит… возможно, потому, что ищет оправдания собственному двоеженству, он ведь сожительствовал с двумя сестрами сразу.

Дарвин, а вслед за ним и большинство этологов в целом склонны все любовные домогательства как у животных, так и у человека сводить к биологической конкуренции. Замечено, что некоторые птицы и даже насекомые в период брачных игр делают самкам подарки. Затем ли, чтобы склонить самку к совокуплению, побудить ее продлить этот акт (на то время, пока она пожирает съедобное подношение), подкинуть питательных веществ для развития оплодотворенного яйца или, может статься, для того, чтобы избежать каннибальской реакции самки, которая может обернуться против оплодотворившего самца? Наблюдения налицо, но как их интерпретировать, это еще вопрос. Хотя, что бы там ни было, собственно обольщения во всем этом маловато.

Вместе с тем дарвинизм открыл новые перспективы. Прозаическое истолкование сексуального поведения не всегда представляется возможным. Рога у семейства оленьих — очевидная помеха в «борьбе за выживание», их наличие можно объяснить, только признав это украшение атрибутом сексуального соперничества, «как пышные наряды рыцарей дней былых» (Дарвин). К внутриполовому соперничеству между самцами прибавляется борьба полов — усилия самца испытать на самке свою привлекательность, что и определяет успех любовной осады. На протяжении последнего столетия стало привычным видеть в куртуазной любви не что иное, как цивилизованную форму распускания павлиньего хвоста. Именно на этой трактовке строится фильм «Скупой» (1980), где Луи де Фюнес поистине демонстрирует павлиний хвост, стремясь соблазнить Марианну.

С наступлением сексуальной свободы проблема, казалось, была осмыслена: у человека доисторического стремление обольщать опиралось лишь на «рудиментарный инстинкт», «настоятельную биологическую потребность» плотского соития. Рыба колюшка, чье поведение описал психоаналитик Жак Лакан, удостоилась своего звездного часа. Таким образом, понимание любовной стратегии должно было свестись к эволюции брачных игр зверей, основанных на чисто сексуальных стимулах, к уклончивому завлечению посредством вторичных сигналов. Мы больше не можем, подобно бабуинам, реагировать «на весьма оголенные, распухшие, ярко окрашенные задницы» наших партнерш. «Переход к прямохождению, а затем и к набедренным повязкам лишил наших пращуров этого зримого источника вульво-ягодичной информации, — пишет Патрик Лемуан. — Ради компенсации пришлось перенести транслятор посыла с зада на перед — выдумать бюстгальтеры, декольте».

Сравнение поверхностное, здесь налицо упрощение. Во-первых, потому, что вторичные, символические сигналы существуют и в мире животных. Œnanthe leucura — маленькая птичка, весящая всего сорок граммов, но самец за брачный сезон способен перетащить до десяти килограммов камней, только чтобы произвести впечатление на самку. Во-вторых, посредством одних лишь туманных аналогий связь явлений не может быть доказана, здесь потребны иные средства. Разумеется, занимательно обнаруживать сходство отдельных элементов любовной стратегии человека и некоторых разновидностей животных: пышность брачного оперения, подарки, притворное бегство, поцелуи (в старину о целовании взасос говорили: «more columbino», «по-голубиному»). Но было бы рискованно делать поспешные выводы из подобных совпадений.

ПОХИЩЕНИЕ И ИЗНАСИЛОВАНИЕ — МИФОЛОГИЯ КАДРЕЖА

Но есть другой способ выяснить, каковы были допотопные практики этого рода: обратиться к мифологии, призванной закреплять атавистические традиции. Сложность здесь в том, что мы имеем дело с редакциями, зачастую не столь уж давними, а следовательно, с искажениями, допущенными согласно представлениям позднейших эпох. Это мешает воссоздать ментальность, некогда отраженную в оригинале. Мифология — запечатленная традиция, следовательно, она имеет исторический смысл, но относится он ко времени, когда миф был записан. Впрочем, и такое приближение к прошлому по-своему драгоценно. Любовное завоевание здесь ограничивается действиями насильственными: похищением (ведущим к длительной связи, к браку) и собственно насилием, то есть связью мимолетной.

Всем без исключения примитивным культурам, оказавшим влияние на становление нашей, свойственна эта первобытная жестокость. У Зевса для сближения со смертной не было иного способа, кроме метаморфозы; и достаточно вспомнить, сколь нестерпимое обличье он мог принять, чтобы весьма серьезно усомниться в заманчивости его любовных притязаний. Аполлон, даром что слывет прекраснейшим из богов, настолько не дает себе труда заслужить благосклонность красавицы, что она в свой черед предпочитает превратиться в дерево, лишь бы избежать его объятий. Сам Эрос — вот уж кто не мог сомневаться в своей способности возбуждать любовь! — и тот не потрудился обольстить Психею, а попросту похитил ее, лишив возможности даже лицезреть его стати при свете дня. Совершенно ясно, что греки не видели необходимости в том, чтобы нравиться своим женщинам.

Границы между тем, что мы считаем терпимым или морально предосудительным, разумеется, не вполне совпадают с представлениями древних об этих вещах. Похищение женщины из дома мужчины, ее отца или мужа, каралось смертью; обольщение осуждалось лишь в том случае, если сопровождалось насилием. Поэтому боги, не считая редких исключений, не отнимают женщин у их мужей и отцов, а их соитие со смертными, плодом коего становится славное потомство, приносит семействам честь, которой можно хвалиться. Этого довольно, чтобы оправдать их образ действия в контексте культуры, осуждающей похищение и соблазнение.

Похищение зачастую является актом, от которого берет начало династия. Геродот видит здесь источник войн между греками и варварами: в ответ на похищение Ио финикийцами афиняне умыкают из Колхиды царевну Медею, а троянец Парис чувствует себя вправе похитить Елену из Спарты! В Библии люди из колена Вениаминова, чьи жены были истреблены, восстанавливают свои семьи, захватив девиц Силомских, разумеется, при полном одобрении других колен Израилевых (Суд. 21, 19–21). Но в римской истории самое известное событие такого рода — похищение сабинянок. Когда римляне воздвигли свою примитивную крепость, женщин с ними не было. У грабителей и изгнанников, что в ней поселились, не было ни малейшей надежды сосватать себе невест в окрестных селениях. Соревнования, затеянные ими, послужили лишь для того, чтобы под этим предлогом захватить жен и дев сабинянских. Память об этом отпечаталась в римском праве в форме теоретического признания допустимости брака посредством умыкания; при всем том ни одна античная цивилизация не продвинулась сколько-нибудь в допущении, что согласие женщины тоже желательно.

Другие примеры впечатляют еще сильнее. Давидово потомство (для евреев — род мессии, для христиан — Иисуса) берет свое начало от умыкания Вирсавии, которое менее всего можно назвать рыцарским. Давид, пленившись ее красотой, просто-напросто отправил к ней своих посланцев, чтобы захватили ее, а от мужа поспешил избавиться, послав его сражаться в первых рядах войска. Сыну Давида и Вирсавии Соломону предстояло унаследовать царство. Заметим, что герцоги Нормандские и графы Фландрские, сыгравшие заметную роль в истории Запада, — династии подобного же происхождения: любопытная преемственность, связывающая исторические факты с мифологическими сюжетами.

Подобные примеры побуждают задуматься. Разумеется, можно объяснять их ссылками на первобытную грубость нравов. Однако во всех этих случаях дело происходило в эпохи, претендующие на известную цивилизованность, когда торжественная церемония заключения брака была уже в ходу. Деяния такого сорта осуждались как варварские, подлежали наказанию, а в крайнем случае могли послужить поводом к войне. Натан сурово отчитывает Давида, между сабинянами и Римом вспыхивает война, духовенство налагает пеню на герцогов Нормандских… Может статься, авторы исторических хроник умышленно вкладывали в эти сюжеты некую символическую идею. Основатели великих родов предстают здесь в разрыве со своей эпохой. Похищение — демонстративный акт, показывающий, что создаваемая династия преступает пределы, нерушимые для существующей традиции: с Давидом дело очевидное, ведь Мелхола, дочь Саула, через коего должна была осуществиться династическая преемственность, не родила ему детей (2 Цар., 6, 23). Основатель же новой династии, родоначальник будущего, ничем не обязан прошлому. Таким образом, тему похищения позволительно сблизить с аналогичной темой непорочного зачатия, ведь она также положена в основу мифа о родоначальнике — Будде, Ромуле, Христе.

С изнасилованием все обстоит иначе, хотя и здесь проявляется тот же отказ от первого шага к сближению либо та же неспособность такой шаг совершить. Осуждение в этом случае безоговорочное. Конечно, в греко-римской мифологии оно еще отдает двусмысленностью: игривые похождения Зевса могут вызывать сообщническую приязнь, однако законные права на стороне Геры, мстящей отпрыскам тайных связей мужа, коль скоро у нее нет возможности восстать на самого владыку Олимпа. Зато уж в Библии все как нельзя более радикально. Мстя за поруганную честь Дины, дщери Иакова, изнасилованной вождем одного из местных племен, ее братья убивают не только его самого, но и всех мужчин селения. А между тем виновный был настолько пленен своей жертвой, что просил ее себе в жены, предлагал заключить племенной союз. Он ради этого, уступая настояниям евреев, даже обрезание совершил вместе со всеми своими соплеменниками мужеска пола. Расправа над ними объясняется местью за бесчестье Дины, но также и отказом смешаться с другим народом. Иаков, со своей стороны, проявил в этом вопросе меньше суровости, нежели братья жертвы, а мнения самой Дины даже и не подумали спросить (Быт. 34).

Силовой акт взамен кадрежа, будь то похищение или изнасилование, свидетельствует все о том же страхе перед отказом (со стороны девушки или ее отца), но в случае изнасилования никоим образом не предполагает длительных отношений. Однако в фольклоре зачастую похищение предстает как видимость, маскирующая реальное согласие умыкаемой девы. И напротив, насильник, овладевающий женщиной против ее воли, применяя к ней силу, кичится ее мнимым согласием.

Это потаенное согласие жертвы, увы, служит одним из стародавних шаблонных оправданий сексуальной агрессии. Еще Овидий советовал ретивому ухажеру не прерывать лобзания под предлогом отказа: «Это насилье женщинам приятно; они часто хотят, чтобы у них отняли наперекор сопротивлению то, что они и сами жаждут отдать; все те, что подверглись любовному хищению, премного довольны, дерзость сия им как подарок. Те же, кем могли овладеть силой, но они ускользнули нетронутыми, опечалены, даже если лица их выражают притворную радость. Феба была изнасилована, сестра ее также, и обеим был мил их совратитель». Кажется, будто это Мефистофель объясняет доктору Фаусту, что только безумец может покинуть Маргариту уже после первого поцелуя.

И однако тот же Овидий вполне отдает себе отчет, сколь больно уязвляет мужчину женский отказ. Упоминая о похищении сабинянок, он замечает, что «самый страх им придавал красы». История изнасилований, если бы ее рассказать, выглядела бы удручающе банальной. Но это маленькое отступление нам все же пришлось сделать. Цивилизация началась с любовного завоевания: с момента, когда мужчина осознал, что для создания пары надобна воля двоих. Можно сожалеть о крайностях цивилизации, но не об этом основополагающем принципе.

ВОЗМОЖНОСТЬ ВЫБОРА

Обольщение предполагает свободу выбора, это вещи неразделимые. Появление этой темы как в мифологии, так и в истории означает, что право это существует и требует уважения. Когда Авраам, решив женить сына Исаака, посылает слугу в свой родной край за невестой (Быт. 24), он требует, чтобы тот поклялся исполнить эту задачу. За себя слуга может дать обещание, но как поручиться за женщину? «Что, если она не пожелает последовать за мною в эту землю?» Авраам порядочный человек: в случае ее отказа посланец освобождается от клятвы. Следовательно, обольщение необходимо, в крайнем случае через посредника, тогда оно, естественно, происходит с помощью подарков.

Возникает уже и традиция, определяющая место ухаживаний: у колодца, «в то время, когда выходят женщины черпать воду» (Быт. 24, 11). Где же и встретить деву, как не там, куда ей случается приходить постоянно? Вот и древнегреческий художник Апеллес именно при таких обстоятельствах прельстился юной красавицей Лаис, «поскольку источники и дороги, ведущие к ним, особенно благоприятствуют встречам такого рода, наиболее часто служа поводом для любовных заигрываний», как замечает современный исследователь. Женщина у источника — классическая ситуация соблазнения, ей вплоть до Средних веков предстоит оставаться таковой.

Помимо естественного предназначения родника, к которому женщина приходит за водой, исполняя эту обязанность одна, свободная в эти минуты от надзора отца или мужа, источник может восприниматься как символ, он пригоден для таких истолкований. Согласно понятиям древней медицины, женщина принадлежит миру земли и воды, необходимых для плодородия. Колодец — традиционный образ женского пола, до такой степени классический, что девственность Марии уподоблена запечатанному источнику. Что до Исаака, возвращаясь к тому эпизоду, заметим: его-то никто не спрашивал. Первый кадреж, ставший достоянием истории, только женщине предоставляет свободу выбора!

Настоящее, полноценное обольщение впервые появляется в связи с Иаковом и Рахилью, которые встречаются опять-таки у источника (Быт. 29). Здесь речь идет о подлинной любви, это был, можно сказать, удар молнии, поразивший юношу, наделенного обостренной чувствительностью: «И поцеловал Иаков Рахиль и возвысил голос свой и заплакал». Из чего следует, что он полюбил эту девушку.

О чувствах самой Рахили нам ничего не известно, но судя по тому, как проворно она помчалась к своему родителю сообщить о притязаниях Иакова, можно догадаться, что ему ответили взаимностью. Итак, любовь, зародившаяся без ведома отцов, без предварительного сговора семейств. Причем первый шаг к сближению обходится без такого традиционного подспорья, как дары. Их роль играет услуга, которую молодой человек оказывает той, кого хочет обольстить: он откатывает камень, прикрывающий источник, чтобы ее овцы могли напиться.

Сцена эта особенно важна тем, что обольщение девушки совершается прежде, чем удается уломать отца. Как только между влюбленными все сладилось (хотя согласие Рахили не высказано напрямую, необходимая стыдливость соблюдена), Иаков обращается к Лавану, прося руки его дочери. На этот раз сделка заключается внятно: чтобы ее получить, парень будет служить будущему тестю семь лет. Ему не просто какая-нибудь жена требуется, он хочет именно эту: когда Лаван вместо Рахили хитростью подсовывает Иакову ее сестру, молодой человек берется отработать на обманщика еще семь лет, лишь бы заслужить ту, кого он «возлюбил за ее красоту». И продолжал любить, когда оказалось, что в сравнении с сестрой она не так плодовита.

Таким образом, во времена патриархов было возможно, еще не спросив согласия родителей девушки, которая очаровала мужчину своей красотой, приударить за ней. Впрочем, это было не правилом, а исключением, на которое Моисей взирает неодобрительно: запретить привилегии в дележе наследства в пользу младшего сына, рожденного любимой женой, его побудила, похоже, именно история Иакова. Да и Библия прямо предостерегает против таких вещей: «Многие впадали в заблуждение из-за женской красоты и любви, что вспыхивает, подобно пламени многие совратились с пути чрез красоту женскую; от нее, как огонь, загорается любовь» (Сирах, 9, 9).

Свобода выбора имеет свои пределы. Желая добиться от партнерши согласия, можно попытаться вырвать его силой. Я назвал бы это «внеприрод-ным изнасилованием», когда домогающийся, храня уважение только к телу, стремится сломить дух и избавиться от стыдливости, сопровождающей первый шаг к сближению. Эта тактика предполагает более всего прочего применение магических чар и обращение к богу любви. Египтяне, наряду со своими изысканными любовными песнями, могли прибегать к заклинаниям не в пример более топорным: «Пусть Такая-то, дочь Такого-то, следует за мной, как бык за своим кормом, как служанка за своими детьми, как пастух за своим стадом!» Впрочем, влияние, каким и поныне пользуются мусульманские марабуты, свидетельствует о постоянстве народного менталитета.

Признание права другого на отказ, стало быть, еще не обязывает всякий раз, возжелав близости, прибегать к соблазнению. Для того чтобы нравы общества претерпели эволюцию, недостаточно открытия, что на свете существует любовь. Ведь отсутствует важнейшая составляющая: осознание, что ее свобода, взаимность не просто желательны, но необходимы. Для античного менталитета это отнюдь не очевидно. Недаром Антэрот, бог взаимной любви, почти неизвестен, тогда как его знаменитый брат-близнец Эрос ведает лишь трагической страстью, одержимостью. Это к нему взывают влюбленные, уверившись в своем желании настолько, чтобы алкать лишь одного — разбудить в своей добыче те же вожделения.

Что до свободы любовного выбора, она не может быть в полной мере признана культурой, обожествляющей все сферы человеческой деятельности, равно как и все природные силы. Если нас сразила стрела Купидона, как не захотеть, чтобы он нанес предмету наших чувств подобную же рану? Это придает особый колорит всем античным сценам обольщения.

Овидий, чья стратегия для своей эпохи имеет оттенок новомодного вольномыслия, часто ссылается на бога Амура. Все потому, что предполагается присутствие последнего в местах, особо благоприятных для любовных игр. То есть у влюбленных есть все шансы достигнуть своей цели в храмах, на форуме, где Амуру воздвигнут особый храм, на представлениях трагедии, в мизансценах коей он участвует, на пирах, где творятся возлияния в его честь. Всего проще понять дело так, что имеются в виду места посещаемые, где больше возможностей встретиться с девушкой. Это объясняет некоторые странности его «Искусства любви»: выходит, что на трагедийном представлении кадреж идет успешнее, чем на комедии, в храме — легче, чем в местах увеселений!

Спору относительно свободы любви и ее взаимности было суждено длиться долго. Он завершился, насколько я понимаю, лишь в галантную эпоху, сделавшую из двух этих постулатов вывод относительно особой ценности «утонченной любви». Наиболее характерен в этом смысле эпизод с любовным зельем в повествованиях о Тристане и Изольде: напиток, обеспечив взаимность их чувств, затуманивает разум обоих, лишая возможности свободного выбора. Приходится ожидать, пока зелье перестанет действовать, чтобы удостовериться, что любовь непобедима, а значит, реальна. И что первый шаг к сближению был сделан уже давно.

Хотя момент, когда общество осознало значение свободы любовного выбора, был важным, это отнюдь не стало решающим переломом. Материальные соображения семей, вступающих в брачный сговор, вскоре резко ограничили для молодых людей возможность самим решать свою судьбу.

А ЖЕНЩИНА ЧТО ЖЕ?

Мужчина быстро освоил науку обольщения, а как обстоит с женщиной? Есть ли у нее право и возможность соблазнять того, кто любим ею или желанен? Как известно, до недавнего времени ей было отказано в праве сделать первый шаг.

В лучшем случае ей разрешена пассивная стратегия: возбуждать желание мужчины, придерживаясь модного стандарта красоты. Мифологической моделью здесь можно считать Пасифаю, которая велит Дедалу изготовить для нее укрытие в форме коровы, чтобы привлечь соблазняемого ею быка. Женская сноровка и хитроумное потакание причудам распаленной плоти представляет собой форму пассивного соблазна. Цирцея прельщает спутников Улисса своим искусством ткачихи. Пенелопа на глазах женихов предается тому же занятию. Если она и не стремится их соблазнить, ей все же надо сделать вид, будто это так, пусть затем, чтобы ночью распустить ткань, сотканную за день, что усугубляет «от противного» связь между тканью и соблазнением. Ко всему этому надобно прибавить украшения, духи и косметику, что засвидетельствовано как историей, так и мифологией, но данная тема выходит за рамки моего исследования.

Женщины, что отваживаются сами сделать первый шаг, фигурируют и в мифах, и в Библии, однако уважения они не внушают. Это опасные соблазнительницы, рожденные нам на погибель. Похоже, для того, чтобы завлекать людские сердца, в первую очередь им служит голос. Пение сирен мгновенно проникает в души, но и Цирцея песнями обольщает спутников Улисса, и Калипсо славится красноречием. К пению порой может прибавляться и танец. Танцуя, Саломея вскружила голову Ироду — и лишила головы Иоанна Крестителя.

В «Энеиде», если поверить скромному намеку Вергилия, на первый шаг решается Дидона. Когда они с Энеем скрываются в гроте, царица уже не думает о мимолетной любви. Она «браком зовет свой союз и словом вину прикрывает» (Вергилий. Энеида, IV, 173). Но такой поворот беседы не обходится без колебаний, долгих мучительных дней, и для того, чтобы высказаться, она отказывается от былых достоинств, «забыв о молве, об имени добром». Видимо, даже брачное предложение со стороны женщины может показаться неподобающим!

А ведь Дидона вдова. Она знает жизнь. Ни одна юная девушка из хорошей семьи не посмела бы так далеко зайти. В Библии тоже решиться на первый шаг могут только замужние женщины. Причем они подвергаются строгому осуждению, уподоблены распутницам. Такова жена Потифара, которая откровенно пытается соблазнить Иосифа («И обратила взоры на Иосифа жена господина его и сказала: спи со мною» (Быт. 39, 7)), или изменница из Книги Притч Соломоновых, что выжидает время, когда муж уходит из дому, чтобы дать волю своим желаниям. Она «в наряде блудницы, с коварным сердцем, шумливая и необузданная; ноги ее не живут в доме ее: то на улице, то на площадях, и у каждого угла строит она ковы» (Притч. 7).

Этот пассаж интересен, ибо здесь описано настоящее заигрыванье, сходное с поведением мужчин в аналогичной ситуации: женщина находит предлог, оправдывающий ее неподобающий уход из дому (она, мол, только что принесла жертву, совершила доброе дело), пользуется этим, чтобы продемонстрировать свое благочестие, что никогда не вредно, и льстит тому, кого хочет соблазнить, утверждая, будто искала именно его, и счастлива, что нашла. Засим следуют подходы, уже прямиком ведущие к цели: «Коврами я убрала постель мою, разноцветными тканями Египетскими; спальню мою надушила смирною, алоем и корицею; зайди, будем упиваться нежностями до утра, насладимся любовью, потому что мужа нет дома: он отправился в дальнюю дорогу; кошелек серебра взял с собою; придет домой ко дню полнолуния» (Притч. 7, 16–20).

Неверной супругой является и Федра, убеждающая своего пасынка Ипполита «утолить ее страсть». Если же на первый шаг отваживаются порой молодые девушки, как поступили дочери Лота, напоившие и изнасиловавшие собственного отца (Быт. 19, 30–38), то лишь потому, что у них не было ни малейшей надежды найти себе мужа с тех пор, как после разрушения Содома и Гоморры семья поселилась в пещере. Библия если и не одобряет их поступок, то уклоняется от его осуждения — возможно, потому, что сама жертва насилия не осознала случившегося.

Не следует ли истолковать все эти примеры в том смысле, что женщина, для которой искусство обольщения под запретом, не имеет в подобном случае иного средства, кроме как с грубой прямотой заявить о своем желании? Может быть, ее обрекает на это недостаток опыта, умения шаг за шагом приближаться к обольщаемому мужчине? И сверх того — уверенность, что самец, более искушенный в этой стратегии, в два счета разоблачит ее хитрости? В библейских текстах и мифах с их непреклонной тягой к морализаторству женщина играет ва-банк, часто после долгих терзаний или в порыве отчаяния. Не будем спешить осуждать ее за это, спросим себя: а, по сути, был ли у нее другой выход?