История любовных побед от Античности до наших дней

В тот самый момент, когда Моник, героиня модного в двадцатых годах романа Виктора Маргеритта «Холостячка», собралась сесть в такси, туда забрался какой-то мужчина. Последовали извинения. Он галантно посторонился, пропуская ее вперед. Но что-то в поведении этой девушки из хорошей семьи пробудило в нем охотничий инстинкт. Она только что застала своего жениха с другой. Незнакомец «почуял, что дело пахнет чудесным приключением, и, ни секунды не теряя, властно уселся с ней рядом». Моник, как положено, угрожает позвать на помощь, но «неуловимый диссонанс» в ее голосе побуждает мужчину не отступать. Она сдается, позволяет ему остаться рядом, но, когда он пускает в ход руки, дает ему пощечину. Соблазнитель в ярости: чего это она выламывается? Он насилует ее, и, когда она уступает его объятиям, «в потемках ее плоти встает смутная заря, в полном согласии с этим внезапным напором пробуждается неумолимое тщеславие». Продолжение смахивает на «киноужастик»: она следует за ним в пивнушку, потом в гостиницу. Для него — одним воспоминанием больше; для нее — переход к совсем другой жизни.

Францию шокировала эта ключевая сцена «Холостячки», когда Моник Лербье разносит в щепки условности общества, от лицемерия которого ее тошнит. Само это общество почувствовало, что его нравы необратимо меняются. «Революция, потрясшая галантные обычаи, на протяжении столетия породила самые примечательные перемены в наших нравах, — восторгается в 1924 году весьма приверженный к классике Эмиль Фенуйе. — Ведь и в самом деле, смею сказать, труды сближения восхитительно упростились». Упростились? Да, конечно, но только для той сочувственно изображенной в «Холостячке» прослойки молодежи, которая разом сбросила с себя вериги войны.

Для молодых людей, да и для девушек тоже, кадреж стал грубым, откровенно сексуальным. Так, Мишель, другая героиня «Холостячки», изобрела неотразимый способ, как подать парню знак, что она его хочет: она просит одолжить ей носовой платок, а когда возвращает, сама засовывает его в карман панталон владельца, «забираясь туда поглубже, до заветного места». Эта сценка происходит в театре. Счастливый избранник, пользуясь темнотой зрительного зала, откликается на призыв тут же, во время представления: обхватывает ее лодыжку, пробирается выше, к колену, и «продолжает свой путь» вплоть до «таинственного плода», который он ласкает до оргазма. В финале сцены он «смело встречает взгляд партнерши. И читает в нем только естественное приятельское дружелюбие. Ничего не произошло». Между тем она собирается выйти за другого, и тот, кто так охотно пошел ей навстречу, пришел сюда ради другой, за которой ухлестывает одновременно, нимало тем не смущаясь. Легкость сближения в первую очередь способствует незамедлительному наслаждению и избавляет от чувства вины, что сводит кадреж к недвусмысленному выражению желания.

ГОДЫ БЕСПЕЧНЫХ БЕЗУМСТВ

Такие перемены в поведении послевоенной молодежи объяснимы: речь идет о поколении, пережившем тяжелейшие травмы. Юношам, вырванным из семейного круга и принужденным смотреть в лицо смерти, естественно приобрести дерзкие манеры. Лишенные женского общества, долго жившие в условиях, мало пригодных для обольщения даже с точки зрения простой гигиены, они могли иметь лишь мимолетные контакты с противоположным полом: во время отпуска кто-нибудь из так называемых «крестных», что шефствовали над фронтовиками, медсестра (в случае ранения), деревенская бакалейщица. Близость смерти сводила на нет моральную щепетильность. Солдат может забыть свою жену и втюриться в военную «крестную» или затеять флирт с деревенской девкой, не считая, что предает далекую невесту. И медсестра ему ближе: она живет одной жизнью с ним, подвергается тем же опасностям, так же хочет выстоять в борьбе со смертью.

Вот ей-то плевать, что ему «всю морду расквасили». Когда же приходит пора возвратиться к мирной жизни, оказывается, что он разучился ладить с социумом. Так, Базиль, парень из сельской корсиканской семьи, в 1921 году вернулся на родину, чтобы развестись с женой и жениться на своей военной «крестной». (Этот пример и атмосферу тех лет вспоминает Фабьенна Каста-Розас.)

Девушки же, которые, пока не разразилась война, шагу не смели ступить без компаньонки, завоевали себе свободу, пока их отец, брат или жених были на фронте. Им пришлось работать, многие завербовались в качестве медсестер. Они узнали, почем фунт лиха, в них появилась дерзость, какой не было у их матерей. Некоторые жили одни и не теряли из-за этого всеобщего уважения. «В промежутке между двумя войнами девушки наконец эмансипировались: сдавали экзамены на бакалавра, выходили из дому одни, отправлялись в горы кататься на лыжах. Браки, построенные как комбинация родительских замыслов, становились все большей редкостью», — вспоминает графиня де Панж, родившаяся в 1888 году.

Женщины отказались от корсетов и турнюров, остригли волосы и укоротили юбки. Некоторые даже надели брюки, и эта одежда, более не позволявшая чьим-либо предприимчиваым рукам находить свой путь, придала им уверенности. Мода утверждала образцы вызывающего поведения, которое юбка сделала бы неприличным. «Вот она какая, наша холостячка, — пишет Маргеритт. — Оставив за плечами двойное воспитание — и сверх того войну! — она вынесла из этого жажду эмансипации, которая томит стольких женщин, ее сестер».

Для тех же, замечает Фенуйе, кто, напротив, решается отбросить стыдливость, мода на короткие юбки равносильна предложению проверить, «если можно так выразиться, носят ли они под платьем нижнее белье». Пуховка для пудры, тюбик красной губной помады превратили в индивидуализированный кадреж пассивную имперсональную обольстительность наряда. Пристально глядя на мужчину, подправить свой макияж — это недвусмысленный призыв, ведь тем самым женщина дает понять, что только ради него хочет быть красивой.

Учебники теперь тоже рекомендовали женщинам в своих желаниях идти до конца. Времена изменились: если в 1917 году Калипсо предостерегает от напористого мужчины, которому подавай обладание («обволакивающая нежность флирта ему не подходит»), то мадам Атена в 1926-м напрямик советует отдаться: «Подобает любить всем сердцем, но этого мало, надо дарить счастье, которого любовник вправе желать».

Париж — город, где все эти дерзкие новшества расцветали пышным цветом. Американцы, которые там селились, бежали от пуританства, как Хемингуэй в 1920 году или Генри Миллер в 1930-м. Сюрреализм и дадаизм усомнились в прежних ценностях и призывали к любовным безумствам. В городе появлялись новые места, удобные для кадрежа. Открылся дансинг — подражание Америке. В погребках, оборудованных во время войны, чтобы было где отсиживаться, разместились бары, атмосфера там была особая, замкнутая. Наконец, кинотеатры, где темнота способствует дерзким жестам. Симона де Бовуар вспоминает, как в 1924 году она в свои 16 лет, сопровождаемая тетушкой, впервые открыла для себя кинематограф. Она не поняла, почему чьи-то руки лапали ее на всем протяжении сеанса и с какой стати после окончания фильма этот мужчина со смехом показывал на нее приятелю.

Кадрежу благоприятствуют такие «проходные места», куда второй раз не пойдешь или, если вернешься, не рискуешь встретить снова все тех же людей, знакомых, близких. С одной стороны, здесь приходится объясняться быстро, ведь обольстить надо за один вечер. С другой стороны, в случае неудачи легко избежать новых встреч. Робость пропадает там, где можно не бояться, что осрамишься на глазах у близких.

Сюда надлежит прибавить все места наслаждений и распутства, в которые обольстителю удастся затащить свою добычу. «Кабачок для любительниц природы, — описывает эти злачные места профессор Аксиа, — Монмартр для хохотушек, Редут для авантюристок, Чрево Парижа для мерзавок, а еще не забудем предместье, популярное среди любителей особой голубизны». Обставляя свою холостяцкую квартирку, также принимали во внимание эту психологическую задачу. Тут требовался профессиональный подход! Предусматривались три комнаты, приспособленные для различных ситуаций: гостиная по моде времен Людовика XV для гостьи, которая еще колеблется, для более решительной — будуар в мавританском стиле, а тех, кто так заждался, что невтерпеж, приглашали в спальню современного типа. В такой «комнате для совокуплений» жгли «возбуждающие благовония» на основе ладана, мускуса, мирры, камфоры, чабреца и тмина.

Однако было бы заблуждением абсолютизировать эту вспышку гедонизма, масштабы которой охотно преувеличивают романы той поры, кинематограф, рекомендательная литература. Чрезмерная свобода парализует чувства. Некоторые представители сильного пола, напуганные укороченными юбками, уже не испытывали сладостной дрожи при виде сапожка, мелькнувшего из-под подола. «Мы, мужчины, усталые, зачастую томимые отвращением, изредка очарованные, стали еще равнодушнее, судим обо всем жестко и без горячности, почти всегда готовы пройти испытание на незамутненность разума. Чувства более не вносят в него своей смуты», — констатирует Фенуйе. Что до девушек, многие с большим трудом выносили «постоянную одержимость сексом», восхваляемую рекламой, песнями, газетами. «Посреди всего этого им приходилось оставаться чистыми, но уже без неведения, ибо, став свободнее, они теперь подвергались большей опасности. Живя в окружении подспудных намеков на то, в чем им было отказано, они более или менее ясно понимали все», — пишет Клара Мальро.

Для женщины, которая не может заявить о своем желании, это настоящая пытка. Не всем свойственна дерзость холостячки, героини одноименного романа, и не каждой дано безнаказанно следовать рекомендациям мадам Атена. Та же Клара Мальро поневоле беспомощно смотрела, как выдыхаются ее отношения с человеком, которого она любила и который любил ее, потому что ни у кого из двоих не хватило смелости перейти к делу. «Я так хотела бы сказать ему, что нет нужды спрашивать меня о том, чего я жду всем своим телом, но как заговорить об этом с мужчиной, который тебя даже больше не целует?» И она заключает: «Это все была моя девчоночья глупость, но он-то мужчина». Свобода никогда не бывает достижимой для всех, и самые распущенные эпохи одновременно являются самыми мрачными и жесткими для тех, кто застенчив.

Случалось и того хуже. Переоценивая дерзость, исходя из теоретической посылки, что женщина всегда самоочевидным образом согласна, недолго оправдать насилие, причем вполне сознательное. Тогда выходит, что принять во внимание отказ — не более чем признак слабости: «Подкрепите слова жестами, будьте смелы — задирайте юбку, вам будут благодарны за это, а если спасуете, вашу сдержанность расценят как бессилие». Твердость мужчины призвана избавить женщину от угрызений: она сможет думать, что уступила насилию. Конечно, это лицемерие: так складываются отношения между хозяином и рабой. «Вспомните, господа любовники, что у женщины за плечами века рабства, она расположена покориться вашей воле, если чувствует, что вы решительны, непреклонны. Многие женщины без ума от грубых манер», — советует Аксиа. Как зачастую бывает, торжество свободных нравов тоже не обходится без жертв.

Однако у мужчин возникло противоположное впечатление, как подмечает Фенуйе: это женщины побуждают их к сексу, чтобы «устроить свою судьбу». Они прямо-таки одержимы «капканом канапе». «Вправду забеременеть нет надобности, ведь крайние средства далеко не всегда самые действенные, достаточно бывает просто сообщить об этом, чтобы сломить даже самого крепкого мужчину». Пригласить молодого человека к себе, устроить так, чтобы вас застал притворно негодующий отец, который ворвется и разыграет благородную сцену обманутого доверия, но прежде помедлит, чтобы дать дочери время раздеться, — такова излюбленная тактика наглых охотниц за женихами. Но при новых отношениях между полами этот прием уже не срабатывал.

По мнению Фенуйе, старый трюк, наследие прошлого, не смог пережить войну. Теперь, чтобы заполучить мужа, требовались маневры потоньше: сначала принимать все его предложения с улыбкой, чтобы стать необходимой, затем под предлогом безотлагательной поездки заставить его какое-то время попоститься. Однако «если он легко найдет вам замену, вы останетесь ни с чем», поэтому из осторожности желательно создать пустоту вокруг мужчины, которого задумали подцепить на крючок. По возвращении надо изменить образ действия, то и дело оказывая ему легкое сопротивление. «И тут, быть может, вы впервые покажетесь ему достойной жертвы». Тогда молодой человек, «осознав, как он нуждается в своей прелестной капризнице, попросит ее руки».

В ту эпоху Европа открыла для себя «дейтинг» (производное от «to date» — назначать свидание), появившийся в двадцатые годы в Соединенных Штатах. Развитие индустрии развлечений и распространение всевозможных мер, обеспечивающих комфортабельный досуг, вызвали к жизни новые формы гедонистической погони за наслаждениями. «Потребление явилось источником распущенности, способной освободить средний класс от оков пуританской морали», — пишет Юг Лагранж. Современные средства связи облегчали задачу. Приглянувшись друг другу где бы то ни было, хоть в кафе, хоть в кампусе, достаточно обменяться номерами телефонов, чтобы встретиться потом в боулинге, в дансинге, в модном ресторанчике и затеять милый флирт без расчета на продолжительные отношения, не говоря уж о браке. Перед серьезными девушками встает вопрос, допустим ли для них прощальный поцелуй. Автомобиль, позволяющий одновременно и удалиться, и затвориться от всех, также стал важным фактором в становлении этой обновленной формы флирта.

Эти неформализованные связи, избавленные от всех матримониальных сложностей, оказались соблазнительны для молодежи, не знавшей строгих довоенных ограничений; период студенчества продлевал для нее беззаботную отроческую пору. Что-то от галантности сохранялось: за угощение платил молодой человек. Но теперь дело обходилось без надзора дуэньи. В университете организовывались dating-parties, в ходе которых каждый мог определить градус своей популярности. Приобрели необычайную важность внешний вид, равно как и «котировка»: индекс, который высчитывался по числу назначенных свиданий.

Dating положил начало новому типу любовного завоевания, возможно отчасти повлиявшему на специфическую эволюцию глаголов «встречаться», «ходить» (в смысле — с кем-то). Если кому-то еще требовалась интимная обстановка (в автомобиле, в уютном дансинге…), он уже не к себе домой заманивал свою пассию — да и не всегда это было возможно, — а вел ее в какое-нибудь людное (хотя бы отчасти) место, где скромный, без особого вызова флирт никого не шокировал.

МАГНЕТИЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ

Начиная с XVIII века, то есть со времени появления теории животного магнетизма и открытия электричества, любовную страсть стали подверстывать туда же. В любви усматривали теперь, как, к примеру, Пенелопа Фицджеральд, частный случай закона полярности, «взаимного притяжения и отталкивания», или закона всемирного тяготения, подобно Мелвиллу Пэндлтону, или «элементарной физики несходных атомов», как полагал Паоло Мантегацца. С открытием радиоактивности и в этой области распахнулись новые метафорические горизонты. В 1920-х не оставалось уже ни малейшего сомнения: любовь порождают магнетические, если не радиоактивные волны, испускаемые глазами (гипнотическая сила), мыслью (телепатия) или всем телом (аура). Некоторые методики обучали, как сознательно использовать все это с целью обольщения.

Мадам Вино, выпустившая между 1914 и 1918 годом пять таких руководств под псевдонимом Калипсо, верила в гипнотическую чарующую силу, в ток симпатии, в колдовские чары. Нервическая женщина особенно чувствительна к «магнетическим токам, которые можно ловко направлять на нее всего лишь взглядом, медленно притягивая ее нежными словами и ласкающим бормотанием на низких нотах». Отыскав слабое место той или того, кому хотите понравиться, вы добьетесь желаемого. Достаточно лишь «с напряженной силой устремить взор прямо в глаза»: это «магнетическое притяжение», секрет американских миллиардерш, заставит «упасть в ваши объятия» кого угодно, мужчину или женщину, будь то ради наслаждения, чтобы удовлетворить ваше тщеславие или добиться выгоды. Настойчивый взгляд в сочетании с нежным пожатием рук не что иное, как «послание, передаваемое телепатически» посредством лучей, испускаемых глазами. Самые чистые ласки (продолжительное рукопожатие, к примеру) производят «перевозбуждение спинного мозга». А все, вместе взятое, вызывает встряску, «которая гальванизирует всю интимную основу ее существа; в этот момент страсть зародится в ней».

Конечно, не все влюбленные — факиры. И что с того? Немного поупражняйся, и эта власть будет тебе дана. Десять — пятнадцать раз в день надо, стоя перед зеркалом, смотреть себе прямо в глаза, не потупляя взор. После этого достаточно лишь, неторопливо беседуя, устремить неподвижный взгляд на любимое существо в упор, чтобы передать ему «магический флюид», «незримые волны», «победный флюид». Если жертва медленно проведет ладонью по лбу, как будто у нее заболела голова, значит, флюид начинает действовать.

В 1915 году некая Жермен предлагает сходный метод, чтобы выработать «силу и своеобразие взгляда». Утреннее упражнение: надлежит четверть часа, сосредоточившись, упорно смотреть в глаза своему отражению, мало-помалу удлиняя этот срок, пока не достигнете 20 минут. Через месяц вы готовы к атаке. Встретив любимое существо, можно уставиться на него (или на нее), с силой твердя про себя: «Я люблю вас». Разумеется, приличие требует, поравнявшись с предметом страсти, отвести взгляд, но, если изо дня в день повторять этот прием, в конце концов на вас обратят внимание, а почувствовав, что вы домогаетесь сближения и не слишком назойливы, с вами начнут здороваться. Первоначальный контакт достигнут, теперь можно и объясниться, но избегая штампов (даром что автору это плохо удается).

Несколько иным словарем пользуется в своих рассуждениях Жаго: у него слабость к современной псевдонаучной лексике. Дескать, женская прелесть, это «постоянное излучение», проистекает из «физиологической радиоактивности», производимой вибрацией каждого атома тела красавицы. Он тоже выдумал упражнения для выработки «чарующего взгляда», соответствующего «принципу гипнотизма». При общении с глазу на глаз все, что вы говорите, сопровождая свою речь «прямым взглядом в упор», отпечатывается глубоко в памяти объекта завоевания, поскольку такой взгляд ослабляет «остроту его суждения и силу воли». Упражнения, вырабатывающие четкость артикуляции, помогут дополнить впечатление, уже достигнутое посредством взгляда, а здоровый образ жизни (рациональное питание, обильное содержание кислорода в крови и равномерность кровообращения) подкрепит успех. Привычка к вашему присутствию обернется потребностью, а мощное излучение обеспечит такую зависимость, что она просто физически «не сможет обходиться без вас».

Достижения прогресса между тем множатся, надобность выглядеть современными обязывает: от идеи телепатии приходит пора перейти к телеграфии. Волны, что транслирует мозг обольстителя, впечатляюще пронизывают мозг жертвы. «Если эти волны регулярно испускаются в течение долгого времени, — убеждает читателя Ж. Флам-бард, — им, сколь бы они ни были слабы, удастся вызвать впечатление достаточно сильное, чтобы пораженное им лицо испытало потребность любить вас, любой ценой сблизиться с вами; вам же останется лишь подождать». Эта разновидность электромагнитных волн действеннее беспроволочного телеграфа, ибо наш мозг куда восприимчивее. К тому же их можно передавать на расстоянии посредством фотографии. Самое лучшее время для этого наступает, когда пора ложиться спать. Надо только сосредоточиться и повторять: «Мой дух проникает в ваше сознание, вы восхищаетесь мной, вы не можете противиться чувству восхищения, которое я вам внушаю». Повторяйте это в течение месяца каждый вечер по часу, если же хотите соблазнить американку, не забывайте о разнице часовых поясов. После этого можно переходить к домогательствам «более конкретным». Тогда уже она сама станет добиваться вашего расположения. Вот вам и весь секрет сердцеедов и сердцеедок.

Другие авторы рекомендовали методы попроще, но столь же наивные. К примеру, произнося: «Смогу ли я иметь удовольствие увидеть вас в такой-то день и час?», по мнению Жато, надлежит в ту же самую минуту вообразить себе это свидание и просиять от счастья, которое оно вам принесет. Вибрации, которые при этом будут от вас исходить, передадутся обольщаемому существу и вызовут в его сознании приятные, соблазнительные ассоциации.

Любопытно отметить, что такой общий интерес к оккультизму, к таинственным силам совпал со взрывом популярности кинематографа. Соблазнение — своего рода маленький киносеанс для себя и преследуемой дичи. Жаго говорит о «психопроекции», Калипсо уподобляет воздействие любовного обольщения гипнозу большого экрана: «Усыпите ее доверие в магических сферах, где развертываются, словно в постоянно обновляющемся кинозрелище, страстные восторги, чарующие фразы, нежная череда многочисленных проявлений пылкой дружбы».

Каждая эпоха рождает своих актеров и актрис, служащих живым воплощением присущих ей канонов обольстительности. Промежуток между двумя войнами отмечен триумфальным успехом женщины-вамп — типа, диаметрально противоположного образу той лучезарно сияющей звезды, которую после Второй мировой энергично распропагандирует американский кинематограф. Немое кино напирало на визуальные эффекты — экзотические костюмы, преувеличенно экспансивные жесты, томные позы. Как реакция на все это, после Первой мировой войны возникла новая мода — обыгрывать взгляд. Макияж увеличивал глаза, их обводили темными кругами, чтобы оттенить блеск белков, еще более выразительный в те моменты, когда очи устремлялись к небесам. Теда Бара смертоносно стреляла глазами, Мюзидора славилась бархатистостью взгляда, что позволило обеим претендовать на звание «вамп», ибо они буквально сводили зрителей с ума.

Калипсо уже описала их в разделе, посвященном «нервической» обольстительнице, самой опасной по своей неотразимости: «Глаза лихорадочно сверкают, поступь лунатическая, движения порывисты, все в ней выдает нарушение психического равновесия». Кинематограф тоже был затронут модой на телепатию: актеры «хорошо понимали экспрессивную власть взгляда, эту тонкую телепатию зрения, они пользовались этим, чтобы разнообразить и усиливать свою игру», — писал один из кинокритиков того времени. Обольщение — это искусство, актеры служат ему образцами. Если в 1880-х молодые люди рыдали, как Тальма, а сто лет спустя передергивали плечами, как Альдо Маччоне, в 1930-м они смотрели, как Пьер Френе.

Роковая женщина, сладострастная, порочная или обманчиво невинная, разрушительница-вамп ввела в моду прямой пронизывающий взгляд, в то время как классический театр и кинематограф 1900-х все еще обязывали женщину во время любовных сцен опускать очи долу. Впрочем, у вамп не было монополии на опасную игру глаз — достаточно вспомнить завораживающий взгляд Рудольфо Валентино, который начиная с «Шейха» (1922) вплоть до своей смерти в 1926-м околдовывал женщин всего света.

ОТ ТАНГО К ХИП-ХОПУ

Если вальс стал символом романтической экзальтации, вскружившим голову и примерным девочкам, и всевозможным мадам бовари, разочарованным в своем браке, танцы, вошедшие в обиход после Первой мировой войны, имели скорее касательство к плотскому возбуждению. Танго, появившееся в 1880-х в Буэнос-Айресе и Монтевидео, в начале нового века достигнув Европы, вызвало скандал. Тела танцующих оказались в столь близком контакте, что чувства партнера стали вполне явны; прерывистый ритм танго тоже пошатнул традицию, требовавшую скользящих движений. Катрин Поцци вспоминает, как в феврале 1904-го танцевала танго с художником Лотом: «Мы долго смотрели в глаза друг другу, потом я танцевала — цыганка проснулась во мне, мое тело пробудилось, Лот что-то мне говорил, но я даже не вспомню что». Тогда танго еще не затронуло никого, кроме самой раскованной части верхушки богемы. В 1920-х оно проникло во все слои парижского населения. Андре Мальро, танцуя танго, очаровал свою будущую жену Клару, позже в своих мемуарах она описала это странное ощущение: «Центр тяжести моего тела сместился, и от этого я внезапно стала чужда себе самой». Танго — это потеря себя, раздвоение личности или души, отчуждаемой от тела, оправдание услад, которые дарят друг другу словно за скобками.

Услады эти весьма определенны. Моник, героиня «Холостячки», два года спустя после своего разрыва с семьей начинает появляться всюду в обществе звезды мюзик-холла Никетгы. Подруга так ревнива, что позволяет ей танцевать исключительно с мужчинами. Она не предвидела, что «в конце концов от этих легких повторных соприкосновений может возникнуть какой-то нечаянный электрический контакт». Тем, кто, сам того не желая, «включил ток», оказался Бриско: во время «равномерного раскачивания», этой «симуляции, откровенно напоминающей о половом акте», Моник чувствует, что от прикосновений ее тела партнер напрягается. «Она зажмурилась и прильнула к нему еще теснее. Сжимая объятия, они извивались, чуть не сливаясь воедино. Их пальцы сплелись, ладонь льнула к ладони, в воображении вдруг мелькнула картина: они оба нагишом». После этого танго оба посматривали друг на друга несколько ошарашенно. Танго, «яванский» (жава, особенно его вариант, прозванный «самое оно», когда руки кладут на ягодицы) — это танцы, дающие столько свободы телам, что в словах уже нет надобности. Они выражали желание с грубой прямотой, их язык был для многих непривычен. Тридцать лет спустя подобная же сцена появляется у Бориса Виана в романе «Сколопендр и планктон». Однако там несвоевременная эрекция не столько волнует, сколько смущает персонажа. Антиох, прижав к себе Зизани, вынужден ослабить объятия, «поскольку она прильнула щекой к его щеке, и тут у Антиоха возникло весьма отчетливое предчувствие, что его трусы не выдержат напора». Когда музыка умолкла, ему удалось спастись от конфуза, осторожно засунув правую руку в карман брюк. Переглядывание и телесный контакт суть преамбула к признанию, за которым следует приглашение выпить по рюмочке, да и пойти посидеть в автомобиле. Марсель Сегаль в своих воспоминаниях так описывает возвращение из дансинга: во время пути рука легонько трогает твою коленку; если ты затем откажешься зайти к молодому человеку, значит, задавака, если же оттолкнешь его позже, в момент, когда он станет валить тебя на диван, — стерва. Если же позволишь довести дело до конца, ты «славная девчонка, в доску своя, простецкая милашка», с тобой можно распрощаться, небрежно бросив: «Я тебе позвоню».

Теперь, как никогда, хороший танцор располагает самыми завидными преимуществами, он ценится даже больше, чем краснобай. После Второй мировой войны стремительные танцы с акробатическими трюками, такие, как би-боп, завоевавший Сен-Жермен-де-Пре, или рок-н-ролл, в пятидесятых взявший верх, ввели в обиход красноречие тела. Именно благодаря танцу актер Кристиан Казадесус стал троглодитским Дон Жуаном. «Надо признать, что Кристиан, танцующий с одной из своих намеченных жертв, являет (пардон, являл) собой зрелище похотливое и способное ужаснуть ту, что еще не грешила», — пишет Борис Виан.

Танец, ставший вершиной кадрежа в 1960-х, — slow, медленный танец, он не требовал особого искусства, тем самым избавляя от разорительных трат на уроки танцев, зато предполагал тесный контакт — щека к щеке, оставляя женщину беззащитной перед дерзостями партнера. В скетче Ги Бедо и Софи Домье «Кадреж» (1972) описаны помыслы танцующих во время томного slow. Они не обмениваются ни единым словом. Диалог сводится к жестам: можно покусывать за ухо, колупать пальцем спину партнерши, целоваться. Мужчина рассчитывает таким способом возбудить ее («Похоже, они это обожают, сучки!») или на худой конец позондировать почву, определить ситуацию недвусмысленно («Если она не закатит мне оплеуху, значит, у меня есть шансы»). Но для женщины здесь речь идет о мучительных нападениях, внушающих опасение, как бы не нарваться на опасного психопата: «Он сделал мне больно, этот дурак»; «Ой! Да он совсем распоясался, этот малый!», «Ну и везет мне! Надо же было напороться на садиста!». Что до единственного вполне недвусмысленного жеста, то есть поцелуя, он вызывает следующий немудреный комментарий: «Фу, гадость, гадость, гадость, гадость, гадость, гадость, гадость!»

Начиная с 1960-х возникает реакция на это модное отклонение танца в сторону корриды (чего стоит хотя бы одно «разить наповал»!). Парный танец пал жертвой женской эмансипации. Появление твиста знаменует победу индивидуальных танцев над коллективными. Отныне, чтобы выйти на танцевальную площадку и всласть подергаться в ритме, нет надобности ни добиваться приглашения, ни иметь партнера. В лучшем случае молодые люди обмениваются знаками, чтобы встретиться на площадке; еще чаще парень проявляет инициативу, пристраиваясь напротив девушки, которая танцует одна. Если она на него не реагирует, коловращение толпы уносит танцора дальше, так что нет надобности говорить ему что-то обидное, чтобы отстал.

Танец больше не должен обеспечивать все функции кадрежа, ведь у влюбленных есть теперь и другие поводы, чтобы встречаться, разговаривать, касаться друг друга. В этом смысле важность танца обратно пропорциональна сексуальной свободе: когда необходимо держаться в рамках строжайшего целомудрия, вальс опьяняет, но, когда уже все смешалось, нет нужды «бесноваться в разнузданном роке, чтобы подержаться за руки», — пишет Йолен де Лабинь. Хотя некоторые могли сожалеть о «трении двух полов о третий» во время slow, дающем возможность «свести серьезное знакомство» и поругать моду диско как «настоящее бедствие для тех, кому нужно наладить контакт», — сокрушается Клод Эден.

В западной традиции образ одинокого танцора не столь значим. Между тем в других культурах (русской, африканской) мужчина танцем возвещает о своей мужественности. Запад, напротив, хранит мифы о танцующих соблазнительницах, будь то Саломея или Мата Хари. Риск же девирилизации должен быть преодолен посредством заимствования у африканских культур новых танцев (таких, как хип-хоп) или усвоения новых обычаев (таких, как танец-вызов). А вот на народных балах (по случаю 14 июля или устраиваемых в целях рекламы) парный танец, напротив, продолжал обеспечивать молодым людям первоначальный контакт. Но он оставался только прелюдией к кадрежу, а не сеансом кадрежа как такового, описанным в скетче Ги Бедо.

СВОБОДА, РАВЕНСТВО, КАДРЕЖ

«Когда-то в давние года / Влюблялись — и тогда / Чтоб доказать свой пыл и жар / Вручали сердце в дар / Сегодня это всё ей-ей / Похоже на обмен» (перевод М.Яснова). Когда Борис Виан в «Жалобах на прогресс» (1955) перечисляет послевоенные перемены, он начинает с гибели прежних канонов любовного сближения. Мир изменился, и всего явственнее это проявилось в отношениях полов. Формирование общества потребления, вторжение технологии в повседневную жизнь — решающий этап для освобождения женщины. В него-то и метит Борис Виан. Перечень подарков, необходимых для того, чтобы заключить женщину в свои объятия, указывает на приоритет тех самых хозяйственных предметов, которым предстоит избавить ее от домашнего рабства: «электровилка, / бельесушилка, / сокодавилка, / сервиз и поднос, / кухня, духовка, / ванна, кладовка, / вся меблировка / и к ней пылесос». Лучший способ доказать, что любишь, — освободить возлюбленную от тяжкого бремени забот. О том, чтобы разделить их с ней, речи пока еще нет.

Современный кадреж отчасти связан с обществом потребления в том смысле, что оно поставило мужчину и женщину в равное положение, а следовательно, более не обязывает одного соблазнять, другую — играть роль дичи. И то же произошло во всех областях. В политике — с введением равного избирательного права (1944), в законодательстве — с отменой зависимости жены от мужа (1965), в половых отношениях — с появлением противозачаточных таблеток (1955). Некогда жених, согласно символическому ритуалу, «принимал» дочь из рук ее отца. Ее желание поскорее выйти замуж было в ту пору нетерпением узницы, заждавшейся своего освободителя. С упразднением отцовской власти картина изменилась: взять замуж свободную девушку — значит, напротив, ограничить ее независимость! Обольщение при этом должно происходить между равными, то есть нежно.

Закрытие домов терпимости (1946) лишило мужчин весьма ценимого ими места, где можно было пройти инициацию. Ведь до окончания войны в Алжире парни еще обучались азам соития с проститутками, но для юного девственника куда сложнее в одиночку ловить их на улице, чем прокатиться с приятелями из полка в специальное заведение. Вследствие этого «молодые самцы до известной степени утратили превосходство по части опыта», — пишет Лагранж. В том, что привлекательность образа «мачо» поблекла на исходе XX века, отчасти повинна отмена этой сексуальной привилегии.

Прежде инициация происходила без участия противоположного пола — в учебных заведениях, на военной службе, в профессиональной жизни. Молодой человек выносил из этого опыта успокоительное представление о собственной зрелости. И вот мало-помалу застолья становились смешанными, «отныне, если парни затворялись в своем узком кружке, это вызывало подозрение, что они подавляют естественные желания, а такое поведение — признак слабости», — замечает Андре Рок, изучавший эволюцию представлений о мужественности на протяжении двух столетий; он считает, что произошел существенный слом. «Когда-то парни знали, что, обольщая девушек, им надлежит выражать свое желание завуалированно и, уважая эротический жар, скрывать его». Обольщение было сферой запрета, подлежащего нарушению, и опасности, которой следовало пренебречь: беря инициативу на себя, мужчина защищался от риска самому стать жертвой соблазнительницы. Но с тех пор как сексуальное воспитание ввели в школе (вопрос об этом рассматривался начиная с 1947 года), общество признало законность желания, умеряемого чувством ответственности. Отношение юноши к проблеме секса, то есть к девушкам, при этом не могло не измениться. Такая дисциплина желания привела к тому, что страх перед импотенцией стал для многих навязчивой идеей.

Места, где собирается молодежь обоего пола, множатся, стародавние поводы для встреч (соседство по лестничной клетке, народные балы, семейные праздники) значительно реже отмечаются как фактор формирования пар. Отныне речь идет в основном о местах учебы (школах, университетах), развлечений (то есть о кабаре, подвальчиках и кабачках, дансингах, дискотеках), работы (в конторах преимущественно упоминаются их «чувствительные точки» — автомат для разлива кофе, ксерокс, столовая), отдыха (знакомятся чаще всего в бассейнах, летних клубах, на пляже, на выставках). Ничего особенно нового здесь нет: свидание у автомата для разлива кофе — современный вариант старинной встречи у колодца. Но беспрепятственность встреч и упрощенность ритуала сближения меняют условия задачи. Место знакомства зачастую само по себе служит свидетельством общности интересов (спорт, культура) и представляет великолепные поводы для того, чтобы завести беседу с незнакомкой (или незнакомцем), причем избежав удручающих банальностей.

Хотя Народный фронт настоял на введении с 1936 года оплаченных отпусков, война приостановила распространение этой практики. Зато вторая половина XX столетия — пора триумфального расцвета массового туризма и индустрии досуга, который испокон веков способствовал кадрежу. Пляж, где зной, обнаженные тела, атмосфера сладостного безделья благоприятствуют пробуждению желаний, с этой точки зрения описан многократно. Здесь тон задают экранные персонажи: Альдо Маччоне, расхаживающий по песку, приосанившись, чтобы зад, локти, прижатые к телу, и мускулатура плеч выступали рельефнее («Приключение есть приключение», 1972), Ролан Жиро, подступающий к девушкам, напрямик осведомляясь у каждой, не угодно ли ей отправиться с ним в номера («Да здравствуют женщины», 1984), вызывающие плавки Франка Дюбоска («Кемпинг», 2006) и Кристиана Клавье («Загорелые», 1978), продемонстрированные на том же фоне. Здесь разворачивается парад современной любви, где самец, уподобляясь голубю, надувается, как только может: если он и не достигнет цели, то хоть покрасуется.

При желании погоню за наслаждениями можно ускорить, на то существуют летние клубы, которые зачастую точнее было бы назвать клубами свиданий. «Некоторые курортные города или поселки, — пишет исследователь, — благодаря таким клубам в буквальном смысле заслужили репутацию мест легкого общения с противоположным полом, отчего, само собой, число лиц, именно ради этого стремящихся туда, только возросло». По этой причине аббревиатура «НСПЦ» («Национальное сообщество природно-спортивных центров») в связи с этим игриво расшифровывалась как: «Нам стоит перепихнуться, цыпочка».

Особое место в истории кадрежа занимает Средиземноморский клуб, созданный в 1950 году: он дал богатую пищу воображению. Этот клуб отступил от обычных правил, освободив своих клиентов, в особенности женщин, от бремени общественных условностей: отдыхающие оплачивают свое пребывание в клубе, но после этого деньги им более не требуются; жить там можно инкогнито, унификация костюмов (набедренные повязки, купальники) упраздняет социальное неравенство… Анонимность делает любовные шашни безопасными; в клубном «Алфавитном справочнике» это подчеркивается не без юмора на двух последних буквах «Икс» и «Игрек»: «Ты и я у моря, на пляжном песке. Мадемуазель X и мсье Y — и все, точка. Вот оно, счастье, у которого нет имени».

Таким образом, «любезные члены» клуба по прибытии сюда должны отрешиться от всех комплексов и предрассудков. «Здесь я могу быть сама собой, — признается одна из отдыхающих. — У меня ощущение, что благодаря клубу я проветрилась. Не подумай, что здесь я веду себя хуже, чем дома, просто я не чувствую себя пленницей чего бы то ни было». Социологи отмечали, что особенно беззаботны там девушки: парни, которые в своем понимании женской свободы не пошли дальше представления о неприступной роковой женщине, никак не возьмут в толк, что «девушка может быть одновременно свободной и честной».

Клуб вскоре приобрел сомнительную репутацию: девушка, побывавшая там, рисковала прослыть распутницей. Борьбу за то, чтобы обеспечить себе имидж заведения для спортивного отдыха, клуб проиграл, люди воспринимали его под другим углом зрения: как место, где можно «побегать за девчонками». Устроителями он воспринимался как греза о потерянном рае, где допустима «кристально чистая свобода отношений между парнями и девушками». Наплыв клиентов, которые «только и думали что о киске», нарушил первоначальный замысел. «Добрые намерения» стали меняться, бамбуковые хижины украсились картинами со сценами охоты, пробуждающими агрессивную чувственность; появилась и вполне выразительная символика, так, например, полотенце, висящее на двери, означало: «Не беспокоить».

Будучи феноменом социальным, Средиземноморский клуб кончил тем, что ввел в свой внутренний обиход учебники по кадрежу. К тому же появление в курортных отелях и на пляжах специальных молодцов спортивного вида, чьей профессиональной обязанностью стало развлечение публики (их теперь называют аниматорами), отвлекло на себя все дамские симпатии, как свидетельствовали рекламные проспекты тех лет. И вот уже холостякам приходится терпеливо дожидаться своей очереди, уповая, что аниматоры рано или поздно наскучат и перестанут разить красоток с первого взгляда. А пока выискивать тех бедняжек, за кем эти сердцееды не ухлестывают, и тонко им льстить: «Ну, вам-то такие простаки не по нраву, вы — совсем из другого теста».

Еще можно, притворясь довольным и благодарным клиентом, закадрить хозяйку гостиницы, утомленную придирками постояльцев. Если у вас нет ни красоты, ни особого ума, стоит принять позу равнодушного одиночки: «И что я здесь делаю, зачем меня, индивидуалиста, сюда занесло?» Можно также выдумать себе баснословную биографию (проверять никто не станет). Хоть разного рода Тарзаны и подпортили репутацию клуба, именно в его добродушно-ребячливой атмосфере на свет проклюнулся кадреж по-республикански — свободный, не отягощенный комплексами, согретый эгалитарными иллюзиями этого братства набедренных повязок.

Другой важной площадкой, где после войны разыгрывается театр кадрежа, стали «surprise-party» (в просторечии «сюрпарт»), род суаре, пришедший в 50-х на смену «дейтингу». Разница в том, что теперь молодежь вместо того, чтобы стремиться в людные места, собирается в доме у кого-либо из приятелей и затевает танцы. Ничего общего с балами прошлого века: здесь юношество само организует прием, выбирает музыку… и дело обходится без дуэний. Виниловые пластинки и усовершенствование бытовой аппаратуры для работы с ними обеспечили возможность таких перемен.

Еще через десять лет появилась вечеринка, выдержанная в несколько ином стиле, — «бум», потом она сделалась шумнее и стала именоваться «сверхбумом», за ней последовали «скват» (от английского «squat» — «самовольный въезд в пустующий дом»); отдающая предпочтение саунд-трекам в стиле «техно», «тарахтелка» («Teuf», от французского звукоподражания, воспроизводящего тарахтение заводящегося автомобиля), переходящая в мега-или гигатарахтелку; надобно здесь упомянуть и такие разновидности того же явления, как «chouille» (что-то вроде сабантуя), «riboule» (посмехушка) и «bamboula» (от названия одного из негритянских барабанов). Отличаясь в деталях, все они не нарушали сути этой традиции праздника исключительно молодежного. Его приметы — игры, преимущественно требующие телесного контакта, приглушенный свет и алкоголь, немало способствующий флирту, каковой, если позволяет возраст, приобретает затем более конкретные формы в соседней комнате. Если же нет, парни ограничиваются шуточками мачистского толка, срывают с девушек шейные платки, сыплют им в волосы конфетти или древесные опилки.

Борис Виан в романе «Сколопендр и планктон» изобразил, как для кадрежа используется «surpart». Надо прийти туда поздно, когда праздник в разгаре, и перво-наперво определить, какие девушки свободны. «Девушка свободна, если она хорошенькая». Корчить из себя умника бесполезно: «Те, которые что-нибудь смыслят, уже замужем. Предложите ей с вами выпить. И все дела». Но тут важно действовать не абы как. Надо прихватить бутылку, спрятать ее в карман брюк, но так, чтобы горлышко торчало, и с видом заговорщика попросить ту, которую хочешь закадрить, сбегать за стаканом, если же до нее не доходит, шепнуть: «На двоих нам одного хватит».

Затем парень вслед за намеченной добычей проскальзывает в комнату, куда она в конце концов отправляется в поисках стакана. Выпивая, он проливает напиток на свой галстук, она помогает его промокнуть, для этого ему необходимо сесть, а тут уж легкого толчка хватает, чтобы заставить ее плюхнуться на колени молодого человека. «Примечание: речь идет исключительно о благопристойных «surprise-party», где блудят попарно, в отдельных комнатах, изолированных от танцевального зала по меньшей мере занавеской».

В этом-то контексте и зародился кадреж — не как практика, а как термин, который, будучи четко отделен от понятия «обольщение», позволит порассуждать о природе обоих этих явлений.

КАДРЕЖ ИЛИ ОБОЛЬЩЕНИЕ?

«Я вот уже целый час кадрюсь на Монмартре». Так в 1953 году это слово получило официальный статус в литературе, хотя для героя-повествователя из книги Альбера Симонена «кадриться» — значит прогуливаться, бесцельно шататься, не имея намерения встретить свободную девушку. А вот Жан-Пьер Моки осовременивает Тарзана: его орава друзей развлекается, приставая к девушкам на Елисейских Полях, а чтобы определить, кому из них «подсекать очередную рыбку», они мечут кости. В Льеже традиция, происхождение которой неизвестно, призывает молодых безработных под предлогом, будто там производится набор мастеров кадрежа, собираться на канале Альбера, чтобы бегать за девушками. Как бы там ни было, своим широким распространением этот термин обязан кинематографу, в особенности «Мастерам кадрежа» того же Моки (1959; по-русски иногда название фильма ошибочно переводится буквально: «Тральщики»). Одно время с его нынешним толкованием конкурировало другое, модное в 1960-х, согласно которому «кадриться» — значит «бродяжничать, слоняться по людным местам, по улицам», разумеется загрывая с женщинами (или с мужчинами, если речь идет о женщинах, но это встречается реже), «донимать их галантными приглашениями; приставать на ходу».

Начиная с 1950-х годов стали различать два типа любовного сближения в зависимости от его целей, используемых средств и грубости формы: обольщение в расчете на долговременную связь, играющее на чувствах, и кадреж, направленный на немедленное удовлетворение сексуальной потребности. Однако разграничение этих явлений зачастую выглядит недостаточно точным, а то и лицемерным. Смысл слова «кадреж» к тому же выдыхается, порукой тому словосочетание «грубый кадреж», которое иногда пускают в ход для его усиления. Главное отличие состоит в том, что цель кадрежа — секс, и только. «Кадрить — значит, не важно кого. Женщину, представительницу пола. «Авось перепадет», — скажет в этом случае мужчина, если будет искренен и прям». По определению Йолен де Лабинь, тот, кто кадрит, хочет поиметь женщину, а тот, кто соблазняет, — завоевать ее. Один идет на самое трудное, чтобы насладиться победой, другой — на самое легкое, чтобы пополнить свой список. Молодежь это различие все еще улавливает.

«Чтобы женщину обольстить, требуется больше времени и денег: надо ее сводить в ресторан, в кино, в театр, в Оперу, дарить ей подарки, преподносить цветы. А чтобы закадрить девушку, ее достаточно увидеть всего один раз, ну, или, допустим, несколько, но всегда ненадолго: постель — и все». Так объяснял эти вещи некто Растиньяк, 26 лет, юзер интернет-форума Dragueur.net, что примерно значит «Кадрежник».

В основе этого поведенческого противопоставления лежит различие в отношении ко времени и к бытию. Обольщение терпеливо, кадреж скоропалителен и экономен. Обольстителем движет смятение души, он жаждет в объятиях женщины забыть о пустоте своего существования. А кто кадрится, тому «достаточно поблудить между двумя рюмочками со служанкой из бара напротив», — уточняет де Лабинь. Он, приударяя за всеми женщинами, делает ставку на число.

Первым следствием такого разграничения является придание новой значимости обольщению, которое в христианской традиции ассоциируется с обманом, — это представление берет начало от Сатаны-соблазнителя и Евы-искусительницы. Даже Жан Бодрийяр еще не свободен от такого недоверия: «Обольщать значит умереть как реальность и воспроизвести самого себя в качестве приманки». Но отныне, продолжает он, обольщение стало необходимо для заключения браков, коль скоро их устройство больше не является делом семей. Забота о сохранении института брака обязывает делать различие между обольщением «с добрыми намерениями» и подлым обманом. Введенное в институционные рамки, обольщение обретает характер ритуала, тогда как пол — явление природное.

Как бы то ни было, поскольку брак больше не является единственной целью, то и обман не оборачивается такой драмой, как в старину. Короче говоря, отсутствие осязаемых последствий связи делает кадреж не столь драматичным. После войны беззаботность в сексуальных отношениях стала проявлением свободы, потребность в которой назрела. Вошли в моду плейбои и американские солдаты, эти «миллионеры в форме». Их никто не корил за их любовные победы. В сен-жерменских кабаре ценились вызывающие манеры. Дамы в вечерних платьях «обожают, когда славная грязная пятерня лапает их атласности», — говорит персонаж Марка Дольница, заверяя, что с герцогинями он на «ты» и «звонко шлепает их по заду», тогда как герой Алибера, присюсюкивая, напевает-нашептывает щеголихам, приходящим поякшаться со сбродом, «самую чудовищную похабщину». Феминистская реакция на все это окажется более чем запоздалой.

Здесь мы снова возвращаемся к теме сексуальной революции: противозачаточные таблетки и пенициллин сделали 1960–1970 годы, вплоть до появления СПИДа, единственной эпохой, когда случайная связь при условии некоторых предосторожностей могла обойтись без печальных и необратимых последствий. Если бы не это, кадреж в его нынешнем понимании не мог бы так широко войти в молодежный обиход. Филипп Ариес говорит в этой связи, что сексуальность «отстоялась» до прозрачности, оставив в осадке «продолжение рода и любовь в старом смысле слова и избавившись от сентиментальных включений, некогда приближавших эти связи к дружбе». Экспрессия глубоких импульсов позволяет «упоенно растворяться в переживаемом мгновении подобно тому, как вечность растворяется в оргазме».

Для кадрежа наступило благословенное время, он стал синонимом беспечности, молодости, современности. Любовь, встарь облекавшая в моральные одежды наготу галантных приключений во французском духе, оказалась всего-навсего лицемерной ветошью, в жизни ее обрекали на комплекс неполноценности, а в литературе она прослыла безнадежно устаревшей темой. Вся эта эпоха была полна готовности покориться тому, что Мишель Фуко назвал «суровой монархией секса». Альберт Эллис, оправдывая сексуальность, клеймил воздержание: соблазнять можно, лишь будучи «исполненным глубинной убежденности, что при условии обоюдного согласия половые контакты уместны и хороши почти в любых обстоятельствах». Ценились здоровое тело, ликование плоти, спонтанные проявления естественных инстинктов.

Это были годы Джеймса Бонда: «Казино “Рояль”» выходит в свет в 1953 году, первые фильмы на этот сюжет появляются в 1962-м. Затем в 1965-м — серия шпионских романов Жерара де Вилье о князе Малко Линге, а несколько ранее, в 1949-м, Сан-Антонио тиражируют образ неотразимого сердцееда и искателя приключений. Их партнерши — очаровательная идиотка, пышнотелая взбалмошная блондиночка, тип податливой женщины-объекта, уступающей малейшему поползновению мужчины. В конечном счете это эпоха мини-юбки, стрингов, брюк в обтяжку, выставляющих напоказ физические прелести: они предстают перед любителем кадрежа с той же простотой, с какой мясник демонстрирует покупателю тушу, выложенную на стол для разделки. Это пора неформальных поселений, где практиковалась полная разнузданность нравов, время расцвета секс-шопов, порнографии в киосках — всего, что до предела опошляет секс. Законодательная власть тогда же упраздняет наказания за супружескую измену, гомосексуализм, аборты. На протяжении двух десятилетий можно было считать кадреж и незамедлительное удовлетворение желания самыми естественными, невинными вещами.

Наступившие затем «годы СПИДа», начиная с 1985—1990-го, не были, впрочем, таким изгнанием из райского сада наслаждений, какое некоторые желали бы в них видеть. По мнению Джефа Кинцеле, профессиональный кадреж приелся и перестал котироваться. А тут еще гроза юбок, принимающий себя за Джеймса Бонда или Светлейшего (домашнее прозвище князя Малко Линге), вдруг обернулся потенциальным переносчиком вируса. В моду вошел ответственный подход к сексуальным проблемам, тот самый «safe sex» («безопасный секс»), клинический аспект которого способен остудить любой пыл. Ален Криф в своем «Кадреже» выводит на сцену героиню-американку, сторонницу этой новой моды. Дело происходит на дискотеке. Девушка подходит к бару, где разглагольствует обольститель старой школы. После знакомства, которое сводится к обмену именами и нескольким замечаниям о том о сем, она напрямик переходит к главному: «Are you clean?» («Вы чисты»?) Парень ее не понимает: вроде бы он мыл сегодня уши. Она же невиннейшим образом сует ему под нос свой тест на ВИЧ: «Неге is ту test! I`m clean!» («Вот мой тест! Я чистая!») У молодого человека тут же пропадает вся прыть: теста у него нет, и он ссылается на необходимость им запастись как на предлог, чтобы улизнуть. «Никаких проблем!» — отпускает его красавица. Раз он признает безопасный секс, то она — всегда пожалуйста.

Коль скоро искренность в выражении желания разрушает тайну обольщения, безопасный секс может породить в этой сфере более тонкие подходы. В том, чтобы объявить: «У меня они есть» (презервативы) или «Я сдавал кровь» (подразумевается: «Я регулярно прохожу тест»), преимущество двойное: это убеждает в отсутствии вируса, вместе с тем изящно намекая на определенного рода намерения.

Стало быть, не только появление новой болезни, передаваемой половым путем, отрезвило тех, кого еще недавно пьянил кадреж. Поскольку предрассудки живучи, кадреж остался мужской прерогативой, женщина в нем снова — объект. Феминизм почуял в этом угрозу. Кадрежник — «мародер, рыщущий в поисках сексуальной добычи», — стал для феминисток козлом отпущения и предметом насмешек, а смех может быть смертоносным для деятельности, пружина которой — тщеславие. Убийственна репутация «соблазнителя, который мелко плавает, поскольку прибегает к банальным трюкам», или «потаскушки мужского пола». Эмансипированная женщина в лучшем случае требует активного участия в том, что происходит между нею и партнером, она может первая повести атаку на мужчин, назначить им «свидание в эрогенной зоне». В худшем же случае она, зажав под мышкой «Второй пол» Симоны де Бовуар, развязывает войну полов. Между двумя этими заштампованными крайностями, к счастью, еще находится место для мирного союза между мужчиной и женщиной. Поколение 1980—1990-х держится в сторонке от эксцессов на этой почве. Оно совершило свою собственную «бархатную революцию», не презирая ни секса, ни любви, однако изменило место последней в сближении девушек и парней. Прежде о любви заговаривали затем, чтобы успешно завершить осаду. «В наши дни чувственность обгоняет чувство», — констатируют Дегрез и Амори. В любви объясняются не иначе как для того, чтобы «сохранить отношения», если все в них идет хорошо.

Таким образом, кадрежник становится фигурой до такой степени «отжившей», что даже реанимирует романтический миф о пруклятом герое — таком, как рисует его Ален Сораль. Согласно его трактовке кадрежник — не просто мужчина, имеющий успех, нет, погоня за женщинами — его основное занятие. Эта непрерывная деятельность рождена фрустрацией: «Через посредство женщин кадрежник подспудно ищет лишь одного — урвать частицу подлинного бытия, которой ему недостает, чтобы почувствовать себя причастным этому миру и наконец получить возможность существовать».

Философское измерение здесь сочетается с психоаналитическим, поскольку кадреж — свидетельство тоски по материнскому началу, наследие несчастливого детства. И наконец, наблюдается политическое измерение, ибо кадрежник чувствует себя обделенным, изгоем: традиционное соблазнение не для него, это «социальная привилегия», связанная с властью отца, с деньгами, шиком, достоинством… Облеченная магическим очарованием, пусть даже иллюзорным, как блеск маскарада. А что такое кадреж? «Трезвая, трудоемкая практика неудачника (неимущего или деклассированного), который тщится возвыситься через женщин и за их счет».

Проклятый кадреж — весьма оригинальная или уж в крайнем случае нетипичная метаморфоза межсексуального сближения, коль скоро здесь отвергаются все образцы. Дон Жуан, испанский гранд, уверенный в себе краснобай не годится, ведь кадрежник беден и неврастеничен, ему приходится симулировать естественную непринужденность отпрысков хороших семей, внушающих ему злобную зависть. Не годится и Казанова, влюбленный во всех женщин. Кадрежник, напротив, презирает этих «завлекательных шлюх, которых надо наказать за то, что они шлюхи». Никогда еще кадреж не выражал столь последовательного неприятия обольщения, он свелся к одному лишь бунтарскому акту в мире, где секс, однако, весьма опошлился: трахнуть незнакомку — все равно что поиметь среду, из которой она вышла, и так, «переходя от победы к победе, оттрахать целый свет». За сорок лет своего существования кадреж, противопоставляемый обольщению, поменял несколько весьма непохожих друг на друга лиц. Это было неизбежно, учитывая, что понятие ново, еще не получило вполне точного определения, а уже функционирует в быстро меняющемся мире.

НОВЫЕ ЖЕНЩИНЫ

«Практически все мужчины обожают, чтобы женщина делала им открыто, искренне и недвусмысленно дружеские авансы: сама подошла бы на улице, дала свой номер телефона, попросила о свидании, звонила, когда почувствует себя одинокой, сбрасывала с себя одежду и раздевала партнера, оставшись с ним наедине». Если Альберт Эллис в 1963 году может утверждать это так безапелляционно, то лишь потому, что подобное поведение было редкостью. Встретить женщину, которая так дарит себя, — это было для мужчины чем-то из области фантазмов. Лорен Бэколл в фильме «Иметь и не иметь» (1944) весь мир шокировала тем, что, не опуская глаз, обратилась к группе мужчин и попросила огонька. Реплика «У кого-нибудь найдется спичка?» стала знаменитой.

Словоупотребление само по себе красноречиво: как бы женщина ни была дерзка, она не кадрит, а заигрывает, пристает. Отличный тому пример — переводы Эллиса на французский. Выражение «to pick up» передается как «заигрывать», «приставать» к мужчине, «подцеплять на крючок», но нигде, ни разу не употреблен глагол «кадрить», пестрящий в аналогичном контексте в подобных изданиях, адресованных мужскому полу. Также примечателен сам факт, что женская версия во Франции прождала перевода лишних пять лет. Даже в 1968-м общество все еще неблагосклонно к женщине, которая кадрит. Тем не менее во второй половине столетия дамам дали возможность переломить ситуацию. В метрополиях активный кадреж становится для них необходимостью. Так, Николь Ариана жила весьма интенсивной жизнью чувств, пока не прехала в Нью-Йорк, где внезапно заметила, что парни вроде бы и не интересуются ею. Стало быть, она решила сама пойти им навстречу. «Подобно многим женщинам, я считала, что кадрят мужчин проститутки». Ее приемы все еще оставались завуалированными: требовалось действовать скромно, чтобы парень пребывал в убеждении, будто первый шаг сделал сам. Слово, улыбка, взгляд — классическое оружие женщины. С другой стороны, для нее решительно пойти на сближение, может быть, и проще, чем для мужчины, чья репутация кадрежника вынуждает воспринимать его дерзость настороженно. Николь Ариана советует не носить лифчика и в лифте как бы невзначай прислоняться к мужчине, хотя со стороны противоположного пола такого рода действия отдавали бы хамством. Тем не менее ее рекомендации вполне приемлемы, и более внятная инициатива в этом случае все же предоставляется мужчине.

Таким образом, учебники сохраняют сдержанность, которая не может шокировать читателя. Зато воспоминания сорокалетних, собранные посредством анкетирования и опубликованные в 2002-м, свидетельствуют о крайней дерзости девчонок в 1970-1980-е годы. Пьер, которому в 1980-м было лет семь-восемь, вспоминает одну соседку, которая все трогала его и наконец подбила заняться сексом. А вот что говорит Марсель, в 1976-м десятилетний: одна девочка на каникулах просила, чтобы он ее подрочил. Ромен, которому тогда же было двенадцать, рассказал, как сестры в присутствии гостей теребили его член. Если же верить свидетельствам людей постарше, к 1940-м годам возникло и новое явление — инициация словом со стороны мужчины, зрелой женщины, подруги матери, проститутки. Анна Вяземски в «Девушке» (2007) вспоминает киносъемку в 1965-м, во время которой она вынудила к половому акту парня, в то время как он готов был ограничиться скромным флиртом. Тогда ее внезапная дерзость ошеломила молодого человека. Эпизод отчасти объясняется специфической беззаботностью каникулярной поры и воздействием среды киношников, в которую погрузилась эта девушка из хорошей семьи.

По-видимому, переломным моментом в этом отношении надлежит считать 1970-е годы — эпоху наступления феминизма, провозгласившего равенство полов в сфере кадрежа. Мужчины и сами вынуждены были признать его, даже если претендовали на то, чтобы сохранить инициативу за собой. «Сейчас 1981 год, — пишет Фабрис д’Арк. — Порядок вещей изменился. Женщины поняли, что имеют право на такую же сексуальную свободу, как мужчины. Они желают ее не меньше, чем мы, и в наши дни берут на себя ответственность за это желание. Но правила игры остаются прежними. Первый шаг за вами».

Это легко сказать, но трудно осуществить перед лицом женщины, осознавшей свои новые права. Некоторые, впрочем, принимали в расчет робость мужчин, «слегка напуганных напористыми стратегиями поколения феминисток». Женщинам отныне волей-неволей надо было «стать актрисами в своей эмоциональной жизни», — отмечает Патрисия Касте. Кой черт, немножко инициативы: «Вы же этого хотели, хотели освободиться. У парня, может быть, робкий, сдержанный характер, вам надо произвести на него впечатление». Инициатива пока что умеренная: похитить у него поцелуй и его же потом третировать как повесу; попадаться, будто случайно, у него на пути; одолжить кассету, чтобы иметь повод потом вернуть ее. Короче, «предоставить судьбе сделать свое дело». Однако возможно и взять его «наскоком», «по-гусарски». Затасканные трюки в женском исполнении обретают оригинальность. Кто, если не женщина, рискнет, прося прикурить, уставиться прямо в глаза своей жертве: «Мы вроде бы уже где-то встречались, молодой человек?» Реакция окажется грубой? Тогда можно отговориться, заявив, что речь шла всего лишь о пари, заключенном с приятелями.

Некоторые мужчины, возмущенные утратой своих прерогатив, вообразили, что это разыгрывается новый вариант войны полов. Джон Грей представляет, будто они явились с двух разных планет, им друг друга не понять. Марсиане и венерианки должны научиться этому, если они не хотят расстаться навсегда. Аурелия Бриак, напротив, утверждает, что начиная с 1980 года ощутила, как маятник качнулся назад. Тот же вопрос относительно женщин был задан целому ряду именитых мужчин: «Не кажется ли вам, что они изменились за последние пять или более лет?» Большинство из спрошенных заявили, что «в известном смысле замечается возврат к норме», «феминизм стал гораздо тоньше и действенней», «то, что зовется феминистским течением, ныне выглядит немножко ретро».

Восьмидесятые годы воспринимаются как переходный период. Освобожденная от «чрезмерной замкнутости», от чинных семейных прогулок, женщина стала предпочитать походы с подругами в кабачки, «чтобы потанцевать, послушать музыку и выработать свой стиль общения с мужчинами», — пишет Волиери аль Воло. Что, на мужской взгляд, не обязательно побуждает ее брать на себя инициативу сближения: тех, кто ищет серьезных отношений, еще удерживает страх показаться чересчур развязными.

Так что же делать? Газеты и специализированные руководства с осторожными оговорками все же решаются советовать женщинам овладевать активными приемами обольщения. Воздействие словом — мужская прерогатива, пользуясь ею, надлежит прибегать одновременно к традиционному девичьему оружию — улыбкам и обворожительным взглядам. За обедом, в конторе, в кабачке, где бы вы ни приметили добычу, не колеблясь, подходите как можно ближе. Попросите друга, чтобы он вас представил, или сами напрямик обратитесь к прекрасному незнакомцу с просьбой поднести вам выпить. Да не скупитесь на чарующие улыбки и пристальные взгляды.

В зависимости от того, где происходит дело, ваши жесты могут быть более или менее откровенными. В кабачке допустимо обнять парня за талию, в кафе — взять за руку, в дружеском кругу взрыв общего смеха может стать поводом, чтобы положить ему руку на плечо. Что до чувственных игр, они служат предлогом для всевозможных прикосновений: так, морфопсихологическая консультация позволяет осмотреть его большой палец и на основании увиденного польстить, определив у него исключительные сексуальные возможности; можно сыграть «в доктора», использовав его солнечный удар, судорогу в ноге или печеночный приступ для того, чтобы помассировать ему висок, икру или ладонь; биллиард требует крепче держать кий; во время электронных игр, вынуждающих склоняться поближе к экрану, можно прислониться грудью к его плечу. Некоторые хитрости предлагаются и в руководствах, предназначенных для парней, и в тех, что адресованы девушкам, это добрый знак в отношении равенства полов: спросить, как называется книга, которую он (или она) читает, прогуливая собаку, захватить фотоаппарат или камеру, чтобы, встретив предмет обольщения, вынудить его попозировать. Девушка даже может, направив на мужчину объектив, напрямик попросить, чтобы он ей улыбнулся.

Кадрежница способна измыслить сценарии, достойные Вальмона. В кафе она находит, что содовая отдает жидкостью для мытья посуды, чтобы заставить своего соседа попробовать ее. Согласится он или нет, она тут же заказывает другой напиток, предлагая ему стакан. Тогда можно потолковать о вкусах, ее и его, кто что предпочитает. Реплики, вульгарные в мужских устах, в женских становятся забавной шуткой: «Здесь слишком жарко. Не стоит ли нам пойти принять душ?»; «Сыграем в скрабл у меня дома?»; «Помнишь Жан-Эдуара и Лоану? Ну вот, у меня наверху тоже имеется бассейн». Смещение традиционных ориентиров в этом случае вызывает комический эффект, помогая провести лобовую атаку словно бы шутя. Такая смена ролей рассчитана на то, чтобы удивить и тем понравиться, но в рекомендательной литературе подобные советы все же редки.

Старые штампованные приемы, напротив, долговечны. В этой связи часто вспоминают пристрастие девушек к оккультным наукам, даром что в этом предрассудке есть доля сексизма. Женщины могут вопрошать руны, затевать соревнования по таро, научиться гадать на картах, чтобы выведать интимные тайны парня, заняться хиромантией, чтобы иметь повод подержать его за руку, или попытать удачи в колдовстве, исследуя его ауру. Если принять как должное, что женщина может взять инициативу на себя, не нанося ущерба ни своему доброму имени, ни мужественности партнера, то надо учесть все же, что для последнего риск поражения в любовном завоевании остается важным подстегивающим фактором: «Надо соблазнять самому, если девушка все берет на себя, это не так прекрасно, ведь ты тогда ничем не рискуешь», — как сказал один юный участник опроса.

Таким образом, на добрую сотню приемов, занесенных Лайзой Сюссман в ее список, если оставить в стороне туманные рассуждения о мужских вкусах и способах поддерживать стабильный контакт, наберется девяносто девять вариантов пассивного обольщения, которые можно свести к четырем или пяти способам заставить мужчину приударить за вами: попросить об услуге, запастись чем-либо, что привлечет его внимание, тщательно заботиться о своей наружности, манере держаться, обстановке встречи. Два совета касаются использования провоцирующих случайностей: давки, когда толпа вынуждает вас прижаться друг к другу, прикосновений, вызванных тряской в транспорте, и т. п. Активному же кадрежу посвящены всего десять рекомендаций, в том числе упомянутый выше трюк с кинокамерой, откровенные жесты, насвистывание классических мотивов, завязывание разговора.

Итак, женщина в большинстве случаев (90 %) остается в пределах своей традиционной роли. Ей советуют научиться краснеть при мысли о чем-нибудь возбуждающем и не скупиться на чувственные жесты: наматывать на пальчик прядь волос, проводить кончиком языка по губам, теребить мочку уха, поглаживать свой затылок. Она привлечет к себе внимание звуком голоса, ароматом духов, глубоким вырезом, «взглядом лани». Некоторые жесты и позы действуют как «микровызовы», начиная с манеры садиться, раздвинув ноги или зажав ладони между стиснутыми бедрами (что символизирует проникновение), и кончая намекающим на мастурбацию потиранием «неидентифициро-ванного фаллического объекта», к примеру бокала или бутылки. Чтобы подтолкнуть обольщаемого к галантному жесту, женщина может спустить колесо своего велосипеда, проезжая мимо сада интересующего ее мужчины; далее только и требуется, что изобразить беспомощную неумелость, разумеется даже не взглянув на него. «В принципе секунд через пятнадцать он должен уже появиться со словами вроде: “Не могу ли я чем-нибудь помочь?”» Все эти советы взяты из соответствующих учебников XXI века. Хотя женщины и отвоевали для себя право на кадреж, общественному сознанию предстоит еще довольно долгий путь, чтобы они могли пользоваться им, сворачивая с торной дороги общих мест.

…И НОВЫЕ МУЖЧИНЫ

«Ныне настали времена дурно воспитанных девиц, которые больше не позволяют заманивать их в сети, уже не мямлят, не смея двух слов связать, а что думают, то и говорят», — отмечает Аурелия Бриак. Из-за этого «самцы дезориентированы», ибо не приучены «принимать девушек такими, как они есть», и в растерянности задаются вопросом, «как подступиться к этим неведомым созданиям, которые более не походят на своих мамаш…». И вот женщины принимаются выбирать тех, кто им нравится, а «всех прочих посылают куда подальше». У них уже не хватает терпения «слушать банальный треп, переносить дурацкие выходки, ждать телефонного звонка». Они даже ставят под вопрос само искусство обольщения, не связывая его больше с мужским умением разглагольствовать: «Существует естественное обаяние, это касается и мужчин. А все маневры направлены лишь на то, чтобы замаскировать его отсутствие».

Освобождение женщины заставляет подвергнуть сомнению саму природу мужской стратегии любовного завоевания, коль скоро ее старинные рецепты больше не отвечают требованиям времени. Значит ли это, что феминизм лишил мужчин отваги, совершив переворот в тысячелетиями сложившихся отношениях полов? Оглянувшись назад, убеждаешься, что это общее место требует уточнения. Ведь кризис мужской идентичности — феномен не новый, он был отмечен еще на заре прошлого века, в годы первой волны феминизма. И что характерно, именно пресловутые «настоящие мужчины» вечно сожалеют о том минувшем времени, когда их хамство могло сойти за мужественность. Постепенная эмансипация женщины вынудила их в свой черед учиться обольщению; заметим, кстати, недавнюю примечательную эволюцию этого понятия: обольстить женщину ныне означает не злоупотребить ее наивностью, чтобы чуть не силой вырвать согласие, а завоевать ее убеждением и знаками внимания. Кому-кому, а женщинам на это сетовать не приходится.

В чем же специфика кризиса мужской идентичности 1970-2000-х годов и каковы его последствия в отношении кадрежа? Тут в первую очередь можно вспомнить утрату невинности в сфере информации: отныне девочка с малых лет знает, чем рискует. Ее учат избегать назойливых незнакомцев. «Вот почему кадрежники, вынужденные пускаться на самые разнообразные уловки, чтобы достичь цели, из тех же соображений должны проявлять куда большую открытость, чтобы внушить доверие», — отмечает Жюди Куриански. Но чем они откровеннее, тем очевиднее их цель, вызывающая настороженность: сближение с самого начала выглядит предосудительным. Стало быть, приходится покончить с классическим образом Дон Жуана. «Подступая к Другому, я оказываюсь вне закона. Не будучи представлен, я представляю себя сам», — пишут Паскаль Брюкнер и Ален Финкелькро. Слишком откровенное соблазнение воспринимается как агрессия: «Мужчине для начала необходимо дождаться момента, когда он перестанет внушать опасение». Он должен, «начиная, снискать себе оправдание в том постыдном факте, что начинает». Вот почему многие уклоняются от подобных встреч, предпочитая находить себе партнеров в местах, где любовному сближению предшествуют иные отношения, связанные с общими профессиональными, игровыми, культурными, политическими интересами. Там есть надежда, что дружеская связь перерастет в роман.

Паскаль Брюкнер и Ален Финкелькро проанализировали, начиная с 1977 года, новые правила игры-обольщения. Былое ухаживание являло собой этакий «бал-маскарад», где импульсы фигурировали под личиной чувств. Это позволяло признаваться в неудобосказуемом, сексуальное желание заявляло о себе прикровенно. Ныне это выглядело бы лицемерием. Но если кадрежник больше не может говорить о любви, как ему выразить свое желание? «Вытолкнутое за пределы своего прежнего традиционного кода, современное обольщение обречено на скитания и тотальный паразитизм. Коль скоро кадреж лишился своего словаря, всякий другой словарь при случае может послужить его целям». Сгодится любая тема разговора, будь то революция, экология, живопись, экзотическая кухня. Лишь бы послание дошло: «Я другой, я того стою, давай испытай мою особость!» Заговорить о любви немыслимо, равно как и расточать в подобающих выражениях похвалы прелестям своей добычи. Место всего этого заняли другие «церемонии», с виду это выглядит развязностью, сближение полов отныне происходит по другим сценариям, но мужчина и женщина раскрываются в нем смело, на равных.

Затем сексуальная революция дала женщинам возможность осознать свое право на оргазм и обязала мужчин потрудиться, чтобы они его испытывали. В общем, по замечанию Десмонда Морриса, новая «сексуальная свобода», сосредоточившись на соитии как последней стадии обольщения, сводит почти на нет предыдущие, столь важные для формирования пары.

То, что Бодрийяр назвал «эрой предписанного наслаждения», вселяло в мужчин панический ужас перед «освобожденной женщиной». По мнению этого автора, подобная смена ролей, когда дело дошло до того, что женщина, всегда служившая лишь орудием мужского удовольствия, требует наслаждения для себя, влечет за собой «изнурение сексуальной потенции», ощущаемое мужчинами как насилие. «Речь идет о насилии как подавлении, упадке, крушении завершенного мужского наслаждения, когда в былую гармонию вторгается страх перед незавершенным женским. Поисходит не насилие в полном смысле слова, оно оказывается деперсонализированным, личности насильника самой угрожает распад, потеря лица, «третий пол», где он оказывается в среднем роде». Хотя женское либидо издавна пугало мужчин (тому порукой одержимость средневековых клириков), оно до сей поры было подавляемо. Отныне же признание женского права на оргазм оборачивалось осуждением тех, кто не может довести до него свою партнершу. Немало потешались над завершающим мужские труды вопросом «Ну, тебе хорошо?», но в нем, может статься, больше тревоги, чем самодовольства.

В конечном счете традиционные решения устарели. Коль скоро в любовных делах исчезли посредники, самые робкие волей-неволей должны устраиваться сами — ни друзья, ни родители им тут не помогут. А девушки, на их взгляд, завышают планку. Прежде всего приходится уламывать их. «Вы этого, возможно, не сознаете, но эпоха, в которую мы живем, для кадрежа великолепна. Женщины еще никогда не были такими свободными и прекрасными, как в наши дни», — провозглашает Фабрис д’Арк. Невозможно ответить одними насмешками или насилием на эту мужскую растерянность перед утратой своего господства. Подобная реакция была широко распространена в начале века, когда феминизм делал свои первые шаги, затем отступила перед возникшей модой на мачо и характерным для последней четверти XX столетия комплексом фаллократа.

Фабрис д’Арк еще в 1983 году отмечал, что у женщин вызывает раздражение «профессиональный кадрежник», самонадеянный сверх меры. Предостережение, повторенное два десятилетия спустя Лионелем Пайесом и Софи Шавена: «сердцееды» больше не котируются. Агрессивность последних образчиков примечательна от противного. Боясь, как бы его мужественность снова не поставили под сомнение, мужчина тем навязчивее способен напирать на свои традиционные виды оружия, те, что описаны Шекспиром в «Укрощении строптивой». «Когда она сядет на своего конька и заведет речь о принципах, — говорит такой кадрежник, — займитесь с ней любовью, даже если вы только что познакомились. Сладострастная возня поставит все на свои места, возвратит вещам их истинные пропорции. Самец и самка предстанут в своем подлинном качестве. В постели и самая мстительная из них становится всего лишь женщиной». Подобные советы, навеянные фрейдизмом в самом низкопробном его понимании, порой доходят до карикатурного женоненавистничества: «Так что не вижу, чего вам бояться, особенно если вы собрались говорить с женщиной, которая в силу комплекса кастрации часто считает себя ниже мужчины, грезя о том, чтобы ему уподобиться, а если нельзя, то хоть сравняться с ним». Такие рассуждения, не являясь, разумеется, уделом большинства, тем не менее возникают то и дело, в итоге приводя к возврату в некоторых средах моды на мачо.

По-видимому, кризис мужской самоидентификации оказался достаточно глубоким, коль скоро в этой связи потребовалось увеличение числа психотерапевтов и консультантов по вопросам брака. Именно этой тематикой занималась Одиль Ламурер. Начиная с 1981 года она работала консультантом по брачным вопросам, а с 1986-го организовала студию для одиноких: консультации и групповые занятия в форме ролевых игр с целью восстановить потерянную уверенность в себе и научиться искренности в отношении к партнеру. По ее словам, нужно принять себя таким, как есть, быть раскованным, не впадать в уныние, понимать желания другого, найти средства понравиться. Одновременно такой психологический подход располагает к тактике, не оскорбляющей своей напористостью: кто уверен в себе, тот не испытывает потребности в подавлении другого.

Так зародился новый тип обольстителя, который не опьяняет девушек сладкими грезами, не прибегает к силе, не кадрит и не морочит им голову упоительными посулами, зато может растрогать, успокоить, позабавить. Этот парадоксально соблазнительный антисоблазн многолик. Незавидная наружность (Серж Генсбур), крайняя нервозность (Вуди Аллен), умилительная неуклюжесть (Пьер Ришар), юмор (Франк Дюбоск), притворная наивность (Жамель), нежность, пробуждающая в женщине материнский инстинкт (Ален Сушон), часто имеют успех. Мишель Сарду рассказывает, что в юности, желая покадриться, он прибегал к простейшему приему: «Я забивался в угол, скорчив унылую мину, все кидались ко мне!» Стало быть, «иди сюда, малыш, иди к мамочке на ручки!». Красавчик, плейбой во вкусе шестидесятых, латинос-любовник, соблазнитель с калифорнийских просторов отошли в область телереальности, процветающей ныне за южными границами США.

Йолен де Лабинь возводит этот тип обольстителя к шестидесятым годам, видя в Роберте Митчеме провозвестника этой моды. С равным успехом здесь можно вспомнить Чарли Чаплина или Бастера Китона, которым удавалось сделать дурацкую неуклюжесть трогательной. Однако если судить по нашим учебникам обольщения, приходится констатировать, что феномен принадлежит скорее 1980-м. «Женщин волнует мужчина естественный и ранимый. Чувствительность и нежность мужчины наверняка пробудят в женщине материнский инстинкт». «Заштампованно-настырные» кадрежники начинают надоедать женщинам своей утомительной незрелостью и неспособностью к стабильным отношениям. Юмор становится действенным оружием обольщения, застенчивость — козырем в этой игре: ведь можно надеяться, что робкий мужчина будет верен в любви хотя бы за неимением предприимчивости.

Такая смена стереотипов удовлетворила девушек? Не всех. И не надолго. Некоторые вскоре заметили, что «брать инициативу на себя вовсе не забавно, а потому заняли выжидательную позицию». Успех Эрмины де Клермон-Тоннер, автора книги «Вежливость обязывает», отчасти объясняется пробудившейся ностальгией по обольстителю в старофранцузском духе — поклоннику, который не жалеет на ухаживание времени, делает подарки и отпускает комплименты. «Современный мужчина считает своим долгом выйти из игры, если женщина не уступит ему за двухдневный срок. Это прискорбно».

Стали возвращаться даже к приемам психологического кадрежа, унаследованным от XVIII столетия, к рецептам Стендаля, на методы которого ссылаются Йолен де Лабинь («Забавляйте женщину, и она будет вашей») и Эрмина де Клермон-Тоннер, вспомнившая его «русский способ» (притвориться, будто выслеживаешь другую добычу). Женщины жалуются, что их не понимают, одним мужчинам не хватает рвения в любви, другие действуют кавалерийским наскоком. Они готовы «дать зеленый свет», но их злит, когда мужчины не улавливают едва заметных знаков их согласия. Короче, между полами возникло стойкое недоразумение.

Марсианин и венерианка? Современный мужчина подчас и впрямь ведет себя так, будто с луны свалился. Чтобы обольщать, не будучи обольстителем, ему нужно подмешать к своим мужским достоинствам (надежности) долю женских (нежность). Он учится у гомосексуалов, сочетающих в себе менталитет обоих полов. Автор, подписавший свою книгу «Советы гомо для гетеро, как соблазнять женщин» именем Оскар, основывается на откровениях последних, поскольку они, воспринимая его как подружку, высказывались откровенно и не лукавили. Видящий насквозь оба пола подобно прорицателю Тиресию из греческих мифов, он доподлинно знает, что женщинам особенно ненавистно в мужчине, о чем они мечтают, каковы критерии их выбора. «Есть лишь один секрет (хотя талдычат о нем без конца): обращайтесь с ними, как с принцессами из сказок — и все будет хорошо».

Сказка ныне выглядит так: некоторые идут на все, только бы одолеть барьер собственной робости. За последние пятнадцать лет установилась мода на признания-сенсации вроде плаката, прицепленного на пляже к хвосту самолета, любовного объяснения прямо с телеэкрана, аренды рекламных щитов и растяжек, чтобы в День святого Валентина возвестить с их помощью о своей страсти. Только вряд ли рекламными фокусами можно устранить внутреннюю преграду, затрудняющую первый шаг. На эти выходки пускаются с убеждением, что свидетели в интимный момент признания так же необходимы, как в публичном ритуале свадьбы. С надеждой, что столь отчаянный жест исключит возможность отказа: «Вы тронуты его демаршем?» — таков лейтмотив пары ведущих Паскаля Батая и Лорен Фонтен, когда возникает опасность, что в передаче «Кроме правды, ничто не в счет» занавес может не открыться. Образ соблазнителя в своих метаморфозах от мачо к застенчивому мямле, от калифорнийского серфингиста к старомодному ухажеру на исходе XX века стал заметно сложнее. Не служит ли обесценивание учебников кадрежа верным признаком растерянности кадрежника, которому подрезали его крылья мачо? Никогда еще вопрос, как подступиться к девушке, не требовал стольких размышлений. А коль скоро здесь нужна оригинальность, оказываются вовлечены все современные дисциплины: кадреж отныне становится отраслью маркетинга, пиар-технологий, этологии, поведенческой терапии.

КАДРЕЖ КАК МАРКЕТИНГ

Кадреж-маркетинг обещает нам многое в эпоху, когда в экономике доминирует сфера обслуживания. Явление это не новое. Фенуйе в 1924 году уже ссылался на политическую экономию, чтобы объяснить, что, «если товар редок, это само по себе еще не делает его ценным, нужно еще желание покупателя», а его вызывает реклама. Этот феномен очень ощутим в Америке, где женщина должна выработать «свой стиль»; французам с их опасением «жениться на вывеске» это не слишком свойственно. Но кое-какие правила маркетинга уже привились и здесь. К примеру, прямая самореклама: чем хвастаться своей страстью к теннису или любовью к детям, лучше найти женщину, которую можно соблазнять на корте, попутно вытирая сопливый нос ее маленькому братику. Любовное сближение можно сравнить с предприятием: если вы не мастер-кустарь, самолично создающий свое супружество, тогда оно куется в домашней мастерской (родителями) или проходит через маленькую фабрику (салоны свах) или крупный завод (светские балы).

Но первая аналитическая работа на эту тему принадлежат Андре Бежену и Микаэлю Поллаку, она опубликована в 1977 году. По их мнению, с того момента, когда оргазм сделался предметом взаимных расчетов между партнерами (что стало возможным благодаря успехам послевоенной сексологии), образовалось подобие сексуального рынка, где, исходя из стремления к равновесию выдаваемых и принимаемых «разнородных истечений», соматических выделений и фантазмов, совершается свободный обмен удовольствиями. Идеальный оргазм не что иное, как платежная единица этого рынка, призванного заменить капиталистическую хозяйственную систему секса.

Этот тезис не остался без развития, он оказал влияние на концепцию кадрежа: последняя «весьма часто опирается на маниакальное принуждение, чьи проявления до странности схожи с некоторыми социальными практиками, способствовавшими экспансии капитализма», как писали те же авторы. Этот «тревожный поиск эффективности и экономичности» настоятельно требует равновесия между целью и средствами: всякий потребитель внимательно следит, чтобы качество соответствовало цене. Он ищет одновременно «максимальной отдачи» (в данном случае — умножения числа партнерш и оргазмов) и «минимизации издержек» (риска встретить прямой отказ, боязни столкнуться с проявлениями импотенции или фригидности). Этим объясняется успех газетных объявлений, которые, ограничивая риски, предлагают множество контактов, сообщая подробности внешности, сексуальные пристрастия, все затем, чтобы свести к минимуму возможность разочарований. При непосредственном кадреже те же заботы выражаются в значимых деталях одежды и в понятных жестах (скажем, таких, как стереотипное подмигивание), также практикуется назначение свиданий с учетом «места и времени, особо благоприятных для получения положительного результата».

По мнению Поллака, в период воцарения свободы нравов гомосексуальный кадреж стал в известной мере образцом. Свобода ведь и впрямь генерализует характерные элементы связи между мужчинами: отделение сексуальности от продолжения рода, понимание оргазма как цели отношений до такой степени, что в хозяйстве любви он превращается в «платежную единицу». Можно было бы прибавить сюда также разграничение сексуального желания и эмоциональной склонности. К тому же необходимость сохранять тайну вынуждает подходить к ситуации рационально, сводя к минимуму риски и сугубо заботясь об эффективности. Места, известные как приюты кадрежа (гриль-бары, сауны, задние комнаты), позволяют экономить издержки (потраченное время) и получать максимальную отдачу (повысить число оргазмов). Опознавательные сигналы позволяют избегать отказа. «Изощренность коммуникации во время кадрежа указывает не столько на погоню за количеством контактов, сколько на выборочности контактов и страх отказа».

К примеру, чтобы мгновенно сообщить о своих сексуальных предпочтениях, изобретены особые знаки: ключи или носовой платок, выглядывая из левого заднего кармана джинсов, указывают на активную роль их владельца, если же она пассивная, все это будет в правом кармане. Цвет платка уточняет информацию: бледно-голубой говорит об оральной практике, темно-голубой — о содомии, а ярко-красный о сугубой невоздержанности (fist-fucking).

Кинцеле ополчается на крайности этой «теории кадрежного рынка», слишком уж последовательно связывающей эволюцию кадрежа с практиками, допустившими в этой области экспансию капитализма, признавая, однако, существование «рынка кадрежа»: «Товар, который кадрежник пытается продать, не что иное, как его собственная персона. Поэтому он должен этот товар расхваливать, должен стараться подчеркнуть его отличие от предлагаемого конкурентами».

Это сравнение стало классикой. С легкой руки Брюкнера и. Финкелькро выражение «рынок соблазна» стало популярно, они в этой связи говорят о «сделке» обольщения. Такое словоупотребление имело успех. Вот еще примеры из разных источников, но схожего смысла: «Добейтесь, чтобы вас купили». «Надо только применить коммерческие приемы, испытанные на профессиональной почве»: выявить и изучить цель, сбыть свой продукт, обеспечить послепродажный сервис, чтобы гарантировать сближение, обольщение и «управление партнером». А вот целая система управления и контроля ресурсов — «Love Marketing®», развиваемая, исходя из критериев АМА (Американской маркетинговой ассоциации). В этом процессе его теоретики выделяют три классические фазы — аналитическую, стратегическую, операционную — и рассматривают их с точки зрения четырех «Р» маркетинга «Product, Price, Place, Promotion» (товар, цена, место, реклама). В марте 2007-го в Интернете появилась и получила распространение пародия на кадреж-сделку: подойти к парню со словами: «Я в койке просто супер» — это прямой маркетинг; а «Как ты помнишь, в койке я просто супер» — тут перед нами Customer Relationship Management (Управление взаимоотношениями с потребителем услуги).

Коль скоро маркетинг с некоторых пор опирается на достижения социальной психологии, некоторые ее понятия (в частности, заимствованные из теорий манипуляции) подгоняются к кадрежу. Многие из сформулированных этой наукой закономерностей кадрежники знали испокон веку. К примеру, правило взаимосоответствия учит, что подарок обязывает. Правило когерентности объясняет, почему девушка, согласившись пойти с молодым человеком, не может отказаться выпить еще рюмочку, а в конечном счете принимает его авансы.

Представим же себе, как, по мнению теоретиков кадрежа-сделки, поэтапно разворачиваются события. Для начала надлежит установить, каков ваш «капитал» (ваши козыри в этой игре), и, обеспечив себе хороший «packaging» (внешний вид), показать товар лицом: «Позаботьтесь об упаковке. Выгоднее всего продается то, что сумели наилучшим образом подать». Прежде чем пуститься в «коммерческую рекламу», то есть кадреж, нелишне «позиционировать себя в контакте» (выбрать стиль: спортивный, покровительственный, артистичный).

Вы готовы? Для начала установите свою «мишень», поделив рынок на однородные группы сообразно стилю жизни: это традиционный способ поиска женского типа, отвечающего вашему. «Процесс покупки» требует внимания к партнеру, ведь надо выяснить, чем определяются его предпочтения. Не забудьте оценть «продажную стоимость» своих пассий. Здесь, как в деловом мире, где «никто не может не задавать себе вопроса: «Что мне это даст?», надо взвесить цену, выгоды, расходы на содержание, девальвацию и спросить себя: «Вправду ли предлагаемый товар — лучшее, на что я могу рассчитывать?»

Стоит предварительно составлять список потенциальных мишеней (девушек), делая пометки об их вкусах («не любит шпината», «любит солнечные закаты»). Система записей сложна, различные критерии (внешность, ум, любезность) снабжаются индексом их значимости (например, внешность 40, богатство 5), что позволяет сравнивать возможных партнерш по совокупности их данных. Отмечаются также индексы привлекательности самого искателя и его конкурентов (других самцов) в восприятии разных кандидаток в партнерши. Сопоставление этих удельных величин поможет определить идеальную мишень: ту, которая больше нравится и, главное, с кем успех наиболее вероятен!

Прежде чем перейти в наступление, разработайте свои «крючочки» — ключевые фразы, позволяющие завести разговор с незнакомкой. Затем «соблазняйте ее, как заправский торговый агент»: «Садитесь с девушкой рядом (так удобнее, чем напротив), говорите, держа ладони раскрытыми (это знак, что вам нечего скрывать), предоставьте говорить ей, вместо того чтобы затопить ее потоком своих речей». Разумеется, вы не поскупитесь на обещания. Но «искусный продавец характеризуется желанием и умением их не исполнять».

Все дальнейшее — дело техники. Приемы коммивояжера вполне можно перенести в область амурных предприятий. «Сунуть ногу в дверь» в этом случае значит обратиться с какой-либо приемлемой просьбой, за которой последует вторая, посущественней. Так, угостив первой рюмочкой в баре, на что легко согласиться, заводят речь о том, чтобы последнюю выпить уже в квартире. Метод «ноги на стол», напротив, состоит в том, чтобы сначала запросить по максимуму (предложить переспать), потом сбавить цену до приемлемой (поцелуя), имея в виду храбро вернуться к первоначальному замыслу. Эта тактика так же стара, как сама торговля. Еще способ — «забросить крючок с наживкой», то есть пообещать больше, чем можешь исполнить: к примеру, посулить ужин в компании Патрика Брюэля (разумеется, в последний момент шансонье с извинениями отменит встречу). Наконец, следует предоставить собеседнице выбор между двумя решениями, любое из которых вас устроит: «Давайте встретимся в понедельник, а может, вам удобнее на будущей неделе?» Или: «Куда пойдем — к тебе или ко мне?»

Не следует забывать, что «теория «любви-по-справедливости» базируется на солидных принципах обмена ценностями по законам свободного рынка. Если по части физической привлекательности один партнер уступает другому, равновесие может быть восстановлено за счет других преимуществ сообразно ограничительному списку из пяти элементов: 1) состояние финансов; 2) общественное положение или престиж; 3) интеллектуальный багаж или интересные знакомства; 4) приятность окружения или личное обаяние; 5) душевная глубина.

И что же, все это вправду эффективно? Но это те же рекомендации, что повторяются испокон веку, они неизменны, меняется лишь мода на формулировки. Уже Овидий считал, что packaging заслуживает внимания. Маркетинг использует давно известные психологические реакции, как, скажем, комплекс вины «потенциальной жертвы», которая, поначалу отвергая любые предложения, затем соглашается, как бы в искупление того, что собеседник зря потратил на нее столько времени. Авторы рекомендаций, предлагая в качестве образцов героев своего времени (торговые агенты пользуются ныне не меньшим почетом, чем актеры в эпоху Тальма!), сводят успех в любви к знанию приемов, возвращающему уверенность тем, кто сомневается в своем естественном очаровании. Кадреж-сделка предполагает равенство партнеров, а потому в сфере республиканских ценностей играет ту же роль, какую при монархии играло обольщение в патерналистской манере.

ПРИНЦИПЫ КОММУНИКАЦИИ И ЭТОЛОГИЯ КАДРЕЖА

Учебники кадрежа не могут игнорировать достижения науки общения (коммуникологии), хотя и упрощают их до крайности: «Кадреж есть верное средство налаживания коммуникаций со всеми, кто внушает вам желание», в мире, «мелькающем перед нами слишком быстро», в котором слишком много женщин, «чтобы можно было позволить себе дожидаться, пока нас представят тем, кто нам нравится». Конечно, «кадрить — это некоторым образом значит вступать в общение наперекор запретам, существующим в современной жизни», но такие напоминания ни к чему не обязывают. Но вот вопрос: достаточно ли суметь сказать «Добрый день», прежде чем завязать разговор, или надлежит для начала сбить ее с толку развязным «Что делать, когда на улице такая холодрыга»?

Теории коммуникации привнесли свой вклад в осмысление законов любовного сближения, придав особую важность первому впечатлению от контакта. «Притяжение возникает сразу», — утверждают их адепты. Даже самый нерешительный с первого взгляда узнает, подходит ему женщина или нет. Однако солнечный удар сам по себе ничего не гарантирует. С ним зачастую даже пытаются бороться. Кинематограф любит обыгрывать эти многообещающие первые контакты, испорченные из-за неловкости, катастрофы с ширинкой, социального неравенства, детских воспоминаний, от страха потерять независимость или просто потому, что персонаж отказывается верить своему чувству. Все эти фильмы от противного доказывают, как важно первое впечатление, ведь «солнечный удар» не промахивается, бесполезно пытаться ему противиться. Если исходить из этого, надо признать оправданными те коммуникативные методы, которые делают главную ставку на первые мгновения встречи.

Быстрое соблазнение — лейтмотив сайтов, посвященных кадрежу. Некоторые личности, там представленные, даром что приятные по сути, с первого раза ошарашивают, отмечает Патриция Делае. «Это бы не беда, но мир, где мы живем, так тороплив, что превращает первое впечатление в окончательное мнение». Ее собственный метод, рассчитанный на то, чтобы «понравиться за три минуты», основан на «золотом правиле» великих спецов общения: среднестатистический разговор между двумя незнакомыми людьми в любой ситуации продолжается три минуты.

Итак, надлежит иметь в виду свой «коэффициент симпатии», согласно точному расчету, предложенному в 1971 году: в нем 7 % симпатии приходится на слова, 38 % — на звучание голоса и 58 % на тело. (В сумме 103 %, то есть некоторые данные котируются вдвойне!) Иначе говоря, нужно хорошенько подготовиться к первому контакту: требуются релаксация, дыхательные упражнения, чтобы растопить «комок», что образуется при стрессе в области солнечного сплетения. К этому добавляются кое-какие трюки для подавления болезненного страха: съесть ложечку соли за час до встречи, чтобы не потеть; чтобы не пересыхало во рту, вызвать слюноотделение воспоминанием о шоколаде или лимоне. И само собой, не забывать поддерживать позитивный ход мысли. Во время кадрежа рекомендуют также синхронизировать свои жесты с движениями объекта: брать свой бокал, когда он берет свой, говорить в том же ритме, что он. Если получится спонтанно, это незаметно проникнет в сознание вашей пассии и вызовет симпатию.

Таков парадокс кадрежа, на который, как правило, не вполне его осознавая, наталкиваются все рассуждения подобного рода: если очарование зависит от факторов бессознательных, неконтролируемых, зачем вообще кадрить? Если главный козырь обольстительной личности — ее спонтанность, то разыгрывать обольстителя значит впадать в искусственность, а она — противоположность очарования! Библейский Искуситель прятал свои предосудительные намерения под маской великодушия. Кадрежник, напротив, выступает без маски, умышленно разоблачая цель своего обольщения. Кадреж располагается на той узкой пограничной полосе, что отделяет завуалированные авансы от внятной просьбы. Если образ действий ухажера остается скромным, та, кого он хочет завоевать, может притвориться, будто ничего не заметила, и в результате отвергнуть эти авансы, не оскорбляя его гордости. Но тогда остается риск, что она и вправду не заметит его маневров. Если же ухаживание недвусмысленно сверх меры, его расценят как агрессию, и ответом станет резкая отповедь, презрение или бегство. Кадрежник должен найти золотую середину в том «лимитированном нарушении», которым всегда является «вторжение в интимную сферу другого», — пишет Морис Дома. Теория коммуникации пытается уточнить границы этой узкой нейтральной полосы.

Предлагается, например, метод расшифровки невербального языка, названный «синерголо-гией», основанный на визуальных стимулах, фиксируемых мозгом и подсознательно пробуждающих желание включиться в общение. В своем анализе этого эффекта Филипп Тюрше возводит анализируемое явление до уровня теоремы моделей кооперации, исследованной Робертом Аксельродом. Под этим углом зрения в коллективистской манере поведения усматриваются два этапа: сначала безусловная открытость, затем отклик в соответствии с позитивной либо негативной реакцией, которую она вызвала. Негативная реакция может побудить второго участника контакта вопреки своим предубеждениям пойти на сближение, если он увидит, что это «придаст ему веса». Среди программ, протестированных Аксельродом, самая рентабельная, получившая название «ты — мне, я — тебе», была основана на следующем принципе: первый контакт сотрудничества, незамедлительные санкции в случае отступничества партнера, но вслед за наказанием — абсолютное прощение.

Каким образом эту модель можно применить к кадрежу? Воспользовавшись рекомендациями, позаимствованными на сей раз у наук, изучающих поведение. Открытость выражается легким вращательным движением тела, в положении которого намечается угол по отношению к своему визави, без навязывания ему положения лицом к лицу, символизирующего противостояние. Наклоном головы показывают, что не стремятся занять доминирующее положение, а повернув голову направо, смотрят на собеседника левым глазом — это взгляд эмоциональный. Приспособительная реакция собеседника может выражаться в подражании позе партнера, в синхронизации жестов, дыхания, движения век.

Сближение, если оно заинтересовало, заслуживает углубленного подхода. Аксельрод показывает, что сотрудничество всегда выигрышно, поскольку число встреч не ограничено, но эгоизм становится рентабельным, когда остается лишь одно решение или их число лимитировано. Нет ясного ответа, окажется ли изначальное поведение (при первой встрече) различным в случае кадрежа мимолетного (в видах интрижки на один вечер) и долговременного (ведущего к созданию пары)? Аксельрод настаивает также на существенном влиянии таких внешних факторов, как «ярлык», положение в иерархии или репутация. Адаптация кадрежа применительно к этим параметрам также была бы небесполезна. Так, «ярлык» — это «фиксированная характеристика партнера в игре», к примеру его пол: понятно, насколько кадреж к нему чувствителен, особенно если дело не обходится без проявлений мачизма. Иерархия тоже может смешать карты в случае, если речь идет о назойливом преследовании. Репутация позволяет предвидеть реакцию противника: надо ли говорить, какую важную роль она играет в случае, когда двое не принадлежат к одной среде.

Однако ситуации, рассматриваемые Аксельродом, порукой тому, что в кадреже негативная и позитивная позиция разграничены не так четко, как в политической или военной сферах. Вот Тюрше, к примеру, советует пробуждать симпатию мимолетными прикосновениями, но опыт свидетельствует, что слишком легкое касание может остаться незамеченным. Так мужчина, которого легонько задевала его коллега, когда спросили, что он при этом чувствовал, сказал, что вообще ничего подобного не помнит. Зато он был убежден, что она ему улыбалась, хотя этого не было. Но если прикосновение слишком ощутимо, его могут расценить как агрессию: никогда не знаешь в точности, как будет воспринят призывный жест. Такой двойственности ни война, ни политика не знают: пуля убивает, голосование разом решает спор. «Теорема Аксельрода» предполагает, что в процессе кадрежа реакции партнеров поддаются однозначной идентификации, награды и санкции четко иерархизованы, а сами действующие лица друг друга совсем не знают и не имеют общих интересов, так или иначе влияющих на происходящее. Таким образом, его построения представляются надуманными. В основном они свидетельствуют о скороспелом желании подвести под свои выводы сугубо научную базу.

По существу, эта своеобразная практика объединяет два различных типа кадрежа — коммуникационный, где реакции партнеров внятны и осознанны, и этологический, где в центре внимания оказываются бессознательные сигналы. Здесь почва тоже достаточно плодородна. В ситуациях любовного сближения многие склонны к приемам невербального общения. Эту тему раскрыл в 1967 году Иренаус Эйбл-Эбельсфельдт, ученик Конрада Лоренца, который исколесил весь свет от Самоа до Бразилии, снимая на кинопленку и фотографируя парочки так, что они о том не знали. В наборе сигналов сексуальной инициации он отмечает несколько постоянных: улыбка, движение бровей, наклон головы, взгляд искоса.

В том же году увидел свет бестселлер Десмонда Морриса «The Naked Аре» («Голая обезьяна»), исследование человека как животного: автор рассматривает его бессознательные коммуникационные коды. На первом этапе сексуального поведения (при ухаживании) он делает акцент на «звучных, в высшей степени характерных сигналах» (речевых), голосовая тональность которых важнее, нежели их содержательная сторона (это «нежное бормотанье ни о чем»). Затем следуют «простые телесные контакты», свойственные флирту, а далее — фаза, уже непосредственно предшествующая совокуплению.

Образ действия пары стал предметом рассмотрения в другой работе того же автора (во французском переводе — «Голая пара»). Моррис подробно анализирует обиходные чувственные сигналы, используемые в сексуальных контактах, и выделяет двенадцать этапов ухаживания и флирта, начиная от встречи и кончая соитием. Эти фазы соответствуют классической иерархии чувств (зрение, слух, осязание), но роль речи автор сводит к «сигналам», воздействующим на слух (значимы уровень громкости и интонация), притом подчеркивает, что вразумительные признания на этой стадии — редкость. В 1979 году в свет выходит его «Ключ к языку жеста», где речь идет о бессознательном языке тела. Моррис, в полной мере используя свой статус телеведущего, с открытым забралом противостоял скептическому неприятию научного сообщества. Он привлек внимание к этологии рода людского, куда тотчас устремились, как в бездну, современные руководства по обольщению.

Человеческое тело, как показывает Жерар Монкомбль, способно транслировать 700 000 физических сигналов, в том числе 250 000 мимических; что значат в сравнении с этим 60 000 слов «Малого Ларусса»! К тому же язык жестов интернационален. В ходе любовного сближения можно и вполне сознательно использовать многие из них. Например, при рукопожатии потереть руку женщины большим пальцем — это приглашение к сексу, выдохнуть ей в лицо сигаретный дым — тоже; с ее стороны недвусмысленным приглашением будет провести по губам кончиком языка или помадой. Но некоторые сигналы ускользают от осознания, они непроизвольны — пригладить, взбить или взъерошить волосы, поправить их.

В лоне нашей неоруссоистской идеологии само любовное сближение приобретает морализаторский оттенок. Эти жесты — «животное наследие всего рода людского», они обусловлены нашей сексуальной морфологией и у ребенка спонтанны, пока «кастрирующее» воспитание не упразднит их, выработав взамен хорошие манеры. В этом смысле соблазнение есть не что иное, как аномалия: оно пускает в ход телодвижения, свойственные всем приматам, а в нашем полицейском обществе слывущие похабными. Так же и пассивная роль окультуренной женщины сводится к «выхолащиванию самой динамики ее женского желания»: не имея более возможности выражать его, демонстрируя свое влагалище, она подносит палец к губам, напоминая тем самым о «нижних губах». Здесь, по мнению Максанса Брюлара, коренятся проблемы взаимопонимания полов: природная жестикуляция смазана, ее язык утратил внятность, деформированный, с одной стороны, идущим от христианства подавлением плоти, с другой — ошалелой сексуальной раскованностью. Чтобы соответствовать некоему промежуточному образу, женщины усвоили скорее состязательную, чем приспособительную манеру поведения. Кое-кто из мужчин в ответ стал пускать в ход жесты пассивного обольщения. Нам бы не помешало разумное переосмысление того, как природное начало интегрировалось в культуру.

Исходя из этих соображений, Брюлар конструирует сложный синтаксис зазывных жестов. Начинает он с простейшей символики: изгиб тела, неявный призыв, открытость подобают женщине; отвердение, напруженность, готовность к проникновению — мужчине. Надувание мускулов также могло бы служить намеком на эрекцию. Жесты второго порядка, более сложные, можно комбинировать с целью уточнить посылаемое сообщение. К примеру, чтобы скромно намекнуть все на то же возбуждение, можно засунуть руку в карман, оставив снаружи большой палец. Чтобы скорректировать излишне наступательное движение ноги, надо согнуть руку, чтобы дать понять: «Я в сомнении между желанием соблазнить и страхом, мешающим решиться на это». Микрожесты вроде подмигиванья могут приобретать сложное значение полуоткрытости — полузакрытости.

Легко догадаться, сколько пользы может принести умение понимать эти микрожесты, порождаемые нашими ментальными энергиями! Перед лицом женщины, которая ему нравится, мужчина испытывает микроскопические мышечные подергивания, вследствие которых у него в крови повышается процент содержания молочных кислот. Чтобы избежать «биохимической поллюции», его тело инстинктивно принимает позы, исключающие эти подергивания. Это такие жесты, которые женщина бессознательно замечает, отвечая на них другими сигналами. Таким образом, обольщение сможет играть роль «любовного семафора», словарь которого, по утверждению Вермю и Мессенже, включает не менее 666 жестов, разделенных на категории. А в чем цель? Узнать, свободна ли женщина, допускает ли она возможность связи, как следует себя держать, чтобы соблазнить ее, каковы окажутся ее запросы. Скажем, куря, переложить сигарету в другую руку — «в контексте ситуации обольщения это важнейший сигнал». По сути, когда курящая женщина держит сигарету в правой руке, она собранна и не начнет расслабляться, пока не сменит руку. Это и будет подходящий момент для признания.

Кадреж, понимаемый в таком ключе, требует известной ловкости рук. Скажем, расслабленная рука, согнутая так, что локоть образует прямой угол, а ладонь свисает и покачивается, — это не что иное, как «архаический сигнал любовного призыва», типичный для девушек-подростков, желающих показать, что они не заняты. Этот жест у цитированных авторов обозначен как № 287 и описан: «DM.4.70», то есть демарш № 4 (жестикуляция желания), поза № 70 (дерзкие выходки, как в плане обольщения и секса, так и в смысле вульгарного, грубого поведения в обществе). Зеленый свет: итак, вперед. Если же, напротив, молодая женщина с жаром пожимает вам руки, обхватив их своими двумя соединенными руками, воспринимайте то, что она говорит, с точностью до наоборот (жест № 299).

Стало быть, следует с пристальным вниманием следить за малейшим проявлением жестикуляции у обольщаемой, ведь, к примеру, погладить себя по правой или левой груди правой или левой рукой, подмигнуть левым глазом или правым — эти знаки могут иметь противоположный смысл. Интерпретировать же их порой непросто. Так, постукивание карандашом по зубам — верный знак заинтересованности собеседником (жест № 437). Включен зеленый свет: вперед! Однако если она постукивает по резцам, опершись на локти (жест № 28), это выдает ее агрессивный настрой, она ни за что не уступит никаким попыткам обольщения. То есть в зависимости от того, на какой зуб нацелено ее постукивание, зеленый свет может превратиться в красный.

Однако в пределах работ тех же авторов, если вникнуть, эти микрожесты окажутся двусмысленными. Давая прикурить, повернуть к себе огонек зажигалки — это важно, ибо говорит о желании показать себя при свете, но это же и признак обольстителя-интроверта, которому будет трудно слушать своего собеседника. А уж если переходить от одного учебника к другому, эти интерпретации начинают выглядеть все противоречивее. Так, запустить руку в собственную шевелюру — это для Мессенже признак нарциссизма и неуверенности в себе, а у Брюлара поглаживание себя трактуется как призыв к ласке.

Невербальное общение грозит превратить кадреж в замысловатую гимнастику. А так ли уж оно эффективно? Ведь нет гарантии, что девушки читали те же книги. Кадреж и вправду всегда содержит в себе долю агрессии, сколь бы малой она ни была. Если бы самый первый контакт незамедлительно распознавался как попытка соблазнить, та, на кого направлено это намерение, тотчас бы настраивалась на оборону. Суть телесных сигналов в том, что они остаются бессознательными. Чтобы использовать их умышленно, нужен уж слишком большой опыт.

Следствием распространения этих коммуникативных методов было возобновление интереса к обольщению путем физического контакта, которое в Средние века считалось низменным по сравнению с любовным признанием и внушало презрение. Если верить в этом отношении свидетельству Лейл Лаундес, два исследования, проведенные американцами, выявили преимущества языка тела в момент завязки любовной встречи. Потратив две тысячи часов на пристальное наблюдение мужских маневров в холостяцких барах, доктор Тимоти Перпер вывел строгий закон: те, кто действует в соответствии с ним, могут не сомневаться в успехе, а кто его нарушает, обречены на неудачу. Первому из пяти этапов присущи невербальные знаки; речь появляется на втором, она призвана включить механизм ответной реакции, без этого охотник не может продолжать. Вслед за тем приходит черед прикосновения как мощного возбуждающего средства, однако финальным пусковым механизмом будет синхронизация, когда оба партнера одновременно сделают один и тот же жест (скажем, протянут руки к своим рюмкам или переменят позу). Тогда чары смогут вступить в действие.

КАДРЕЖ ПО-НАУЧНОМУ

Бессознательные телесные знаки, попав в поле зрения публики, тем самым уже изменили характер кадрежа: введя в рамки этологии, его превратили в объект научного исследования. Хотя врачи всегда полагали, что отношения полов находятся в сфере их компетенции, они никогда не были предметом стольких разысканий. Это стало феноменом моды. Лейл Лаундес, ведущая семинары по вопросам продаж и выпустившая несколько передач на эту тему, в качестве объекта исследования демонстрирует созданный ею в Нью-Йорке центр «The Project» («Проект»), где она, по ее утверждению, изучает «научные основы составляющих элементов личной притягательности». Основой выработки ее метода «обольщать без промаха» являются опросы и психодрамы. Если позволительно остаться при своей скептической позиции, признаюсь, что мне эта книга кажется свидетельством зачарованности современного мира перед научным подходом и самой персоной ученого.

На памяти одного поколения наука перевернула наши представления о любви. Самым поразительным фактором стало открытие феромонов. Эти лишенные запаха химические агенты, входящие в составе подмышечного пота, способны помимо сознания влиять на человеческое поведение. В 1978 году это воздействие на примере феромона синтетического андростерола продемонстрировал Майкл Керк-Смит. Но до открытия роли сошниковоносового органа человека, улавливающего присутствие этих субстанций, было еще далеко — пришлось дожидаться 1990 года. Однако еще раньше СМИ предали гласности этот феномен в связи с наглядным экспериментом: в приемной зубного врача одно из кресел опрыскали мужским феромоном, и туда стали садиться женщины, в то время как мужчины избегали его. Этот опыт впоследствии не без юмора воспроизводили в кабинках телефонов-автоматов или общественных туалетов.

Тем не менее, согласно последним новостям науки, этот рецепт — всю ставку делать на феромоны — не назовешь бесспорным. И вот почему: феромоны несут потенциальным партнершам информацию о генетическом устройстве кавалеров и силе их иммунитета. Отныне в моду входит обширный комплекс генов, управляющих гистологической совместимостью: по запаху производителя женщина определит, близки ли его гены ее собственным, чужды или даже, чего доброго, несут патологию. «Солнечный удар с одной стороны зависит от дополнительных защитных свойств организма мужчины, уловленных обонянием женщины, с другой — женской плодовитости, чей запах ловит мужской нюх», — как пишет Патрик Лемуан. За этим следуют выбросы благоприятных гормонов, в особенности фенилэтиламина, воздействующего на организм бодряще, как настоящий наркотик, но вместе с тем и создающего зависимость от партнера, запустившего этот процесс.

В конечном счете биохимия страстей вовсе не противоречит морали: ведь, чтобы избежать этой зависимости, нужно выделять свои гормоны, связанные с наслаждением, что идет на пользу жизни пары. А закоренелый кадрежник, таким образом, оказывается не более чем токсикоманом, который, страдая недостатком фенилэтиламина, не способен достигнуть гормонального равновесия.

Хотя люди науки осторожно воздерживались от поспешных выводов, рынок кадрежа не стал дожидаться, пока они подтвердят результаты своих опытов: в 1997 году в продажу через Интернет поступили духи «Контакт 18» и «Желание 22», возбуждающие влечение (изготовляются на базе андростенола и копулина). Что до учебников, они рекомендуют как мужчинам, так и женщинам повыше поднимать руки, чтобы более эффективно «бомбардировать феромонами» из подмышек. Наблюдается также возврат к естественному запаху тела, коль скоро в конечном счете именно он подсознательно влияет на противоположный пол. Конечно, после тысячи лет употребления косметики смена источаемых нами испарений происходит не столь резко. В одной и той же книге можно встретить восхваления и естественного запаха, и духов, в этом случае авторы снимает противоречие какой-нибудь всеприми-ряющей ремаркой, например: «Если вы подберете эссенцию, которая идеально сочетается с запахом вашего тела, власть ваших чар удесятерится».

Имели место и другие, еще более оригинальные подходы. Если солнечный удар стимулирует выделение фенилэтиламина, почему бы, напротив, посредством его самим не вызвать солнечный удар? Эксперименты доказывают, что страх провоцирует выделение фенилэтиламина. Мужчинам-участникам предложили по собственному выбору перейти через реку по прочному мосту или по мосту ненадежному, а на той стороне их всех встречала приветливая хозяйка-распорядительница. О том, чтобы приударить за ней, речи не было: ее задача сводилась к тому, чтобы показать им картинку, на основе впечатления от которой каждый должен был написать коротенькую историю. Да, но она дала им номер своего личного телефона на случай, если они пожелают высказаться насчет этого теста. Так вот: те, кто выбрал опасный мост, не только сочинили тексты с «более сексуальной образностью», но потом еще звонили очаровательной хозяйке. На этом основании экспериментаторы пришли к заключению, что страх вызвал у испытуемых выброс фенилэтиламина, побудивший приударить за первой встречной женщиной. Коль скоро цель кадрежника не в том, чтобы усилить свою собственную мотивацию, а в том, чтобы побудить партнершу к отклику, Лейл Лаундес рекомендует использовать для этого поводы, вызывающие тревогу (фильм ужасов, катание на «американских горках» и т. п.), чтобы потом обсудить их в застольной беседе. А Лайза Сюссман, напротив, советует испугаться самому.

Другое поразительное открытие — особая роль зрачков как фактора, вызывающего любовное волнение. Доктор Экхард Гесс своими опытами, опубликованными в 1975 году, положил начало пупиллометрии. Он продемонстрировал группе мужчин две фотографии одной и той же молодой женщины: посредством ретуши зрачки на первой были увеличены, на второй сужены. Самой по себе разницы зрачков никто не осознал, но все нашли, что первая девушка выглядит нежной, очаровательной и пылкой, а вторая — холодной, жесткой эгоисткой. Это могло бы объяснить, зачем женщины пускали в ход белладонну (этот способ известен с XVI века), чтобы расширять свои зрачки, — для красоты. Гесс идет еще дальше, выдвигая предположение, что зрачки у мужчин при виде женщины с большими зрачками в свою очередь расширяются. «Когда мы смотрим на что-то, что нам нравится, затрагивает нас или интересует, наш зрачок расширяется», — утверждает он. Патрик Лемуан же предпринял опыт обратного свойства, показав женщинам фото молодых людей с расширенными и суженными зрачками, однако не получил результата, аналогичного предыдущему. На этом основании он тотчас заключил, что здесь все дело в охотничьем настрое мужчины, чьи глаза настороженно прищурены в поисках добычи и в попытках распознать реакцию женщины.

Учебники кадрежа не оставили без внимания такой прелестный опыт и принялись изощряться, вынуждая зрачки своих читателей расшириться до предела. Одни наставники лишь констатируют этот феномен, не пытаясь вызвать его; другие уже побуждают уставиться на то, что у вашей пассии всего краше, в надежде, что уж тут-то зрачки расширятся, ничтоже сумняшеся оправдывая самое похотливое глазение. Третьи напрямик советуют найти в лице объекта своих надежд самую сексапильную деталь, чтобы, всматриваясь в нее, обрести «глазки Тома Круза». Но для того чтобы получить тот же эффект, достаточно с минуту побыть в темноте, подсказывают четвертые. Другие времена — другие песни: помнится, в романтическую эпоху предлагалось, напротив, смотреть на яркий свет, чтобы выступила слеза.

Глаза всегда считались первейшим орудием кад-режника. Этот арсенал отнюдь не исчерпывается томными очами Тома Круза. Мессенже утверждает, что у правого и левого глаза интенсивность воздействия не одинакова в силу различия функций двух полушарий мозга. В зависимости от того, каким глазом смотришь на партнера, можно придать себе вид более влюбленный или, напротив, рассеянный. А потому этот автор советует, поворачивая голову чуть вправо, представлять партнеру на обозрение свой левый глаз.

В самые пространные рассуждения насчет качества взоров пускается Лейл Лаундес. Упорным взглядом можно привести в расстройство зрительный нерв партнера, благодаря чему в его организме повысится процентное содержание фенилэтиламина. Если партнер выдерживает ваш взгляд, последний должен стать еще настойчивее и длиться, даже если разговор прервется; лишь потом его можно отвести, словно бы с сожалением. Без колебаний надлежит прибегать и к нескромному взгляду, от которого «любовная химия просочится в вены создания, которое вы хотите завоевать»: этот взгляд должен скользить по лицу, потом опускаться ниже, к шее и к груди.

Хотя советы, истоком которых служат научные теории, выглядят наивно, если не смешно, такой способ сближения имеет ряд достоинств. Изначально он рассчитан скорее на бессознательное очарование, нежели на замысловатые стратегии, которые дискредитировали классический тип обольстителя, или агрессивный напор в стиле мачо. Это во-первых, во-вторых же, недурно то, что при этом учишься интересоваться другим человеком, всматриваться, чтобы не прозевать неуловимых сигналов. Коль скоро в основе любого демарша «по-научному» лежит таксономия, требуется большая наблюдательность, чтобы без ошибки наметить свою дичь. Ни мужчине, ни женщине не подобает по прихоти случая кадрить кого попало. Тут уже не идет речь о внутренней потребности, побуждающей искателя сближения к обольстительным маневрам, — теперь это изучение партнера, а оно требует слегка умерить свой эгоизм и проявить чуть больше внимательности.

Однако в сближении «по науке» есть и свои опасности. Ведь опыт не назовешь научным, если он не повторяется, освобождаясь таким образом от влияния человеческого фактора. Рискованно подчинять кадреж такому принципу, не правда ли? Да и облекать советы в форму законов тоже небезопасно. Неужели чтобы преуспеть в соблазнении, достаточно при ходьбе сохранять ширину шага в полторы длины собственной стопы, раз «мужчины биологически запрограммированы на походку этого типа, служащую знаком здоровья и способности к продолжению рода»? Или уж так неотразимо насвистыванье классических мелодий, коль скоро «опрос, проведенный среди нескольких сотен студентов, выявил, что музыкальные вкусы оказывают большое влияние на сексуальную привлекательность»? Разве не впадут в отчаяние те, кто, уверовав в беспроигрышности таких рецептов, испробуют их на практике — и тщетно? Кадреж должен оставаться искусством, а не наукой, ведь он никогда не работает со стопроцентным КПД.

Еще одна опасность состоит в убеждении, что все ваши предыдущие любовные удачи были запрограммированы. К примеру, платоновский миф об андрогине пережил курьезную метаморфозу в монтажах Сюзи Малин. На основании фотографий знаменитых пар она скомпоновала из черт изображенных пар гибридные лица, призванные дать зрителю понять, что любовь фатальна. Соответствие лицевых пропорций или гомеоморфизм, проистекающий от сходства отдельных черт, призваны означать, что данные персоны были созданы друг для друга — надо лишь уделить особое внимание рисунку губ, век или бровей; если так, обольщение оказывается ненужным, ведь судьба уже запечатлена на лицах.

Но как быть с остальными? С обладателями всех тех лиц, которые нам никого не напоминают, генов, что никак не соотносятся с нашими, зрачков не больше булавочной головки? Наукообразно поданный кадреж заставляет вспомнить глубокомысленные пассажи Сократа или Андре Ле Шаплена, которые ничтоже сумняшеся обрекали всех, кто имел бестактность не нравиться им, на перспективу до гробовой доски прозябать нелюбимыми.

ПСИХОКАДРЕЖ

Гуманитарные науки тоже внесли немало нового в представление о кадреже. Начиная с Фрейда, стало понятно, что большая часть наших внутренних состояний ускользает от контроля сознания. А кадреж всегда балансировал между спонтанным волеизъявлением и дерзостью. Как объясниться, избежав агрессии? Только адресуясь к подсознательному. Обеспечьте описанный Лоренцем феномен импринтинга — и женщина засеменит за вами, как гусята за гусыней. Сублимация определенных впечатлений создаст ощущение «неосознанного тождества». Если выражаться не столь высокопарно, «иллюзия антиципации» при употреблении местоимения «мы» проецирует соблазнителя в мир, где действует пара, создает ощущение доверительности, близости. Подражая жестикуляции партнера, соблазнитель внушает ему, что разделяет его систему ценностей. Как видим, под наукообразной оболочкой тут подаются элементарные психологические рецепты. Аньес Лор, например, уже не ссылаясь на Лоренца, предлагает в кино хохотать и восхищенно вскрикивать одновременно с соседкой, показывая, что тебе нравится то же, что и ей. Если она втянется в вашу игру, можно положить ладонь на подлокотник, придвинув ее поближе к соседке, чтобы в момент сильного возбуждения от увиденного взять ее за руку. Сходный совет дает и Лиза Сюссман, у нее он помпезно назван «зеркальным синдромом»: тут реминисценция, отсылающая к раннему детству, когда младенец движется в ритме интонаций того, кто с ним говорит.

Другой «Закон зеркала» находим у Жюди Куриански; согласно ему, мы притягиваем тех, кто ощущает в нас «вызов собственной душевной природе», и наоборот: если мы сомневаемся в своей привлекательности, нас тем сильнее волнуют наиболее красивые из партнеров. Все это вновь отсылает нас к Сократову определению любви как потребности восполнить нехватку чего-либо. Что до призванной вызывать ревность Овидиевой тактики, последняя, получив у Стендаля новое название «русской методы», теперь обрастает наукообразными подпорками: «Если судить по новым психологическим исследованиям, парня очень возбуждает телка, к которой клеятся другие». Как видно, если согласиться с доктором из пьесы Ануя «Вальс тореадоров», при употреблении по поводу одних и тех же симптомов менее расплывчатых терминов зачастую добиваешься «очень многого, по крайней мере с точки зрения лингвистики».

Тем не менее вырабатываются новые подходы, цель которых — попытка устранить одну из фундаментальных проблем кадрежа: боязнь неудачи. Благодаря КПТ (когнитивным терапиям и терапиям поведения), появившимся в 1960-х, получили распространение краткие консультации у врача-психотерапевта взамен прежних долговременных сеансов психоанализа. Они обычно посвящены решению какой-то одной проблемы. При этом не углубляются в поиск ее первопричин, не берутся анализировать представления, верования, предрассудки как элементы постижения действительности, которые при негативной их интерпретации (нежелательной для клиента) гасят его активность; пациента следует просто переключить в режим позитивного восприятия задачи, исключающий ожидание осечки. Не претендуя на гарантированное избавление от мучений, вероятно коренящихся в раннем детстве, они настраивают пациента на решение сиюминутного вопроса: как отважиться снять телефонную трубку, заговорить при свидетелях, а в интересующей нас ситуации — как обратиться к тому, кого хочешь завлечь.

Осечка трактуется в духе представлений об обратной связи (feedback): всякую негативную информацию должно утилизировать, чтобы улучшить технику воздействия. Такая «положительная установка» вот уже два десятка лет используется в пособиях по кадрежу. Применяется она весьма традиционным способом, в русле стендалевских рецептов, как соблазнять смеша. Женщину нельзя увлечь, занудствуя по поводу своих забот, — напротив, надо ее позабавить. Когда смеешься, чувствуешь себя молодым, полным жизни, увлекательным и страстным. Мыслить следует только позитивно: «Стоит сменить все негативные мотивации на оптимистические и позитивные — и увидите: с вами начнут случаться самые неожиданные и чудесные превращения».

В стилистике этих советов ощутимы элементы психотехники личностного развития. С практикой пятнадцатиминутных упражнений по утрам и вечерам мы открываем «дремлющие в нас сокровища и развиваем потенциал успешного соблазнения». Особая ментальная динамика, «чувствительная к изменениям и действенная современная методика, побуждающая повторять позитивно окрашенные фразы, нацеленные на решение конкретной задачи», призвана внушить нам уверенность в себе. «Эти фразы непосредственно воздействуют на ваше подсознание, их смысл будет руководить вашими поступками». Представляется, что именно так выглядят методики психотренинга американских баскетбольных команд! Мы здесь недалеко ушли от лечения самовнушением по методике Куэ, особенно когда нам советуют приветствовать утро благодарственными словами, улыбаться самому себе и разглядывать себя в зеркале, приговаривая: «Люблю тебя, люблю».

В сходном духе исполнены методики «Нейролингвистического программирования» (Neuro-Linguistic Programming, или сокращенно NLP), разработанные в семидесятых годах в США на семинарах Ричарда Бандлера и Джона Гриндера. Ученые исходили из убеждения, что поведенческие программы, которыми мы руководствуемся от рождения, можно изменять, воздействуя на пациента под гипнозом. Цель такой терапии — генерировать новые поведенческие модели у пациента, который не должен отдавать себе отчета в производимых над ним манипуляциях. Используя «пресуппози-ционные» словесные патронки, экспериментаторы создавали у испытуемого впечатление, что к решению своих проблем он приходит самостоятельно. Невербальные реакции пациента без его ведома сообщали базовую информацию о его прошлом, о его комплексах. Создавая контекст, побуждающий испытуемого действовать в желательном направлении, тонко разработанные технологии позволяют его «откалибровать» для адекватного истолкования его реакций.

Эти методики, влияющие на бессознательное, могут достигать устрашающей эффективности, особенно будучи приспособлены к нуждам кадрежа. Привнеся в них немалую толику цинизма, можно употребить NLP «для достижения именно тех целей, кои желательны экспериментатору (отбить у пациентки желание курить или много есть, уложить ее в вашу койку и т. д.)». Один из студентов Бандлера Росс Джефрис (его настоящее имя Джеф Росс) применил NLP в кадреже. «Путь соблазнения», описанный им в 1992 году в книге «Как уложить женщину в вашу постель», породил целое направление, сопровождавшееся появлением многих семинаров, CD и DVD, сайтов в Интернете. Так, в 1990 годах в сети появилось специфическое явление субкультуры: «Сообщество соблазнителей» (Séduction Community), объединяющее молодых людей, озабоченных обменом опыта в области кадрежа и называющих себя PUA (Pick-Up Artists, «творцы кадрежа»).

Это сообщество особо прогремело в своих дискуссионных форумах и блогах, где кадрежу придано обличье видеоигры: женщина обозначена как «цель» (target), а кадрежник как «игрок» (player). Лучшие получают ранг мастера и предлагают свои собственные сайты, методики и «технологии» (routines).

Так совместными многолетними усилиями многих сайтов вырабатывался «Электронный гид соблазнителя» (The How-To-Lay-Girls Guide). Для PUA кадреж — прежде всего вопрос методики. Надо овладеть его приемами, особенно теми, что представлены в NLP. Внешний вид совершенно не имеет значения для тех, кто желает прибегнуть не к собственным чарам, а к некоему «набору инструментов» (toolbox). В этом наборе можно встретить, например, neg-ging — оскорбительную лексику (от negs: «замечания негативного свойства»), призванную спровоцировать на ответ; push-pull — своего рода «контрастный душ», когда чередуются знаки внимания и презрительные мины. Ищутся методики реагирования на AI (Approach Invitation — приглашение к сближению) или на LMR (Last Minute Résistance — сопротивление в последнюю минуту). Школы кадрежа множатся, как и специализированные интернет-форумы, причем некоторые из них набирают по нескольку миллионов подписчиков.

Теория находит применение на практике: например, молодого AFC (Average Frustrated Chumps: «юные фрустрированные кретины») обязывают в присутствии группы наблюдателей поприставать к девушкам в указанном месте, при этом множественность попыток лишает их неудачные исходы драматизма, ибо их главная цель — обогатить опыт кадрежника. Однако все подобные методики, по сути, довольно циничны, ибо экспериментаторов можно обвинить в культивировании самого закоснелого мачизма. «Творец кадрежа» уже доподлинно знает, как вести себя с «цыпочкой» или с «супертелкой», и совершенно не собирается поинтересоваться, чего, собственно, желает она сама, особенно если она отказывает. Золотое правило здесь: слушать тело, а не рот.

Ведь единственная цель кадрежника — переспать с «цыпочкой» именно этой ночью, с минимумом рисков и максимумом шансов на успех. Он готов на все, чтобы привлечь внимание той, что выбрана им сегодня. Его внешний вид должен притягивать взгляды и свидетельствовать о недюжинной вирильности. Он является в заведение за час до закрытия, когда девицы начинают бояться, что придется возвращаться домой в одиночестве. Четверть часа сидит в баре, изучая обстановку и потягивая что-нибудь спиртное или делая вид, будто выпивает; если он абстинент, можно заказать кока-колу и притвориться, что разбавил ее вином, или выбрать безалкогольное пиво, изображая некое спортивное светило олимпийского калибра. Девицу он клеит традиционным манером: для начала — какая-нибудь реплика по поводу выпивки или рисунка ткани на ее юбке. А если его сразу отвергнут? «Что ж! Есть другие рыбы в этом море и другие моря». Если нет — минут пятнадцать надо потрепаться, а потом переходить к этапу «kino» (kinesthetic approach: «кинестетическое сближение»), то есть дотронуться до объекта. Если дело происходит в ресторане сети фаст-фуд, лучше не расплачиваться за еду, пока цель не достигнута, «чтобы уважала», и ни в коем разе не платить за ее приятелей, если они пришли с ней! Если ему назначено свидание, благое дело опоздать. Короче, проникнуться самоуверенным спокойствием несложно, главное — держать морду калошей, не показывать им, что у тебя на уме. А вот преподносить цветы и какие-нибудь мелкие презенты — типичная ошибка глупцов-AFC.

ВОЗВРАЩЕНИЕ МАЧО

Не будем уж так гневно изрыгать хулу по поводу англосаксонского типа PUA, «творца кадрежа»: мачизм — вполне общеевропейское достояние, и «хахаль-француз» (french lover) вплоть до 1980-х годов отнюдь не был лишен суперменских ухваток. Американской «цыпочке» нечего завидовать Майолевой «курочке», а некоторые авторы вроде Мишеля Турнье с явным удовольствием открывают сезон охоты на дамскую дичь: «Женщину объезжают, как норовистую кобылку (сначала рот — круп потом поддается сам), или добывают, как тетерева (в первый день я его поднимаю на крыло, во второй изматываю, на третий — стреляю)».

Что до живой цели, она требует снова вспомнить о военной стратегии, и застрельщиками тут выступили именно французы. Ален Покар, применяющий «к столкновению полов законы ведения военных действий», призывает изучить местность, силы противника, вычислить его возможности к сопротивлению, выбрать изолированную цель, обойти препятствия (приятелей), обескровить осаждающих (конкурентов). Мужчины, считает он, стремятся «в честном бою нанести поражение врагу», то есть даме. Подобная «война в перчатках» начинается мощным ударом: «хорошенько шлепнуть ее по заду» — необходимая прелюдия соблазнения, поскольку она обнажает вашу тактику, куртуазно предупреждает противника о том, что пощады не будет, а также приводит к дезорганизации вражеских сил. Далее следует продвигаться вперед с оглядкой, но не упуская главных стратегических пунктов: «На всю глубину вторгнуться в пределы трусиков, нанести решающий удар в области клитора». Наступление должно закончиться полным разгромом, в том числе с тыла, чтобы женщина потом уж носа перед нами не задирала. Чрезмерная резкость суждений PUA шокировала только американцев, не привыкших к столь циничной лексике.

В 1990-е годы мачо во Франции уже не котируется. Как считает Максанс Брюлар, чрезмерное выпячивание мужественности со стороны партнера начинает наводить на мысль, что он чего-то боится. Однако кое-кто, как, например, Эрмина де Клермон-Тоннер, жалуется на избыточные проявления плохо понятого феминизма. И хотя автор, пишущий под псевдонимом Оскар, призывает вернуть былую галантность, он все же не скрывает симпатий к мачо: «Заставьте себя уважать и покажите, кто здесь главный. Одним словом, наконец выпустите на свободу мачо, дремлющего в вас! Именно этого она от вас добивается: чтобы вы взяли на себя ответственность. Взреветь и потащить (символически, разумеется!) ее за волосы. Навязать ей свою волю, как то делал ваш далекий пещерный предок». Вводное словечко «наконец» имеет здесь решающее значение: если соблазняют обходительностью, то удерживают победу, только отдав должное мачизму.

Термин постепенно теряет оскорбительный оттенок, к нему прибегают, давая добрый совет. «Поскольку на вас возлагается болезненная обязанность домогаться сближения, можно ради самосохранения принимать позу мачо». Решено и подписано: в ответе за все «малая группка», ДОЖ (Движение за освобождение женщин), вот кто потребовал «псевдоравенства», от которого пошли достойные сожаления заморочки и подмена чувств. «Теперь же им пришла пора платить за разбитые горшки, но они все еще цепляются за некоторые софизмы из своих прошлых деклараций». Да и сами авторы-женщины слегка сбавили гонор: «Что ж, увы! Признаем, что мужчины — охотники и не любят, когда им навязывают роль дичи. Главное — заставить их поверить, что это они нас выбрали, а не наоборот».

Обожатели американских «творцов кадрежа» на этот счет выражаются куда как определенно, не обременяя себя «политкорректностью». На их форумах не редки запальчивые заявления: «Это общество нуждается в настоящих мужчинах. Феминистки преуспели только в нападках на мужиков, в низведении их до скотины». «Социология кадрежника» Алена Сораля, которую «Википедия» аттестует как справочное пособие по стратегии «первого наскока» на французский манер, считает необходимым ради реабилитации кадрежа продемонстрировать глубочайшее презрение к соблазнению, к соблазнителю и к соблазненным им. «Писать книгу о кадреже значит отрицать разом магию соблазнения, всепроникающую любовь и превосходящую всякое разумение женщину». Презрение — поэту, что метафорически распространяется о бабах, вместо того чтобы их трахать, презрение — греческим философам (они там сплошь педики и модернисты), презрение — всем кюре и всем интеллектуалам, чиновникам мысли, затворившимся в университете, словно в монастыре, и не знающим о женщинах ничего, презрение — студентам, которым желание ведомо только как «практика усидчивой мастурбации». Так изъясняет свою позицию Сораль.

Что же дорого истинному знатоку? Для начала — всякого рода хамство: подмигиванье, гримасы, посвистыванье, призванные привлечь внимание женщины, а также ложь для запутывания следов, обещания, не рассчитанные на исполнение и оттого «подернутые неким поэтическим флером». Относительно грубых выходок важно добавить, что женщину надо брать без преамбул, «с места в карьер», поскольку ее наслаждение сродни боли; следует принудить ее к орогенитальному контакту и содомии, упиваться сексом, не обращая на нее внимания, поскольку ей будет сладко уже одно то, что вы свое получили. И чтобы достойно увенчать свое хамство, финальная нота — тотчас же покинуть ее.

Можно, конечно, искать спрятанную за подобной провокацией шутку (Найдешь ли? Это вопрос); или же восхититься новаторским подходом, смахивающим на возвращение к Платонову Аристиппу (тому самому, который дегустировал женщин, как рыбу). Однако не может не тревожить пагубное воздействие, какое окажут подобные декларации на подростков. Циничная вспышка новоявленного мачизма угрожает поставить под удар достижения «демократического кадрежа», основанного на взаимном уважении партнеров. Социологи уже привлекали внимание общества к кадрежной практике в молодежных бандах. В эпоху хип-хопа тревога за завтрашний день и сомнения в собственной идентичности привели к утверждению «маскулинизированного поведения, которое можно считать проявлением кризиса прежних моделей, порожденного рецессией, сокращением предложения на рынке неквалифицированного труда и возросшей требовательностью со стороны женщин», — пишет Юг Лагранж. В 1980-е годы мачизм как социальный феномен усилился до карикатурности; выйдя из негритянских окраин американских больших городов, он проник и в крупные города Франции. Он, по словам того же Лагранжа, «частично проистекает из невозможности для этих парней найти свое место в школе, что ранее служило основным вектором построения отношений между мальчиками и девочками». Эстетика рэпа и сексистская публицистика питали эту «ментальность победителей», сочетавшую жажду успеха, желание прожигать жизнь напропалую и агрессивную сексуальность. «Больше девиц, денег и власти! Завоевание красивых женщин здесь прямо ассоциируется с успешностью».

Опыт сексуальной дискриминации приобретается рано. Мальчики воспитываются на улице, девочки — дома. В семье последние учатся уважению к семейным ценностям и умению вести дом. Парни же пестуют вирильные мачистские доблести. При всем том давление группы сдерживает проявления сексуальности: гомосексуальность воспринимается как оскорбление мужских ценностей, донжуанизм выталкивает подростка из банды: любовь — это слабость, она вынуждена маскироваться под игру или мачистскую уловку.

Поскольку обычно девочки гуляют подвое, возможности кадрежа ограниченны. Тем больше он льстит самолюбию, если окажется успешным. «Завязать отношения, похожие на флирт, для лицеиста — средство проявить свою социальную значимость. В случае, когда устанавливаются любовные отношения, проявляются и реорганизуются все лицейские социальные связи», — свидетельствует Филипп Жюэм. А значит, сексуальная жизнь в этом слое подвержена ограничениям, тем более что девочки, как правило, не склонны жертвовать репутацией, уступая ласкам и поцелуям под нагло-глумливыми взглядами группы. К девочкам можно приставать на улице или в сквере, а еще лучше — затеять «сверхбум» или вылазку в кино. Женщина постарше, если уж свяжется с ними, приобщает их к сексу одного за другим, причем более или менее вынужденно: «…то, что позволено одному, почти тотчас становится известно всем, и тут в отношении других уже не может быть отказа — дело не обойдется без драм и насилия», — констатирует Юбер Лафон.

Девочки подразделяются на две категории зачастую в зависимости от места проживания: знакомые (преимущественно из соседних домов) и незнакомые. Во дворе или в лицее к ним относятся с уважением (и здесь действителен запрет покушения на невинность), не то в забегаловке или на улице, а уж в подвалах, куда их завлекают, и подавно можно «утратить всякое почтение», вплоть до игры «в ключик и замочек». С девочками «завязывают знакомство», им назначают свидания, показывают, что без ума от них, добиваются своего, а затем «в одну минуту бросают».

При таком стиле мужского поведения победой хвастают, но в собственных чувствах не признаются: здесь группа всегда выше рангом, чем пара, и презирает (вплоть до коллективного изнасилования) всякую девочку, не соответствующую коллективным критериям, в чем-то выходящую за грань представлений уличной банды. В 1999 году Паскаль Дюре провел анкетирование школьников и студентов. Показывая им фотографии молодых людей, исследователь спрашивал, каковы их критерии красоты и мужественности. Девочки и девушки их четко разграничивали. Признавались, что ради кратковременного увлечения выбирают красивых («Этот хорош, чтобы выходить с ним куда-нибудь на каникулах: милашка и улыбка красивая»), да и к мужественной внешности неравнодушны («Один разок можно, чтобы посмотреть, как это бывает в стиле Кинг-Конга»). Но если сила внушает уверенность, преувеличенная вирильность пугает («А тот, номер 10, от него жуть берет»). В общем, из-за красоты юная особа может дать слабину, но чтобы зацепить надолго, этого мало. Что до хрупкости, так трогавшей предшествующее поколение, сейчас она воспринимается саркастически («А вот этот, если упадет, разлетится на кусочки»). Парни, напротив, все еще усматривают здесь уловку соблазнителя: «Он готов вас разжалобить, сыграть несчастненького, есть же такие размазни, на которых это действует: им все время надо кого-то утешать, изображать добрую мамочку». Но такую тактику никто не признает своей: дескать, «он — пускай, а я — нет, мне-то уже не время грудку сосать, вырос!».

На заре XXI века среди молодежи бытует представление, что мужчина должен добиться статута самца, доминирующего в стае. Кадреж со стороны женщины уже не котируется. Существует еще, правда, мнение, что девчонке можно пускаться на «уловки», чтобы «подловить парня», разыгрывать своего рода «сценарии влюбления». Но в числе советов, как себя вести, конкретные приемы такой тактики теперь перечисляются крайне редко, все ограничивается пожеланием девушке «действовать скрытно». В крайнем случае можно завязать разговор. Подбираясь к теме прикосновений, советчики обычно широковещательно предупреждают: «Сейчас речь пойдет без обиняков» или неловко шутят: «Прикоснуться к парню все равно что пошевелить его хвостик». И это при том, что дерзость выходки мыслится в пределах минимума: «Постарайтесь задеть кончики его пальцев или с отсутствующим видом положите ладонь на его колено». А за самым рискованным советом обычно следует предписание немедленно скрыться из глаз. Например: если мимо вас проезжает на машине парень в вашем вкусе, можно подбросить свой мобильник ему на сиденье и чуть погодя позвонить. Но это при условии, что окно автомобиля открыто, а мобильник уже включен!

Конечно, официальная точка зрения остается оптимистической: «Женщина, способная осмелиться, уже не выглядит исключением». Но оригиналкой ее все же сочтут. Особено если она покажет, что «обезоружена и легко ранима», чтобы побудить партнера открыться. А вот повести себя по-гусарски дама может, только если уверена, что наутро распростится с партнером — продолжения не будет.

Правда, в этом случае она рискует прослыть «легкодоступной». Как видим, мы здесь недалеко ушли от века шестнадцатого.

ПЕРВОЕ СЛОВО…

Никогда еще не публиковалось столько учебников кадрежа, как в эти последние двадцать пять лет: на французском языке их в среднем выходит по два с половиной ежегодно, и это не считая статей в молодежных журналах! А ведь сюда можно еще прибавить книги, посвященные размышлениям над этими вопросами, ученые занятия, практикумы и семинары, сайты, блоги, форумы, что множатся по всему свету. Кроме семинаров мастеров кадрежа, надо принять в расчет школы обольщения, которые в 1992 году открыл в Риме Карло делла Торре, а в Париже (в том же году) Патрик Харрис. У них было немало последователей. Там обычно преподают советники по вопросам брака или записные обольстители вроде Николая фон Трескова, который как-то раз за один уик-энд очаровал 765 женщин, каковой факт был нотариально подтвержден присутствовавшим при сем судебным исполнителем!

Откуда такое пристрастие к техничности в эпоху, осознавшую ценность подлинности? Дело в том, что свобода нравов и женская эмансипация спутали мужскому поколению его привычные ориентиры, поставив под сомнение естественную привлекательность мужчины. Перед ним встал выбор из двух противоположностей: овладение приемами, дающее иллюзию, будто, применив рекомендуемые рецепты, можно восполнить недостаток обаяния, и психологический подход к кадрежу, ориентированный на то, чтобы подбодрить мужчину, вернуть ему уверенность в себе.

Первый вариант рассчитан на кратковременную связь, ведь мудрено основать стабильную пару на тактических приемах, где немалую роль играет ложь. Многие учебники, к примеру, рекомендуют возбуждать любопытство девушки, выдавая себя за писателя, — вот уж никаких гарантий, что поможет! — или одолжить спортивный автомобиль, чтобы пустить ей пыль в глаза. Но назавтра машину придется вернуть владельцу, а самому возвратиться к своей истинной профессии. Разумеется, в каждой лжи содержится доля правды, можно считать, что это был не обман, а всего лишь способ выйти на увлекательную тему. «Если вы скажете ей, будто играете на пианино или вам только что достался приз лучшего продавца года, это будет не бахвальством, а просто умным способом подать себя и сообщить ей о том, что вы любите». В молодежной среде тех, кто «задается», отличают от тех, кто «выдрючивается». Задаваться допустимо, среди подростков, выдумывающих себе разные роли, это принятая манера поведения, а «выдрючиванье» начинается там, где пускаются в ход критерии «противозаконные или присущие другой социальной группе», например, ношение фирменной одежды, принятой в иной среде.

Другой способ действия опирается на идеологию аутентичности, свойственную нашей эпохе, и направлен на создание зрелой пары, готовой отказаться от некоторых мечтаний вроде шикарного автомобиля и творческой профессии во имя взрослых, серьезных отношений. В этом случае критерии успеха — перестать «умничать», «принимать вещи такими, как они есть», «жить настоящим моментом». Уметь предстать в истинном свете важнее, чем пытаться преодолеть свои недостатки (задача заведомо иллюзорная) либо замаскировать их: они в конце концов непременно выплывут наружу. Осознать свои несовершенства и показать, что стараешься смягчить затруднения, которые они причиняют другим, — это может помочь партнеру примириться с ними. Грубиян, сознающий себя таковым, предпочтительней, чем обходительный ухажер, который тщится скрыть свое природное хамство, — ему все равно долго не продержаться.

Сколь бы противоположными ни выглядели две эти позиции, предпосылки у них общие. С одной стороны, неверие в силу своего природного обаяния, на котором зиждится обольщение и которое делает кадреж ненужным. Важное значение, приписываемое первому контакту, равным образом сохраняется независимо от того, будит ли это изначальное впечатление долгоживущие любовные мечты или служит мимолетному удовольствию. «Всякая новая встреча — настоящий вступительный экзамен», — пишут Мюриель и Тьерри Карабен. Особенно в эпоху, когда умножение возможных вариантов вынуждает выбирать быстро. Тут аутентичность становится тактическим приемом наряду с прочими. «Проблема кадрежа состоит в комбинировании стратегических ходов, спонтанных порывов и искренних побуждений. Если, боясь неудачи, вы маневрируете, заранее все обдумываете и высчитываете, впереди — полный крах». Если вы искренне преследуете такую цель, как продолжительная связь, «это послужит извинением вашей первоначальной лжи, когда она выйдет наружу», — уверяет своего читателя Жерар Монкомбль.

Все учебники сосредоточивают внимание на первом контакте, который особенно труден, ведь авансы незнакомца могут быть приняты за агрессию и в то же время, если он решается на инициативу, следует сразу позаботиться о будущей связи. Можно остановиться на банальном варианте вроде: «Вы живете с родителями?» или на комплименте: «А знаешь, у тебя красивые глаза». Но шансы на успех будут ничтожными, если вы не подбавите юмора в свой подход. Реплика, которой никто больше не пускал в ход, продемонстрирует вашу оригинальность.

Некоторые без колебаний возвращают к жизни самые испытанные способы — спрашивают, который час или как пройти. «Чем банальнее действуешь, тем результативнее, по крайней мере в начале», — советует одно пособие. Можно и подкатиться напрямик, заявив о своей цели с откровенностью не совсем приличной, однако «некоторые женщины ценят в мужчинах энергию и прямоту. К тому же если дело происходит в ночном кабачке, только так и можно подцепить подружку». Учебники не гнушаются также рекомендовать реплики, возможности которых в качестве предлога для знакомства тотчас исчерпываются: «У вас грустный вид», «Я без ума от вашей собаки. Что это за порода?», «Вы здесь давно?»

Но, так или иначе, они отдают предпочтение оригинальным импровизациям, находчивость которых камуфлирует агрессивность кадрежа, или фальшивым недоразумениям, которые его обезвреживают. Изобретать «диковинные трюки» — это необходимое дополнение к вызывающей или нахальной манере поведения. Юмористическая выходка, нелепый заход («Хотите стать моей вдовой?») рассмешат незнакомку. Действенность юмора в обольщении широко известна, он хорош и в романтическом варианте («Предложил бы вам выпить рюмочку, да боюсь — приревную к бармену»), и в нескромном («Этот цвет тебе замечательно к лицу. У моих простынь точно такой же»), не говоря уж о хамском («Куколка, ты мне напоминаешь «Кровавую Мэри», это меня греет!»). Мощный прилив юмора в сфере кадрежа, до той поры не блиставшего остроумием, социологи относят к 1960-м годам, хотя мы уже сталкиваемся с чем-то похожим в XIX веке.

Смесь юмора и романтики очень ценится, что до романтики как таковой, она слишком вышла из моды, но на второй стадии отношений возможна: в этом мире, забывшем поэзию, она еще может тронуть девичье сердце. Настоятельная потребность «подпустить малую толику романтизма» в современный амурный «клинекс» привела к успеху прозы Эрмины де Клермон-Тоннер. Можно, например, вырезать следы из бумаги формата A4 и поутру расположить их на пороге девушки, которую вы обольщаете, подбросив туда же стебелек ландыша, затем протянуть такие следы и по тротуару, и вдоль коридора. Велика вероятность, что любопытная пройдет по этому следу, в конце которого обнаружит робкого вздыхателя.

Юмор стал той кривой дорожкой, прокравшись по которой снова вошел в моду язык цветов. Его символическая уклончивость вызывает улыбку, делая проходными самые смелые послания: скажем, антуриум, во Франции прозванный «огненным язычком», сулит «жаркие поцелуи» и «сногсшибательный поцелуй взасос», декоративная капуста намекает на желание иметь ребенка, а жгучий стручковый перец — на желание как таковое. Что до веточек дикого лавра с красными ягодами, это растение со всей прямотой заявляет: «Смотри-ка, странное дело, но у меня начинает образовываться симпатичная маленькая удочка; да нет, ничего страшного, пока все под контролем». (Прочие примеры взяты из этой же книги.) Подобные вещи всегда удобнее сообщать посредством цветов.

С другой стороны, женское внимание можно привлечь и умышленной грубостью, ничем не оправданным хамством: отпускать пренебрежительные замечания насчет ее одежды, оглушать ее болтовней или, как в «Love Story», набрасываться с бранью. Похабные выражения в силу самой своей недопустимости могут показаться простодушной, естественной реакцией и воздействовать в желательном смысле. Катрин Панколь в «Скарлет» описывает весьма расхожую ситуацию: женщина обращается к мужчине с упреками, зачем он ее преследует. Он же отвечает: «Да это я вовсе не за вами увязался. Я тащусь следом за самой красивой в мире задницей». Бодрийяр вспоминает следующий двусмысленный диалог: «Уведи меня к себе в комнату и поцелуй». — «В твоей манере выражаться есть что-то странное, она оставляет желать лучшего». С одной стороны, похабщина в разговорах — явление прискорбное, но с другой — она, эта похабщина, может сыграть роль «соблазнительного украшения», сладострастного намека, потому что она и слишком груба, чтобы быть правдой, и слишком неучтива, чтобы быть обманом. Это форма вызова, а стало быть, обольщения. Когда кадришь, все позволено, включая дурные шутки вроде той, что про грузовик, да, позволено, но только как последнее средство: попросив девушку сказать «Грузовик», со смехом изобразить ей звук клаксона «Бип-Бип!». «Это очень действует на пьяных девиц, и потом, ничем же не рискуешь, разве что в крайности схлопочешь по морде», — учит нас Фредерик Бегбедер.

Циничная искренность («Перепихнемся?») пережила свой звездный час в шестидесятых. Один ретивый кадрежник, имевший любовниц без числа, утверждал, что ему было достаточно встать на перекрестке людной улицы и задавать каждой проходящей мимо красотке вопрос, не хочет ли она с ним лечь. Ему случалось получить несколько оплеух, но какая-нибудь непременно соглашалась. Эта тактика была высмеяна впоследствии (в 1984-м) в фильме «Слава женщинам», где Ролан Жиро с этим единственным вопросом на устах трудолюбиво прочесывает пляж.

Впрочем, лобовая сексуальная атака не совсем вышла из моды: иным случается попросту «вытащить наружу свой член в такси» или «продемонстрировать свои груди», окатить водой свой купальник, чтобы сделался прозрачным. Но это срабатывает только со шлюшками и распутниками, учебники кадрежа такого не советуют, причем здесь они солидарны с законом. А вот специализированные газеты и сайты, те, в которых любовные объявления сопровождаются изображениями половых органов крупным планом, уделяют некоторое внимание этому стилю сближения.

Непрямой способ сближения предпочтительнее: это же одно удовольствие — скрывать повод для встречи за подстроенными совпадениями. К примеру, чтобы заговорить с девушкой, можно наброситься на лихача-водилу, утверждая, что он ее чуть не переехал. Или на улице вместо того, чтобы последовать за нею, перейти на другую сторону и обогнать ее, чтобы затем выйти ей навстречу. «Идеальный образ действия при кадреже — притвориться, что и в мыслях не имеешь кадрить». Некоторые учебники рекомендуют прогуливаться с собакой или с малолетним племянником, одолженным ради такого случая. Тогда разговоры завязываются сами собой. В то же время крайних средств желательно избегать, они рискованны, как, к примеру, такое: начать тонуть в присутствии обольщаемого мужчины в надежде, что он вас спасет. (Подобный прием использует двадцатилетний Маню в фильме «Свидетели» Андре Тешине (2007).)

Вдруг оказалось, что старые рефлексы отжили свое. Так, попросить девушку о помощи ныне более эффективно, нежели самому оказать ей услугу. Вместо того чтобы во время проливного дождя предложить ей зонтик, имеет смысл попросить позволения укрыться под ее зонтиком. В числе классических приемов можно назвать такие: мужчина спрашивает у незнакомки совета, какой ему выбрать подарок для своей сестры или как проехать к вокзалу, а то и просит таблетку аспирина. Он также может попросить ее попозировать для фотографии, чтобы оживить заинтересовавший его пейзаж или строение, а затем выясняет ее адрес, чтобы прислать отпечатанные снимки. «Но держите ухо востро, — предупреждает Аньес Лор. — Тут важно, чтобы женщина, которой вы домогаетесь, была уверена, что вам в самом деле нужна помощь, в противном случае этот ход окажется куда менее выигрышным».

Некоторые авторы без колебаний превозносят такой прием, как умышленное причинение ущерба: врезаться в девушку во время катания на лыжах, запорошить ей глаза песком на пляже или угодить в лицо мячом, в сутолоке наступить ей на ногу, опрокинуть на нее стакан, помять ее автомобиль. Другие, сочетая простодушие, юмор и лесть, обращаются к незнакомке, к примеру, с вопросом, не манекен ли она, «а то у меня такое чувство, будто я уже где-то вас видел».

Патрик Харрис разворачивает перед читателем свои стратегические наработки по части устройства фальшивого недоразумения, являя на этой почве пример разнузданной фантазии. Это он и называет «кадрежем по-научному» в противоположность дикарскому кадрежу, при котором к девушке подкатываются напрямик, под дурацким предлогом («Что вы делаете сегодня вечером?»), и кадрежу спонтанному, выбирающему правдоподобные предлоги (заявить, к примеру, что вы любите Сартра, увидев, что девушка читает одну из его книг). Надо «изобрести повод для встречи», чтобы предотвратить нежелательный ответ девушки. Он без зазрения совести ведет речь о манипуляции и выступает апологетом лжи: «Итак, необходимо найти к девушке подход, связанный с темой, камуфлирующей ваши подлинные мотивации». С этой целью он измышляет целую серию сценариев, смысл которых сводится к нескольким общим моментам: начать с извинения, что беспокоите ее, потом заверить, что кадрить и не думали, когда же контакт наладится, перейти на «ты». Все строится на возбуждении сочувствия и расчете на материнский инстинкт: изображать робость (мол, вы посредник, говорящий с ней от имени своего брата, а потом признаться, что стараетесь для себя), прикидываться неловким (дескать, «я держал пари с приятелями, что заговорю с самой красивой девушкой в дансинге»), симулировать боль (например, укус змеи, чтобы умолять отсосать яд).

Этап вхождения в тему широко разработан учебниками кадрежа, которых за последние четверть века развелось множество. Столь же пространно трактуются в них другие (их тоже уйма) этапы кадрежа, на которых мы не будем останавливаться столь подробно: как поддержать разговор, как пригласить выпить по рюмочке, выяснить координаты и потом добиться второго свидания, найти способ разделить какие-либо общие занятия, привести свою пассию домой и перейти наконец к тому, что с самого начала было на уме у обоих: к постели.

Изобретение в пятидесятых кадрежа в строгом смысле этого слова и революция нравов, которую мы переживаем уже пол столетия, имели то следствие, что большинство противоречий, рассмотренных в этой истории любовных завоеваний, оказалось снято. Противоречие между представлением о бессознательном обаянии и надобностью овладевать техническими приемами поначалу обострилось из-за научных объяснений, связавших обольщение с неконтролируемыми феноменами (феромонами, телесными микросигналами), с одной стороны, и воскрешением «искусства» кадрежа, приемами которого пользуются «Pick-Up Artists», PUA — с другой. Однако все больше мостов наводится между этими двумя разновидностями кадрежа: сознательное использование телесных сигналов, применение испытанных техник с целью сокрытия своих комплексов. В нашей культуре, питающей склонность одновременно и к подлинности, и к ролевым играм, к спонтанности и к результативности, мистификация, не вызывает такого сурового порицания, какое внушил дискредитированный знаменитый обольститель, севильский «озорник» (burlador). Молодежь отличает позерство «задаваки», которое не расценивается как обман, от «выдрючиванья», которое бросает вызов своей среде или входит в глубинное противоречие с собственной натурой. Дело доходит до оправдания лжи, поскольку она содержит долю истины, сообщая если не о способностях, то о мечтаниях вруна, а также порой доказывает искренность его чувств, если он прибегает к обману «с добрыми намерениями».

Возникшее поначалу противопоставление кад-режника и обольстителя поспособствовало тому, что последний обрел новую значительность, ибо его цели возвышенней: брак, долговременный роман, пробуждение чувства. Здесь реальность проступает еще не столь отчетливо, ведь можно искать связи на один вечер, не исключая, что она продлится хоть до гробовой доски, или, напротив, отвергая долговременные обязательства, позволить отношениям мало-помалу влиться в русло твоей жизни. Во многих случаях традиционный порядок развития отношений от любви к сексу меняется на противоположный: половой контакт, идущий на лад, служит предисловием глубокого чувства. Отсюда снова обретает ценность кадреж на один вечер, который совсем не обязательно приводит к бесконечному умножению дешевых побед.

Диалектика «солнечного удара», пылкого влюб-ления («énamoration»), описанного Франческо Альберони, также ведет к утверждению решающей роли первого впечатления: «мини-солнечный удар», еще подвластный воле и зачастую отрицаемый литературными и киногероями, наперекор их неловкости или страху перед ответственностью в конце концов порождает ту романтическую страсть, что отныне становится желанной основой взаимоотношений пары.

История кадрежа богата дихотомиями такого рода, которые зачастую оборачиваются штампами. Наиболее расхожим из подобных общих мест, бесспорно, является противопоставление активного кадрежа, вменяемого в обязанность мужчине, и пассивности женщины, чья роль ограничена ожиданием, некоторыми провокациями, сигналами, намекающими на возможность согласия. И то благо, ведь сама необходимость ее согласия — завоевание недавнее, да и оно относительно, если учесть растущую статистику изнасилований и не вполне упраздненную до сей поры практику заключения браков по сговору семей. Несмотря на возрождающуюся в последнее время моду на агрессивный и циничный мачизм, есть надежда, что женская эмансипация, новое равновесие взаимоотношений пары, внимание к личностному развитию каждого в конечном счете приведут к размыванию старых клише. Тогда, может быть, кадреж и в самом деле станет при республике тем же, чем была галантность при монархии.