История любовных побед от Античности до наших дней

«Цунами сентиментальности» — так Шортер определяет переворот, произведенный романтизмом в умонастроении общества. По нынешним временам это утверждение обретает новые нюансы, ведь теперь мы знаем, как важна в образовании цунами роль подземных толчков. Разумеется, романтическая любовь не становится в одночасье критерием брачного выбора, однако брак по расчету заключается теперь с уважительной, хоть и формальной, оглядкой на представления о взаимности чувств: прежде чем получить невесту из рук ее родителей, жениху полагается за ней поухаживать. Тем паче что она, жизни не зная, воспринимает ее лишь через призму романов, полных экзальтированных порывов, которые и она надеется пережить. Ей грозит участь разочарованной Эммы Бовари — такие дамы являют собой дичь, о которой соблазнители, будь то новички или тертые сердцееды, могут только мечтать.

Ведь романтизм многолик, и один из новых типов, порожденных этим умонастроением, — денди, отвергнувший унаследованные от XVIII столетия приемы обольщения, которые были действенны преимущественно в отношении неопытных жертв. Правила любовного завоевания зависят от социальных моделей: отныне придворный, искушенный в любовных битвах, становится менее привлекательным, нежели воин, овеянный славой наполеоновских походов, мундир престижнее шелковых нарядов; к тому же буржуа, желая и в этих делах сохранять солидность, изобретают новые ритуалы любовного сближения, осваивают коды, помогающие преодолевать собственную застенчивость, благо XVIII век накопил таковых бесчисленное множество.

Урбанизация тоже поставила свои условия. «Кадреж, — напоминает Кинцеле, — родился в городской среде. Именно здесь он обрел разумные основания». В городах юношество, оторвавшись от своих корней, уходивших в среду, где браки заключались по родительскому сговору, должно было устраиваться по-своему. И вот календарные обычаи (традиционные ночные бдения, праздники) утрачивают былое значение — найти повод для встречи теперь несложно и без них. Уломать девушку можно где и когда угодно, тем паче что давление общины теперь гораздо слабее. В этих условиях представление о единственном, раз и навсегда заключаемом союзе мало-помалу сменяет модель «серийной моногамии»: партнерша предполагается по-прежнему одна, но со временем ее место может занять другая; на целую жизнь подчас приходится несколько таких замещений. Эта смена менталитета и породила кадреж в современном понимании.

МУЖЧИНЫ: ДЕРЗОСТЬ И ФИАСКО

Революция возродила в несколько модернизированном виде модель мужественного обольстителя-патриота; он оттеснил ставший карикатурным образ благоухающего мускусом и сосущего конфетки придворного. Такой сдвиг в представлениях об идеале мужчины не замедлил сказаться и на манере обольщать. Революционная армия даже в тылу пробудила особое тщеславие мужчины-француза.

Молодежь основала на этом перевороте в сфере ценностей свой миф. «При монархическом правлении, — пишет Андре Рок, — уважение зиждилось на благородстве предков по мужской линии; отныне же смотрят только на заслуги, на завоевания молодых». Для женщин привлекательность мундира, величие отваги, бросающей вызов смерти, лихие гусарские ухватки в любви стали важнее сложных стратегических приемов Казановы или Вальмона. Это увлечение грубой мужественностью совпало с модой на панталоны в обтяжку, «одновременно сексуальной и практичной, поскольку она позволяла дамам с первого взгляда оценивать то, что могло их заинтересовать», — утверждает Йолен де Лабинь. Масштаб этих перемен был огромен, порукой тому свидетельство Бальзака: «Увлечение женщин военными приобретает лихорадочный характер». Быстрота наступления развязки и краткость любовных связей неизбежны по причине мобильности солдатского житья. «Таким образом, сердца, подобно полкам, стали вести бродячую жизнь». Никогда еще женщины так не рисковали, ведь их подстегивала «уверенность, что тайна их страсти будет погребена на поле сражения». Одно лишь очертание эполета уже навевало на дев безудержные грезы; все, что блестело, казалось чарующим, будь то алмазы или бенгальский огонь. Мундир — огромное преимущество, Фредерик де Карей вспоминает, как он позволил ему, молодому неимущему офицеру, явиться на бал, не потратившись на перемену одежды, и пускать парижанкам пыль в глаза, выдавая себя за шведского лейтенанта!

В гарнизонах завоеванных стран солдаты завершали свои боевые подвиги на чужих подушках, а назавтра цинично хвалились этими победами. Стендаль, полк которого был расквартирован в Италии, приводит в дневнике эти развязные россказни товарищей; так, его приятель Першерон поделился «самым простым способом», как «насадить на шомпол порядочную женщину». «Когда она приляжет, вы ее чмокайте, лапайте и все такое; она и войдет во вкус». А если вздумает сопротивляться? Тогда нужно как бы невзначай надавить ей левым локтем на горло, будто вы ее душите. Она станет отталкивать ваш локоть руками, тут-то и забудет прикрывать самое стратегически значимое место своей анатомии. Пользуясь этим моментом, хватайте своего живчика, зажимайте между указательным и большим пальцем и «спокойно вводите его в ее устройство». Заметим, что офицеру на чужбине кажется порядочной та женщина, которая допускает дерзкие прикосновения, но до полового акта ее можно довести только силком. Взять город или женщину — это два лица победы. «В искусстве овладевать женщиной я могу применить все то, что знаю об искусстве выигрывать сражения и завоевывать города», — писал Стендаль в дневнике.

Это несколько искусственное вздувание цен на героических вояк, усугубившее и без того пылкое обожание английских авторов вроде Байрона, в то же время оборачивалось проблемой для тех, кто не был увенчан бранной славой, в особенности трудно пришлось после 1815 года молодым людям, лишенным лавров наполеоновского воинства. Растущее значение буржуазии, допущение женщин в те области деятельности, что прежде казались исключительно мужскими, равенство, которого начали требовать некоторые из них, вынуждало заново обдумывать отношения между полами, а следовательно, правила любовного сближения.

Разумеется, термины из воинского словаря по-прежнему использовались в некоторых руководствах по обольщению: «Вы, тот, кто уповает на славнейшую из побед — покорение женщины, да будет для вас примером образ воина; у вас обоих победы и поражения складываются из одинаковых факторов». В «Красном и черном» Жюльен Сорель недаром разглядывает мадам де Реналь «как противника, с которым придется сразиться», и ведет «дневник осады», когда ухаживает за маршальшей де Фервак. Но ведь не у каждого плечи достаточно широки для эполетов.

Наряду с приемами завоевателей, для более робких кавалеров требовалось свое искусство обольщения. Да и самым дерзким оно могло сгодиться в иных обстоятельствах: делить мужчин на категории, исходя из такого свойства, как наглость, было бы явным упрощением. Мимолетные интрижки, где уместен лихой гусарский наскок, отнюдь не исключают продолжительной осады, когда речь заходит о попытке соблазнить женщину своей жизни: тут и самый бравый становится робким. Стендаль, коллекционер приемов любовной стратегии, на практике был довольно беспомощен: Жюльен Сорель своими колебаниями обязан, видимо, именно ему. Он не любит мадам де Реналь, обольщает ее только затем, чтобы не презирать себя за слабость. Ирония судьбы: восторжествовать над ней ему помогает все та же слабость, когда он в слезах падает к ее ногам. «Но даже и в самые сладостные мгновения этот человек, жертва своей нелепой гордыни, пытался разыгрывать покорителя женских сердец и прилагал невероятные старания испортить все, что в нем было привлекательного». Для малодушных, стыдящихся самих себя, обольщать значит сыграть важную роль, позволяющую обрести самоуверенность. «И какую роль? Роль человека, привыкшего быть неотразимым в глазах женщин».

Такое же двойственное поведение было свойственно Делакруа. В 1822 году, гостя на каникулах у своего брата, молодой художник бойко приударял за Лизеттой, которую не находил особенно красивой: так, несколько «сальностей», которые ее «щекотали», да поцелуй, похищенный у нее в темном коридоре. Он мог также «рискнуть подхватить сифилис» с натурщицей или потискать на лестнице гризетку.

В иные моменты дерзость покидала художника. Так, его соседка Фанни отнюдь не была образцом свирепой добродетели. Она быстро смекнула, чего ему надо, когда они встретились у ворот: он добрый час докучал ей болтовней, только бы иметь повод войти в дом с ней вместе! «Ставя ногу на первую ступеньку лестницы, я еще не знал, что мне говорить, что делать, однако предчувствовал, что сейчас случится что-то решающее». Последовала молчаливая атака — манера робких ухажеров: он обхватил ее за талию, поцеловал, она не противилась. Но увлечь ее в свою комнату он не осмелился. «Должен ли я был зайти еще дальше?» Нет, он дает себе слово увидеться с ней завтра. Но на следующий день Фанни делает вид, что не замечает его. Он решается на крайнюю дерзость — оставляет свою дверь открытой. А она не приходит. Момент опьянения упущен, теперь она не испытывает к этому недотепе ничего, кроме презрения.

У Делакруа речь идет об особой черте характера, которую он в своем дневнике сам хладнокровно анализирует: свойственное ему почтение к женской чистоте заставляет его бояться отпора, между тем как «утомленный развратник» добивается куда большего успеха. С возрастом эта застенчивость парализовала его все сильнее даже в таких случаях, каких он прежде умел не упускать. Последовав за приглянувшейся работницей, он ищет и находит «все мыслимые подходы» к ней. Но в тот момент, когда осталось лишь приступить к делу, он изобретает для себя «самые смехотворные затруднения». Он ждет «первую встречную», но, «когда какая-нибудь подвернется, это его чуть ли не злит, раздражает надобность действовать, это его болезнь, сущий рак».

Романтизм так высоко расположил планку великой любви, что молодые люди почувствовали себя недостойными сего мистического опыта. «Неведомый Бог, Бог, который сильнее нас, овладел нами и нашими судьбами» — так писала Мари д’Агу о своей встрече с Листом. Как, имея подобные притязания, согласиться сбавить их? Столь высокие запросы женщин замораживали мужские поползновения. В своей работе 1805 года Эскироль обвинил романы в том, что они, внушая девушкам «понятие о воображаемом совершенстве, которое они жаждут обрести, но обречены на отчаяние, ибо нигде его не находят», вызывают у читательниц предрасположенность «ко всевозможным нервным срывам, к душевному расстройству». Если в классическую эпоху образование вовсе не подготавливало девушек к половой жизни, то ханжество XIX века оставляло их в полнейшем неведении любви как она есть. Анн-Мари Сон исследовала проявления последствий подобных запретов в сфере девичьего образования по протоколам судебных заседаний той эпохи. Они представляли себе любовь исключительно как душевную экзальтацию.

Впрочем, и мужчины недалеко от них ушли. В романе Мюссе «Исповедь сына века» Дежене упрекает Октава в том, что он воображает любовь, «какой описывают ее романисты и поэты». Их мифическое представление о любви приписывает разного рода приключениям чрезвычайно возвышенный характер. «Искать в повседневной действительности любви, подобной этим вечным и чистейшим образцам, то же самое, что искать на городской площади женщин, столь же красивых, как Венера, или требовать, чтобы соловьи распевали симфонии Бетховена».

Такая мера взаимной требовательности и поражения, к которым это приводило, охлаждали самых пылких. Типичным примером здесь может послужить меланхолия Жан-Жака Ампера, сына знаменитого ученого; она была настолько характерна, что его друг Делеклюз увидел в ней знамение времени, «славное, крепкое романтическое безумие», как представляли его в эпоху первой Реставрации. Он выковал в своей душе образ идеала, отвративший его от реальных женщин. В 1820-м случай свел его с мадам Рекамье, которая была на двадцать три года старше; хватило одного визита — он влюбился. Зато ему потребовалось два с половиной года, чтобы отважиться на объяснение, — мизансцена получилась зрелищная. Сама Жюльетта даже не подозревала о его страсти, полагая, что молодой человек увлечен ее племянницей, а он вдруг разрыдался и припал к ее ногам. Сент-Бев, описавший эту сцену, несомненно, усугубил романтический налет. Ампер о вспыхнувшем в его груди чувстве к мадам Рекамье записал сдержаннее: «1822. Признание. Впервые очарован». Любовница Шатобриана удивилась и сразу ограничила эти отношения сферой чисто сентиментальной. Ампер не заставил себя упрашивать. Он, что ни день, приходил повидать ее, засиживался допоздна, романтически созерцал с ней вместе луну, касался ее рук, клал ей голову на колени и продолжал писать ей пламенные письма.

Связь осталась платонической, хотя 10 мая 1824 года он получил право на вторую попытку. Четыре года спустя после «солнечного удара», поразившего его, он наконец смог сжать ее в своих объятиях. «Я с неистовой жадностью целовал ее руки. Я постиг разницу между наслаждением духовным и чувственным… Выглядел же я при всем том совершенно обалдевшим». Преувеличенная пылкость этих двух сцен — характерная примета идеализированной любви робкого молодого человека, но такая манера обольщения не отвечает критериям моды. Эта его неспособность объясниться проявится снова, когда пять лет спустя ему покажется, что он влюблен в мадемуазель де Жюсьё.

Жюльетта Рекамье, хоть и не отдалась, позволяла больше, чем в любую другую эпоху допускалось для порядочной женщины. Она заставляет вспомнить тех дам, что принимали чистое поклонение рыцарей, зная, что те не станут добиваться от них ничего такого, что было бы противно чести. Сам того не зная, Ампер в своих ухаживаниях действовал согласно предписаниям романтической литературы; сцена признания будто взята у Мюрже из «Романа всех женщин» (1854) — это слово в слово объяснение Антони с графиней Малани. Та же искренность, слезы, театральные излияния, надрывные жалобы — таковы новейшие приемы обольщения.

НОВЫЕ ЛЮБОВНЫЕ РИТУАЛЫ

Признание — момент рискованный. Так что письмо по-прежнему имеет преимущества, ибо смятение чувств снова считается доказательством любви. Когда она вселяет в вас робость, трудно выступать «своим собственным адвокатом», а потому «единственное безошибочное средство — доверить свои помыслы бумаге — предлагает «Письмовник для влюбленных». Послание должно быть проникнуто экзальтацией во всех ее мыслимых проявлениях». Оно омыто слезами влюбленного, полно трогательных жалоб, подсказанных печалью и нежностью, пленительный отблеск надежды окрашивает стиль, и чувство наиболее страстное, высказываясь вкупе с почтением, должно проникать в самое сердце: «Кто же тут останется безучастным?» «Легкий лазоревый листок» — вестник страсти, коей он пропитан! Главное, пропитан слезами, если, конечно, автор послания, подобно Родольфу из «Мадам Бовари», не капнул на него с этой целью водой.

В противоположность остроумно составленному посланию XVIII века, романтическое письмо должно быть трогательным. Его простота — свидетельство искренности: «Письмовник для влюбленных» предписывал пользоваться для подобной корреспонденции бумагой, украшенной цветочками и другими рисунками, а эпоха романтизма сделала любовное письмо демократичным. Чтобы писать, как Вальмон, нужен изрядный опыт, а искренность доступна любому сердцу. Скажем, моряк, как «всякий мужчина, не желающий пользоваться этим вычурным языком, каким обычно составляют любовные письма», без обиняков предложит милой выйти за него замуж, а за прямоту извинится в таких выражениях: «Если я пренебрег слащавыми фразами, к которым почти всегда прибегают влюбленные, не судите из-за этого дурно о моем характере: вам надобно скорее признать, что моя искренность не происходит ни от жесткости, ни от грубости и что всегда вернее ждать добра от людей, которые не хотят скрывать свои недостатки под благолепной маской, зачастую лживой».

Но письмо — не единственный способ передачи признания, которое более не просится на уста. Век XIX, а затем и XX открыли, как замечает Сесиль Дофен, «целый арсенал замысловатых ритуалов, помогающих преодолеть замешательство, страх, волнение». Самое элегантное из них — стихи: так, Виктор Гюго в 1819 году открывает свое сердце Адели, передав ей сложенный лист бумаги, о содержании которого она тотчас догадалась, поскольку развернула его лишь тогда, когда он ушел. Но не всем же доступны возможности Виктора Гюго!

Язык цветов особенно богат: от полыни, означающей горькую кручину, до ветреницы (фривольная любовь); помимо семи сортов роз и четырех разновидностей гвоздик, можно выбрать прострел, таволгу или желтый зеленчук, несущие сообщение о простодушии, кокетстве либо заботах. Присланный букет расшифровывали, как любовную записку. Блисмон приводит такой пример: молочай, сол-нцегляд, подсолнух, бересклет, птичье молоко, незабудка и тысячелистник читаются так: «Я потерял покой, мои глаза не видят ничего, кроме вас, ваш образ запечатлен в моем сердце, моя нежность чиста, полюбите меня, как я вас люблю, или исцелите меня». Некоторые цветы трудно бывает найти? Что ж, достаточно написать их названия на листке, вложенном в букет. Предусмотреть такую возможность было весьма разумно, поскольку я насчитал у Блисмона не менее пятисот восьмидесяти двух цветов, в том числе одних только роз девятнадцать сортов! В этом лексиконе чувств учтены сто пятьдесят пять нюансов, начиная от «Каждый день я обнаруживаю в вас новые достоинства» (поленка виргинская) и кончая «Вы заставляете себя ждать» (кринитария льнолистная).

Конец XIX столетия не уладил проблемы, зато умножал коды, изобретал новые шифры — языки вееров, туфель, почтовых марок, духов, игральных карт, драгоценных камней, перчаток. Как бы то ни было, все эти манерности редко получали практическое применение в области любовных отношений. Шифры имеют смысл, если они понятны обоюдно, а их множественность запутывает разгадку сообщения. Если бы понимать их с лету было необходимо, свет для девушки, только вступившей в него, обернулся бы вавилонской неразберихой, в которой малейший жест непоправимо компрометировал бы ее доброе имя.

Скажем, тот же язык вееров неимоверно сложен. Раскрыть три пластинки, держа веер у губ, значит «я вас люблю». Кавалер, берущий веер левой рукой, делает предложение, которое считается принятым, если дама так же возьмет свой. Похлопать веером по своей левой руке — это призыв к любви; считать его пластинки — предложение поговорить. Число раскрытых пластинок соответствует числу дней, предшествующих свиданию, а постукивая по вееру, можно сообщить и его час (ночной — если постукивать указательным пальцем, вечерний — мизинцем).

Не будем, однако, на основании всех этих сложностей заключать, будто речь всегда будет идти только об игре ума. Быстрое распространение подобных кодов с 1900 года обеспечивает, например, почтовая открытка. Скажем, на карточке с картинкой, демонстрирующей возможности языка вееров, читаем совет: «Моя дорогая Маргарита, посылаю открытку, которую ты просила купить для тебя. Она весьма оригинальна, и тебе отныне надо, будучи в свете, повнимательнее держать свой веер. Нежно целую». Иронический жест? Со стороны отправительницы — да, несомненно. Но для той, кому это было послано по ее просьбе, как знать? На другом экземпляре подчеркнуто истолкование гелиотропа («Я вас люблю»). Признание? Скромный ответ? Нежное подмигиванье? Язык сердечек предназначался для галантного послания: «Если вы меня любите жарко, пришлите мне сердце на белой ленте; если любите немножко — на голубой». Действительно, были такие маленькие газовые ленточки с прикрепленными к ним четырьмя сердечками; оставалось лишь выбрать подходящие. Что до почтовых марок, их приклеивали косо, этот наклон символизировал сердечную склонность. Такая манера окольным способом сообщать о снедающем вас любовном пламени была отражена в руководствах по обольщению, особенно когда речь идет о романе с замужней женщиной, где скромность обязательна!

Кодификация коснулась также и мест, где было принято объясняться в любви. Повести туда девушку — это уже наполовину признание: сам факт совместного посещения таких мест говорит о намерениях пары. Для парижан этой цели служил Тюильри, но общеизвестные места подобного рода были рассеяны по всей Франции. В Фулькрэ (Мозель) таковой считалась новая дорога, которую местный кюре прозвал «дорогой дьявола»: там молодые люди назначали свидания, когда хотели объясниться в любви. Сходную роль играли некоторые праздники: святого Валентина, учрежденный в XIV веке и завоевавший особенную популярность в XIX, Первое мая, к XIX уже начинавшее устаревать, но затем получившее вторую жизнь как праздник ландыша; но самые пламенные признания приурочивали ко Дню святой Екатерины.

Авторы руководств по обольщению как только не изощрялись, чтобы помочь робким влюбленным. Вот, к примеру, диковинный совет: затеять магнетический сеанс и пригласить на него ту, которую любишь. Воздыхатель, загипнотизированный своим сообщником, который спросит, в кого он влюблен, назовет имя, пребывая якобы в гипнотическом трансе. Тут двойное преимущество: первый шаг сделан, искренность гарантирована. «Ваша красавица, удивленная, зардеется, не зная, как скрыть замешательство, но признание будет высказано, и вам не придется испытать на себе ее отговорки, колебания, все то смятение, что обыкновенно влечет за собой первое признание». Таков совет руководства «Искусство ухаживания». А вот напутствие ироническое: то же руководство рекомендует притвориться парикмахером, чтобы напихать слов любви в папильотки своей милой!

Или еще — решение экстремальное, наказ самому себе Жюльена Сореля из «Красного и черного»: «Как только часы пробьют десять, я сделаю то, что обещал себе нынче весь день сделать вечером (взять за руку мадам де Реналь), иначе иду к себе, и пулю в лоб». Это придает ему решимости сделать первый шаг.

Некоторым не суждено никогда одолеть этот барьер. Самый известный пример такого рода — история философа Амьеля, дневник которого без утайки рассказывает о треволнениях его юности. Он мечтает о женитьбе, создает образ идеальной жены, прикидывает, к какой религиозной конфессии она должна принадлежать, к какому общественному классу. Но его чувства оледеняет «вечная диспропорция между жизнью вымечтанной и реальной». Когда одна учительница привязалась к нему, а он обнаружил это, из нескромного любопытства заглянув в ее письмо, которое должен был запечатать, своевременность открытия его насмерть перепугала и он решил больше с ней не видеться. Тут надобно отметить, что он, одолеваемый ночными поллюциями, считал, что ему угрожают безумие, импотенция и слепота. «Я рискую никогда не стать мужчиной, отцом, никогда и не предложить себя никому в мужья, ведь это значило бы обмануть женщину».

БРАЧНЫЕ ОБЪЯВЛЕНИЯ; СЛУЖБА ЗНАКОМСТВ

Здесь речь идет о крайнем случае. А в общем для тех, кто не вхож ни в какой светский круг, лишен воображения и не имеет знакомых гипнотизеров, остается такое средство, как газетные объявления. Урбанизация благоприятствует их распространению так же, как умножению брачных агентств, возникших одновременно с ними. В XVIII веке появилось множество газет и выросло число кафе, адресами которых можно было пользоваться как обратными (тогдашняя почта не принимала корреспонденции «до востребования»); это облегчило положение тех, кто хотел, чтобы его призыв оставался скромным и анонимным.

Риск в этом случае сводится к минимуму. Формула «Wanted a wife» («Требуется жена»), появившаяся, к примеру, 12 мая 1797 года в «Морнинг кроникл» рядом с объявлениями типа «Wanted а servant» («Требуется прислуга») или «Wanted a house» («Требуется дом»), низводила любовную связь до уровня деловой операции: предложения службы или сделки. Но вскоре обнаружилось, что возможности этого способа не беспредельны. Большое количество предложений делает людей чрезмерно требовательными. Анонимность не обязывает к искренности, так что и разочарований много. Краткость сообщений предполагает объективную информацию, за которой не разглядеть глубинной личностной специфики: «Вдова без детей, изысканная, католичка, 56 лет, очень хорошо сохранившаяся, красивая женщина, владеющая 6 000 000 фр. выйдет за пенсионера, с детьми или без, близкого по возрасту, имеющего годовой пенсион не менее 180 000 фр. или капиталиста». На перспективы наследства намекают в осторожной форме: «Девица 30 лет, 100 000 фр. приданого и с надеждами». (Приведенные здесь и ниже примеры взяты из разных номеров французской «Брачной газеты».) Что же касается искренности, достаточно уточнить, скажем, что вдова, в августе 1882-го имеющая 56 лет от роду, за несколько месяцев до того давала себе 58. Еще одна «красивая вдова» с тем же набором достоинств, которой был 41 год в августе 1882-го, к январю 1885-го забывает постареть, да и ее десятилетняя дочь почему-то не подросла, хотя некоторые детали в объявлении все же поменялись: «изысканная» превратилась в «очень изысканную», а «католичка» в «музыкантшу»!

Брачные агентства выпускали собственные газеты, такие, как «Мадам Дюк» в Марселе или «Королева Востока» в Лионе. Забота о своей репутации побуждала их к целомудренной осмотрительности. Фирма «Дюк» занималась разведенными лишь при условии, что у них можно обнаружить какие-либо выгодные преимущества, уравновешивающие этот недостаток. Фирма «Восток» отсеивала «порочных и бесчестных». Но в газетах неспециализированных вопросы такого рода не ставились. Фигурировать там заведомо значило, что автору объявления трудно показаться с открытым лицом. Однако девушки «с пятном» имели шанс и отмыться при условии, что у них «имелось приданое» и даже — ведь не все обременяют себя заботой о благопристойности — «старые родители, чье состояние превышает 40 000 фр.». Частота употребления термина «пятно» — заставляет предположить, что речь идет об удобном способе загладить ошибку юности. А вот искавшие сироту или незаконнорожденную, по-видимому, не желали обременять себя семейством жены; к тому же, возможно, они собирались обосноваться в колониях.

Условия здесь рыночные — мера за меру. Расчет на некие весы, чаши которых в идеале должны уравновеситься: «с соответствующим приданым», «подходящего возраста», «желательно той же конфессии», — все это прямые предшественники современной формулы «того же профиля». Такая-то девушка ищет мужчину, «гармонирующего с ней по стилю жизни». Объявления, где уточняется, что «достоинства важнее приданого», встречаются редко. По правде говоря, с миллионом и 56 лет — достоинство. Некоторые предложения, даром что под скромным покровом анонимности, довольно развязны. Порукой тому предосторожности вроде: «Абсолютно серьезно!»; «Отвечу только на письма бесхитростные и с подписью или священнику, выбранному в качестве посредника» (стало быть, такое уточнение не лишнее?).

Шли столетия, и характер объявлений менялся. Особого упоминания в истории кадрежа заслуживают те, что стала публиковать «Либерасьон» — газета, которая, начиная с 1974 года, революционизировала этот жанр. Бесплатные и анонимные (имя не сообщалось даже редакции), отринувшие любой контроль, эти объявления ориентируются на «дух». «Либе» — только это удерживает их от предосудительных крайностей. Специальный номер, выходивший по субботам, отводил страницу для объявлений сердечного свойства.

Возможность получать ответы «до востребования» облегчает задачу. Тон объявлений становится откровенным, вольным до грубости, что не мешает проявляться порой реальному отчаянию: «Молодой человек ищет молодых людей, желат. парней, чтобы заняться любовью, скорее, я подыхаю». Шутливость также приветствуется, если в меру («чтобы позаниматься юмором, а то, чего доброго, и амурами»), а можно и романтики подпустить: «Я бы желал отдать тебе всю ту нежность, которую уже не могу больше складировать у себя на чердаке». Но основной тон задают экспрессивно-брутальные предложения из области фан-тазмов, подчас ошеломляющих; не исключено и вполне внятное сообщение, что за любовь придется платить: «Ищу парня при хороших средствах, способного помочь мне материально». Обращение на «ты» — примета изысканного стиля: «Ты лесбиянка, феминистка». Редакции импонирует откровенность объявлений, она подбадривает их авторов, если же они все-таки напускают туману, дело не обходится без ее уничижительных комментариев: «Что за собачья белиберда! Тогда уж лучше бы напрямик: «Требуются громадные члены», это, по крайней мере, ясно».

В условиях несовпадения между свободой нравов и некоторыми строгостями закона и морали эти объявления служат предохранительным клапаном для всех тех, кто в области кадрежа чувствует себя отверженным, по своим психологическим, физическим или социальным данным не отвечающим обольстительному стандарту: для застенчивых («я хоть и красивый малый, а такой робкий, совсем не умею кадриться»), для низкорослых, полных, пожилых, для иностранцев, для гомосексуалов, садомазохистов и прочих извращенцев. Но все же редакция, приняв во внимание жалобы читателей и самих авторов объявлений, решила цензурировать откровенные предложения проституток и педофилов.

Ощущение причастности к некоей общности посреди кипучего мира, разделяемое носителями новаторского духа, позволило высказывать открыто желания, которые прежде замалчивались. В этом смысле объявления «Либерасьон» внесли свою лепту в новое понимание любовных встреч, направленных не столько на создание супружеской пары, сколько на личностную самореализацию. Таким образом, любое желание становится законным при условии, что люди решаются его осуществить. Тот, кто публикует такое объявление, сколь бы его позиция ни отрицала всяческий романтизм, разделяет старинную веру в возможность найти родственную душу, способную назло всем умственным постулатам откликнуться на глубинные потребности его существа, на его сексуальные фантазии. Впрочем, разочарования здесь возможны не меньшие, чем это случается у идеалистов.

Но вот появилось интернет-сообщество. «Интернет мгновенно создает интимную близость между вами и людьми абсолютно незнакомыми, разделяющими с вами одно киберпространство», — утверждают его теоретики. Специализированные сайты тоже обеспечивают самый широкий набор преимуществ: множественность откликов, анонимность и свободу самовыражения, опосредованность, облегчающую признания даже для самых робких и закомплексованных, быстрый ответ, пикантность неизведанного, возможность виртуального соприкосновения с тем или той, чьи устремления в точности совпадают с вашими.

Неудобств тоже становится меньше: растет требовательность к партнерам, учитывается опасность попадания пальцем в небо, увеличивается соблазн привилегированных виртуальных взаимоотношений. Даже в случае неудачи объявления учат лучше понимать и выражать свои собственные желания и позволяют одиноким не опасаться быть выведенными за штат. В мифический культ спонтанности, который так вошел в моду на закате XX века, эти объявления также внесли некоторый вклад. «Каковы бы ни были свойственные вам приемы сближения, они прежде всего должны отвечать вашей природе. В этой области нет места особым уловкам», — констатирует Жюди Куриански.

К тому же социологи отмечают разницу в средах, к которым принадлежат авторы объявлений, — она явственно проявляется в выборе газеты: «кадреж-ные объявления», что публикует «Либерасьон», рассчитаны совсем не на тех, к кому обращены брачные объявления «Французского охотника». В этом последнем их чаще всего печатают служащие обоего пола, к «Нувель обсерватер» обращаются все больше мужчины свободных профессий, а из женщин — преподавательницы. Руководители промышленных и коммерческих предприятий представлены в двух газетах, притом мужчины — в «Нувель обсерватер», а женщины во «Французском охотнике». Среди ученых высшего слоя женщины склонны к безбрачию, мужчины — наоборот; что до рабочих, они со своими объявлениями прибегают к помощи того же «Французского охотника», чего не скажешь о работницах.

Ритуализация любовного сближения, стремление укрыться под маской анонимности — все это может навести на мысль, что искусство обольщения, достигшее такой утонченности в XVIII веке, с тех пор сильно обеднело. Однако робость и страх отказа говорят о таком уважении к женщине, какого не знали былые века. Ее согласие стало необходимо: даже если родители условились о свадьбе, дело молодого человека — пробудить в ней любовь, свое право на которую она отныне отстаивает с полной уверенностью.

ЖЕНЩИНЫ: АНГЕЛЫ, ПРИЗРАКИ ИЛИ ЧИСТЫЕ ДУШИ

Этот страх перед женщиной рожден ее идеализацией, хотя последняя вышла из моды во Франции вместе с куртуазной любовью. А между тем рыцарь переживал в связи с этим радостную экзальтацию, весьма далекую от романтического отчаяния. Редко когда женщина и любовь бывали так тесно связаны с религией и мистическим представлением о благодати. Скептик Ампер через несколько дней после своего признания Жюльетте Рекамье испытывает религиозные порывы, неудержимые и неотделимые от его любви: «Всю ночь я грезил о двух вещах: о моих новых религиозных идеях и о мадам Рекамье». Любовь здесь обретает духовные потребности, делающие недостижимой ее плотское осуществление, ибо отныне ее задача — очистить душу влюбленного.

Итак, любовь, понимаемая в самом священном смысле слова, заимствует свой словарь и свои ритуалы у религии: признание, исповедь, смиряющее предназначение страданий, надежда на воздаяние. «Именно женщина, — пишет Ален Корбен, — здесь наделена духовным авторитетом: оправдание морального выбора остается за ней». В этом просматривается, конечно, наследие христианства, но сюда примешиваются также традиции неоплатонизма и Просвещения, не говоря уже о выводах психиатрии: складывается двойственный образ женщины-ангела и искусительницы, дочери то ли Евы, то ли Марии. В своем ангелоподобном качестве она призвана возвышать мужчину, помогая ему подняться над собой, — ради этого ей подобает забыть о плотских соблазнах. Искусство обольщения от всего этого отнюдь не становится проще. Ведь если так, влюбленному придется оставить связь без завершения. Зато этим возвышенным предлогом, как ширмой, можно прикрыть не столь лестное обстоятельство — «вавилонизм» (сей деликатный синоним импотенции во французский язык ввел Стендаль).

Как соблазнять женщин, если они «ближе к ангельской природе, нежели мужчины»? Религия парадоксальным образом становится орудием из кадрежного арсенала не без риска для продолжения связи. Бальзаковский персонаж Арман де Монриво, ища, в каких словах ему выразить свою любовь к герцогине де Ланже из одноименного романа, не находит ничего умнее, как прибегнуть к уподоблениям столь благочестивым, после которых что-либо поконкретнее в будущем исключается. Поскольку она извиняется, что заставила его ждать, он отвечает следующей репликой: «Я охотно ждал бы целую вечность, если бы надеялся, что божество так же прекрасно, как вы; но комплименты вашей красоте слишком ничтожны и уже не могут тронуть вас; вас можно только боготворить. Позвольте же мне поцеловать край вашего шарфа».

Как после этого рассчитывать снискать милости, которые сам же разом отмел? Страсть столь эфемерная не может разрешиться иначе чем насилием: отсюда похищение герцогини, помыслы о ее наказании, от которых он потом отрекается, и смена ролей: теперь влюбляется герцогиня, он же отныне презирает ее. Послания, состряпанные «Новым письмовником для влюбленных» 1819 года, изобилуют схожими напыщенными фразами, возносящими женщину в ранг божества: «Мадемуазель, я не в силах более противиться властительному чувству, поработившему меня с того мгновения, когда я узрел ваши божественные прелести. Отдохновение, счастье, покой — все скрылось от меня, лишь только мне явились ваши небесные черты».

Так зародилось обыкновение говорить о «родственных душах», во Франции называемых «душами-сестрами», ставшее штампом, кочующим из одного объявления в другое. Данное словосочетание следует понимать буквально. Ангелы пола не имеют, их союз чист, он соединяет души. Счастлив тот, кто здесь, на земле, угадает это родство, которое в полной мере раскроется после смерти! «Все души изначально подобраны под пару, но разобщены грехопадением, их задача — соединиться вновь, преодолев во имя этого все необходимые испытания» — так Гийе подытоживает свидетельства духов умерших, в контакт с которыми вступали медиумы, начиная со Сведенборга! А если кто-то из нас сочетался браком с неподходящим партнером? Ничего страшного: на небесах каждый обретет свою душу-сестру. Здесь, на земле, лишь редким счастливцам выпадает подобная встреча, но никто не запрещает искать ее, и эта безумная надежда может стать неодолимой потребностью.

Уверенность, что ты нашел свою единственную, облегчает первый шаг, разумеется, лишь при условии, что другая сторона ее разделяет. Именно это произошло в 1839 году с Гарибальди и Анитой Ривейро да Сильвой. Обоих пронзило ощущение, будто они узнают друг друга, хотя никогда прежде не виделись: стало быть, это души заговорили между собой. «Мы оба замерли в молчаливом экстазе, глядя друг на друга, словно встретились не впервые, каждый искал в чертах другого чего-то, что помогло бы прояснить это смутное воспоминание». И никакой надобности в долгих беседах. «Tu dever esser mia» («Ты должна быть моей»), — сказал он ей по-итальянски, на языке, которого она не знала. Но ток пошел («В своей дерзости я был не лишен магнетизма»): прекрасная бразильянка последовала за ним в Италию. Ей предстояло стать вдохновительницей Рисорджименто.

Такая «электрическая» страсть, высмеянная Луи де Фюнесом в комедии «Жандарм женится», становится лейтмотивом всевозможных описаний встречи двоих для XIX века, открывшего разом и любовь с первого взгляда (пресловутый «солнечный удар»), и электричество, как некую сказочную фею. Эпоха Просвещения знала героинь, «наэлектризованных» своим увлечением подобно тому, как кошачий мех передает статический заряд янтарю, и толковали этот термин в сугубо сексуальном смысле. Отныне же электризуются не тела, а души. Так, в 1815 году Берлиоз испытал подобное при встрече с неприступной Эстеллой. «Увидев ее, я почувствовал электрический удар; я любил ее, и все тут, иначе не скажешь. Голова у меня закружилась, и это головокружение не прекращалось». Таким же образом Мари д’Агу шарахнуло током при виде подписи Листа в конце письма. Мария Башкирцева тоже ощущает «удар током», когда некий мужчина, вальсируя, касается ее руки, и героиня бальзаковской «Старой девы» вспоминает «эту электрическую искру, проскочившую невесть откуда».

Но разве «удар молнии» (так по-французски зовется то, что у нас с легкой руки Бунина именуется «солнечным ударом». — Примеч. переводчика) — не самый естественный источник этой энергии? Этот термин — предромантическое измышление, в таком смысле он был впервые использован в 1813 году Этьенном де Жуй, однако примеры любви, сражающей, подобно молнии, с первого взгляда, в литературе встречались и ранее. Достаточно вспомнить «Федру»: «Я, глядя на него, краснела и бледнела, / То пламень, то озноб мое терзали тело». Но бурные проявления страсти тогда осуждались. Согласно картезианскому миропониманию, это не более чем возбуждение животных начал, передающееся душе, место пребывания коей — шишковидная железа. То есть здесь нет ничего возвышенного. А взгляд романтический усматривает здесь небесное знамение встречи двух родственных душ. Оно свидетельствует о силе и даже, может статься, всепроникающей энергии любви.

Стендаль связывает вспыхнувшую в постреволюционной Франции эпидемию «солнечных ударов» с исчезновением галантности. Добродетельные женщины, тяготясь жизнью, в которой нет места любви, и незаметно для себя создавая в фантазии идеальный образ возлюбленного, более прочих подвержены этому. «То, что романы XVII в. называли внезапной вспышкой, решающей судьбу героя, происходит от невозможности долго вести оборону. Любящая женщина слишком счастлива чувством, которое она испытывает, чтобы быть в состоянии искусно притвориться; благоразумие ей надоедает, она пренебрегает всякой осторожностью и слепо отдается счастью любви. Недоверие делает внезапную вспышку невозможной». А коль скоро «солнечный удар» порождается скукой добродетельного существования, объектом внезапной страсти часто оказывается негодяй.

Симптомы этого драгоценного переживания, которые может продемонстрировать обольститель, самые впечатляющие: потрясение, сердцебиение, голова в огне, дрожь, краска ланит, бледность. Как тут молодой девушке остаться равнодушной? Ведь ей даруется власть, прежде невиданная. Романтическому соблазнителю остается лишь научиться все это имитировать. Ради этого он может позаимствовать кое-какие трюки комедиантов. К примеру, так натренировать глазную мускулатуру, чтобы при надобности стимулировать появление слезы. Изобразить трепет — и подавно детская игра: достаточно несколько секунд постоять в неустойчивой позе. Нога от напряжения начнет дрожать, и эта дрожь не замедлит передаться всему телу. Морис Алуа утверждает, что «похитил этот секрет у одного из наших знаменитейших трагиков. Актер отводил левую ногу назад, упирал в пол не всей подошвой, а только пальцами и переносил на них вес своего тела; он достигал этой позой такого эффекта, как если бы все его существо сотрясало сильнейшее душевное волнение». В книге «Искусство ухаживания» тот же автор повторил этот совет в 1838 году, заодно сообщив нам, что этот актер — не кто иной, как, извините, Тальма. Симон Блокель предпочитал задерживать дыхание до тех пор, пока слезы не навернутся на глаза. Этот процесс ускоряется, если искоса посмотреть на источник света. Может быть, способ и действенный, но вряд ли изящный. Этому «старинному профессиональному трюку» всегда учат будущих лицедеев (источники света для них — прожектора), и при кадреже он применим, если вы не боитесь пристально смотреть на солнце.

Ну а побледнеть, покраснеть, увидев ее? Нет ничего проще. Бледность, по мнению женщин, «верное свидетельство страданий, причиняемых сильным желанием», — убеждает Алуа. Она легко достигается: стоит уколоть себя булавкой, потыкать ножиком десну или обжечь кончики пальцев. Острая боль тут же вызовет бледность. Но использовать этот прием стоит лишь как последнее средство. От умения краснеть пользы меньше, это годится разве что для демонстрации вспышек ревности. Чтобы побагроветь, достаточно задержать дыхание.

А если понадобится эффектно выйти из игры? Лишитесь чувств! «Обмороки имеют то приятное свойство, что не причиняют ни малейшей боли, не утомляют, их можно повторять в свое удовольствие: даже если вы ими злоупотребите, вреда не будет». Чтобы изо рта пошла пена, достаточно некоторое время не глотать слюну, поднакопить ее. Глаза должны блуждать, переходя с одного предмета на другой, а потом с ужасающим выражением остановиться на той, что спровоцировала у вас это состояние. «Бледность при обмороках не столь уж необходима; остановившиеся глаза, открытый рот, неподвижность во всех членах смогут ее заменить». А самый важный ход — нервический припадок: он позволит разразиться монологом. «Мизансцену организовать легче легкого, можно даже рискнуть и дать первое представление без единой репетиции», — поучает тот же автор.

И тут не добились успеха? Остается самоубийство. Средство радикальное, только желательно вовремя остановиться. По большей части бывает достаточно одной лишь угрозы. Но, так или иначе, некий молодой человек, не сумев пронять непреклонного отца любимой, достиг вожделенной цели, засунув пистолет себе в рот и прострелив щеку. Но поскольку тут есть риск раздробить себе челюсть, мы бы не рекомендовали прибегать к подобным крайностям. Так что «от черной булавки до дуэльного пистолета» использовать можно все мыслимые приемы самоубийства, но «пусть это будет всего лишь простая видимость», — напутствует Блокель.

Шантажировать самоубийством — прием старинный. К примеру, принц Уэльский (будущий Георг IV) в 1784 году прибегнул к его помощи, чтобы соблазнить миссис Фитцгерберт. Получив чисто случайно кинжальную рану на боку, он приказал известить ее и заставил поверить в попытку самоубийства. При виде его окровавленного тела она наконец уступила. А потом их брак был объявлен недействительным. Романтики вообще злоупотребляли этим приемом. Некая приятельница Мари Лафарж столкнулась с подобным же шантажом — назойливый поклонник грозился пустить себе пулю в лоб. Маневр удался: ко всеобщему изумлению их свадьба состоялась несколько месяцев спустя! Берлиоз в истории с Гарриет Смитсон действовал таким же образом. Когда она его упрекнула, что он не любит ее, он у нее на глазах проглотил несколько шариков опиума. «Ужасные крики Генриетты!., предельное отчаяние!., мой язвительный смех!., желание выжить, пробудившееся при виде этих бурных протестов любви!..» Тогда он принял ипекакуану — рвотный корень подействовал, он трое суток проболел, зато женился на любимой. Что же это было — реальное отчаяние или притворство? Не может не показаться странным, что у страстного влюбленного в нужный момент под рукой нашлись и яд, и рвотное.

Цинизм Мориса Алуа дает нам понятие о состоянии духовного здоровья населения Франции, которое в области чувства вот уже целое поколение не получало грозовых метеосводок. Разыгрывая безумную страсть, мужчины сохраняли хладнокровие. Глупо до смешного: «Есть там кто-нибудь, чтобы обратить внимание?» — тревожится персонаж стендалевского «Катехизиса повесы». Всему этому обучаются — писанию огненных метафорических писем, нанизыванию вычурных бесконечно длинных фраз, лихорадочной экспрессивности; «засим побренчите на гитаре, спойте ночной романс — победа вам обеспечена», — советует Блокель. В письмах не следует скупиться на восклицательные и вопросительные знаки и многоточия: «…все это суть способы некоторым образом подчеркнуть, что вас обуревают страсти, — поясняет он же, — на сердце молоденьких девиц это производит большое впечатление. Любовное письмо без восклицательных знаков — все равно что актриса без румян».

На протяжении столетия экзальтированным натурам встреча влюбленных казалась таинством, отмеченным волей небес. Судьба или Провидение сводят вместе две души, призванные заключить мистический союз; они не вправе упустить столь экстраординарный случай. Убедить в этом ту, которую хочешь соблазнить, — такой же метод кадрежа, как любой другой. Родольф в «Мадам Бовари» прибегает к нему без малейших угрызений, когда во время достопамятной беседы на сельскохозяйственной выставке толкует Эмме о том, что их неодолимое влечение друг к другу проистекает из таинственных глубин некоего прошлого существования.

Кое-кто и впрямь чувствует так. Ален-Фурнье, живя на полном пансионе в лицее в Лаканале, однажды решил воспользоваться праздничным днем — Вознесение пришлось на среду 1 июня 1905 года, — чтобы посетить Салон в Гран-Пале. Девушка, спускавшаяся по ступеням дворца, поразила его: он тотчас понял, что это женщина его жизни. Как всякий школяр, он был не силен в тактике обольщения — только и смог, что последовать за нею до бульвара Сен-Жермен. Ежедневно, как только позволяло расписание его занятий, он отправлялся дежурить у ее дома. Десятого числа чудесное видение, выглянув в окно, заметило его и улыбнулось. Назавтра он дошел за ней до храма Сен-Жермен-де-Пре и, когда после службы она вышла оттуда, осмелился заговорить. Она сухо, как и положено, одернула его, но потом смягчилась и сама увлекла его на берег Сены, где они долго разговаривали. Уходя, она дважды обернулась. И все. Но импульс к созданию одного из шедевров XX столетия был дан: Ивонна де Кьеврекур станет потом Ивонной де Гале, героиней романа «Большой Мольн».

Приключение не столь заурядно, как может показаться. Его начало и конец — среда 1-го и воскресенье 11 июня — для такого пламенного христианина, как Ален-Фурнье, даты далеко не безразличные: ведь он увидел девушку на Вознесение и заговорил с ней в день Пятидесятницы. Таковы факты, их не подвергнешь сомнению, зато можно думать, что день, когда Христос вознесся на небо, и день, когда Дух Святой снизошел на апостолов, были открыты для «чуда» этой встречи. И праздновать ее годовщину Ален-Фурнье будет отныне не 1 июня, согласно фиксированной дате, а на Вознесение, которое приходится на разные дни. Ибо в его сознании пережитое осталось приключением, относящимся к области духа.

К тому же здесь случай предстал в безукоризненном оформлении, будто в раме. Девушка, которая выходит из Салона и обитает на бульваре Сен-Жермен, заведомо из хорошей семьи. И наконец, эти события развивались согласно схеме предыдущей важной для будущего писателя встречи, которая имела место в 1903 году: повторение спустя два года сходных обстоятельств (да еще и совпадение имен!) казалось знаком свыше. Такая вера в предопределенность, с одной стороны, придала юноше храбрости, чтобы последовать за незнакомкой и подойти к ней, с другой — сковала его леденящим сознанием долга, повелевающего оставаться на высоте своего предназначения.

Потребность увидеть и полюбить живое воплощение небесного лика влечет за собой неожиданные последствия. Легко ли походить на невоплощенный дух? В 20-х годах XIX века верхом обольстительности стали бледность, худоба, туманный блуждающий взор. Вожделенная «morbidezza» («благородная бледность»), придающая сходство с потусторонним видением, достигалась ценой упорного умерщвления плоти, которое заодно служило залогом благочестия женщины. Княгиня Бельджойозо обыгрывала оба аспекта неотразимости — мистический и замогильный. Приходя к ней с визитом, «ее обыкновенно заставали в часовне, коленопреклоненной на молитвенной подушечке, в оранжевом луче, падающем от готического витража, в окружении пыльных фолиантов, а у ног ее покоился череп», — пишет биограф Мари д’Агу. Сама Мари находит это доведенное до совершенства искусство смешным: «Бледная, тощая, костлявая, с горящими глазами, она играла на своем сходстве с бесплотной тенью или кошмарным видением». Некоторые использовали этот род обольщения вполне сознательно. Одна юная особа, желая испытать чувства своего поклонника, выдавала себя за чахоточную: «Я хотела проверить, насколько глубокое впечатление это произведет на него». Верно и то, что он всякий раз падал в слезах к ее ногам и предлагал умереть вместе.

Успех «Дамы с камелиями» привел к тому, что образ красавицы, трогательно угасающей от туберкулеза, вошел в моду. Особенно охотно эту роль примеряли на себя дамы сверхчувствительные и скованные застенчивостью. Фредерик Сулье не без иронии изображает, какие труды во имя обольщения предпринимает стареющая вдова с наклонностями к романтической мечтательности, бледная от вечного сидения взаперти. Когда приятельница, застав ее в разгаре дня распростертой на козетке при свете фарфорового ночника, с тревогой спрашивает: «Вы занемогли?», та отвечает: «Нет, я жду его». Ее тактика достойна вампира. Обронить платок, который он из вежливости поднимет, обеспечив тем самым возможность соприкосновения. Осведомиться о вкусах своей добычи и, каковы бы они ни были, объявить, что разделяет все эти пристрастия. Чуть не силком вырвать обещание нового рандеву под предлогом, что она хочет показать ему альбом. Когда же визитер явится к ней, он найдет ее в осмотрительно подготовленной для этого случая полутьме. «Это женщина в длинном белом пеньюаре, на ней черные гагатовые браслеты и такое же колье с крестом, который тонет в глубоком вырезе. Она страдает, изнывает, томится; неопытный мальчик растает и проникнется жалостью». Она пожимает ему руку. Если это для него в новинку, он решит, что нет иного выхода, кроме как ее соблазнить; если же он почует ловушку и захочет удрать, она переходит в наступление и вцепляется, как может, — обычно виснет у гостя на шее, и «если эта женщина не совсем страшилище, его 18 лет довершат остальное».

Мужчины с не меньшим рвением культивируют новый имидж — внешность живого мертвеца. Так юный Лист с его ореолом одиночества, сопровождаемый к тому же молвой, будто он готовится стать священником, соблазняет графиню д’Агу. «Высокого роста, исключительно хрупкий, с бледным лицом и большими зелеными, как морская глубь, глазами, где мелькали стремительные вспышки, будто луч, в котором загорается волна, черты страдальческие и исполненные мощи, выражение отрешенное, тревожное, словно у привидения, когда раздается бой часов, возвещая, что пора вернуться в царство теней». Таким она увидела его на концерте. Как друг дома, он озадачивал ее то мрачной и злой миной, то сардоническими замечаниями, то внезапными трогательными порывами. Однажды от язвительных слов молодого пианиста на глаза графини навернулись слезы. Прекрасный повод для признания, романтичнее не придумаешь. «Внезапно упав к моим ногам, обняв мои колени, он голосом, которого я и поныне не могу забыть, стал умолять о прощении, устремив на меня глубокий, страдальческий взор. Это прощение, дарованное в жарком объятии, было взрывом любви, признанием, взаимной клятвой любить друг друга, любить безраздельно, без меры и конца, на этой земле и на небесах, в вечности!..» «Робость и опасение показаться смешным вынуждали его к сарказ-мам, которыми он сдерживал свою страсть, вдруг вырвавшуюся наружу, едва он дал себе волю». В предвидении мучительного первого шага держать свою страсть в узде, пока она не станет неодолимой, — это способ придать отваги самому робкому влюбленному.

ЦИНИЗМ И РОМАНТИЗМ

Бояться слишком возвышенных притязаний значит отступать перед необходимостью большой траты сил. Экзальтированный человек искусства — фигура романтическая, но к ней понятие романтизма не сводится. Робкий влюбленный по большей части буржуа, человек солидный, к любви относящийся не столько со страстью, сколько опасливо или цинично. Не желая иметь ничего общего с аристократическим легкомыслием, новые финансовые и коммерческие элиты предпочитали серьезные разговоры салонному острословию, благо последнему их никто не научил. Эти люди утратили искусство болтать с женщинами. По крайней мере, они сетовали на это. Любовь и галантность исчезли во Франции; «женщины стали для мужчин всего лишь чем-то вроде антракта в ряду прочих удовольствий — поводом чуть помедлить между верховой прогулкой по лесу и ужином в парижском кафе», — писала Стефани де Лонгвиль. В лучшем случае за ними еще могли приударить, как положено, какие-нибудь обломки старого режима: престарелые дядюшки выступали в роли первых любовников, в то время как их племянники «кроме политики и геометрии, и поговорить ни о чем не умели».

Молодые люди и сами предпочитали оставаться в своей компании. «Несомненно одно, что во всех салонах Парижа — неслыханная вещь! — мужчины и женщины разделились на две группы и — одни в белом, как невесты, а другие в черном, как сироты, — смотрели друг на друга испытующим взглядом», — пишет в «Исповеди сына века» Альфред де Мюссе. Все страсти обращены преимущественно к политике. Мишле опасается, что скоро это будут уже не два пола, а два племени. «Наполеоновская система воспитания, — напоминает Пьер Моро, — при которой обучение мальчиков и девочек происходит в разных направлениях, подготавливает почву для будущих раздоров и неизбежных недоразумений. Она вынуждает два пола жить в двух мирах, не знающих друг друга».

Эти «добрачные мужские кружки», где парни варятся в собственном соку, спорят и курят, сложились поначалу в городах: всякого рода клубы, объединения, научные общества приохотили их к мужским застольям, характерным для той эпохи. Жизнь в коллеже, потом в конторе выработала у мужчин привычку обходиться без женского общества. Затем благодаря появлению велосипеда, сократившего расстояния, та же эволюция коснется сельской местности: молодые люди оставили обычай предпраздничных бдений ради вечеров в кабаре. Религиозные братства, рекрутские наборы, так называемые «похороны холостой жизни» тоже внесут свой вклад в становление замкнутых мужских сообществ.

Этим общественным разломом объясняется особый успех, которым стали пользоваться руководства по обольщению. Молодые люди, отрешенные от традиций галантности, должны были всему учиться заново с тех пор, как приобрели «эту фламандскую манеру вместо угождения нашим красавицам пускать им в лицо клубы дыма, не умея поговорить с ними ни о чем, кроме охоты и лошадей», — замечает автор «Искусства ухаживания». Девицы из хороших семей со своей стороны, по-видимому, были еще менее готовы к общению с молодыми людьми. Оно могло происходить исключительно на публике и под бдительным присмотром компаньонки. Разговоры — только под контролем, письма попадали в руки девушки не раньше, чем их прочитывали старшие… Этой молодежи позволяли перекинуться словом не иначе как в видах заключения брака, а если все же хотелось испытать большую любовь, надо было сперва научиться понимать друг друга.

Как пережить любовную историю тем, кто даже заигрывать не умеет? Выстраивание мизансцены берут на себя родители. Пресловутое цунами сентиментальности — это прежде всего лицемерие широчайшего охвата. В 1830 году «девушке на выданье» не полагалось знать, что родительское решение насчет ее судьбы созрело лет десять назад: ведь следовало считаться с модой на брак по сердечной склонности. Итак, молодому человеку дозволялось обольщать свою суженую. И вот он покидает свой жокей-клуб, отправляется на бал, где на все танцы приглашает только ее, во время прогулок по лесу, гарцуя верхом, кружит возле ее коляски, «короче, шесть месяцев подряд он упражняется в том безупречном лицемерии, которое нам вдалбливают силой с колыбели до брачного контракта», — замечает Анна Мари в очерке «Девица на выданье». Будучи приглашен в загородный дом родителей невесты, жених исправно влюбляется, парочке дают поворковать «месяца три — чуть больше или немножко меньше», и к финалу девушка тоже начинает думать, что влюблена, пишет современница. Вогнав обольщение в столь жесткие рамки, его таким образом заставили служить матримониальной политике старшего поколения.

Некоторые руководства по соблазнению провозглашают это открыто: когда вы добились того, что стали вхожи в дом, вы уже «на пороге Гименея». Время, которое вы посвящаете девушке, знаки внимания, предупредительность теперь позволят преобразить в любовь «то почтение, каковое она питает к тому, кого ее родители предназначили ей в мужья». По видимости это может сойти за чувствительность во вкусе времени: галантное обхождение, умильные речи, взоры, а «если потребуется», и краска ланит. Однако, хотя родители направляют дочерний выбор, они уже не навязывают его в приказном порядке. Что до девушек, у них заметна даже тенденция ненавидеть тех, кого им велят полюбить… если вообще их замечают! Так, Полина де Брольи с большим запозданием узнает, что в 1906 году сидела в конце стола рядом с возможным претендентом на свою руку, хотя ни слова ему не сказала, очарованная краснобаем, который что-то в этот момент вещал. И еще, что турист, якобы случайно встреченный во время их пребывания в Риме, также заручился согласием ее родителей на это знакомство.

В эту эпоху, когда добродетельные буржуа только и делают, что долдонят о морали, а поэты воспевают неземную любовь, руководства по обольщению проповедуют, в сущности, парадоксальный цинизм. «Часто меняйте своих идолов, но никогда — божество, у моей секты символ веры таков», — на первых же страницах возвещает Алуа, «апостол непостоянства». Его «Искусство ухаживания» — сборник советов, как соблазнять замужних, он учит обманывать женщину, чтобы лечь с ней, а отнюдь не домогаться брака. Когда вера в любовь утрачена, нравственных запретов более не остается.

«Человеческая комедия» буквально кишит такими беспардонными охотниками за наслаждением. Для них-то «солнечный удар» сводится к физическому возбуждению, которое объясняется животным магнетизмом, но для их жертв это все еще потрясение душ, отмеченных печатью Рока. Когда де Марсе встречает «златоокую девушку», от удивления на нее нападает ужасающий припадок чиханья. «Я часто вызывал эффект наподобие этого, род животного магнетизма, который становится весьма могущественным, если взаимное влечение соответственно заострено», — комментирует молодой человек. Но каждая черта этой девушки, казалось, кричала: «Вот и ты, мой идеал, герой моих помыслов, моих дневных и ночных грез».

Равным образом и предостережения против соблазнителей стали цениться, как никогда. Малейший подарок, принятый от мужчины, уже представлял угрозу девичьей чести. «Все начинается с какого-нибудь букета роз, — предупреждает «Новый письмовник для влюбленных», — с нежного аллегорического романса, корзиночки с фруктами или марципанами, которые несут весть о страсти, неизменно почтительной». Но стоит лишь согласиться принять эти дары, как внутри обнаружится надушенная записка.

Какие средства в распоряжении этих бесстыдных охотников? Когда гонишься за легкой добычей, какую являют собой неопытные девушки, хорошим оружием является литература. Подсовываешь девчонке, свежевыпущенной из пансиона, какой-нибудь любовный роман. Затем достаточно лишь спросить, как он ей понравился, и порассуждать о нем, «сокрушаясь об участи двух влюбленных, которых судьбе было угодно подвергнуть стольким терзаниям. Это правило тем надежнее, что герои всех романов неизменно страдают». Книжка Жоликера, откуда взята эта рекомендация, многократно переиздавалась между 1840 и 1863 годом, она современница «Мадам Бовари» (1857), романа, показавшего, каковы могут быть последствия чтения для сверхчувствительной провинциалки. И конкурс Академии моральных и политических наук на тему «Влияние литературы и театра на современные нравы» состоялся в тот же период, в 1856-м.

Стендаль в «Катехизисе повесы» собрал немало советов, которые и сам рассчитывал применить на практике, а его герои часто делают это вместо него.

Его заметки, писанные в 1803 году, но опубликованные только в 1909-м, содержат рекомендации, и поныне переходящие из одного руководства в другое. Обольщение посредством юмора, к примеру. «Забавляйте женщину, и вы получите ее. Как именно забавлять? Занимательными россказнями, которые наводили бы ее на лестные или полезные размышления о самой себе». Или вот превосходный способ для салонов, где «надобно участвовать во всех удовольствиях дам, без конца доставляя им новые». И без стеснения поднимать на смех соперника или кого-либо, чей престиж пошатнулся. Это вызовет всеобщее веселье. А вот Жоликер соблазняет женщину, муж которой глуповат, подбив последнего на неуклюжий демарш при свидетелях: «Будьте уверены, что с этого дня вы сильно продвинетесь в своих ухаживаниях».

Выходки не вполне уместные и даже неприличные имели в ту пору немалый успех. Так, Марсель в «Сценах из жизни богемы» Мюрже, не ища более подобающего повода для знакомства с девушкой, выходящей из фиакра, спрашивает: «Прошу прощения, мадам, вы, случайно, не находили моего носового платка?» У Кьеркегора в «Дневнике обольстителя» герой, желая во время дождя предложить Корделии свой зонтик, прибегает к следующей остроумной формулировке: «Может быть, вы могли бы мне сказать, что сталось с той юной особой, которая мгновение назад высунула свою мордашку из дверей парадного, видимо опечаленная отсутствием зонтика? Мы, мой зонтик и я, как раз искали ее». И вот она уже обезоружена, поскольку смеется. С гризетками, которым наскучили обычные мужские заигрыванья, только при содействии юмора можно рассчитывать на успех. К примеру, записка с приглашением на вечеринку скорее понравится, если будет выдержана в шутовском стиле вроде: «Там будут бисквиты из Реймса и никто не станет играть на флажолете».

Второй свой метод Стендаль почерпнул у военных: женщину надо уязвить. Если она не отдалась от скуки, отдастся из тщеславия: «Сегодня проявляйте внимание и заботу, завтра — равнодушие: вернейшая тактика». А когда откроешь его же «О любви», разом угадываешь и автора, не только место действия! «Имея дело с большинством молодых испанок, не чуждых любовных утех, вам, если хотите быть любимым, достаточно чистосердечно и скромно демонстрировать, что в вашем сердце нет никакого влечения к хозяйке дома. Этой полезной максимой я обязан милейшему генералу Лассалю». Соображения о том, как важно «уязвить ее самолюбие», находим и в целом ряде других сочинений того времени — у Рессона, Жоликера, Сент-Альбена: «Встарь мужчины грозились наложить на себя руки, клялись бежать в далекие края или отомстить, все эти прекрасные клятвы смягчили не одну жестокосердную. Но эта тактика устарела: ныне просто-напросто клянутся скоро утешиться или угрожают гордячке обратить свои взоры на ее врагиню и порой бывают вознаграждены за такие колкости тем, чего не смогли заслужить любовью». Самый циничный из авторов, Жоликер, полагает даже, что «наилучший способ влюбить в себя женщину, которой домогаешься, это самому не любить ее».

Вариант, со времен «Красного и черного» известный как «русский способ», предполагает ухаживанье за подругой женщины, к которой вожделеешь. Это можно было бы вслед за Полем Бурже назвать также «бильярдной тактикой», поскольку здесь «целят в белое, чтобы поразить красное». Русская же она потому, что Жюльена Сореля научил этому князь Коразов, увидев, как маленький аббат терзается из-за пренебрежения Матильды. При этом следует воздерживаться от проявлений интереса ко второй — то есть истинной — мишени. Для Жюльена Сореля необходимость скрывать свою страсть к Матильде и вечер за вечером переписывать пламенные послания к маршалыпе де Фервак — усилие почти титаническое, но его жертва вознаграждена!

Однако было бы опасно считать такую тактику универсальной. Уязвлять самолюбие имеет смысл, когда имеешь дело с кокеткой, слишком уверенной в собственной неотразимости. Тогда нужно действовать наперекор тому, чего она на этом основании ждет: разыгрывать безразличие, восхвалять брюнеток, если она блондинка, и т. п. Но если нужно соблазнить женщину чувствительную, тут, напротив, следует пропеть романс… и потом пустить слезу. Что до ханжи, мнящей себя неприступной, она падет, не отдавая себе в этом отчета, надо лишь подыграть ей. Соблазняя ее, необходимо внимательно следить за тем, что говоришь. «Ханжа простит дело, но слово — никогда. Если вы добились от нее милостей и хотите ей об этом напомнить, скажите так: «Вы дали мне доказательство своей благосклонности». Придерживайтесь сглаженной лексики, опасайтесь шокировать ее: любовь лучше именовать «почтением», а сердце — «душой». Это все советы Мориса Алуа.

В методики обольщения, выходившие в XIX веке, стали вводить преамбулу, которая и поныне остается необходимой: классификацию женских типов. Ведь не охотятся с одним и тем же снаряжением на все разновидности дичи. Распознавать, какова та добыча, которую ты выслеживаешь, учатся в салонах, таково их предназначение — здесь женщин загоняют, прежде чем протрубить победный сигнал в будуаре. Знание света — гарантия успеха.

Надобно выяснить прежде всего, кто прежние любовники ващей дичи. Если же она девственница, проследить, с кем она беседует охотнее всего. По существу, как полагает Бурже, «каждая женщина любит лишь одного-единственного мужчину»: тот самый пресловутый идеал, который она выковала для себя по образцу героев прочитанных книг. Она часто меняет возлюбленных, но лишь потому, что замечает несходство тех, кого она, как ей казалось, любила, с мечтой, которую не выпускает из виду. Изучив мужчин, которые ее окружают, можно определить «с математической точностью, на каком этапе своего существования она находится», — пишет Бурже, и приноровить к этому «направление, интенсивность, форму и скорость любовного преследования».

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЖЕРТВЫ

Мы все толкуем о цинизме, хотя здесь вернее было бы говорить о шизофрении, о раздвоении сознания. Речь не идет о том, чтобы со всеми женщинами применять одну и ту же тактику, но на практике мужчины только и различают что два женских типа: недостижимый идеал и легкая добыча. Границы между куртизанкой, любовницей и замужней женщиной более не идут в расчет. Теперь репутация становится единственным неумолимым критерием, достаточно пустяка, чтобы потерять ее. Мужчины, пресмыкаясь перед заледенелыми девственницами, не имеют ни капли жалости к тем, кто имел несчастье прослыть «доступными». Горький опыт такого рода выпал на долю Клемане Бадер. Выйдя замуж в 18 лет, она вскоре, покинутая супругом и несчастная, оказалась в городке Вандоме под таким приглядом, какого и вообразить не могла. Ее окна выходили на парковую аллею. Однажды некий прохожий бесцеремонно уставился на нее.

Она взгляда не отвела. «Это было моей ошибкой, ибо я его поощрила». Женщина, будь она юной девушкой или мужней женой, позабыв вовремя потупить взор, уже одним этим могла себя скомпрометировать. Ее муж, мелкий рантье, в это время развлекался в Париже, и ухажер, взбодрившись от одного ее взгляда, тотчас перешел в наступление. Это был военный врач, чье подразделение размещалось в Вандоме, один из тех молодых людей, что, подобно Стендалю, получили хорошее воспитание и уважали женщин. Но жизнь в полку хоть кого сделает предприимчивым, особенно если чувствуешь, что ситуация благоприятствует.

Надо признать, что Клемане была неосторожна. Можно ли ночью, в темноте, ложиться спать при открытом окне, зная, что тебя домогаются и путь свободен? «Проснувшись среди ночи, я с изумлением обнаружила в гостиной на первом этаже, где было открыто окно, выходящее в парк, этого молодого человека: будучи высок ростом, он вместо того, чтобы, по обыкновению, пройти мимо, перепрыгнул через подоконник и очутился передо мной». Она, конечно, возмутилась и прогнала его. Но уже назавтра получила записку с сообщением, что он возвратится нынче же вечером, пройдя через сады. Сказано — сделано: вот он уже здесь. О том, каким образом он проник в дом на сей раз, ничего не говорится. Однако хозяйке, предупрежденной о его намерениях, было бы легко не допустить такого вторжения. Даже если Клемане укоряла его за бесцеремонность, заклинала более не повторять подобных попыток и снова выставила за дверь, кое-какие вопросы здесь все-таки возникают. Как бы то ни было, нахал мог вполне искренне вообразить, что добыча ему подвернулась довольно покладистая.

Неприятности, которые засим последовали, подтверждают такое впечатление: у Клемане была репутация легкомысленной особы, и она ничего не делала, чтобы разубедить в этом своих соседей. Злые языки обвиняли ее в том, что она совратила учителя игры на фортепьяно, который занимался с ее сыном; когда в городке мимоходом остановился полк, между створками ее жалюзи, как цветочные бутоны, торчали любовные записки; она позволяла кузену своего мужа целовать ее, думая (так ли уж чистосердечно?), что у парижан такой обычай. После всего сказанного нелегко поверить в ее невинность… на основе одного лишь ее свидетельства. Хоть она и обвиняет своего супруга, что он ее совсем забросил и расставлял ей ловушки нарочно, чтобы оправдать собственные шалости, весь город принял сторону мужа. Последний в конце концов поселил ее в Париже, где она попыталась жить литературным трудом и так назойливо осаждала писателей и газетных редакторов, что вконец утратила уважение, став мишенью насмешек даже для лицеистов.

Столь многочисленные невзгоды, постигшие Клемане, и такое единодушное осуждение говорят о том, что она нарушала неписаные правила поведения порядочной женщины. В своей жизни, как эмоциональной, так и профессиональной, она стала жертвой предрассудков своего времени. Но ее бунт не относился к этой области. В ней не было ничего от феминистки, она не требовала для женщин равных с мужчинами прав на непристойное поведение. Если поверить в ее искренность, волей-неволей приходится заключить, что всему виной несусветная наивность. Можно ли быть до такой степени не в курсе принятых в обществе стереотипов, так дразнить тех, кого хлебом не корми, а только дай наброситься на подвернувшуюся жертву, если они заподозрят, что эта цитадель может пасть?

В ту же эпоху еще одна женщина стала жертвой собственной репутации. Мари Капель принадлежала к финансовым кругам, к одному из тех семейств, что владели особняками на Шоссе-д’Антен. Несколько капель королевской крови, хоть и просочившейся незаконно, и великолепное воспитание позволяли бы ей рассчитывать на блестящую партию, если бы в 1836 году она, двадцатилетняя, не осиротела, притом получив скудное наследство. Тем не менее она вращалась в свете, а правила благопристойности не слишком соблюдала, как по причине плохого их знания, так и в силу своего независимого характера. Она имела дерзость заявить, что «принадлежит себе», поскольку не имеет родителей! А ведь ее тетки и дед пеклись о своей кровиночке.

Ее первое приключение, если бы она лучше повела дело, могло бы окончиться благопристойным браком. За ней самым что ни на есть банальным образом увязался в Тюильри мужчина приятной наружности, который и в последующие дни, куда бы она ни пошла, оказывался на ее пути. Места этих встреч были выбраны не случайно. За Тюильри, где происходил традиционный парад девиц на выданье, последовал Лувр — культурное место, посещение которого должно было убедить каждого из двоих, что он имеет дело с человеком образованным. Сближение происходило сдержанно. «Когда я улыбалась, он тотчас улыбался в ответ; если я была печальна, он участливо расспрашивал меня о причине!» Мало-помалу она привыкла к его присутствию. В церкви он молился рядом с нею, подавал ей святую воду, при этом — верх дерзости — их перчатки на миг соприкасались, затем он, словно в экстазе, подносил свою руку к губам. Молчаливое обольщение затягивалось, выражаясь в подобающих знаках внимания. Стремясь показать, как он чувствителен даже к малейшим деталям, молодой человек втыкал в свою бутоньерку те же цветы, какие она покупала для своей тетушки. О любви Мари ни разу не проронила ни слова — все это разгоняло ее скуку и льстило тщеславию, не более.

Разумеется, в 1863 году молодая девушка нигде не показывалась одна. Но ведь происходящее не выходило за рамки приличия, сами дерзости были столь романтичны! Ее английская гувернантка не видела ничего дурного: «У нее на родине юные мисс начинают с таких же романов, чтобы потом выйти замуж». Шли дни, недели, по-прежнему в молчании. Пора было переходить к следующему этапу. И вот в один прекрасный день поклонник осмелился через посредство цветочницы передать девушке букет белых роз и письмецо, которое она распечатала, оставшись одна в своей комнате. Признание состоялось: итак, любовь. Страстная и вечная.

Тут следовало начать ловкую игру. Благоразумная девица тотчас бы пошла к своей матери, показала записку и спросила совета. Но Мари была сиротой, а заговорить об этом со своей теткой не пожелала. Безотчетно она поняла, что отвечать не следует — даже взглядом. Чтобы избежать встречи, она решила не выходить из дому. Но допустила неосторожность: появилась в окне с розой у пояса — доказательством, что подарок был принят. Торжествующий вид молодого человека задел ее. Она порвала с ним всякие сношения. И он исчез. Прошло три дня. Он более не появлялся.

Лет сто назад приключение тем бы и кончилось. Но Мари много читала, а эта ситуация так походила на роман, который она жадно проглотила! Не сознавая этого, она пережила то, что у Стендаля зовется «кристаллизацией» чувства: в разлуке легкое увлечение преобразовалось в любовь. «Как только он перестал меня любить, мне показалось, что я люблю его». Минула неделя, и вот он снова под ее окном, печальный, понурый. Тут-то все и рухнуло. Из страха потерять его девушка совершила непоправимое: написала ему. Однако по видимости это ничего не изменило. Он продолжал следовать за ней в десяти шагах, только теперь время от времени подбрасывал записочки. На концертах в Тюильри оба с трепетом внимали одним и тем же ариям; дома она, когда пела, открывала окно, чтобы он мог слышать ее голос…

На каникулах все это забылось: вдали от Парижа Мари не испытывала ни малейшей печали от разлуки с ним. Влюбленной она была лишь в те несколько дней, когда почувствовала себя покинутой. Когда ее тетка проведала об этой истории, она, считая, что племянница обесчещена, попыталась устроить их брак. Но поклонник, узнав, что его обожаемая — всего-навсего сирота-бесприданница, отрекся от своей «вечной любви»… к немалому облегчению Мари.

Второе приключение, также кончившись ничем, тем не менее довершило крах и ее репутации, и иллюзий: в 23 года, опасаясь остаться старой девой, она предоставляет своему окружению устроить ее судьбу. Ей предлагают одного за другим супрефекта 38 лет, 26-летнего сына почтмейстера и, наконец, литейщика 28 лет, на которого она соглашается. Таким образом мадемуазель Капель становится Мари Лафарж, не догадываясь, что этого мелкого промышленника, оказавшегося на грани разорения, привлекло ее наследство, слишком скудное для благополучного брака, к которому она стремилась. Оказавшись в жалкой лачуге, кишащей крысами, Мари впадает в отчаяние. Как добрая хозяюшка, она избавляется от крыс посредством мышьяка и готовит пироги для своего супруга. Но не перепутала ли она одно с другим? Суд предположил именно это. Осужденная как отравительница, она двенадцать лет спустя умрет от подхваченного в тюрьме туберкулеза. Однако похоже, что она была невиновна.

Клемане и Мари были выброшены из жизни, став жертвами своей репутации и системы воспитания. Лишенные советов и руководства близких, они оказались беззащитны, как домашние птицы, на которых открыли настоящую охоту. Ведь насчитывалось множество признаков, по которым узнавали доступную женщину, способную стерпеть, если к ней подкатятся запросто, и отдаться, не тратя времени на галантные преамбулы. Чтобы прослыть таковой, достаточно было закурить на людях, выйти на улицу без шляпки, зайти одной в кафе, позволять себе сальные шутки, смеяться вместе с молодыми людьми, а то и просто подняться по приставной лестнице, ведь при этом можно увидеть ее бедра! Репутации Полины де Брольи, представительницы весьма уважаемого семейства, повредило даже то, что она знала о легкомысленном поведении сестер Наполеона и позволила окружающим догадаться, что не сохраняет на сей счет девственного неведения.

Одного неосторожного шага было довольно, чтобы загубить все шансы женщины на добропорядочную жизнь, притом даже в простонародной среде, где для того, чтобы восполнить ущерб, нанесенный чести, требовалось немалое приданое. Простое непонимание современных реалий могло толкнуть девушку на путь легкомысленных похождений, а там и преступления, как случилось с некоей Луизой Шардон. В 1894 году, будучи ученицей торговки текстилем, она поддалась уговорам и согласилась съездить из Сент-Этьенна в Лион вместе с приятелем своего брата. Они узнали, что там только что убили президента Карно, и им вздумалось «посмотреть на события». Луиза была уверена, что вернется не позже одиннадцати вечера, и никто ее не разубедил. Продолжительность пути изумила девушку: одиннадцать пробило, только когда они подъехали к Лиону! О том, чтобы вернуться в тот же день, уже не могло быть речи, и они сняли комнату в гостинице. А на следующий день, поскольку в Сент-Этьенне ее объявили в розыск, она была арестована и брошена в тюрьму как бродяжка. Это стало началом череды прискорбных перипетий, выбраться из их лабиринта ей так и не удалось: переходя от одного любовника к другому, она связалась с проходимцем, который с целью ограбления убил ее дядю, и ее сообщничество в этом злодеянии несомненно.

Во второй половине столетия в моду вошел флирт, это давало женщине несколько больше свободы, но в глазах тех, кто придерживался воззрений, принятых старшим поколением французов, ее репутация при этом все же страдала. Так угодила в ловушку, по сути, невинного, но дурно понятого французским сердцеедом флирта Мария Башкирцева, художница-украинка, разъезжавшая со своей матушкой по всем модным уголкам Европы. Это случилось в 1877 году в Неаполе. Александр де Лардерель, предприимчивый дамский угодник, по-своему истолковал авансы молоденькой иностранки: решил, что имеет дело с разбитной особой. После вечера, на котором было немало выпито, он стал ухлестывать за ней во французской манере — предложил ей руку для прогулки, нашептывал нежные речи, целовал ручку, уселся у ее ног, склонив голову к ней на колени. Приметив, что ей это нравится, он возомнил сверх меры и отпустил несколько рискованных намеков, затем, коль скоро девушка молчала, перешел к предложениям, которые она сочла за благо недослышать. «А хотите, — сказал он, как записывает художница в дневнике, — мы с вами полюбим друг друга? (Следующие несколько слов я, к сожалению, не разобрала, но смысл был ясен и так.) Полюбим часа два, а потом вместе покончим с собой?»

Разочарованный ее отказом, виконт пожаловался своему приятелю. А между тем это она теперь его преследует, подначивая взглядами, улыбками, двусмысленными замечаниями. А во время карнавала притворяется, будто ошиблась дверью. «Никуда не денешься: это я его домогаюсь», — констатирует она. И чувствует себя униженной: «Быть вынужденной докучать мужчинам! Мир поистине докатился до крайнего убожества — и тот, что уже знаком, и тот, что мне предстоит открывать».

Почему этот роман оказался так испорчен? Потому что для француза, мыслящего по старинке, женщины делились на две категории — порядочных мужних жен и любовниц. Коль скоро поведение Марии убедило его в ее доступности, он не стал с нею церемониться. А натолкнувшись на отпор, он тотчас перевел ее в другой разряд и принес извинения: «В этом мире одно из двух, то есть я хочу сказать, что второго и быть не может: когда ухаживаешь за благородной девицей, это значит, что мечтаешь сделать ее своей супругой». Но Мария принадлежит уже к следующему поколению, к молодежи, освоившей флирт. Она не ищет ни брака, ни похождений, но ценит момент чувственного удовольствия в общении с приятным собеседником. Слишком раскованная для своего времени, она снова и снова переживает оскорбительные недоразумения: там, где ей видится не более чем флирт, мужчины все норовят превратить ее либо в свою любовницу, либо в жену. Единственным прибежищем в разочарованиях служит для нее живопись, и в возрасте 26 лет она умирает от туберкулеза.

ОТ УХАЖЕРСТВА НА ФРАНЦУЗСКИЙ МАНЕР К УЛИЧНЫМ ПРИСТАВАНИЯМ

Однако не все женщины годятся на роль жертв. Иная дичь и сама натренирована получше, и умеет охранять свои угодья от охотников. Опытная женщина не поддастся уловкам вроде обмороков и притворных слез. В высшем свете ухаживания все еще допустимы лишь после обручения и притом не допускают никакой фамильярности: садиться рядом на одно сиденье запрещено, обращения «мсье» и «мадемуазель» обязательны. А за пределами этого официального ухаживания надлежит опасаться господ со слишком безукоризненными манерами: изысканная учтивость этакого покорного слуги, с которой поклонник подступает к женщине, — не более чем средство затащить ее в постель. Такое «ухажерство на французский манер» — своего рода противоположность английскому флирту, допускающему больше смелости в обхождении, но в конечном счете более уважительному по отношению к женской чести.

Чтобы пустить в ход искусство безукоризненной галантности, надобен пропуск: к женщине не подступишься, пока ты ей не представлен. Но когда этот этап пройден, любые дерзости можно оправдать учтивостью и услужливостью. Статус поклонника предполагает неустанную ежесекундную внимательность. Любую ситуацию можно использовать как повод для куртуазного жеста. Во время прогулки даме сердца предлагают перенести ее на руках через ручеек, поднимают ее оброненную перчатку или платочек. Если собирается дождь, предлагают укрыться «в этом райском уголочке», как поется у Брассенса. «Она не сможет спрятаться под ваш зонтик, не опершись на вашу руку, а тут и нежные пожатия, и прочие любезности пойдут своим чередом, так что по большей части дело на том не кончится».

Если за девушками присматривают в оба, к матерям подступиться легче. Для молодых провинциалов, не обремененных щепетильностью, обольщение — волшебная отмычка, открывающая путь в высшее общество. Бальзаковский герой не в пример герою Стендаля, соблазнявшему неопытных женщин, тем не менее разделяет со своим предшественником преимущества пользования «трамплином-канапе». Так Люсьен де Рюбампре, Валентен, Растиньяк, де Марсе с женской помощью одолевают ступени лестницы, ведущей к вершинам мужской власти. Их жертвы, зачастую ничего не имея против, вводят их в салоны, где они могут в полной мере продемонстрировать свои таланты. Метод молодого честолюбца, желающего заложить основы своего успеха, состоит в том, чтобы соблазнить богатую наследницу или, обольстив важную даму, жениться на ее дочери. Те, кому, как Валентену или Рюбампре, это не удается, обречены на поражение и смерть.

Речь здесь идет не только о романных персонажах. Скажем, Фредерик де Карей в своих мемуарах вспоминает, как в 1837 году познакомился с неким Сен-Жоржем, который, «держась за юбку», получил место консула в Рио-де-Жанейро. Он такого рода карьеризма не одобрял, однако на свой манер и сам пустил в ход те же средства. Блестящий танцор, превосходный партнер в котильоне, он бдительно следил за тем, чтобы приглашать только самых элегантных дам, настоящих «львиц», ибо считал, что это «в случае успеха — единственный способ легко обеспечить себе место в парижском высшем свете». Он признавал только тех женщин, которые сами на виду и могут «вводить в салоны тех, кому оказывают предпочтение, создавая тем самым очаровательное окружение для избранных обоего пола, которые туда вхожи». Следовательно, он гнался за благородной добычей, однако цель этой погони скрыть не мог. Верно и то, что парижский свет не давал неимущему молодому человеку иных возможностей раскрыться. Золотое правило: никогда не строить куры девушке с завидным приданым. Это навлекло бы на него нежелательное внимание ее семьи, которая, наведя справки, выяснила бы, каково истинное положение бойкого честолюбца.

За пределами великосветских гостиных имелось немало общепризнанных охотничьих угодий, где было позволительно откровенно идти на сближение. В частности, по Итальянскому бульвару и городским садам бродили целые вереницы «женщин, уродливых и хорошеньких, которые пришли сюда не иначе как с целью присмотреть кого-то, кокетливо себя показать, дождаться назначенного свидания или раскритиковать весь свет», как свидетельствует «Искусство ухаживния». С ними можно заговаривать, не будучи им представленным.

Тем не менее все и там было не столь уж легко. Среди этих кокеток попадалось много искушенных, видавших виды особ. Надо было выбрать одну, сесть с ней рядом, состроив озабоченную или усталую мину. «Чтобы заинтересовать таких дам, надо сделать вид, будто они вас не занимают». Заговорить на какую-нибудь невинную тему, исподволь прощупывая почву. Если она ответит, хотя бы односложно, заведите беседу, можете толковать о модных театральных постановках, об Опере, об изящных искусствах… но главное — ни слова о политике!

Все искусство состоит в том, чтобы женщину скомпрометировать, самому же выйти сухим из воды. Мужчине надлежит быть осмотрительным, писать как можно меньше, а если что дарить, то в крайнем случае — прядь своих волос. «Подарки могут укрепить дружбу, но любовь они убивают». Зато от женщины, напротив, следует добиться письма или получить в подарок перстень, тогда ее честь окажется в его руках. В конечном счете нужно устроить все так, чтобы инициативу сближения перевалить на нее, «взять над ней верх, чтобы ею руководить», а самому держаться настороже, оставляя за собой возможность без всяких осложнений «покинуть ее, как только вам вздумается», — предлагает Жоликер.

Но в этой маленькой игре у дамы бойкой и бывалой тоже есть свое оружие. Ответить на любовное письмо — значит опорочить себя, но можно ведь так ответить, чтобы отбить у адресата охоту кому-либо это показать, предлагает Сент-Альбен. «Я получила от вас письмо, прочесть которое меня побудило одно лишь презрение». Он просит о рандеву? Какое бесстыдство! Надо отказать, но так, будто готова согласиться: «Где же и каким образом я могла бы увидеться с вами? Ведь не (здесь можно перечислить несколько мест из числа тех, куда всего чаще ходят в таких случаях, когда готовы сдаться). Вы сами видите, сударь, что непреодолимые обстоятельства в полном согласии с моими намерениями препятствуют тому, чтобы ваша просьба была удовлетворена». И сударь остается с носом.

Между ловкими молодыми людьми игра ведется без правил, запрещенных ударов нет. В «Сценах из жизни богемы» Шонар на маскараде, переодевшись маркизом де Мондором, соблазняет гризетку звенящими в кармане монетами, изготовленными при помощи пробойника из простого куска металла. Условные знаки продолжают играть свою роль, удивляя тех, кто неожиданно сталкивается с ними. Так, Мария Башкирцева едва не лишилась чувств от гнева, когда толстый пруссак сжал ей руку, выставив вперед большой палец. Она тотчас поняла, что ей предлагается. Что до Клодины, персонажа Колетт, за ней увязался на улице «очень видный господин», который, поравнявшись с ней, ущипнул ее за ягодицу. Она тотчас же треснула его зонтиком. Лека потом скажет ей, что это реакция задаваки, и разразится следующим наставлением: «Не будь гордячкой, не ходи с кислой миной, не выставляйся, не будь жестокой; позволь приударять за тобой, и даже тем, кто тебе не по нраву, отвечай так, чтобы не ранить; не запрещай даже говорить тебе самые рискованные вещи и не спеши злиться, если тебя ущипнут или легонько пощекочут; ты же не святая, обета целомудрия не давала».

Во времена Третьей республики и впрямь вошли в обиход предложения самые прямые — до такой степени, что некоторые стали считать романтические ухаживания смехотворными. Утверждали, будто самый остроумный мужчина в этой роли выглядит, как «первый встречный болван, и губит свой шанс на успех». К тому же все эти маневры бесполезны: женщина сама мигом смекает, чего от нее ждут. Если она не расположена согласиться, настаивать нет смысла. А если наоборот, тем паче не стоит труда вымаливать ее согласие. «Она сама даст тебе понять, отчетливо и с живостью, что с восторгом уступит», — пишет Анри Шабрилла в брошюре «15 уроков любви».

По правде говоря, девушки, когда рисковали выходить из-под домашнего надзора, и впрямь особой неприступностью не отличались. Так, в 1883 году один клерк повстречал на улице Риволи женщину, которая ему понравилась, и попросил позволения последовать за ней. «Боже мой, — отвечала она, — о чем речь? Улица принадлежит всем». Кончилось тем, что она дала ему свою визитную карточку, и назавтра он уже заявился к ней. «Прощаясь, я притянул ее к себе, поцеловал, и она не воспротивилась». Два дня спустя, «видя, что я ей по сердцу, я дал понять, что жажду ее милостей». И незамедлительно их получил. Другие свидетельства также подтверждают эффективность подобного образа действия. Как-то раз одна портниха в Тюильри читала книжку, сидя на берегу пруда, как вдруг незнакомец преподнес ей коробку конфет. Слово за слово, и она стала любовницей этого нахала. А некая пятнадцатилетняя работница в Морбиане после весьма незначительного сопротивления уступила цирковому акробату, которого поначалу согласилась только поцеловать. Свидетельства ясно говорят о девичьей доступности, объясняемой любопытством и желанием. «Он меня все мял и настаивал, ну я и поддалась», — простодушно заявляет клиентка, соблазненная продавцом обуви.

«Уличный соблазнитель» остается все же нечастой фигурой — в судебных делах, изученных Анн-Мари Сон, подобные случаи составляют всего 4 процента. Этот персонаж встречается в кафе и ресторанах (тринадцать дел), на улице (двенадцать дел), на бегах (четыре случая). Речь идет о феномене преимущественно городском (восемнадцать досье на двадцать девять). В больших городах общественные места столь многолюдны и обширны, что там мудрено, как в деревне, наткнуться на своего соседа. Вечерние прогулки по городу дают повод встретиться взглядами. «Нет рассудительных людей в семнадцать лет / Среди шлифующих усердно эспланаду» (перевод Б. Лившица), — в начале «Романа» Артюра Рембо поэт видит девушку, которая, проходя мимо под руку с отцом, украдкой оглядывается на него. Классическими местами таких встреч были и остаются поныне каретный двор Мирабо в Экс-ан-Провансе, Английский променад в Ницце, Елисейские Поля и Большие бульвары в Париже.

Если женщина, согласно мужским представлениям, только и мечтает, как бы отдаться, с какой стати неистово домогаться ее? Необъяснимое очарование всегда могущественнее самых изощренных способов обольщения. По мнению Поля Бурже, шик, свойственный профессиональному любовнику, «проистекает от чего-то вроде звериной грации, которой не учатся и не учат», и от природной восприимчивости, так же тонко реагирующей, как чувствительные усики насекомых. Человек из народа скорее преуспеет в любви, нежели буржуа, коль скоро с ним можно не опасаться осложнений (к примеру, каменщик — это «тот, кто уйдет, и больше его не увидишь»), да и возможны такие соображения, как удобство (связь с лакеем). Для чего все эти стратегии сближения, без толку пускаемые в ход «высокоученым беднягой Ловеласом», этим академиком галантности?

Француз так называемой Прекрасной эпохи — не что иное, как охотник за юбками, одержимый навязчивым стремлением завершить интригу коитусом. Ему не дают покоя игривые сюжеты вроде пьес Фейдо и Лабиша. Любовные объявления той поры призваны через газету назначать наперекор супружескому надзору тайные свидания замужним женщинам. Вот пример из публикаций «Пари-флирт»: «А.З. Невозможно, дорогой, все следят за мной, я даже не вольна больше ходить в церковь. «Пари-флирт» читаю тайком. Крепко целую тебя. Старая карга вернулась». Любовники обмениваются записками, засунутыми в книги: «Аманда, возьмите условленную книгу, и вы найдете на странице 100. Отвечайте тем же способом. Тысячу раз обожаю. Поль».

Переживая такую постромантическую реакцию, французское общество могло бы утратить искусство обольщения. Однако эту традицию поддержало явственно проявившееся в то же время стремление поощрять браки по любви. Такой брак, хоть и существовал всегда, — идея республиканская. После поражения во франко-прусской войне, которое кое-кто приписывал бракам по родительскому расчету, вызвавшим у нации оскудение страсти, политики, священнослужители, врачи, моралисты призывали граждан жениться по обоюдной склонности, дабы возродить былую французскую отвагу. Первые проблески женской эмансипации обеспечили девушкам чуть больше независимости. К тому же обязательное обучение положило конец суровому воспитанию в стенах монастыря, откуда их выпускали только затем, чтобы выдать замуж. При подобном повороте событий в ход снова пошли стратегии сближения и кодификация выражения чувств. Разумеется, тектонические сдвиги такого рода не столь заметны, чтобы изо дня в день потрясать французское общество, особенно важные семейства, в домашней политике которых расчет на приданое и страх перед мезальянсом еще оправдывали прежнюю практику.

Эта эволюция в области любовных взаимоотношений оставила свой след в административных, нотариальных, юридических и частных архивах, что явствует из результатов изысканий Анн-Мари Сон. На первые годы Третьей республики приходится особенно много досье подобного рода. Они, судя по всему, подтверждают угасание традиции брака по родительскому сговору, коль скоро лишь полтора процента женщин признают, что это их случай: такая низкая цифра, без сомнения, объясняется стыдливой скрытностью ответчиков, да и лихой произвольностью моральных оценок, присущей многим из составителей этих досье. В некоторых регионах (в Бретани, Пиренеях, Лозере) в силу различных причин оставались очажки сопротивления этой тенденции. Но крайности (случаи, когда девушку выдавали замуж наперекор ее воле) уже редки. Предпочитали прибегать к более мягким средствам — советам и подстроенным встречам, а бывало, что и сами главные действующие лица просили о посредничестве. Во всех таких случаях молодой человек должен был уделить своей суженой малую толику галантного внимания, поскольку ее согласие на брак уже стало необходимо.

Что до сближений, происходивших свободно, они, конечно, довольно тривиальны: в двух случаях из трех молодой человек влюблялся в соседку, приятельницу или товарку по работе. Третий же случай — это знакомство на балу, на каком-нибудь семейном торжестве вроде свадьбы или крещения, а также в гостях, в кино, на загородной прогулке или в дни общественных праздников. Но и здесь надлежало завоевать молодую женщину без расчета на пробуждение ее чувственности, поскольку целью оставался достойный брак.

БАЛ

Ухаживания во французском стиле в XIX веке неотделимы от такого явления, как бал, подсказавший любовному обольщению его особый язык и служивший ему декорацией. Это было место поднадзорных встреч молодежи, которые если и не завершались обязательным браком, то никогда не исключали его априори. В этом смысле бал можно назвать «парадными смотринами» XIX века.

В отличие от танцевальных площадок классической эпохи, здесь молодые люди, приглашая дам на танец, свободны в своем выборе — в пределах правил, установленных для балов, куда приглашались только избранные. Поскольку танец с давних пор воспринимался как средство обольщения, этикет традиционно ограничивал сферу его возможностей. В XVIII столетии пары составлял распорядитель церемонии, сообразуясь при этом не с симпатиями и антипатиями, а с замысловатым этикетом, учитывающим преимущественно ранг. Не было и речи о том, чтобы согласиться на танец с тем, для кого светское увеселение значит больше, нежели святость ритуала. То был повод продемонстрировать свои превосходные манеры в коллективном парадном шествии, для того только и предназначенном. Кадрили будут поддерживать эту традицию вплоть до начала XX века.

Но уже в XIX веке все стало меняться, как только бал превратился в светское событие и быстрые парные танцы стали вытеснять танцы групповые. Молодая девушка лет от 16 до 20 именно здесь осуществляла свое вхождение в свет, теперь ей как можно скорее, желательно в том же году, полагалось вступить в брак. Повременить с этим два-три сезона еще возможно, если она юна и свежа; но если это затянется, у нее сложится репутация особы, которую поделом обходят стороной.

Жоанни-Деберн различает пять разновидностей бала. Все они служили местом кадрежа, но его цели были различны. На самый престижный, торжественный бал, организованный в особняке великосветского семейства или посольства, допускалась лишь избранная публика, представители коей стремились подыскать для своих чад пару из той же среды. Парадная форма одежды полагалась неукоснительно. Некоторые тогдашние определения можно использовать и ныне: в частности, «белый бал», куда приглашались только холостяки и незамужние. Девушки должны были являться в белых платьях, а юноши вдевали в бутоньерку белый цветок, что символизировало их одинокое положение.

На светском балу тоже собирались кавалеры близкого круга, впрочем, не всегда состоятельные: студенты, офицеры, люди из одной провинции, слуги из богатого дома. В отличие от «великосветских», бал этой категории — удовольствие платное, но цель он преследует ту же, да и атмосферу его участники стараются создать похожую.

Общедоступный бал открыт почти для всех, хотя некоторые оговорки касательно допуска туда все же оставались. Во Франции подобные развлечения вошли в обиход при Людовике XV. Традиции некоторых из них продержались до наших дней, как бал Воксхолла (1767) или Ренлей (1771) в Англии. На самые знаменитые парижские (Мабиль, Бюлье, Элизе-Монмартр) мелкая буржуазия собиралась также в видах брачного союза: там можно было рассчитывать на респектабельные встречи. Если туда и удавалось порой проскользнуть женщинам не слишком добродетельным, то присутствия настоящих уличных девок надзор полиции позволял избежать.

Что до народных балов, ограничения права на вход там были весьма слабы, поэтому публика туда допускалась непритязательная: то были еженедельные танцы под аккордеон для обитателей ближнего квартала, затевавшиеся в кафе, часто по соседству с площадью Бастилии или с Монмартром, или сборища, приуроченные к особым датам, например к 14 июля или ко Дню святой Екатерины. Там надо было на каждый танец оплачивать жетон: хозяин брал положенную мзду с каждой пары.

Ответвлением народного бала можно считать «бал проходимцев», где собиралось всякое отребье — хулиганы и сутенеры кишели там, но попадались иной раз и буржуа, приходившие, чтобы на время забавы ради слиться с этим сбродом, рискуя утратить кошелек или заработать удар ножом в брюхо. Встречи, которых ищут на подобных балах, обычно не рассчитаны на продолжительность.

Несмотря на такие существенные различия, сам процесс бального кадрежа во всех случаях сходен, хотя в любом случае правила сближения тем сложнее, чем выше общественное положение обоих. Процесс распадается на три фазы: возникновение пары, обольщение, консолидация. Первая фаза проходит прилюдно и под присмотром кого-либо из ближайшего окружения девиц, которые редко являются на бал одни. На великосветском балу девушку обычно сопровождает мать, если бал народный, это скорее компаньонка или подруги по работе, а на светских балах за происходящим надзирают организаторы, ответственные за моральную атмосферу.

На великосветском балу молодежь разного пола держалась врозь, сходясь только на время танца, как того требовали строгие правила. Девушки сидели вдоль стен, молодые люди стояли возле окон или в дверных проемах. Общение тех и других было четко кодифицировано сообразно учебникам хороших манер и тому подобным руководствам, рекомендованным для девиц. В своих основных чертах требования этого рода литературы мало изменились со времен Реставрации вплоть до Третьей республики, достаточно сравнить, например, пособие «Учтивость и обычаи света» (1839) и «Гид светской женщины» маркизы де Помпейан (1898).

В начале вечера всем раздавали программки. Сверившись с ними, танцоры приглашали девушек (только тех, кому ранее уже были представлены): кавалер подходил с поклоном и просил оставить для него тот или иной танец. Для этого существовала жестко фиксированная формула: «Могу ли я надеяться, мадам, что вы соблаговолите оказать мне честь, уделив мне следующий вальс (или, к примеру, четвертый шотландский танец)?» Но «если бы мужчина попросил доставить ему удовольствие, потанцевав с ним, это прозвучало бы неприлично: в таких фразах уместным считалось лишь слово честь», — утверждает Эрманс Дюфо де ла Жоншер.

Не глядя в глаза приглашающему, девушка выражала согласие простой формулой: «С удовольствием, мсье». Отказать она не могла — правила это запрещали, уладив таким образом все проблемы с мужской робостью! В крайнем случае она могла заявить, что танец уже обещан, но тогда теряла право принять приглашение другого, ей оставалось только просидеть у стены весь этот танец, а то и весь вечер, если, отказывая, она сослалась на усталость. Верил отвергнутый кавалер надуманной отговорке или нет, но его самолюбие было надежно защищено. Все танцы не могли быть обещаны, разве что речь шла о богатой невесте, желанной для многих: тогда сама девушка могла определить свою «котировку», заглянув в бальную книжку. А распорядитель церемонии или дирижер оркестра перед каждым танцем предлагал кавалерам выбирать партнершу. Однако для человека светского свобода маневра в этой ситуации была ограничена: он был обязан потанцевать с дамами из семейства, дающего бал, потом с теми, что ранее приглашали его на свои праздничные приемы, с родственницами вышестоящих лиц, еще с несколькими особами, которых укажет ему хозяин дома, и только после этого получал возможность пригласить ту, что по сердцу, «если ему не покажется более предпочтительным передохнуть», — уточняет Дюфо де ла Жоншер.

Не могло быть и речи о том, чтобы пытаться затеять идиллию без согласия семейства. Порядочной девушке не подобало более трех раз танцевать с одним и тем же кавалером. Любое нарушение запятнало бы доброе имя обоих: о молодом человеке скажут, что он «себя компрометирует», о девушке — что она «выставляет себя напоказ». В результате и у того, и у другой станет меньше шансов заключить добропорядочный брак.

Учебники хороших манер должны были предписывать строгие правила. Однако и художественная, и мемуарная литература тех лет позволяет догадаться, что на практике послаблений было больше. Случалось, девушка вычеркивала имя, уже вписанное в бальную книжку, чтобы заменить кавалера другим, поинтереснее, что до первого, его потом убеждали, будто он перепутал танцы. Если отвергнутый устраивал скандал, он ставил себя в смешное положение. Некоторые па котильона позволяли дамам приглашать кавалеров: это можно было сделать, выбирая одного из них в «большом круге», передвинув подушку, на которую преклоняли колена мужчины, претендующие на танец («подушка»), стирая образ того, кто не по душе, с зеркала, в котором он появился («зеркало»). Поскольку котильон может длиться целый час (если у ведущего, от чьих импровизаций зависят фигуры танца, хватит вдохновения), у пар появляется время, чтобы пообщаться без чужих ушей. Среди докучной принужденности вечера это момент облегчения, когда девушкам дается возможность проявлять свои предпочтения, это «род кратковременного брака», который, по воспоминаниям Полины де Панж, «внушает семьям немалую озабоченность».

Подобный ритуал приглашения для застенчивых юношей истинное сокровище. На народных балах, где все гораздо вольнее, их подчас совсем парализует нерешительность. Об этих муках рассказал Анри Видаль, мелкий торговец из Больё (Вар), в 1901 году арестованный за агрессивные приставания к молодым женщинам. Он так и не решился пригласить хотя бы одну, опасаясь отказа и боясь, что приятели поднимут его на смех, если он попросит его с какой-нибудь из них познакомить. «Я боялся выглядеть нескромным и неуклюжим», — жаловался он. Это не оправдывает актов насилия, до которых докатился этот малый, но во многом объясняет их.

Обольщение происходит во время танца. Здесь тоже все будто нарочно устроено так, чтобы не было нужды в изощренных приемах. На своем первом балу девушки открывают для себя не любовь, а всего лишь мужчину. Можно себе представить эти юные создания, которые только что вырвались из монастыря: они приучены держаться в тени, их оберегали от любого контакта с противоположным полом, заключив в душные рамки противоестественного ханжества. И вот их внезапно выталкивают в ярко освещенную залу с обнаженными плечами и грудью, едва прикрытой глубоким декольте, мужчины из плоти и крови, речистые и дерзкие, обнимают их и получают право, пока длится танец, нашептывать на ушко все, что заблагорассудится! Много ли надо, чтобы вскружить им голову, да так, что сердце падает и рассудок мутится?

Вскружить голову — в этих словах нет преувеличения, они просто точны с тех пор, как появился вальс. Стоит вспомнить хотя бы, как вальсирует Эмма Бовари с виконтом «в обтягивавшем грудь очень открытом жилете». Они сами вертелись, и все вертелось вокруг них, «словно диск на оси /…/ все ускоряя темп, виконт увлек ее в самый конец залы, и там она, запыхавшись и чуть не упав, на мгновение склонила голову ему на грудь. А затем, все еще кружа ее, но уже не так быстро, он доставил ее на место; она запрокинула голову, прислонилась к стене и прикрыла рукой глаза». Когда потом Родольф улещает Эмму на сельскохозяйственной выставке, ей мерещится, будто от его волос исходит тот же запах ванили и лимона, что у ее давнего кавалера: «ей мнилось теперь, что она все еще кружится при блеске люстр, в объятиях виконта». Мнимая близость этих впечатлений подтолкнет ее к падению.

Вальс, зародившийся в германских землях, к тому времени уже успел опьянить гетевского Вертера. Но современный тип вальса, когда кавалеры и дамы кружатся, обнимая друг друга, получил распространение в 1815 году, после Венского конгресса. Поборники романтизма мгновенно признали его: разве он в сравнении с чинными классическими менуэтами не символизировал пылкую несдержанность страсти? Мадам де Жанлис была шокирована при виде полуодетой особы, которую молодой человек прижимал к груди так пламенно, что недолго и потерять голову. «Вот что такое вальс!» Кадрежные руководства тех лет уподобляли «сладостное смятение», вызываемое вальсом, опьянению от скорости, которым любой соблазнитель не преминет воспользоваться, будь то в экипаже или на качелях. Наиболее осмотрительные девицы уклонялись от него. Новые ритмы, вошедшие в обиход в XIX веке, тоже чистое подстрекательство к преступлению: в польке, мазурке, шотландском танце такая же порывистость, та же свобода передвижений изолированной пары, затерянной в общем вихревом коловращении.

Хотя эти новые пляски и не навлекли на себя таких громов и молний, как вальс, виконт де Бриё Сен-Лоран объединяет их с последним, предавая общей анафеме: «Чистейшая из девушек между двумя причастиями предается объятиям первых встречных — офицеров, студентов, светских щеголей и т. д.». Та, что танцует польку, уже не вполне девственна, обличает он. И прибавляет, что она не лучше тех «подростков, которых эти добрые христианские дамы норовят просвещать, лишая наивности»! В издании 1868 года заметно, как антигерманские настроения, сгустившиеся вокруг, еще более подогревают ненависть автора: «Зло проникает к нам из Германии», она, дескать, стала «самой аморальной из всех христианских стран».

В книгах о правилах поведения делаются попытки свести к минимуму эти опасности: считается обязательным танцевать в перчатках, держа шляпу в руке, не сжимая свою партнершу, избегая лишних жестов. Дама тоже должна быть «обременена» носовым платком и веером; беря партнершу за руку, позволительно касаться только пальцев, причем ее ладонь должна быть полусжатой, говорить же надобно достаточно громко, чтобы ближайшие пары слышали, и в любом случае надлежит воздерживаться от разговоров, танцуя вальс или польку. Как только танец кончается, надлежит сразу отпустить руку и талию дамы: что допустимо между партнерами в танце, в прочих обстоятельствах неприлично.

Если все эти предписания не исполнялись буквально, кадреж на балу происходил совершенно естественно: рука кавалера ложилась на талию дамы, прикосновение вызывало телесную дрожь, и можно было шепнуть на ушко слова, которых никто не подслушает. Мария Башкирцева, танцуя с влюбленным, но робким графом Мержеевским, чтобы помочь ему угадать ее желание, легонько задела своими волосами его щеку.

Вальс стал примечательной вехой в истории мужчины и женщины. Молодые люди, встречаясь на балах, получили возможность ближе узнавать друг друга, каждый чувствовал тело другого, все это побуждало к поиску новых взаимоотношений полов. Всякий вальс — приключение; техничность танцоров состояла в том, чтобы «находить взаимодополни-тельность», нащупывать «динамику, рассчитанную на стиль обоих партнеров», — пишет Реми Эсс. Если мужчина и является в танце ведущим, внутри пары все-таки зарождается потаенное обоюдное согласие, чему способствует именно телесный контакт, вызывающий раздражение у блюстителей благочиния. Само это головокружение, сугубо частное и вместе с тем всеобщее, является бесспорным новшеством. «Европейская революция в парном танце — это прежде всего транс группы, основа которой — пара. Пара пьянеет в толпе, разделяющей ее транс».

Вечер, проведенный на балу, может быть важен как повод для встречи. Но в полной мере процесс обольщения разворачивается на следующий день. Здесь уже наступает та самая фаза, что, по мнению Стендаля, особо необходима для созревания страсти, — «кристаллизация» желания, которое наметилось при первой встрече. Подобный аналитический подход противоречит романтической идее «солнечного удара», с первого взгляда ведущего к слиянию сердец. Нет, любовная кристаллизация, подобно той, что происходит в соляных копях, требует времени. Она невозможна, если слишком частые встречи мешают воображению завершить свою работу: неустанное посещение светских раутов препятствует рождению страсти.

Осознавали это современники или нет, но балы, умножая поводы для встреч и служа им обрамлением, исполняли также функцию подобной помехи, не давая сильному чувству сосредоточиться на одной персоне. Запуская процесс обольщения, балы сами же его тормозили.

Обязательность на всем протяжении вечера менять кавалеров умеряла эффект этого будоражащего открытия противоположного пола, телесного контакта с ним, пьянящего кружения. Девушка вскоре понимала, что источник ее смятения — не какой-то определенный мужчина, а скорее вальс, сама атмосфера бала. К тому же родительский надзор и общественные условности исключали возможность каких бы то ни было отклонений от установленного ритуала. Правило, согласно которому девушка заранее распределяла между кавалерами свои танцы, предохраняло от назойливости внезапно воспылавшего поклонника, способной разрушить ее репутацию. По сути, чинность бала явилась ответом высшего света на неистовства салонных соблазнителей романтической эпохи, которые завоевывали неискушенные сердца, пользуясь кто престижем военного мундира, кто авантажной наружностью.

Золотой век бала совпал с быстрым ростом крупной буржуазии. Затем война и кризис 1929 года так подкосили бал, что он едва выжил. Отныне у молодежи появились другие места для кадрежа, и она уже без энтузиазма приносила жертвы бальному ритуалу, лишь бы «обставить свою жизнь»: так, не имея вкуса, идут на распродажу, чтобы обставить свою комнату мебелью. Верить, будто, именно танцуя, встретишь женщину по душе, все равно что надеяться застать в Лурде чудо исцеления, «которого все так ждут, — саркастически замечает Эмиль Фенуйе, — что оно в конце концов является».

РЕВОЛЮЦИЯ ФЛИРТА

В свои 16 лет Катрин Поцци записывает в дневник определение того, благодаря чему в обществе ее находят приятной наперекор физическому убожеству, которое она оценивает, нисколько себя не щадя. Эта девушка тонкий психолог, чутье подсказывает ей, что весь секрет в ее умении подладиться к собеседнику. Со спортсменом она говорит о спорте, с серьезными людьми толкует о морали. «С престарелыми господами в ход идет галантность, с господами помоложе — шутки и разговоры о театре, иногда флирт, это уж как получится». Чувствительная и образованная девушка быстро поняла разницу между галантностью на французский манер и флиртом в американском духе: эти пристрастия — вопрос смены поколений. Ни то, ни другое по большому счету ни к чему не обязывает: простая учтивость, принятая в обществе, удовольствие слегка пококетничать, чтобы убедиться, что можешь нравиться («уже» — для нее, «еще» — для престарелых господ). Что до природы флирта, это игровое проявление чувственности, принимающее форму кадрежа, не предполагая, однако, ни любви, ни желания. Спустя пять лет та же Катрин оставит в дневнике следующую запись: «Флиртую. В частности, с Андре Бурде — в иные минуты я его почти ненавижу, но по вечерам, расслабившись, подзадориваю, дразню мимолетными касаниями, с удовольствием презирая себя».

Этимологически слово «флирт» — английская версия сходного французского выражения, модного в классическую эпоху, и также, может быть, восходит к позднейшей легенде о некоей Флеретте, возлюбленной молодого Генриха Наваррского, будущего Генриха IV. Но, начиная с романтической эпохи, пришло осознание фундаментальных различий между французской и англосаксонской традицией любовного сближения. Алексис де Токвиль усматривает связь между протестантизмом и свободой, которой там пользовались девушки, а также принимает в расчет демократические обычаи народов, привыкших к самоуправлению. Ипполит Тэн, со своей стороны, отмечает, что в Англии девушки берут инициативу сближения на себя («дичь» становится «охотником») и что «молодежь обоего пола свободно видится и навещает друг друга без присмотра».

Жених и невеста действительно уже имели тогда возможность узнать друг друга, прежде чем принести супружеские обеты. Девушка свободно могла навещать своего возлюбленного, присутствие родителей не считалось обязательным, доходило даже до ласк и поцелуев, однако приличия соблюдались, общественное мнение имело вес. Согласно Тэну, суть различия зиждется на чувстве долга, которое в Англии еще крепко, тогда как французам присуще в лучшем случае чувство чести. Только первое строго и надежно. Католицизм приучил французов к мысли, что плоть слаба, вот они и не доверяют своим дочерям. Лишь монастырское затворничество да раздельное обучение могут уберечь их добродетель. Вот и Токвиль находит, что протестантизм внушает девушкам стойкость разума, они вооружены против соблазнов и потому более свободны, чем католички.

Такая свобода свойственна всем протестантским странам. Фредерик де Карей, влюбившись в голландку, осознал это, когда поговорил с матерью своей суженой. «Я слышала, — сказала она, — что во Франции, чтобы получить руку дочери, ухаживают за ее мамашей. В Голландии ухаживать надо за самой девушкой. Здесь матери остается только сказать «Да», у нас же ее роль сводится к «Нет», если она видит в предлагаемом браке условия, неприемлемые с точки зрения престижа или особенностей семейства». Слегка удивленный, но более обрадованный, француз принялся ухаживать «на голландский манер», пользуясь возможностью безо всяких помех видеться с милой ежедневно.

По свидетельству того же де Карей, в царствование Луи-Филиппа французов очень прельщала свобода американских нравов. Сен-Жерменское предместье и Шоссе-д’Антен в ту пору давали приют высокопоставленным американским семействам, выброшенным с родины событиями 1830 года. Вследствие этих пертурбаций в «наивысшем свете» образовалась «американская группировка», где удовольствие не считалось чем-то предосудительным. Свобода, царившая там, «привлекала нас больше, чем преувеличенная благовоспитанность, навязанная знатным девушкам нашими французскими обычаями». Да французы в ту пору и редко устраивали приемы. Крупные функционеры, рекрутированные «из обломков Первой империи», были еще не способны вести светскую жизнь. Времена, когда финансовая элита станет устраивать праздники, достойные аристократического предместья, наступят позже.

Таким образом, Франция уже видела примеры относительной независимости девушек, а у влюбленных она вызывала особую зависть. Эдмон Абу вспоминает, какое замешательство он, сверх меры застенчивый уроженец Страсбурга, испытывал, не смея объясниться с девушкой без одобрения родителей. «В Англии, полюбив Эдду, я бы сначала должен был завоевать ее сердце, а уж потом с ней вместе пойти к ее родителям и просить их согласия. А во Франции было бы дурно заговорить о браке с девушкой, не заручившись прежде одобрением ее родителей». Он подчинился французским обычаям, и ему было отказано в руке любимой; девушке, которая тем не менее отвечала на его чувства, даже не сообщили об этом сватовстве. Представление о раскованности и предприимчивости англосаксонских девиц распространилось, став общим местом. Мсье Дюк, основавший в 1876 году в Марселе брачное агентство, ссылается на это, как на общеизвестный факт: «У нас общественные установления, служащие защитой семейной чести, не столь прогрессивны, как в Англии, где девушки пользуются полной свободой; это сковывает нас, мешая прямиком идти к цели; сколько молодых людей из-за этого так и не вступают в брак по причине недостатка времени, связей и решительности!»

Во второй половине столетия развитие транспортных средств способствовало путешествиям и созданию интернационального общества богачей, не слишком чувствительного к вдохновлявшему Тэна понятию «долга». В этом кругу, имеющем много свободного времени, для обольщения открылись новые просторы. Флирт стал излюбленной забавой богачей, отдыхающих и путешествующих: он захлестнул такие ныне мифические в этом отношении места, как пакетботы, казино, бальнеологические и термальные курорты, Восточный экспресс, зрительные залы (которые несколько позже, когда сменится поколение, весьма кстати станут темными). «Для наших нынешних богатых бездельников на водах, во время игры и прочих развлечений, в отелях высокого класса и даже в некоторых санаториях флирт положительно играет доминирующую роль и при всех нюансах составляет основное занятие изрядной части, если не большинства постояльцев», — пишет Огюст Форель.

Сначала новая мода расцвела в трансатлантических вояжах. «Пакетбот — истинный микрокосм, он представляет пассажиру картину жизни в редуцированном виде. Это делает его самым предпочтительным местом для сентиментальных похождений, где перед вояжером открываются эфемерные удовольствия выборочной близости», — замечает Корбен. В 1876 году капитан Берар усматривал в этом способ времяпрепровождения, при котором флиртующим, «так сказать, перепадает малая толика амурных заигрываний».

Малая толика — и ничего больше. Флирт обновил взгляд на отношения между мужчиной и женщиной: двусмысленная игра, желание внушить любовь, ее не испытывая, без малейшего риска и без завтрашнего дня. Сближение физическое, зачастую даже без слов. Оно происходит как игра рук, взглядов, умело дозированных прикосновений. Искусство такого обольщения, ни к чему не ведущего, в том, чтобы, стремясь возбудить желание, создать иллюзию, будто все возможно. «Скользнуть сперва взглядом, потом коснуться ладонью, задеть сначала одежду, потом осмелиться дотронуться до кожи, сжать руку, а там и обнять — вот и весь смак подобных предприятий», — пишет Андре Рок. Эта игра неутоленного желания строится только на взглядах и прикосновениях. «Многие мужчины и женщины, опытные во флирте, при таких обстоятельствах упорно избегают проронить хоть слово, чтобы себя не выдать; им нравится это взаимное возбуждение половой чувственности, столь незавершенное, что дальше некуда», — замечает Юг Лагранж.

Флирт учит сдерживать свои сексуальные порывы, в этом смысле его можно бы уподобить кампаниям по пропаганде целомудрия, что проводились в Америке XIX века. Возбуждение, достигаемое посредством допустимой интимности без риска утратить честь, должно оставаться под контролем, дабы ни в коем случае не преступить последний барьер до брака. Недаром флирт появился в эпоху, когда предметом рефлексии стал инстинкт продолжения рода, в то время как предшественников интересовали любовные переживания. Теперь же с легкой руки Эскироля и Шопенгауэра в этих переживаниях приучились видеть излюбленную еще Дидро «тестикулярную основу». И все, вплоть до Фрейда с его теорией сублимации, сходились на том, что этот инстинкт надлежит подавлять.

При всех своих различиях галантность и флирт — вполне сопоставимые свидетельства эволюции нравов. Они совпали по времени с появлением робких проблесков эмансипации женщины: ее мнение стали принимать в расчет, она позволяет себе некоторые авансы и даже, вступая в брак по родительскому сговору, хочет прежде влюбиться в своего мужа. И как ни затруднительно установить в этом случае причинно-следственную связь, отмечен неоспоримый факт — именно тогда в женской популяции начались физиологические изменения: возраст первых менструаций (16 с половиной лет в 1850 году) к 1990-му понизился до 12 с половиной, то есть за четверть столетия он уменьшился на год. Любительницы флирта созревали раньше, чем романтические девы дней былых. Что же удивительного, если они и рисковать начинали рано: Мария Башкирцева в пятнадцать лет, Катрин Поцци — в шестнадцать? Средний возраст первого брака, по крайней мере для девушек, тоже уменьшился со времен Третьей республики: с 26 лет в XIX веке он к 1900 году снизился до 24, а в 1972 году составлял уже 22 с половиной. Девушек, так рано достигающих зрелости, и завлекать стали по-другому, иначе, чем встарь.

Мария Башкирцева принялась копить свои невинные приключения в 1874 году, когда гостила в Спа; ей было пятнадцать. Ей нравилось возбуждать желание, излишние дерзости, как и робость мужчин, ее раздражали, она ввязывалась в затруднительные ситуации. Самым напористым из ее воздыхателей оказался барон Шарль Жерике д’Эрвинен. Он начал с двусмысленных жестов, повторение которых становилось подозрительным: брал девушку за руку, трогал ее шляпку, во время разговора похлопывал по плечу. Потом его выходки стали более дерзкими, что вызывало у нее различные реакции. Возмущение, когда ему вздумалось снять с нее шляпку: «Маленький паршивец, что за манеры!» Волнение, когда он сжевал огрызок съеденной ею груши. Через неделю после того, как был ей представлен, он пожелал продвинуться поближе к цели. Предложил Марии опереться на его руку, а когда она это сделала, схватил ее за руку так, что ей пришлось вырваться. Она находила его отвратительным, циничным: «Он только и делает, что старается дотронуться до моей ноги, пожать руку или даже поцеловать, придвинуться совсем близко, уставившись мне в глаза, и все это выглядит так профессионально.»

Ход событий стал неуправляемым, так что матери пришлось вмешаться. Сначала она урезонивала свою дочь, требуя, чтобы та больше не позволяла себе таких интимностей с чужим мужчиной. Потом пыталась усовестить Жерике, который угрожал объявить о своей страсти прилюдно. Однажды он даже осмелился в шутку приподнять подол Марии концом своей трости, что навлекло на него выговор ее матери. За ухаживанием, поначалу пристойным, последовала череда игривых дерзостей, дошло уже до подарка — веера. Мария, хоть и была взволнована, стала избегать его, и отъезд барона положил конец этому неуклюжему прологу несостоявшейся идиллии.

В свои пятнадцать лет, взбудораженная открытием мира мужчин, Мария флиртовала с поразительной беспечностью: она любила нравиться, но не беря на себя никаких обязательств; ценила маленькие интимности, но развитие чувств ее пугало. Вместе с тем она оделила благосклонностью и, не отдавая себе в том отчета, обольстила одного за другим пятерых разных мужчин. Жерике считал, что некоторые вольности ему разрешены, но, когда мать девушки призвала его вести себя приличнее, он, не искушенный в классических манерах ухаживания, оказался обезоружен. Что с того? Стоило ему скрыться из виду, как Мария думать о нем забыла. Но как бы то ни было, в реакциях барона чувствуется мужская растерянность перед этим новым типом женщины: Мария, по большей части дразня дерзких, к робким была безжалостна.

Активная роль женщины во флирте — настоящий переворот по сравнению с традициями галантности. За несколько десятилетий, если не лет мужчина утратил прерогативу, которой обладал на протяжении тысячелетий, — исключительное право на первый шаг. Мария Башкирцева способна потрепать графа Мержеевского по щеке, чтобы сообщить о своем желании, — в глазах людей предыдущего поколения это был бы жест шлюхи. К тому же мужчина, сталкиваясь с женским вожделением, теряет привилегию куда более значительную — инициатора, ее наставника в этой области. Он имеет дело уже не с наивной цыпочкой, в которой призван разбудить желание, а с партнершей, которая, хоть и не разбирается в этом лучше него, может быть требовательной. Итак, если не считать профессиональных соблазнителей, молодой человек оказывается теперь не более раскованным, чем та, кого он хочет завоевать. В лучшем случае он набрался кое-каких навыков в веселых домах, но искусству обольщения там не учат. От него ждут, чтобы он выступил в роли, которая ему неведома.

Отчасти кризис мужской самоидентификации связан с тем, что оказалась поставлена под сомнение издревле нерушимая власть мужчины. «Это время (досуг) занимают галантные похождения, флирт, эротика, и тут мужское умение держаться подвергается испытанию, коль скоро ныне, когда мы открыли чувственность, в женщинах пробудилось вожделение». Доминирование самца в обществе поколеблено. Относительная свобода, предоставленная молодым людям в этой игре, где девичья честь не подвергается ущербу, — явление обоюдоострое. Будучи разрешен, флирт обретает черты обязательности. «На этой узкой полоске свободы приходится подтверждать свое мужское достоинство, — пишет Андре Рок. — Если подросток не флиртует, над ним нависает смутное сомнение в его мужественности».

Итак, перед нами новый ритуал любовного сближения, причем такой, учиться которому нет надобности. Анри Шабрилла высмеивает это шутовское заигрывание, доктор Богро издевается над провинциальными потугами на флирт, именуя их разновидностью кулачного боя. Но разве кто-нибудь учил этих молодых людей ценить нежность ласк и волнение плоти, рождаемое легким мимолетным касанием? Кто-нибудь им объяснил, что, когда женщина, кажется, открывается тебе, нужно все-таки умерять свои порывы? Тот, кому неведомы эти культурные коды, подобен поселянину, поневоле сводящему свои обольстительные уловки к тычкам да щипкам.

Во Франции насаждение флирта оборачивается пустой иллюзией: в скетче Леона Мишо д’Юмиака «Мисс Черри, преподаватель флирта» демонстрация этого факта доведена до абсурда. Героиня пьески тщится научить французов «пристойному флирту», но те только хихикают («Ах уж эти англичане! Только они способны вообразить подобные вещи») и упорно ищут во флирте еще один способ обольщения. Коль скоро это сатирическая комедия, мнимый холостяк, само собой, в качестве партнерши обретает собственную жену, так что обоим приходится схитрить, и они сводят счеты под видом флирта, Когда мисс узнает, какие узы связывают ее учеников, она приходит в восторг: никогда еще не удавалось заставить двух супругов флиртовать друг с другом — какую рекламу это создаст ей! Но ее методы тривиальны, к тому же под пером французского писателя флирт смахивает на галантное ухажерство: невинная болтовня, пение, легкий ужин. Ни следа той утонченной чувственности, которой отныне ждут от мужчин.

Литература желания пока что остается исключительно мужской, и писатели ничего не смыслят во флирте. Они выводят на сцену юных англичанок или американок, путешествующих по Франции и досаждающих будоражащими провокациями французам, к таким фокусам не привыкшим. Дивясь, как доступны эти иностранки, те воображают, будто они торопят их перейти к первым лобзаниям. Когда же девушка покидает их, не пытаясь на себе женить, изумление этих простаков доходит до последнего предела. Поль Бурже замечает с тем же недоумением: «Флирт — это бледная акварель любви». Он посмеивается над этим обычаем, однако предвидит в нем опасности для влюбленного француза. Дескать, оставаясь платоническим, флирт не представляет никакого интереса, а сменив характер, влечет за собой все терзания страсти. Это игра, где победителю ничего не перепадет, зато проигравший рискует потерять многое. Если же говорить о женщине, она только и может, что запятнать себя: роза, даже будучи еще не раскрывшимся бутоном на кусте, если ее «полапали» (имеется в виду флирт, далеко зашедший, хоть и без обладания), хуже той, что завяла после того, как ее сорвали (то есть женщины, что отдалась).

Бурже выражает абсолютное пренебрежение к мужчине, который «трется», «касается», «ныряет», позволяя себе «целовать руку повыше локотка, слишком долго похлопывать по ладошке, если ее не убирают, ухватить стопу в расшитом башмачке и шелковом чулочке, поставленную на табурет, коситься на прелестный бюст и нагибать голову, чтобы получше разглядеть контуры»: тактика, обреченная на поражение, приносящая лишь «смутные ребяческие услады», отнимая все шансы на победоносный финал. «Всякая ласка, не ведущая к цели, уменьшает вашу власть над женщиной». Такова реакция французского самца, не признающего любви без полового завершения. Мода на флирт шла вразрез с подобным взглядом на вещи. Флиртующей девушке грозила серьезная опасность оказаться обесчещенной слишком предприимчивым поклонником. Коль скоро законы не обязывают соблазнителя «исправить нанесенный ущерб», маркиза де Помпейан утверждала, что такие «мальчишеские обыкновения и вольности в духе англичанок и американок» недопустимы.

Это, впрочем, не более чем опасения моралистки. Катрин Поцци в 21 год затеяла дружеский флирт с Жаком Мише, которого она «имела глупость» завлекать. Этого хватило, чтобы убедить его, что он ее любит и пользуется взаимностью. «Мы, что ни день, звоним друг другу, нервно и нетерпеливо стремясь к новой встрече». Однако чувства Катрин куда более смутны. К этому «другу-брату, простому и обаятельному», она находит в себе лишь что-то вроде нежности. Тем не менее флирт мог бы завести их весьма далеко: она жаждала оказаться в его объятиях, «рискуя дойти до настоящих безумств». Но Жак, получивший хорошее воспитание, попросил ее руки. Катрин отказала, ужаснувшись при мысли, что это «заключит ее в рамки, из которых никогда уже не выйти».

То же недоразумение стало основой успеха романа Марселя Прево «Полудевы» (1894). Тридцатилетний автор, выросший в атмосфере флирта, сумел описать этих женщин, отвергающих дилемму — быть девственницей или потаскухой. Но должны ли любительницы флирта признать верным свое отражение в этом зеркале? Прево реагирует на изображаемое явление как мужчина, видя в таком раскрепощении тела равнодушие к собственной репутации.

Катрин Поцци, которая никогда не отказывалась ни от флирта, ни от своей чести, этим оскорбилась. Роман показался ей не слишком правдоподобным: сама не имея ничего общего с Аньес, она не встречала таких молодых особ, что, «не брыкаясь, позволяют насиловать себя, предлагая пригожим господам, сумевшим понравиться, свое тело так же легко, как предлагают кусок хлеба или коробок спичек». Если этот тип женщин и существует во Франции, он возможен только среди дам полусвета или просто кокоток.

Таким образом, пространство маневра скудно. Катрин, флиртуя с секретарем своего отца, сама себя корит за «непростительное легкомыслие». Но она не в силах удержаться, так влечет девушку эта игра с огнем, а ведь есть риск, что служанка застанет ее «в крайне компрометирующей, самой что ни на есть недвусмысленной позе». Компрометирующей потому, что они чужие: Катрин сожалеет, что он ей не брат или кузен — в этом случае их игры считались бы вполне невинными. Им в ту пору 16 и 25 лет, тем не менее в ее представлении речь идет именно о флирте: соприкосновение тел, пусть игровое, пробуждает чувственность, которая была бы не менее взбудоражена, будь молодой человек ее близким родственником. Она в этом не заблуждается: далее, как нетрудно заметить, в ее дневнике недаром попадаются вырванные страницы, относящиеся к началу ее увлечения флиртом.

Девушки из хороших семей в те годы еще умели соблюдать требования респектабельности, не смешивать флирт с распущенностью. Женщина, предаваясь флирту, не допускала, чтобы он принял неприличные формы. Для нее это была единственная возможность проявить свою чувственность, не шокируя мужчин и не теряя доброго имени. Парням же приходилось туго, им было труднее обрести равновесие в новых условиях. Флирт ощущался как переворот, подмена естественного порядка вещей: «В спаривании, то есть в соединении двух отдельно взятых сексуальных существ, наиболее активен мужчина, самец, проявляющий инициативу», — пишет Огюст Форель. Примитивные народности, равно как и животные, чтут этот закон. В ходе истории ухаживание заняло место схваток между самцами. Но в Европе XIX века мужчина чаще становится объектом домогательств, чем женщина, и «последняя в конце концов превосходит его в искусстве флирта, то есть сексуального завоевания».

Без сомнения, не случаен тот факт, что именно в конце XIX века появились новые модели мужской самоидентификации. Гомосексуалист (это слово появилось в 1891 году), по-прежнему считаясь нарушителем закона и изгоем респектабельного общества, в творческой среде воспринимается лучше. Спортсмен может проявлять мужественность иным способом, нежели в области секса, и свой состязательный инстинкт утоляет, не прибегая к умножению любовных побед. При всей разности обе эти модели сходны в одном: они обеспечивают мужчине его идентичность независимо от взаимоотношений с противоположным полом.

Флирт тоже внес свою лепту в формирование новой мужской идентичности. К тому времени, когда первая генерация его приверженцев сошла со сцены, он встроился в пределы общей традиции любовного завоевания между первым шагом устаревшей галантности и обязательным заключительным этапом — соитием. Флирт, откровенно выражая желание, исключает его исполнение. Но в Прекрасную эпоху, то есть в промежуток от Франко-прусской до Первой мировой войны, проявления этого желания достигают таких высот, какие шокировали бы мисс Черри. От беглого взора, «призывного и робко влюбленного», «мимолетного прикосновения, неощутимого и по видимости случайного», мы в этом плане дошли до «лапанья, расцениваемого как непристойное», если не до «сексуальных возбуждений, способных даже приводить к оргазму». Ведь легкое, но повторяющееся трение одежд «о половой член возбудимого танцора» может вызвать эякуляцию, напоминает Форель. В таких ответвлениях флирта нет должной деликатности, они достойны дешевых кокеток из кабаре. Поэтому Форель рекомендует ограничивать его замечаниями, слегка окрашенными чувственностью, тонкими намеками с сексуальным оттенком. Итак, вот и флирт приспособился к истинно французскому искусству элегантной гривуазной шутливости, которой галлы кичатся еще со времен Вольтера.

Что до заключительного этапа, он со временем тоже реинтегрировался в национальный обиход. Игровой флирт, разом исключающий и брак, и сексуальные отношения, был упразднен росчерком пера. Жаф и Сальдо настоятельно указывали на опасности этого «наслаждения любовным завоеванием, за которым нет ни любви, ни вожделения»: один из двоих всегда оставляет там свое сердце. Форель признавал флирт нормальным явлением, если он происходит в русле завязывания отношений, но как самоцель это симптом извращения сексуальной жизни. Так, встроившись в традицию французской галантности, флирт послужил переходом от сближения на вербальном уровне к сексуальному исходу.

Таким образом, флирт начал внушать страх, ведь женщины не всегда готовы уступать так уж легко. Та же Катрин Поцци спустя пятнадцать лет после начала своих подростковых флиртов едва не стала его зачарованной жертвой. Это случилось с ней в доме ее друзей из семейства Самазёйль. Желая развлечь гостью, Рене без определенных намерений приударил за ней. Легкие прикосновения, несколько туров вальса, когда партнеры прижимались друг к другу: они «играли в желание». В спальне, куда он последовал за ней, приключение могло бы завершиться, но она не решалась зайти так далеко, а тут еще подруга, застав их, воспользовалась поводом, чтобы поцеловать Катрин. Та едва избегла финальной развязки. «Сама не знаю, — радостно повествует она, — кому из них я могла бы уступить, но это было очень, очень близко». Подобный флирт, не рассчитанный на то, чтобы развиться до уровня сексуальных отношений, разбудил беспредметное желание, которое не сосредоточилось персонально на Рене или на подруге, но могло быть использовано как тем, так и другой, а чего доброго, и любым из гостей. Вот в чем опасность.

МИШЕНЬ МУЖСКОГО ПОЛА

Стало быть, кадрить мужчину ничуть не проще, чем соблазнять женщину. Мишень мужского пола привлекает индивидов двух типов, к которым все приучены относиться настороженно: роковую женщину и гомосексуала. И тот и другая, каждый по-своему, ставят под сомнение мужественность своей добычи. Конец века еще знал, «как плачевна судьба любящей женщины», о чем писал Бальзак: «Не имея возможности действовать подобно мужчинам, она принуждена покорно ждать».

Порукой тому следующая история, разыгравшаяся в 1895 году между известными поэтами. Пьер Луис просил руки Мари де Эредиа. Однако его соперник Анри де Ренье имел больше шансов добиться согласия ее отца, которому он обещал уладить его дела с кредиторами — тот проигрался. Оскорбленная тем, что ее хотят сделать ставкой в денежном вопросе, Мари тотчас отдала предпочтение Луису и нашла самый радикальный способ сломить сопротивление родителя: стать любовницей своего избранника. Она пошла к юному поэту и предложила ему себя. Не тут-то было — он тотчас к ней охладел: автор «Песен Билитис», хоть и пропах адской серой, был шокирован и отверг бесстыдницу!

Засим последовал длительный процесс обольщения, в котором он оказался дичью, причем сбитой с толку. В ресторане Мари пронзила его мученическим взором и, подкрепляя впечатление, толкнула ножкой под столом. Пьер, уклоняясь, подогнул свои ноги под стул. «Но дело на том не кончилось, уходя, я получил еще конвульсивное рукопожатие, трагический взгляд и даже подергивание губ, право слово, исполненное весьма недурно». Ему пришлось отклонить несколько приглашений из опасения оказаться в пределах досягаемости ее левой ноги, когда же он бывал на приемах у Эредиа, она усаживалась на канапе так близко, что почти к нему на колени. Отбросив колебания, она теперь и прилюдно могла делать ему знаки ногой — велико же было смущение поэта! Два года столь упорной осады принесли свои плоды: Мари завоевала-таки Пьера Луиса и в октябре 1897-го от него забеременела. Но замуж тем не менее она выйдет за Анри де Ренье.

Девичья дерзость способна расхолаживать не меньше, чем мужская трусость. Причиной тому — долгие века чинного воспитания. Начиная с XVI столетия девушек учили держать глаза потупленными, а вот Робер де Блуа (XIII век), напротив, рекомендовал им смотреть прямо перед собой и здороваться с встречными, однако на мужчинах взгляда подолгу не задерживать. У Доно де Визе, драматурга XVII века, только старуха и куртизанка позволяют себе зазывно глядеть на мужчин. Святоша не осмеливается поднять глаза даже на своего любовника. Учебники хороших манер XIX века это предписание отменили, признав, что «взгляд — могущественное оружие добродетельного кокетства». Тут можно было бы прибавить: единственное оружие. Его преимущество — двусмысленность: он привлекает внимание, но в случае отказа или чересчур бурной реакции позволяет изобразить полнейшую невинность.

К тому же, закидывая крючок таким манером, женщине подобает сохранять скромность. Наиболее экспрессивен взгляд искоса, менее дерзкий, но более красноречивый, «то, что обычно называют «строить глазки», — можно прочесть в тогдашних пособиях. Злоупотребляя этим приемом, недолго вызвать комический эффект. «Эти робкие влюбленные, которые мнят, будто выглядят очень соблазнительно, когда томно вращают глазами, возбуждают смех там, где надеются внушить страсть», — сокрушается Сент-Альбен. Для хорошо воспитанной девушки и это — уже бесстыдство. Ведь женские глаза слишком исполнены чувственности, подобно очам Кармен, «сладострастным и жестоким», их призыв невозможно истолковать двояко! Одним-единственным взглядом девушка может погубить себя — ее сочтут легко доступной.

При всем том XIX век зачарован образом предприимчивой красотки. Романтическая обольстительница — это уже не тот, прежний тип, который от Евы до маркизы де Мертей, по сути, почти не эволюционировал, менялись только варианты сближения. Теперь же на сцене появляется роковая женщина, соединившая в своем арсенале приемы пассивного обольщения и маневры хищницы. Примером этого рода может служить Кармен. Две сцены, где она выступает в подобном качестве, соблазняя повествователя и дона Хосе, строятся по единой модели. Сперва общепринятая пассивная манера, создающая у мужчины впечатление, что здесь его, может быть, ждет победа. Букетик в волосах, необычный наряд (она в черном в час, когда другие женщины одеты по французской моде, а на работу отправляется в красной короткой юбке) — все это привлекает внимание. Ее движения, покачивание бедер при ходьбе — вызов, адресованный всем и каждому. Но это не значит, что она ждет, когда мужчина проявит инициативу. Она сама делает первый шаг, особенно если видит, что ее приемы не эффективны: дон Хосе — единственный, кто не пялит на нее глаза, его-то ей и захотелось соблазнить.

То своеобразное активное обольщение, которое она пускает в ход, — это образ действий мужчины. Она садится рядом с повествователем; она сама направляется к дону Хосе. В обоих случаях она заговаривает первой, на вполне невинную тему. Но как только контакт установлен, она снова прибегает к женскому типу соблазнения — провокации. Позволяет мантилье соскользнуть на плечи, чтобы он увидел ее волосы и глаза, — так было с повествователем; над доном Хосе она насмехается и бросает ему цветок, который держала в зубах. В этом случае высвечивается особо нарушение традиционной иерархии мужского и женского начал: дерзкая цыганка приравнивает шомпол ружья к вязальной спице кружевниц и, завлекая дона Хосе, называет его «сердце мое», как сказал бы мужчина, заигрывая с женщиной.

Здесь, разумеется, мы имеем дело с романическим мифом, который проецируется на экзотический (Кармен, Андалузия) или античный (Саломея) фон. На французской почве роковая соблазнительница приобретает черты лоретки, великосветской львицы или дамы полусвета. Но к концу века эти категории женщин теряют свою былую монополию на дерзость. Да и надо отметить, что стыдливость, доведенная до крайности, придает открытой лодыжке ошеломляющую силу воздействия. Шелест ткани, и тот наводит на мысли о запретном. Потому-то Виктор Лека советует женщинам с особым тщанием заботиться о нижнем белье: «Шуршанье шелка, щекочущий шелест, полный очарования шорох интимного, сокрытого от глаз белья — вот что более всего нравится мужчине». Появление велосипеда расширило возможности демонстрации своего тела, и дамы полусвета сумели использовать это преимущество. Катрин Поцци, отчасти забавляясь, но и слегка негодуя, смотрела, как они «проезжают, затянутые в яркие костюмы, в панталонах, оттопыренных на бедрах». Спортивный костюм позволил им «превратить велосипед в орудие своего кокетства, а подчас и возмутительного бесстыдства».

Таким образом, аксессуары туалета становятся поводом для любовной игры. У перчаток возникает собственный тайный язык, его коды сохранились в литературе: уронить одну означает одобрение, две — любовное признание. А вывернув их наизнанку, дама дает понять, что роману пришел конец. Тихое поглаживание своих перчаток можно перевести как: «Я бы хотела быть рядом с вами». Важнейшее орудие кадрежа — веер. Под его прикрытием ведутся нескромные разговоры; его взмахом хозяйка посылает волну аромата своих духов; веер можно также уронить, а пока предупредительный мужчина его поднимает, успеть сунуть записочку к нему в шляпу; имеются и свои секретные ритуалы для веера, кокетки до них весьма охочи. Полина де Брольи благодаря вееру прельстила своего будущего мужа. Вечно окруженная роем молодых людей («стаей мальков»), она узнала от подруги, что некий робкий молодой человек не решается приблизиться к ней. Поэтому она на балу бросила своеобразный вызов: предложив своим обожателям расписаться на ее веере. Веер вернулся к ней с пятнадцатью подписями, среди которых была одна незнакомая — подпись Жана де Панжа. Она осведомилась, кто это, и сама подошла к нему поговорить. Вскоре она стала графиней де Панж.

Но все эти примеры остаются в жалком меньшинстве по сравнению с активностью другой разновидности любителей целиться в мишень мужеска пола — гомосексуалов. XIX столетие оставило нам рассказы главных действующих лиц подобных историй, позволяющих понять изнутри то, что веком раньше отражалось только извне, в рапортах полицейских осведомителей. По мере распространения писсуаров и бань-парилок эти места, где мужчин не разделяет ни присутствие особ иного пола, ни одежда, стали служить для кадрежа. Сближение здесь облегчено, взаимопонимание достигается быстрее. Когда туда приходят вдвоем, риск отказа или скандала сводится к минимуму. Речь идет о свиданиях завсегдатаев. Первоначальные отношения завязываются где-нибудь в общественном месте или в казарме. Там ввиду грозящих кар сближения происходят постепенно и с большими околичностями.

Военная служба сверх чаяний обеспечивает желающему того интимную близость с молодыми людьми своего пола. Такой парень, если он при деньгах, после вечера, посвященного обильным возлияниям, уединяется в дортуаре с неимущим унтер-офицером. Товарищи по казарме валяются, мертвецки пьяные. Юный доброволец присаживается на кровать унтер-офицера, выбрав уголок потемнее. «Пользуясь нашим возбуждением от выпитого вина и всего того шума, которого мы только что наделали», он расточает приятелю, «как бы шутя, нежнейшие ласки и самые льстивые речи». Потом, склонившись над ним, заключает его в объятия и, целуя в лицо, забирается руками ему под рубашку. Этот эпизод описан в письме-исповеди одного из читателей, адресованном Эмилю Золя.

Когда гомосексуал впервые приступает к кадрежу в незнакомой ему среде, он должен действовать с предельной осмотрительностью. Преимущественное финансовое и общественное положение — один из факторов, защищающих его от неприятностей. Даже если этот аспект обойден молчанием, все равно уступчивость того унтер-офицера хотя бы отчасти объяснялась выгодами, что она ему сулила. Шутливая атмосфера и опьянение — два других фактора: если бы ласки шокировали его, обольститель с легкостью объяснил бы все воздействием алкоголя и шалостью. Собственная сексуальная неопределенность также может сыграть на руку обольстителю: усомнившись в его мужественности, партнер легче пойдет ему навстречу. В рассматриваемом случае рассказчик сам охотно признавал женственность своего характера. И унтер-офицер, оставаясь его любовником, пока у того не закончился срок службы, нисколько не опасался, что его собственная мужественность может быть поставлена под сомнение тем, кого он называл «моя женушка». Вот и «графиня», персонаж, известный в парижском преступном мире времен Второй империи, будучи сыном лакея и служанки, своей женственной красотой привлек их господина, который и совершил над ним обряд инициации. Маркиз говорил с ним, «совсем как с девушкой», и в конце концов поселил его в своих апартаментах под видом «кокетливой лоретки». Здесь активный партнер тоже подбадривает себя сознанием, что не утратил возможности пережить гетеросексуальную любовную связь.

Тактика, основанная не столько на кадреже, сколько на вульгарном приставании, состоит в демонстрации своей готовности к половому акту, то есть в обнажении гениталий. Дерзость подобного жеста, отвергающего какие-либо околичности, становится возможна лишь на расстоянии, иначе есть риск навлечь на себя слишком жесткий отпор. Так, в 1893 году некий молодой человек, после нескольких лет колебаний решившись попытать счастья, произвел подобного рода акцию в Венсенском лесу, когда мимо проезжал велосипедист, который, как ему померещилось, смотрел на него с вожделением. Велосипедист равнодушно проехал мимо, а эксгибициониста задержал возмущенный дорожный рабочий. Этот парадоксальный тип кадрежа, когда пытаются возбудить желание посредством обнажения плоти, — старинная техника, некогда принадлежавшая к арсеналу женских приемов обольщения, между тем как юный пассивный гей не ищет применения тому органу, который он демонстрирует.

В то время как женский флирт утверждает равенство между мужчиной и женщиной в области любовной инициативы, в гомосексуальных контактах отношения доминирования остаются важными во всем, начиная с возраста и общественного положения. Статистики насчитали на двести сорок шесть откровенных геев восемьдесят школьников, как можно предположить, в основном жертв. Остальные в большинстве принадлежат скорее к простонародью, не считая нескольких рантье и одного архитектора. Наиболее часто встречаются представители профессий, приучающих к подчинению: двадцать три лакея, восемнадцать официантов из кафе, шестнадцать журналистов и столько же фабричных рабочих.

Существует старая гипотеза, согласно которой гомосексуальность и, если взять шире, все маргинальные явления в области половых пристрастий могли бы рассматриваться в качестве «лабораторий симуляции норм, сфера приложения которых мало-помалу расширяется, захватывая все более значительное пространство сексуальных отношений». По-моему, эта гипотеза требует уточнений, по крайней мере в том, что касается XIX века и такой области, как кадреж. Рассматривая конкретные примеры, с полной очевидностью обнаруживаешь: подобное происходит по схемам женского обольщения, что призвано подбадривать активного партнера. Сильное общественное осуждение образа действий гомосексуалов увеличивает для них риск неудачи и делает отказ еще более унизительным, да и санкции возможны. Все это, по-видимому, тоже благоприятствует доминированию того из двоих, кто старше, состоятельнее или приходится своему партнеру начальником. Такое положение противоречит принципу равенства, который в общем и целом присущ современному кадрежу.

Справедливость данной гипотезы, видимо, подтверждает и сравнение с Античностью, когда греческие педофилы, обольщая свободных подростков, пускали в ход те же методы, какие римляне затем станут использовать по отношению к вольноотпущенницам. Мне представляется, что так же и адаптация англосаксонского флирта к французской традиции ухаживания на заре XX столетия может многое объяснить в эволюции тактики любовного сближения.