История любовных побед от Античности до наших дней

ДРЕВНЯЯ ГРЕЦИЯ

«Как ни странно, эллинизму абсолютно чужд образ соблазнителя», — отмечает Кьеркегор, этот великий соблазнитель перед ликом Вечности. Разумеется, для христианского философа сие понятие ассоциируется не со встречей двоих, а с имморализмом «севильского обманщика». Он здесь подразумевает не вопрос о том, существовала для греков необходимость соблазнять желанную женщину или нет, а лишь состояние умов, при котором там происходило общение влюбленных. По мысли датского философа, любовь в глазах греков возвышала душу. Если греку и случалось нарушать верность, то по злосчастной случайности: «Полюбив одну, он и не помышлял о другой». Тогда как Дон Жуан, напротив, с головы до пят соблазнитель, ибо для него любовь возбуждает чувственность: «Он любит не одну, а всех, иначе говоря, готов соблазнять каждую».

Такие суждения Кьеркегора о Древней Греции способствовали формированию ставшего общим местом представления, будто обольщение было изобретено в Средние века.

Отчасти это, впрочем, так и есть. В Древней Греции отказ женщины покориться мужскому вожделению представляется возможностью ничтожно малой. Желание однонаправленно, его питает мужчина, взаимность женщины требуется не больше, чем рыбаку — согласие рыбы быть пойманной. Это сравнение с его провокативным цинизмом, если верить Плутарху, исходит от Сократова ученика Аристиппа из Сирены, философа-гедониста: «Меня не заботит, влюблены ли в меня вино или рыба, однако же я наслаждаюсь, вкушая их».

Таким образом, право на первый шаг принадлежит не женщине, оно сохраняется за ее отцом. Когда последний вознамерится выдать свою дочь замуж, он созывает знатных молодых людей и предлагает желающим объявить себя претендентами на ее руку. Их дело — прельстить его подарками, почетными для девицы. Иногда затевается состязание, чтобы отец, проверив и оценив достоинства будущего зятя, мог сделать выбор. В конечном счете все зависит от него. Геродот рассказывает, что Клисфен, тиран Сикиона, на целый год задержал у себя претендентов с целью присмотреться к ним на досуге. Задача состояла в том, чтобы испытать их благородство и отвагу, но также выяснить, до чего они способны дойти в своем желании заполучить его дочь. Фаворитом в состязании был Гиппоклид, но он преступил границы благопристойности, станцевав на столе. «Гиппоклид, — укорил его тиран, — этим танцем ты загубил свой брак». И отдал свою дочь другому.

Как бы то ни было, невесте редко предоставлялось право решающего голоса. Хотя Геродот вспоминает, что некий афинянин так сильно любил свою дочь, что позволил ей самой выбрать супруга, сама примечательность этого факта в глазах повествователя доказывает, что случай был исключительный. Похоже, и самые страстные влюбленные легко пренебрегали мнением возлюбленной. Это подтверждает легенда о спартанском царе Аристоне. Если верить тому же Геродоту, пересказавшему ее, Аристон, воспылав любовью к жене своего лучшего друга, измыслил любопытный тактический ход.

Эти двое обменялись клятвой, согласно которой каждый должен был уступить второму то, чего он пожелает. Друг согласился и выбрал в Аристоновой сокровищнице самую красивую вещь, какую смог отыскать. Царь же в свой черед попросил друга отдать ему жену, и тот, связанный клятвой, не смог воспротивиться. Жена здесь предстает как часть имущества, принадлежащего супругу. Что до робкого влюбленного, ему никогда и в голову не пришло попытаться обольстить ту, которую он полюбил.

Во всяком случае, таковы были нравы, царившие в лучших афинских домах. И тем не менее искусство обольщения не было чуждо древнему греку: порой, если представлялся повод, он пускал его в ход.

Девушки Спарты имели право заниматься спортом, эти занятия позволяли им встречаться с молодыми людьми. По мнению Ликурга, это побуждало их к браку. В Афинах возможность для сближений дают все те места, где позволено появляться юным девам, — празднества, ярмарки. По крайней мере, таковы свидетельства комедий и романов. В позднейшей античной литературе эти сцены не часты, при случае она использует ту кадрежную стратегию, следы которой обнаруживаются в римском обиходе. Так, в романе Харитона «Повесть о любви Херея и Каллирои» (I век до н. э.) описана та же страсть, подобная удару молнии, опалившая двух молодых людей, чьи взоры встретились на празднестве в честь Афродиты в Сиракузах. Этот вездесущий первый пламенный взгляд — не более чем штамп, его мы обнаруживаем также в «Теагене и Хариклее» Гелиодора, в «Левкиппе и Клитофоне» Ахилла Татия.

Но обычно за порогом своего дома женщины были под надзором. Литература свидетельствует, что приближение к ним оставалось мучительной задачей или поклоннику приходилось силой прорываться к своей пассии. Унылые любовные песенки перед запертой дверью — отдаленные предки жанра серенады, прямой штурм жилища, тайное посещение, когда визитер пробирается через дыру в кровле или дымоход. Часто любовник прибегает к хитрости: можно подкупить служанку, можно спрятаться в скирде соломы или переодеться в женское платье, чтобы получить доступ в дом родителя — а то и супруга! Ситуации этого рода изображены в пьесах Менандра и Ксенарка (IV век до н. э.). У последнего, в частности, примечателен «Пентафлон».

Хотя обольщение девушки, которая, как считалось, и без того в принципе стремится к браку, могло казаться излишним, греки тем не менее понимали, что ее отказ возможен, а в этом случае надобен кадреж. Тем паче он необходим в гомосексуальных отношениях, где партнеры на равных: свободный мужчина, по сути, не зависит от своего отца, ведь речь тут не о браке; согласие юноши не может предполагаться изначально, соблазнитель, предпринимая демарш, всегда рискует нарваться на отказ. Это аристократическая любовь, по слову Сократа, неведомая «людям, которые выросли среди матросов», лишь она одна «достойна свободного человека». Партнера надлежит в этом случае воспринимать как такового: самая суть подобной любви — в его согласии.

Это умозаключение подтверждает Ксенофон в своем «Гиероне», где тиран горько сетует, что не познал ни радостей супружества, ни услад любви. К браку сводятся все удовольствия, какие может дать женщина: тут можно разве что потешить свое тщеславие, если удастся получить ту, которая по рангу выше мужа, но для тирана такое немыслимо. Любовь же может быть обращена лишь к юношам. Ибо она «находит свои радости не в погоне за легко доступными наслаждениями, но взыскуя тех, на которые лишь надеется». И то, чего Гиерон добивается от своего юного фаворита Даилоха, отнюдь не «легко доступное наслаждение», но милости, даруемые по доброй воле. «Что до возможности взять их у него силой, я твердо уверен, что лучше самому себе причиню боль, нежели совершу это». Вот почему тиран упивается любовью юношей «еще меньше», чем трудами, благодаря коим женщина продолжает его род.

Когда любовник («эраст») добивается расположения возлюбленного («эромен») или наоборот, согласие не гарантировано. Порукой тому знаменитая сцена, где Алкивиад безуспешно кадрит Сократа. Это из «Пира» Платона, куда незадачливый соблазнитель является пьяным, что и побуждает его рассказать о своем крахе. Ситуация банальна: как всякий молодой человек, Алкивиад ищет, кто бы посвятил его в тайны религиозной, светской и воинской жизни. Он выбирает Сократа за его мудрость: «Я уповал, что взамен наслаждения, которое я доставлю Сократу, он передаст мне все свои познания». Алкивиад полагал, что ему очень повезло, ибо он молод, а мудрец «горячо влюблен в красоту юности».

Поскольку ему не подобало делать первый шаг, он прибегнул к пассивной тактике: созданию ситуации, удобной для того, чтобы старший мог заявить о своих желаниях. Он отослал прочь своего наставника, который всегда присутствовал при их беседах с Сократом. «И вот, друзья мои, мы остались с ним вдвоем, один на один. Я ждал, что он тотчас заговорит со мной, как любовник с возлюбленным, и был очень счастлив. Так вот: он абсолютно ничего не предпринял. Он говорил, как обычно, провел со мной целый день и ушел».

Вторая попытка происходит на стадионе во время тренировки. Молодые люди упражняются нагими, вот уж классическое место для соблазнения. В «Федре» Платона влюбленный именно здесь приближается к предмету своих вожделений, чтобы коснуться его. У Аристофана в «Облаках» молодые люди, чтобы не разбудить в себе нечистые желания, вынуждены, встав, стирать с песка отпечатки своих ягодиц и мошонок. В такое-то место Алкивиад приводит Сократа, притом без свидетелей. Но и здесь Сократ устоял.

Тогда молодой человек решает, что пора перейти к активным маневрам, «атаковать мою добычу, изо всех сил схватить и не отпускать», «расставить ему сети», «взять на приманку». Все это выражения, почерпнутые из охотничьей лексики. Приглашение поужинать вдвоем представляется ему красноречивым намеком. Согласно традиции, именно так действует всякий любовник, «расставляя сети своему возлюбленному». Напрасный труд: покончив с трапезой, Сократ уходит, и Алкивиад, который не чужд стыдливости, не смеет удержать его. Но приглашает вторично и затягивает беседу настолько, чтобы вынудить Сократа лечь спать вместе с ним. Когда светильники гаснут и рабы удаляются, он берет быка за рога: «Я считаю, — сказал я ему, — что ты любовник, достойный меня, единственный, кто может им быть, но вижу, ты не решаешься заговорить об этом». Стало быть, он принимает сдержанность Сократа за робость: Сократ знает, что уродлив, Алкивиад же красив, «толпа глупцов» станет потешаться над их связью. Но он зато может помочь Алкивиаду достигнуть совершенства, а значит, обмен справедлив, и мудрые, напротив, вправе порицать молодого человека, если он не уступит домогательствам столь достойного ментора. Так что со стороны последнего было бы неразумно противиться своему желанию.

Подобное заявление вызывает иронию Сократа: если юноша предполагает здесь мену, то внутренняя, бессмертная красота Сократа воистину превосходит недолговечную красоту Алкивиада. К чьей же выгоде послужит подобный торг? Это все равно что предложить медь в обмен на золото! В ту ночь так ничего и не произошло, в последующие тоже. И однако на состязаниях по борьбе Сократ ведет себя как «эраст» Алкивиада, сражаясь с ним рядом и защищая его.

Эта история, не без прикрас поведанная Платоном, служит примером доблестного самообладания в дополнение к тем доказательствам силы характера, которые философ являл, невозмутимо противостоя голоду и холоду. Однако напрашивается и другое прочтение. Алкивиад ждет от Сократа уроков мудрости, и последний, не заявляя об этом прямо и не требуя компенсации, предлагаемой молодым человеком, принимает эту роль на себя. С какого же урока начать? «Я был, разумеется, безумно горд своей красотой», — говорит Алкивиад. И потом, немного погодя: «Однако [поскольку я красив] у меня имелись кое-какие притязания». Итак, первое поучение давало почувствовать, что телесная красота относительна. Верный принципам маевтики, состоящим в том, чтобы исходить из понятий, присущих ученику, Сократ выражает презрение к его миловидности — для него это способ показать, что внутренняя красота выше внешней. Ведь если бы он поддался искушению, гордость Алкивиада возросла бы еще больше.

Возможно также и третье прочтение — как раз с точки зрения любовно-тактической. Последствия подобного отказа абсолютно предсказуемы: отвергнутый тем, кем он восхищался, Алкивиад оказался «порабощен этим человеком» так, «как никто никому никогда не был подвластен». Может статься, Сократ использовал здесь вечную тактику соблазнителя, обремененного физическим уродством: презрел того, кого желал обольстить, но кто, как он понимал, был слишком хорош для него, и тем самым уязвил его тщеславие. Это род сближения, аналогичный тому, что описан в «Лисиде»: молодой человек, внушающий вожделение своей красотой, завидует кружку тех, кто приближен к Сократу, куда его не пускают, — и он без промедления проникает туда. По физическому смятению, что охватывает философа, понятно, что Лисид привлекает его, сколько бы он ни старался выказывать ему пренебрежение. И в «Федре» Сократ откровенно вспоминает историю влюбленного «хитреца», который, чтобы достигнуть своей цели, убеждает мальчика, которого хочет соблазнить, что он совсем не любит его.

Искусство обольщения, все эти охотничьи хитрости и любовные уговоры, придумали, конечно, не древние греки. Но нет сомнения, что именно они — устами Сократа — первыми высказали по этому поводу некоторые умозаключения; это произошло в эпоху, когда софисты начали проводить занятия в Афинах. Их двусмысленные речи вселяют смятение. В то мгновение, когда некто, не любя, склоняет юнца отдаться ему, не наносится ли оскорбление самому божеству любви? Таковы проблемы, занимавшие Сократа, он в этих размышлениях приходит к идеализации любви как прекраснейшей из лихорадок («маний»), вселяемых в смертного божественной властью. Сверх того, различаются два сорта прельстительных речей: добрая речь, служанка истины (подлинной любви), и злая, служанка видимости (любви притворной). Из понятия о таком различии во всей западной культуре берет начало осуждение кадрежа: христианству осталось лишь заменить видимость дьяволом.

Но в Античности все иначе, греки всегда благожелательны к любовным уловкам, даже в ситуациях, с моральной стороны предосудительных. Так, когда престарелый Софокл соблазнил на пиру прелестного виночерпия, сотрапезники приветствовали хитреца рукоплесканиями. Воспользовавшись тем предлогом, что в его кубок упала соломинка, драматург попросил юношу подуть, чтобы отогнать ее. Когда же их лица сблизились, он изловчился и поцеловал мальчика. Впрочем, чтобы добиться взаимности полюбившегося юноши, требовался порой истинный героизм: Ферон отрубил себе большой палец, чтобы бросить своему сопернику вызов — мол, «Сделай, как я!». А Эписфен спас юношу от смерти, предложив умереть вместо него и отдав свою судьбу в руки осужденного.

Итак, каков же древний грек в роли соблазнителя? Ловок он или неуклюж? В отношении женщин он, пожалуй, слишком убежден в их согласии, да и в случае провала утешается слишком быстро. И нет сомнения, что это фатально: он ведь, склоняя женщину удовлетворить его желание, уповает больше на бога Эроса, чем на свое обаяние и тонкие приемы обольщения, и взаимность не кажется ему обязательным условием. Но, сталкиваясь с юношей, способным отвергнуть его авансы, грек умеет пустить в ход такое действенное искусство убеждения, что это беспокоило даже самого Сократа!

Контакты с греческими колониями в Малой Азии, где женщины пользовались большей свободой, и пример Аспазии из Милета, любимой подруги Перикла, дали толчок эволюции нравов, которую историки отмечают после окончания классического периода. «Теперь женщины хотят, чтобы их любили ради них самих!» Свидетельство тому — новшества в комедии, расцвет женской наготы в скульптуре и появление у Аристотеля темы супружеской любви («филиа»).

Таким образом, в позднейшем «Романе о Левкиппе и Клитофоне» (II век н. э.) может фигурировать робкий молодой человек, вынужденный использовать уловки кадрежа, частично почерпнутые из римской литературы. Действие происходит в Сидоне, в Финикии, на первом плане — двое молодых людей, уроженцев Византии, где женщины не подвергаются столь суровому надзору. Двоюродный брат главного героя завидует ему, ведь он, счастливец, живет под одной крышей с той, которую любит, а это так облегчает сближение! Робость Клитофона, без ума влюбленного в двоюродную сестру, из-за войны нашедшую приют в доме его родителей, становится поводом для уроков кадрежа, которые преподает ему сперва двоюродный брат-гомосексуал, потом — преданный слуга. Это произведение информативно для историка: хотя может казаться, что образ действий обольстителя испокон веку все тот же, менталитет, на котором он основан, существенно меняется.

Первый совет двоюродного брата — более умелого, по правде говоря, в обращении с юношами — состоит в том, чтобы ни в чем деве не признаваться и ни о чем ее не просить. «Это женщины, которые уже готовы, могут наслаждаться даже словами, юная же девица выдерживает первые атаки, которые предпринимают любовники, и если вдруг выразит согласие, кивнув головой, то затем, когда ты приблизишься, прося ее перейти к делу, у нее сразу уши вянут от твоих слов, она краснеет, твой голос ей противен, она почитает себя оскорбленной, и даже если она жаждет посулить тебе свои милости, стыд удерживает ее». А следовательно, верная тактика состоит в том, чтобы осторожно, в молчании приблизиться и подарить ей лобзание. Такой поступок, грубый с точки зрения нашей культуры, где все основано на любовном признании, объясняется предрассудком, что-де в отношении женщин согласие обеспечивает именно прямой напор.

Методы, в сущности, одинаковы независимо от реакции, которую они встречают. Для девушки, склонной согласиться, поцелуй равен простой просьбе, для той, что отказывается, — страстной мольбе. В обоих случаях хорошо воспитанные девы будут противиться, «чтобы потом можно было ссылаться на эту видимость насилия, объясняя им свое бесчестье, на самом деле добровольное». Значит, в случае отказа требуется проявлять настойчивость, наблюдая за тем, насколько серьезно сопротивляется возлюбленная. Если дева упорствует, оберегая невинность, любовнику придется волей-неволей обуздать порывы страсти. Если же она держится помягче, нужно, напротив, действовать, не останавливаться на достигнутом.

Таков совет опытного, презирающего женщин соблазнителя, но пустить эту тактику в ход наш влюбленный не способен. В продолжение десяти дней молодые люди только обмениваются взглядами, ничего больше… Другой наперсник, Сатирос, дает юноше рекомендацию более точную: «Коснись ее руки, сожми пальчик и, сжимая, вздыхай». Если она не возмутится, можно назвать ее «госпожой» и поцеловать в шею. Итак, понятия те же: физическое соприкосновение должно предшествовать признанию.

Но, оказавшись лицом к лицу с любимой, парень теряет всякое представление о способах действия, краснеет, бледнеет… и называет ее «госпожой», прежде чем осмелиться на жест. Неловкость? Совсем напротив. Засим следует галантная шутливая болтовня, и Клитофон теперь уже сам измышляет стратегию, старую, как Софокл. Он притворяется, будто пчела ужалила его в губу, и просит Левкиппу произнести заклинание против укуса. Когда же она приближает свои уста к его устам, чтобы прошептать магическую формулу, он ее целует. Теперь первый шаг сделан, но остается одолеть еще многие препятствия, чтобы овладеть красавицей вполне. Роман с моралью, даром что изобилует игривыми моментами, так что возникает надобность во множестве перипетий, цель коих — привести Левкиппу к супружеству девственницей наперекор предприимчивости осаждающих ее претендентов, включая даже самого Клитофона!

РИМ: «НЕРВ КАДРЕЖА»

От менталитета римлян, наследников тех, кто похитил сабинянок, мудрено ждать большей деликатности. Римская история охотнее повествует об изнасилованиях, чем о соблазнениях. Брак — дело, которое улаживается посредством переговоров между мужчинами. Согласие отца избавляет от надобности понравиться его дочери.

Тем не менее изнасилованию зачастую предшествует знакомство, не в добрый час сближающее двоих. К жене Коллатина, добродетельной Лукреции, плененный ее совершенствами воспылал страстью сын правителя Тарквиния. Молодой человек не видит иного способа овладеть ею, как только с обнаженным мечом ворваться в ее покои, что, само собой, не предвещает с его стороны благих намерений. Но он все же берет на себя труд заговорить с нею, «подступает к женскому сердцу со всех его сторон» и переходит к угрозам лишь после того, как не помогли страстные мольбы. Видя, что Лукреция скорее позволит себя убить, чем отдастся ему, он, как к последнему средству, прибегает к шантажу: грозит, если она откажется, не только заколоть ее кинжалом, но и положить с нею рядом раздетый труп раба с перерезанным горлом. Всякий поверит, что ее застали на месте преступления с любовником! Финал известен: Лукреция сама кончает с собой, взяв со своего мужа и отца клятву отомстить за нее.

А вот другая знаменитая история об изнасиловании, которое становится следствием неуклюжей попытки обольщения. В году 303-м от основания Рима (то есть в 445-м до н. э.) децемвир Аппий Клавдий, влюбленный в дочь центуриона Виргиния, не сумел смягчить ее ни дарами, ни посулами, а это были у римлян два наиболее ходовых традиционных средства к сближению. Тогда он прибегает к хитрости: поручает одному из своих должников объявить ее рабыней, засвидетельствовать, что она рождена в рабском состоянии и похищена Виргинием. Поскольку рассудить эту тяжбу предстояло самому Аппию, как децемвиру, он своей цели добился. Но центурион, пребывавший тогда в военном походе, спешно возвратился в Рим и убил свою дочь, чтобы избавить ее от позора. Тогда народ пришел в волнение, и Аппий был предан смерти.

Интерес этих сюжетов, разумеется не единственных в своем роде, но наиболее известных в римской истории, состоит в том, что оба эти случая приводят к падению правящего режима. Поводом восстания против Тарквиния Гордого, последнего римского царя, стала смерть Лукреции; гибель Виргинии положила конец правлению децемвиров — десяти судей, наделенных абсолютной властью для составления «законов XII скрижалей». В обоих случаях смерть становится прибежищем поруганной чести. В обоих случаях виновниками оказываются представители местной власти, злоупотребившие своим положением. Насилие над Лукрецией не вызвало бы такого резонанса, если бы не было совершено императорским сыном. Надругательство над женщиной здесь воспринимается как нечто большее, чем просто акт насилия, это еще и употребление во зло мужской силы того, кто призван ее беречь для более возвышенной надобности — во имя защиты родины, и уж тем паче не вправе обращать эту силу против семейной чести. Такое дело пахнет государственным переворотом, или, по крайней мере, это проблема безусловно политическая. Изнасилование Лукреции и Виргинии нетерпимо, поскольку перед лицом абсолютной власти государства такие факты заставляют римского патриция почувствовать себя уязвленным в самом заветном — своей личной власти отца и мужа.

Это приравнивание сексуального насилия к деспотизму придает кадрежу чуть ли не достоинство республиканской добродетели. Если верить Цицерону, Красс видел в красноречии, способном привлекать внимание многолюдных собраний, отличительное свойство свободных народов. Опасность демагогии именно в том, что можно применить власть слова, чтобы «обольстить народ», отвратить его от морали, подобно Друзу, который свое дарование ритора использовал скорее для того, чтобы ниспровергнуть Гракха, нежели чтобы утвердить справедливые законы.

Такое двусмысленное сопоставление политического соблазнения с любовным возникает в истории Верра, не слишком щепетильного в обращении с законом богача, против которого выступил с обличениями Цицерон. Не обладая ни воображением, ни талантами, он в погоне за утолением своих страстей мог рассчитывать лишь на насилие, без всяких тонкостей. Но, получив назначение на Сицилию, он отправился туда в сопровождении вольноотпущенника Тимархида, чье красноречие было к его услугам. «В искусстве сбивать с пути женщин», как и «дурачить народ», он был одинаково ловок. Что до женщин, Тимархид был горазд «преследовать их по пятам, приставать, заводить разговор, развращать, пускать в ход любые уловки такого сорта, и все это с редким умением, столь же дерзким, сколь бесстыдным, какого только можно пожелать». Это Цицероново описание — настоящий сценарий кадрежа. Причем двусмысленность пассажа, по видимости направленного на то, чтобы обвинить вольноотпущенника, развращающего женщин на потребу Верра, на самом деле подготавливает почву для другого обвинения — во взяточничестве.

Назвать же кадреж республиканским искусством можно потому, что он предполагает свободу отказа, тогда как сексуальное насилие, подобно диктатуре, обходится без добровольности. Если грекам надобность в соблазнении открылась благодаря гомосексуальной практике, то римляне столкнулись с подобным опытом в отношении вольноотпущенниц. Ведь обольщение замужней женщины было и впрямь немыслимо: наказание, положенное за супружескую измену, было слишком сурово, и пример Лукреции жил в памяти Рима. О том, чтобы приударять за девушками, тоже речи быть не могло: разврат (связь женатого с разведенной), блуд (между двумя разведенными), соблазнение (в отношении девицы, находящейся под покровительством отца) — все это было в равной мере наказуемо. Плотские сношения, согласно римскому праву, регулировались законами о чистоте крови. Не навлекая на себя порицания, можно было любить рабыню, куртизанку, иноземку, вольноотпущенницу — при условии, что в их жилах не текла римская кровь. Но любовь, обращенная к той, чья семья удостоена гражданства, будь эта женщина патрицианкой или плебейкой, замужней, вдовой или разведенной, преследовалась законом неукоснительно.

Отзвук этих запретов запечатлен в литературе, подчеркивающей исключительно низкое положение женщин, становящихся объектом домогательств. Это был способ ускользнуть от зоркости цензуры. Ныне, когда столетия, пролетев, стерли из памяти читателей эту особенность римских законов, остается впечатление, что речь там идет о продажной любви. Однако будем точны: если у Плавта женщинам платят за любовь, значит, они рабыни. И если тактика обольщения состоит преимущественно в том, что их осыпают подарками, причина проста: женщин, даже вольноотпущенниц, римляне всегда считали объектами купли-продажи.

Традиционная для Плавта ситуация — бедный молодой человек влюбляется в рабыню, принадлежащую «лено» (своднику), который намерен продать ее богатому чужеземцу. Интрига состоит в том, чтобы показать, в силу каких обстоятельств цена меняется и поклонник девушки получает возможность сам купить ее. В лучшем случае оказывается, что она приходится дочерью или сестрой чужеземцу, для которого предназначалась, то есть свободной женщиной, а следовательно, юный герой может жениться на ней.

Как нельзя более понятны предосторожности, к которым прибегает Овидий, обращая свои советы только к тем, кто может следовать им, не нарушая законов: «Я те услады и проделки воспою, что не запретны, и в моей поэме делам преступным места не найду». Говоря о том, как закон оценивает любовников замужних женщин, он повторяет снова и снова, что «здесь лишь о тех забавах речь идет, которые позволены законом». Закон о целомудрии, почтение к которому он выражает, тот самый, что карает свободных женщин за адюльтер. Овидиева мораль отличается от нашей, но она уважает нормы своего времени, а следовательно, не цинична. И если после публикации «Искусства любви» поэту наперекор всем предусмотрительным оговоркам все же довелось изведать горечь изгнания, причины тому были, несомненно, не столько нравственные, сколько политические.

Даже когда речи более не могло быть о том, чтобы купить себе любовницу, а надлежало ее обольстить, Тибулл, Катулл, Проперций, Гораций, Овидий продолжали вздыхать о временах, когда любовь приобреталась за звонкую монету. Это сопряжение любви с тоской по давно растраченным деньгам, несомненно, объясняется тем фактом, что молодые люди влюблялись в куртизанок. Однако, когда они стали заводить замужних подруг, на их обольщение тоже пришлось раскошеливаться. Достойные матроны позволяли богатым любовникам развращать их (Тибулл, I, 5), приводя в отчаяние неимущего поэта (Тибулл, I, 1). Считается признанным, что Тибуллова Делия была замужем, он ведь называл ее coniux, однако, по мнению Гриме, речь тут идет о вымышленном образе. Коринна, подруга Овидия, была замужней; Лесбия, возлюбленная Катулла, по свидетельству античных комментаторов, являлась женой Метелла. Счастливчик Проперций, как казалось ему, снискавший любовь Цинтии своими стихами (I, 8; II, 26), был развенчан и заменен ростовщиком из Иллирии, осыпавшим ее подарками (II, 16). Что с того, иронизирует поэт, если она обирает его, как липку: «Когда он все истратит, станет нищ, скажи ему, пусть парус поднимает и в новую Иллирию плывет», тогда уж, дескать, неверная возвратится к прежнему другу.

Да ведь и мальчиков, которые тоже не пренебрегали нашими поэтами, обуревала жажда подарков. У Тибулла был дружок Марат, у Катулла — Ювентий, у Горация — Лициск, у Вергилия — Алексий. Любовь к мальчикам в Риме считалась позволительной при условии, что в жилах любимого не течет кровь римлянина. Это, может статься, объясняет происхождение прозвища «грек», охотно даваемого налож-никам. При всем том не следует думать, что это были сплошь бедные юноши, которые пользовались щедротами богатых извращенцев. Когда общественная ситуация изменилась, подарок остался главным способом обольщения. Петроний в «Сатириконе» рассказывает, как Евмолпий соблазняет сына своего гостя, чьим наставником являлся. Однажды вечером, когда они отдыхали после трапезы на ложах в пиршественной зале, он заметил, что юноша не спит. Тотчас он громким голосом воззвал к Венере: «Богиня, если я смогу поцеловать этого мальчика так, чтобы он ничего не почувствовал, завтра я подарю ему пару голубей». Парень притворился, будто спит, и наставник заключил его в свои объятия. На следующий день, исполнив обещанное, Евмолпий посулил ему в уплату за ласку двух петухов, а на третий день предложил лошадь за позволенье овладеть им. Третий дар был слишком дорогим, соблазнитель не смог выполнить обещанное, и юноша пригрозил, что все расскажет отцу. Евмолпий успокоил его, добился даже новых бесплатных милостей, и парень так пристрастился к этому, что за одну ночь трижды просил повторения. Его настойчивость вынудила измочаленного Евмолпия пригрозить, если он не отстанет, рассказать обо всем его отцу.

Как видим, римляне уже далеко ушли от ритуалов ухаживания в педерастии греков, каковые ограничивались символическими подарками, подносимыми после акта, и Платоновых поучений, согласно коим «эраст» (влюбленный) должен попридержать бешеного скакуна своих желаний, дабы приблизиться к «эромену» (любимому) с трепетной почтительностью. Однако в римской поэзии амуры между мужчинами играли весьма незначительную роль.

ПРИЕМЫ КАДРЕЖА

Чтобы обольщать молодых людей и вольноотпущенниц, античный мир должен был выработать стратегию сближения и за неимением власти над партнером научиться способам демонстрации преимуществ и силы доминирующего самца. Какую же тактику, мгновенно потеснившую классические приемы — все эти мольбы, угрозы и подношения, — он пускает в ход? Прежде всего слово. Как утверждает Николас Гросс, оно никогда еще так много не значило в западной культуре, доходит до того, что Овидий рекомендует любовникам обучаться свободным искусствам и Дар Убеждения обретает ранг нового божества. В «Героидах» Овидия если еще не изобретен жанр любовного послания, то приведены модели, которые вдохновят шестнадцать последующих веков. Римские элегии куда в большей мере, чем поэзия анакреонического и александрийского толка, придали любовной песне искренность и достоинство, прежде неведомые этому жанру. Да, власть слова могущественна.

По крайней мере, в литературе.

Однако же, когда авторы дают советы любовникам, создается впечатление, что первый шаг не всегда равен первому слову. Речь обязывает, слово выдает. Стоит его произнести, и уже не остается ничего иного, кроме как идти до конца — или умереть. Дидона рискнула заговорить, и этот путь привел ее на костер. Нередки ситуации, требующие более осмотрительных подходов: не теряя лица, исподволь прощупать, как настроена девушка, обмануть бдительность отца или мужа.

Давайте вникнем в следующие советы, кои некий прихлебатель дает старику, о том, как ему избежать измены жены или, вернее, только что купленной куртизанки, — это мы снова в гостях у Плавта (комедия «Азинария»). Длинен был бы список тех знаков, которые неверная способна подавать сотрапезникам во время пира. Перечень сей включает все стародавние хитрости кадрежного искусства, что остались нам от предков. Она может бросать взгляды на того, кого желает прельстить, или пить с ним из одного кубка — это самые простые приемы. Намереваясь привлечь внимание мужчины, женщина также может наступить ему на ногу, вставая из-за стола, за которым он возлежит, или, поднимаясь с ложа, опереться на его руку, с нее станет как бы из простого любопытства обменяться с собеседником кольцами. Так что, если муж хочет уследить за женой и ничего не прозевать, он должен запретить ей подмигивать, кивать головой или делать какие-либо иные жесты, выражающие согласие, произносить слова, могущие иметь двойной смысл, и говорить на иноземном наречии!

Если женщина особенно хитроумна, она еще может бросать обглоданные косточки так, что и не разберешь, кому именно предназначены эти знаки. Стало быть, мужу надобно смотреть, чтобы она, загадывая, произносила не просто «на тебя», а «на моего мужа». Кашляя, она может высунуть язык в сторону того, с кем заигрывает. Если у нее течет из носа и она вытирает его тыльной стороной руки, этот жест можно использовать, чтобы послать воздушный поцелуй (не слишком романтично, зато эффективно). Если же вечером она проявляет к своему господину и повелителю меньше пылкой приязни, чем обыкновенно, беда уже на пороге: влюбленная женщина бережет себя для своего дружка! Так пусть же она будет обречена подарить своему мужу все те ночи любви, какие пожелала бы проспать сном невинности!

Мы далеки от намерения утверждать, будто искусство любовников красноречиво умолять и уламывать доходило до того, что они могли бы сойти за учителей грамматики, диалектики и риторики. Им хватало самых простых слов, побуждающих к соприкосновению тел. Ведь лапанье не оставляет стигматов бесчестья. Первый шаг пристало делать на цыпочках. В диатрибе Дафны против гомосексуализма Плутарх описывает, как занятия в гимнасиях способствуют возникновению любви между мальчиками. «Амур сперва легко касается их тел, потом в молчании сжимает их все крепче, и наконец страсть, мало-помалу возрастая, захватывает палестры». По его мысли, желание, охватывающее мальчиков, маскируется под нежную приязнь, идеальную любовь, товарищество, царящее в гимнасии. Оно барахтается на песке, бросается в холодную воду, хмурит брови… и ждет ночи, чтобы обрести утоление в действии. Все происходит без единого слова.

Другой маленький пример обольщения находим там, где Прото ген насмехается над богатой стареющей женщиной, которая хочет женить на себе неимущего юнца. Плутарх представляет, что она могла бы домогаться мальчика на мужской манер: «Кто мешает ей, подойдя ночью к запертым дверям своего возлюбленного, затянуть перед ними жалобную песнь, украшать цветами его портрет, отдубасить своих соперниц кулаками?» Только все это не подобает женщине, ведь она должна «оставаться дома, тихо-мирно поджидая всех претендентов, любых, каких угодно воздыхателей! Но женщина, которая на всех углах кричит, что влюблена, заслуживает, чтобы от нее бежали в ужасе. Это ли доказательство любви?»

Можно, отвлекаясь от пьес и романов, составить себе представление о том, каким образом строили куры в Древнем Риме. «Искусство любви» Овидия, первый в мире учебник соблазнителя, предоставляет нам для этого весьма подробные описания. Его рецепты, иллюстрациями к которым служат свидетельства современников, помогут нам проследить весь путь, что проходит обольститель.

Последуем за охотником, взявшим след. Охота? Эта метафора стара, как сам кадреж. Термины, позаимствованные у охотников, рыбаков и воинов, преобладают в описаниях мужского, а пожалуй что, и женского обольщения. Овидий не раз прибегает к таким уподоблениям: «Тебе осталось лишь закинуть сеть»; «Ты, воин-новичок, впервые ныне берешься за оружье неумело»… Сравнение с рыбной ловлей породило одно из самых избитых общих мест в истории искусства обольщения — образ крючка, на который надо подцепить вожделенную добычу. Тем паче что глагол hamare (закинуть крючок) благодаря тому, что в латинском языке «h» в начале слова не произносится, полностью омонимичен слову amare (любить). Красота женщины — приманка, наживка для влюбленного, и он в свой черед пытается заманить ее в сети, «подобно рыболову». Впрочем, и французское draguer (кадрить) — производное от drague (рыболовный трал, драга, сеть с грузилами, скребущая по морскому дну, при добыче съедобных раковин и устриц). Не правда ли, примечательное совпадение?

На ловлю юной девы, пишет Овидий, снаряжаются весенней порой. Это время возрождения природы, брожения ее живительных соков. Даже если древний римлянин не ведает более звериных периодов гона, влюбленные все же не остаются безучастными к возвращению погожих деньков. Этот штамп доживет до Средних веков, когда зародится литературный жанр reverdie — весенней любовной песни и возникнут обычаи, дожившие до наших дней: празднование святого Валентина, дня, когда, как говорят, птицы спариваются, и особое отношение к первомайскому ландышу, наследию Вальпургиевой ночи, или традиции галантных подношений, напоминающих на языке цветов о весенних встречах влюбленных.

Затем надлежит определить свои охотничьи угодья. Замужние женщины и девушки находятся под неусыпным надзором, как было и в античной Греции, встретить их можно лишь на публике. Места людных сборищ особенно богаты дичью. Особые места для прогулок, где на закате и поныне фланируют во множестве юные итальянки, существовали уже во времена Овидия и были в ту эпоху удобны для встреч. «Можешь неспешно бродить под портиком Помпея в час, когда солнце коснется спины Геркулесова льва». Портик Ливии с этой точки зрения тоже был недурен, равно как и форум в дневные часы; подходили для подобной цели празднества в честь Адониса, за этим ездили в Байи на купания в банях с горячей сернистой водой из тамошних источников. Можно ли сказать, что в тех местах наверняка встретишь идеальную подругу? Для мимолетной интрижки — вне всякого сомнения, однако Ювенал предостерегает того, кто еще верит в узы брака: «Где ты найдешь ту, что достойна твоих желаний, уж не под портиками ли? И на скамьях в наших театрах, представится ли тебе хоть одна, которую ты мог бы любить без опасений? Кого ты в этом месте можешь выбрать?»

Но все же театры и цирки — излюбленные места Овидия. Женщины приходят туда отчасти себя показать, отчасти на представление полюбоваться. К тому же в театре любовь изображают на сцене, а «кто видит раны, тот и сам ранению подвержен». Здесь можно пустить в ход испытанные приемы. Для начала — физический контакт, его легко добиться, лукаво разыграв притворную неловкость. На скамьях тесно, все прижаты друг к другу. Соблазнитель касается своей соседки, можно также слегка задевать коленом спину зрительницы, сидящей впереди. «Прижмись к ее боку как можно теснее, она не заметит, дерзай, ведь скамьи устроены так, что иначе не сядешь, здесь место само побуждает тебя прикоснуться к прекрасной».

Завязать беседу здесь легче легкого. В цирке достаточно спросить, кому принадлежат кони, что бегут, и поспешить пожелать победы тем, за которых болеет красавица. Также надлежит, согласно общепринятой манере, одобрять все то, что нравится ей. Засим приходит черед мелких услуг: поправлять подушку, обмахивать соседку вощеной дощечкой для письма. Будем без колебаний ловить малейший повод услужить, особенно если понадобится приподнять полу ее плаща, чтобы не волочилась по земле, а заодно обнажим ее ноги. Неужели никакая докучная пылинка не упала ей на грудь? Все равно: надо смахнуть оттуда это отсутствие пыли! Вот уж поистине ловкий трюк, который будут повторять до бесконечности. Остерегайтесь пыли, особенно когда ее и в помине нет.

Если пригласят на пир, кадреж можно затеять и под домашним кровом. Великолепный повод, ибо «вино подготавливает души, делает их чуткими к жару любви, заботы рассеиваются и тонут в обильных возлияниях». Вино раскрепощает, робких делает дерзкими. Смех становится развязнее, бдительность ослабевает. И уже можно без колебаний заигрывать с хозяйкой дома, доверившись в этом вопросе Плутарху, рассказавшему такую историю. Меценат, приглашенный на ужин к Габбе, использовал это, чтобы приударить за супругой гостеприимного хозяина. Разве может кого-то оскорбить внимание к его жене человека столь могущественного? Чтобы их не смущать, Габба притворился, будто уснул. Но когда господин смежил веки, произошло другое непредвиденное осложнение. Некий раб вздумал украсть вино. Тогда хозяин закричал: «Прохвост! Ты разве не видишь, что я сплю только для Мецената?»

Попустительство подобного рода было не редкостью в обществе, где воцарилась распущенность нравов. Будучи моралистом, Ювенал вопрошал, куда подевалось стародавнее целомудрие. Ему возражали, мол, разве Цезенния, по словам ее собственного мужа, не являет пример идеальной супруги? Отнюдь! «Взял он / Целый мильон сестерций за ней и за это стыдливой / Назвал ее; от колчана Венеры он худ, от светильни / Жарок ее? Нет, в приданом — огонь, от него идут стрелы. / Можно свободу купить, — и жена подмигнет и ответит / На объяснение: вроде вдовы — богачиха за скрягой» (кн. II, Сатира шестая, перевод Д.С. Недовича).

О каких знаках речь? Да о тех самых, что подробно описаны Овидием, который многое взял у Плавта. Слова любви пишут на столе, обмакнув палец в вино.

Исподтишка щиплют за талию или уже орудуют ногой под столом. И — высшая мера дерзости — с вызывающей откровенностью пьют из кубка соблазняемой женщины, касаясь его края именно там, где остался след ее губ. Символическому поцелую этого рода суждена долговременная популярность. Позднейшие греческие романы не преминут использовать эту деталь. У Татия раб-сообщник Сатирос меняет местами кубки Левкиппы и Клитофона, чтобы последний мог испить из чаши, которой касались уста его милой. Подобная уловка применяется Лонгом в истории Дафниса и Хлои. Испытанный рецепт всплывает снова в средневековых руководствах, вдохновленных Овидием, «Шалый» Мольера увековечил тот же сюжет. Лелий в мольеровской пьесе, переодевшись армянином, чтобы проникнуть к Селии, не может удержаться и демонстрирует свое чувство вот так:

Однако в XVII веке обычай передавать кубок из рук в руки был уже не в ходу, и, когда автор заставляет Лелия взять бокал Селии, это добавляет сцене неумышленного комизма, как и аналогичные проделки с пищей!

Вслед за немыми знаками приходит черед словесных объяснений. Излишняя пышность признания способна разрушить впечатление. Овидий, даром что рекомендует любовникам обучаться свободным искусствам, советует в этом деле придерживаться естественной манеры, он ратует за чистосердечие — наперекор тем жеманницам, что, по слову Ювенала, если и крутят любовь, то лишь на греческий манер. Чтобы нанести удар, ранящий женское сердце, нет ничего лучше, чем пролитая внезапно крокодилова слеза. «Слезами размягчишь ты и алмаз». Можно возбудить ревность, это помогает одолеть барьер, но Овидий полагает, что такой прием (ныне слывущий изобретением Стендаля) сопряжен с риском. К последнему этапу надлежит переходить, подготовившись. Очаровать девушку мало, надобно к ее служанке найти подход, она и в дом поможет пробраться, и смягчит недоверчивое сердце своей госпожи, прогонит прочь сомнения, возведет клеветнические поклепы на ее признанного любовника, если есть надобность убрать соперника с дороги… Это классическая роль субретки, Овидий в «Искусстве любви» исследует ее досконально; если обойтись без ложной стыдливости, роль эта могла оказаться довольно двусмысленной в эпоху, когда нетерпеливые юнцы не всегда умели обуздывать свои инстинкты. Если любимая медлит отдаться, не подобает ложиться с ее служанкой, ведь тут велик риск, что последняя перестанет способствовать хозяйкиным шашням, желая удержать любовника при себе.

С этого начинается Овидиево «Искусство любви», чьи рекомендации широко охватывают всевозможные взаимоотношения пары вплоть до проблемы, как сделать связь длительной или, напротив, каким способом ее разорвать. Но область, занимающая нас, не столь обширна: кадреж — искусство, нужное лишь на пути к порогу спальни.