История Великого мятежа

Глава I (1642)

Когда король поднял свой штандарт в Ноттингеме, а было это 22 августа, он обнаружил там гораздо меньше людей, нежели, по его расчетам, должна была привлечь слава его знамени. На другой день он получил известие, что главная армия мятежников (ибо таковыми он их теперь объявил) — конница, пехота и артиллерия — располагалась в Нортгемптоне, не считая того большого отряда, который в конце Книги Пятой мы оставили в Ковентри. Между тем его собственные немногочисленные орудия вместе со скудными боевыми припасами все еще находились в Йорке, так как по-прежнему недоставало лошадей для их перевозки и пехотинцев для их охраны, хотя преданный Его Величеству сэр Джон Хейдон, командовавший артиллерией короля, употреблял всевозможные старания для того, чтобы привести ее в порядок и подготовить к походу. В Ноттингеме же помимо небольших отрядов милиции, которые деятельный шериф этого графства сэр Джон Дигби привел в старый полуразвалившийся замок, удалось пока призвать на службу не более трехсот пехотинцев. А потому даже те, кто не был подвержен чрезмерным страхам, теперь, убедившись, что широкую реку Трент (а в ней видели единственную защиту и спасение города) можно без труда перейти вброд во многих местах, а дело набора войск для обороны Ноттингема не продвинулось далее водружения королевского штандарта, начали всерьез опасаться за особу монарха, так что сэр Джейкоб Астли, назначенный генерал-майором его будущей армии, заявил Карлу, что если мятежники внезапно предпримут решительное нападение, то он уже не сможет ручаться за то, что Его Величество не захватят прямо в постели. Все понимали, что единственной надеждой короля была его кавалерия, находившаяся тогда под начальством принца Руперта в Лестере и не превышавшая числом восьмисот всадников, причем лишь немногие из них имели какое-либо иное оружие, кроме палашей, тогда как менее чем в двадцати милях от этого города неприятель располагал вдвое более многочисленной конницей, отлично вооруженной и экипированной, а также пятитысячным корпусом хорошо обученной и вымуштрованной пехоты. Было совершенно ясно, что это войско, решись оно наступать, непременно рассеет слабые королевские отряды и вынудит Его Величество удалиться на еще более значительное расстояние от Лондона, поставив его таким образом в чрезвычайно опасное и затруднительное положение.

Пока сторонники короля, обескураженные подобной перспективой, пребывали в крайней растерянности, Его Величеству стало известно, что Портсмут, тесно блокированный с моря и с суши, не продержится и нескольких дней, если срочно не прийти на выручку осажденным. Дело в том, что полковник Горинг, хотя его вовремя предупредили об опасности и он располагал достаточными средствами, чтобы подготовить крепость к обороне, возложил чрезмерные надежды на счастливый случай и возможную помощь и не сделал того, что предпринял бы на его месте всякий бдительный командир. И деньги, и провиант ему должны были доставлять главным образом с острова Уайт, однако он не потрудился занять господствовавшие над проливом небольшие форты и блокгаузы. Как только Горинг объявил себя сторонником короля, гарнизоны последних взбунтовались и перешли на сторону Парламента, разрушив безрассудные расчеты Горинга, так что у коменданта не осталось теперь ни достаточного числа солдат для несения обычной службы, ни запасов провизии, чтобы довольствовать даже этих немногих сколько-нибудь продолжительное время.

Одновременно с этим сообщением из Портсмута пришло достоверное известие о том, что маркиз Гертфорд и все его отряды на западе, которые, как надеялся король, и должны были собственными силами деблокировать Портсмут, уже вытеснены из Сомерсетшира (где влияние и авторитет маркиза считались неоспоримыми) в Дорсетшир и там осаждены неприятелем в Шерборн-касле.

Расставшись с королем в Беверли, маркиз, передвигаясь обычным порядком и нигде подолгу не задерживаясь, прибыл в Бат, на самую границу Сомерсетшира, и как раз в тот день, когда там проводилась сессия суда присяжных. Гертфорд встретился со всеми влиятельными джентльменами этого обширного графства и, найдя в них людей благонадежных, готовых верно служить королю (исключая весьма немногих особ, чьи взгляды были хорошо известны), начал совещаться с теми, от кого рассчитывал получить помощь. Маркизу нужно было определить, в каком месте ему удобнее всего обосноваться, дабы наилучшим образом использовать искреннее расположение народа и набрать войска, чтобы воспрепятствовать любым попыткам Парламента атаковать их самих или, с помощью Ордонанса о милиции, нарушить мир в графстве, чего они и ожидали в первую очередь. Некоторые высказали мнение, что самым подходящим местом был бы Бристоль — большой, богатый и многолюдный город, овладев коим, сторонники короля могли бы с легкостью подчинить своей власти Сомерсетшир и Глостершир и обезопасить самих себя от внезапного бунта беспокойной черни. Этот совет, если бы ему тогда последовали, принес бы, вероятно, самые благие плоды. Нашлись, однако, несогласные, заявлявшие, что нет никаких оснований полагать, будто его светлость встретят в Бристоле именно так, как он рассчитывает, ибо назначенный в Бристоль лейтенантом м-р Голлис энергично муштрует местную милицию, и совершенно ясно, что в этом городе имеется немало недовольных, в том числе и среди людей высокого звания. Возражали также, что если маркиз, попытавшись вступить в Бристоль, потерпит неудачу, то это мгновенно расстроит все их замыслы; что сам город лежит за пределами графства Сомерсет, а следовательно, они не смогут привести туда своих сторонников, не нарушив закон; и что если они укроются за стенами укрепленного города, то это будет истолковано как боязнь и неверие в собственные силы, как если бы они страшились того, что могущество противной стороны способно их сокрушить. Почти все родовитые и состоятельные джентльмены Сомерсетшира, кроме Попема и Хорнера, либо уже находились рядом с маркизом, либо считались настроенными враждебно к Парламенту, а потому они предложили его светлости избрать своим местопребыванием Уэллс, славный городок в самом сердце графства. На том и порешили, и именно туда направились маркиз и бывшие с ним люди. По пути он разослал приказы ближайшим отрядам милиции идти ему навстречу и теперь пребывал в уверенности, что благодаря его собственному авторитету (чрезвычайно высокому в тех краях), а также усердию сопровождавших его джентльменов он уже в самом скором времени сможет столь прочно завоевать сердца и столь основательно просветить умы жителей графства, что Парламенту уже не удастся их совратить и привлечь на свою сторону или внушить им нежелание служить Его Величеству.

Пока его светлость, выказывая всевозможную мягкость, пытался рассеять народные страхи и опасения и, действуя исключительно мирными средствами, согласно существующим законам, стремился убедить каждого в чистоте намерений и справедливости поступков

Его Величества, противная партия, с обыкновенной своей дерзостью и энергией, тайно внушала людям мысль, будто маркиз явился сюда затем, чтобы привести в исполнение приказ о наборе ополчения, согласно которому у каждого фермера и зажиточного йомена должны якобы отобрать значительную часть его имущества. Сторонники Парламента утверждали, будто некие лорды заявляют, что любому крестьянину за глаза хватит на жизнь и двадцати фунтов в год; и, пользуясь тем, что приказ был составлен на латыни, переводили его на английский так, как им было выгодно. Благодаря подобным уловкам они убедили состоятельных йоменов и фригольдеров в том, что упомянутый приказ обернется для них потерей, самое меньшее, двух третей имущества; людям же попроще и победнее они вбили в голову, будто теперь им придется каждую неделю платить королю налог в размере дневного заработка; что все они окажутся в самом настоящем рабстве у лордов; и что спастись от этой невыносимой тирании они сумеют лишь в том случае, если поддержат Парламент и подчинятся Биллю о милиции, который-де и был принят для того, чтобы народ мог дать отпор этим ужасным посягательствам на его вольности и права.

В это трудно поверить, однако столь грубая клевета всюду имела успех. Ибо хотя джентльмены из старинных фамилий, издавна владевшие поместьями в Сомерсетшире, держали по большей части сторону короля и ясно видели, что за клика заправляет теперь в Парламенте, в этом графстве были также люди звания более низкого, которые, с успехом занимаясь земледелием, суконной торговлей или иными прибыльными промыслами, нажили весьма крупные состояния. Постепенно прибирая к рукам имения дворян, они с досадой убеждались, что не пользуются таким же почетом и славой, как прежние их владельцы, а потому с величайшим усердием искали всевозможных способов выделиться и занять высокое положение. Эти особы с самого начала твердо стояли за Парламент, а теперь, согласно недавнему Биллю о милиции, многие из них были назначены помощниками лорд-лейтенантов. Обнаружив, что народ уже вполне созрел, они собрали его, чтобы, пока никто еще не догадался об их замысле, окружить Уэллс и, внезапно напав на маркиза, застать его врасплох. Ибо они всегда имели одно важное преимущество над королевской партией — принятые ими решения можно было осуществлять без малейшего промедления, так как исполнители низшего ранга слепо и безоговорочно повиновались своим вождям; те же с помощью собственных агентов, действовавших в полной тайне и с изумительной ловкостью, успевали к назначенному сроку создать нужные условия и подготовить людей. Напротив того, все планы партии короля обсуждались чрезвычайно долго, с дотошным соблюдением формальностей; когда же то или иное решение наконец принималось, исполняли его таким же порядком, педантически следуя букве закона, ибо иного способа устранить предубеждение против двора, кроме полного и открытого обнародования всех решений и приведения их в строжайшее соответствие с очевидными требованиями разума и справедливости, доступными пониманию даже самых заурядных умов, просто не существовало.

Маркиз таким образом оказался в окружении врагов, которые уже захватили едва ли не все королевство. Все его силы состояли из эскадрона кавалерии, набранного м-ром Джоном Дигби, сыном графа Бристоля, и еще одного эскадрона, выставленного сэром Фрэнсисом Хоули (оба были набраны в этих краях с тем, чтобы впоследствии присоединиться к королю на Севере), конного отряда и отряда драгун, набранных и вооруженных за свой счет сэром Ральфом Гоптоном, и, наконец, примерно сотни пехотинцев, которых собрал подполковник Генри Лансфорд, предполагая затем включить их в полк, также долженствовавший выступить на соединение с главной армией короля. Эти отряды, вместе с лордом Полетом и двадцатью восемью самыми знатными и родовитыми джентльменами графства, их слугами и свитами, и составляли все войско маркиза. Действовали же они с величайшей осторожностью. Получив известие о том, что энергичные приверженцы враждебной партии назначили общий сбор в одном городке в нескольких милях от Уэллса, он отправил туда сэра Ральфа Гоптона с его собственным небольшим отрядом и несколькими добровольцами из числа джентльменов: он должен был принять меры к тому, чтобы задуманное сборище не нанесло ущерба делу короля. Но не успел он прибыть на место, как оставшиеся с маркизом джентльмены, чьими советами последний считал совершенно необходимым руководиться (дабы они убедились, что он действует со всевозможной осмотрительностью, вступая в войну — которую, как отлично понимал сам маркиз, следует вести совершенно по-иному, коль скоро мы уже в нее вступили), послали сказать Гоптону, чтобы тот воздержался от всяких враждебных актов, ибо в противном случае они объявят о своем несогласии с любыми его действиями. Между тем храбрые люди сэра Ральфа Гоптона были настроены столь решительно, а беспорядочные толпы мятежной черни, равно как и их предводители, отличались таким малодушием, что если бы упомянутое предупреждение не помешало использовать этот немногочисленный отряд с надлежащей энергией, как того требовали командиры, то он прогнал бы из графства всех этих фанатиков еще до того, как последние успели бы заразить своей злобой прочих его жителей. У нас есть все основания так думать, исходя из последующих событий, когда м-р Дигби, сэр Джон Стэуэлл с сыновьями и добровольцы-джентльмены, в общей сложности каких-нибудь восемьдесят кавалеристов и четырнадцать драгун, смело атаковали гораздо более крупный отряд конницы мятежников, а с ним шестьсот пехотинцев, и, не потеряв ни единого бойца, уложили на месте семерых, многих ранили, взяли в плен старших командиров и столько солдат, сколько захотели сами, — одним словом, учинили бунтовщикам такой погром, что все их воинство, побросав оружие, мигом обратилось в бегство.

Однако этот успех сторонников короля обескуражил только тех его противников, которые сами бежали с поля боя. Прочие же попытались представить это поражение как доказательство кровавых замыслов маркиза, и уже через несколько дней сэр Джон Хорнер и Александр Полем, вожди дворян-приверженцев Парламента в этом графстве, с помощью своих друзей в Дорсетшире, Девоншире и Бристоле, собрали более чем двенадцатитысячное войско — кавалерию и пехоту при нескольких пушках — с которым и расположились на вершине господствовавшего над Уэллсом холма. Невзирая на близость неприятеля, маркиз оставался там еще два дня и только забаррикадировал город. Но затем, обнаружив, что бывшие с ним немногочисленные милиционеры начинают разбегаться, одни по домам, другие же — к своим товарищам на вершине холма; и узнав, что Парламент послал против него новые войска или, во всяком случае, офицеров получше прежних, он вышел в полдень из Уэллса и на глазах громадного полчища мятежников, без малейшего урона и беспокойства, отступил к Сомертону, а оттуда к Шерборну. В течение двух последующих дней к его светлости в Шерборн явились Джон Беркли и полковник Ашбурнем, а с ними достаточное число опытных солдат, и если бы не крайний недостаток во всех прочих отношениях, то с их помощью можно было сформировать крупную армию. Но не успели они долго там пробыть (а решить, куда следует направиться теперь, было не так уж просто, ибо у сторонников короля не имелось никаких оснований полагать, что в каком-нибудь другом месте их встретят лучше, чем в Сомерсете, откуда они были только что вытеснены), как граф Бедфорд, командующий парламентской кавалерией, с м-ром Голлисом, сэром Уолтером Эрлом и другими эфорами и превосходно вооруженным корпусом не менее чем в семь тысяч человек пехоты под командованием Чарльза Эссекса, их генерал-майора, весьма опытного военачальника, заслужившего боевую славу в Нидерландах, а также восемью полными эскадронами кавалерии во главе с капитаном Претти, при четырех пушках, подошел к Уэллсу, а оттуда двинулся на Шерборн. Между тем маркиз уже довел число своих пехотинцев до четырехсот, и огромное неприятельское воинство не рискнуло войти в город, расположившись лагерем в поле, примерно в трех четвертях мили от замка. Здесь мы и оставим нашего маркиза и его маленькую доблестную армию.

Никто не мог взять в толк, почему парламентская армия не двинулась прямо на Ноттингем. Сделай она это, и слабые отряды Его Величества были бы мгновенно рассеяны, а сам он был бы принужден бежать либо отдаться в руки Парламента, что весьма многие уже готовы были ему посоветовать, а если бы даже королю удалось спастись, то, чтобы заставить его покинуть королевство, хватило бы одного кавалерийского полка, отправленного за ним в погоню. Но Господь ослепил его врагов, и они даже не двинулись к Ноттингему. Некоторые особы из свиты короля стали теперь жалеть о том, что Его Величество покинул Йорк, и советовали туда вернуться, но к их мнению не прислушались. Те же, кто в свое время убеждал его остаться в этом городе и возражал против перехода к Ноттингему, теперь выступали решительными противниками возвращения в Йорк, ибо последнее выглядело бы как настоящее бегство. Они предлагали спешно набирать войска, терпеливо выжидая, пока замыслы неприятеля не обнаружатся вполне. Всех охватила глубокая тревога, и тут некоторые из лордов заявили, что Его Величеству следует направить послание Парламенту, дабы попытаться склонить Палаты к переговорам. Предложение это было тотчас же поддержано большинством, и ни у кого из присутствовавших не хватило духу высказаться против. До крайности раздосадованный король объявил, что никогда на это не согласится, а чтобы никто не мог настаивать, немедленно распустил Совет. Однако на другой день, когда Совет собрался вновь, лорды подали ту же мысль и защищали ее еще энергичнее, чем прежде. Граф Саутгемптон, человек великого благоразумия, едва ли кому-либо уступавший по своей репутации, твердил, что предложенная мера может принести королю большую пользу и уж точно не нанесет ему ни малейшего ущерба. На возражения короля — подобный шаг усугубит дерзость мятежников и покроет позором его самого — отвечали, что дерзость мятежников обернется к выгоде короля, и что, отвергнув попытки к примирению, они сделаются еще ненавистнее для народа, который по этой причине обнаружит более готовности поддержать короля. Лорды нисколько не сомневались, что мирные предложения будут отклонены, и полагали, что как раз поэтому их и следует теперь сделать. Они упорно твердили, что в настоящий момент Его Величество не может оказать врагу никакого сопротивления; что под Шерборном, Портсмутом и Нортгемптоном неприятель располагает тремя армиями, слабейшая из которых способна изгнать Его Величество из Англии; и что весь оставшийся у него выбор таков: либо он сделает своим противникам справедливые предложения и таким образом выкажет свое стремление к миру, что непременно обеспечит ему искренние симпатии народа, либо он позволит взять себя в плен, чего королю в любом случае не избежать в ближайшем будущем и что даст его врагам могущество, влияние и авторитет, чтобы впредь действовать против Его Величества (а может быть, и его потомков) так, как подскажет им глубоко укоренившаяся злоба.

Однако на короля эти доводы впечатления не произвели. Ибо, заявил он, искать мирного соглашения сейчас значило бы внушить мысль, будто он покорно примет любые требования Парламента, между тем даже величайшие бедствия и неудачи, какие только могут постигнуть его при попытке себя защитить, не способны поставить его в положение худшее, чем это. А сколь умеренными могут оказаться требования Палат, мы вправе судить по Девятнадцати предложениям, выдвинутым Парламентом еще в ту пору, когда, насколько можно было тогда разумно предполагать, он не обладал таким очевидным превосходством в силах, как ныне. Теперь же, когда ему, королю, уже нечего терять, кроме чести, он поведет себя совершенно непростительно в глазах всего света, если не употребит всю свою энергию, чтобы остановить бурный поток, грозящий ему неминуемой гибелью. Душевное благородство и спокойное мужество Его Величества казались чем-то слишком возвышенным и бесконечно далеким от лихорадочной заботы о собственном спасении, владевшей умами других людей. И, к великому несчастью для короля, ни единый из тех, кто держался одних с ним мыслей (а такие люди, пусть и весьма немногие, были), не решился заявить об этом открыто: идея мирных переговоров пользовалась в стране такой популярностью, что всякий, кто осмелился бы против нее возразить, непременно был бы заклеймен всеми как явный враг своего отечества.

Соображения, перед которыми Его Величество в конце концов чрезвычайно разумно уступил (и впоследствии это действительно принесло ему немалую пользу), заключались в следующем. В высшей степени вероятно (а ведь теперь его успех всецело зависел от точного расчета вероятностей), что Парламент, из собственной гордыни и из презрения к бессилию короля, попросту не пожелает вступать с ним в переговоры. Подобный шаг вызовет в Англии всеобщее возмущение, а значит, Его Величество, сделав предложение о мире, доставит своему народу величайшую радость; враги же короля, его отвергнув, лишатся народных симпатий. Это одно поможет Его Величеству собрать для себя армию. Если же Парламент решится на переговоры, то король и тут наверняка окажется в выигрыше, так как, отвечая на предложения, которые представят ему Палаты, он сможет изложить истинные причины нынешнего спора столь ясно, что для всего королевства станет еще очевиднее, чем прежде, что настоящая война является со стороны Его Величества чисто оборонительной, ибо он никогда не отказывал и теперь не намерен отказывать своему Парламенту в каких-либо разумных и справедливых просьбах. Эти самые мирные предложения повлекут за собой, разумеется, более или менее продолжительные дебаты сторон, что неизбежно замедлит военные приготовления Парламента и приостановит действия его армий; прочие же англичане будут в это время с тревогой ожидать исхода переговоров. Между тем Его Величество не станет ослаблять своих усилий; напротив, он еще энергичнее поведет подготовку к войне, ускорив набор солдат, уже начатый по его приказу. Эти доводы, вместе с почти единодушным мнением и настойчивыми просьбами членов его Совета, убедили короля, и, на третий день по водружении королевского штандарта, он отправил к обеим Палатам графов Дорсета и Саутгемптона, сэра Джона Колпеппера, канцлера Казначейства, а также сэра Уильяма Юделла (которому король дозволил, воспользовавшись удобным случаем, заняться улаживанием собственных имущественных дел) со следующим посланием:

«Уже долго, с невыразимой сердечной скорбью, взираем мы на смуты, постигшие наше королевство, и самая душа наша не избавится от мук и терзаний, пока не изыщем мы какое-либо средство, способное предотвратить страшные бедствия, коими грозит государству приближающаяся гражданская война. И хотя все наши усилия, клонившиеся к мирному разрешению злосчастных споров между нами и обеими Палатами нашего Парламента (хотя и прилагавшиеся нами со всевозможным усердием и полнейшим чистосердечием), не принесли до сих пор столь чаемого нами успеха, однако наша неизменная и ревностная забота о сохранении общественного мира такова, что, нимало не обескураженные, мы не преминем употребить любые меры, которые, если благословит их милосердный Господь, могли бы заложить прочные основания мира и счастья для всех наших добрых подданных. С этой целью, а также приняв в расчет, что послания, петиции и ответы, имевшие место между нами и обеими Палатами Парламента, успели породить множество недоразумений, коих можно было бы избежать, обратившись к иному способу ведения переговоров, при котором спорные вопросы толковались бы с большей ясностью, а обсуждались с большей легкостью и свободой, мы почли за благо предложить вам назначить нескольких подходящих особ, дабы те, вступив в переговоры с равным числом лиц, уполномоченных нами, вели их таким образом и с такой свободой обсуждения, какие могли бы всего лучше споспешествовать тому счастливому исходу, коего страстно желают все благомыслящие люди, миру в королевстве. Мы обещаем нашим королевским словом совершенную безопасность и всевозможное содействие тем, кто будет послан к нам, если вы пожелаете вести переговоры там, где мы ныне находимся (каковой выбор мы всецело предоставляем вам), рассчитывая на такую же заботу с вашей стороны о безопасности особ, которых отправим к вам мы, если вам будет угодно назначить иное место. Мы заверяем вас, равно как и всех наших верных подданных, что, действуя в полную меру нашего разумения, не упустим, со своей стороны, сделать все потребное, чтобы поддержать истинную протестантскую религию, обуздать папизм и суеверие, защитить законы страны, на которых основываются как наши справедливые прерогативы, так и собственность и свобода подданных, укрепить все справедливые полномочия и привилегии Парламента и сделать таким образом нас самих и народ наш подлинно счастливыми через доброе согласие между нами и обеими Палатами нашего Парламента. Да будет и ваша решимость исполнить свой долг столь же твердой, и пусть все добрые люди молят вместе с нами Всемогущего Господа благословить это предприятие. Если же настоящие предложения будут вами отвергнуты, то Бог отпустит нам вину за всякую кровь, могущую пролиться впоследствии, ибо свой долг мы исполнили до конца. И какого бы мнения ни держались иные о наших нынешних силах, мы заверяем вас, что к этому шагу нас подвигла единственно лишь праведная христианская забота о предотвращении кровопролития, поскольку и людей, и оружия, и денег у нас теперь довольно, чтобы надежно защититься от любых насилий вплоть до той поры, когда Богу угодно будет открыть глаза нашему народу».

Послание это было встречено так, как и предполагал Его Величество: его приняли с оскорбительным высокомерием и неслыханной дерзостью. Граф Саутгемптон и сэр Джон Колпеппер, очень хотевшие быть на месте еще до того, как станет известно о предстоящем их приезде, времени не теряли и явились в Вестминстер рано утром, тотчас по открытии заседаний Палат. Но едва граф Саутгемптон вошел в Палату пэров и занял свое место, как ему приказали, притом в весьма грубой форме, выйти вон; хотя он объявил лордам, что привез им послание от короля, и напомнил, что его присутствие в Палате не может вызывать никаких законных возражений, ибо сама же Палата в свое время дозволила ему сопровождать особу Его Величества. Тем не менее графу пришлось удалиться, и тогда к нему отправили парламентского пристава, чтобы потребовать у него послание, на что граф отвечал, что, по приказу короля, обязан вручить его лично, и отказывается передавать его с приставом — если только лорды не объявят особым распоряжением, что он не должен вручать послание сам. Они так и сделали, граф передал им через пристава послание, получив которое, Палата тотчас же послала ему сказать, что она снимает с себя всякую ответственность за его безопасность, что ему надлежит немедленно покинуть Лондон и что пэры позаботятся о том, чтобы он получил ответ на королевское послание. Выехав из Лондона, граф Саутгемптон остановился в доме одного знатного человека в семи или восьми милях от столицы, где нашел прием более любезный. Пока граф спорил с лордами, сэр Джон Колпеппер имел дело с общинами. Он поостерегся входить в Палату без дозволения, ибо коммонеры постановили, что всякий член, не явившийся в назначенный ими день, лишается права участвовать в заседаниях до тех пор, пока не уплатит 100 фунтов штрафа и не представит удовлетворительного объяснения причин своего отсутствия. Сэр Джон Колпеппер известил спикера о том, что он привез общинам послание от короля и желает вручить его, заняв прежде свое место в Палате. После недолгих дебатов (ибо оставались еще люди, полагавшие равно противным разуму и установленному порядку отказывать члену Палаты — которого еще не обвинили в каких-либо предосудительных действиях и который к тому же входил в состав Тайного совета и всегда пользовался в Палате большим уважением в праве вручить королевское послание со своего места, в качестве законного члена Палаты) общины решительно заявили, что сэр Джон не может участвовать в заседаниях и что он должен передать свое послание у парламентской решетки, после чего немедленно удалиться. Так он и сделал.

Затем Палаты собрались на конференцию, где с величайшим высокомерием заслушали послание короля; а уже через два дня, без больших споров, с невероятной легкостью и единодушием, утвердили свой ответ. Ни единый из лордов или коммонеров не оказал за это время королевским посланникам — особам столь высокого звания — даже самых обыкновенных знаков вежливости. Те, кто сделал бы это весьма охотно, не осмелились к ним приблизиться, ибо страшились последствий для самих себя; прочие же видели в них слуг господина, с которым они уже обошлись и намерены были обходиться впредь с чрезвычайной суровостью. Посланники Его Величества имели тайные встречи с некоторыми из вождей Палат, и те упорно внушали им одну-единственную мысль: если король хоть сколько-нибудь заботится о самом себе и о судьбе своего потомства, то он должен немедленно вернуться в Лондон, отдать себя в руки Парламента и принять все предложения последнего. Королю же Парламент отправил следующий ответ:

<Ответ лордов и общин на послание Его Величества от 25 августа>

Смиренно просим милостиво принять Его Величество: лорды и общины, собравшиеся в Парламенте, получив послание Вашего Величества от 25 августа, с великой печалью и негодованием видят постигшую это королевство опасную смуту, каковую мы всячески тщились отвратить многочисленными советами и петициями Вашему Величеству, которые, однако, не только остались втуне, но и повлекли за собой то, чего не знали прошлые века и чего в прежние времена не производили даже самые злые козни и помышления, а именно — прокламации и декларации против обеих Палат Парламента, коими их действия объявляются изменническими, а особы их членов — изменниками. Засим Ваше Величество поднял против них Ваш штандарт, лишив таким образом Вашего покровительства обе Палаты Парламента, а в их лице и все королевство.

А посему, пока Вашим Величеством не отменены прокламации и декларации, коими граф Эссекс, обе Палаты Парламента, их сторонники и приверженцы, а также все те, кто, следуя своему долгу, повиновался их распоряжениям и исполнял их приказы, объявлены изменниками или иного рода преступниками; и пока не снят штандарт, поднятый согласно упомянутым прокламациям, мы, по причине действий Вашего Величества, находимся в таком положении, оставаясь в котором, мы не можем, в силу главнейших привилегий Парламента, равно как и ввиду возложенной на нас народом обязанности заботиться об общем благе и безопасности королевства, дать Вашему Величеству на это послание какой-либо иной ответ».

Когда посланцы короля возвратились с этим ответом в Ноттингем, всем стало ясно, чего следует ожидать, а король решил, что теперь уже никто не станет уговаривать его обратиться к Палатам с новыми предложениями. Но поскольку никаких надежд на создание армии или на то, что король сможет оказать сопротивление подобному насилию, как многие думали, уже не осталось, то люди, которым король вполне доверял и которые сами были ему всецело преданы, тайно посоветовали Его Величеству отложить все прочие мысли и, не теряя времени, поспешить в Лондон, чтобы появиться в здании Парламента совершенно неожиданно для его членов. Они полагали, что таким путем он скорее добьется своей цели, нежели с помощью любой армии, которую он мог бы набрать, и если Его Величество предпочел иной образ действий, то единственной тому причиной было величие его души. Король, однако, согласился еще раз воспользоваться к собственной выгоде гордыней и злобой врагов и, обратившись с новым посланием к Парламенту, дать Палатам превосходную возможность вновь выставить их на всеобщее обозрение. А потому через три дня после возвращения его посланников он отправил своего главного государственного секретаря лорда Фолкленда со следующим ответом на их ответ:

«Мы не станем напоминать о том, какие средства мы уже употребили для предотвращения опасной смуты в королевстве, ни о том, как эти меры были истолкованы, ибо, стремясь избежать пролития крови, мы полны решимости предать забвению горечь прежних обид, дабы наши нынешние предложения о переговорах были приняты вами с большей готовностью. Мы никогда не объявляли и даже не мыслили объявлять обе Палаты Парламента изменниками и не поднимали против них наш штандарт, а уж тем более не лишали их нашего покровительства. Мы решительно отрицаем это перед Богом и миром, а чтобы устранить все возможные сомнения на сей счет, способные стать помехой для столь желанных нам переговоров, мы обещаем сим, что в день, который назначите вы для отозвания ваших деклараций против всех лиц, объявленных изменниками за содействие нам, мы, в тот самый день, с великой радостью отменим наши прокламации и декларации и снимем наш штандарт. Что же до будущих переговоров, то мы готовы дать согласие на все, что послужит истинному благу наших подданных. Мы заклинаем вас рассмотреть состояние истекающей кровью Ирландии, равно как и опасное состояние Англии, с такой же серьезностью, с какой в наших настоящих предложениях делаем это мы. И мы заверяем вас, что первейшее наше желание в сем мире — это добиться доброго согласия и взаимного доверия между нами и обеими Палатами нашего Парламента».

Это послание было встречено ничуть не лучше и произвело не больший эффект, чем предшествующее. Когда пришло первое послание короля, Парламент отрядил старших офицеров в Нортгемптон с приказом привести армию в готовность к походу; а теперь велел и самому графу Эссексу поспешить туда, не теряя времени. Два дня спустя Парламент послал с лордом Фолклендом следующий ответ королю

Его Высокому Королевскому Величеству

<Покорный ответ и петиция лордов и общин, собравшихся в Парламенте, на последнее послание короля.>

Смиренно просим милостиво принять Его Величество:

Если бы мы, лорды и общины, собравшиеся в Парламенте, решились напомнить о всех действиях, которые мы совершили, всех усилиях, которые мы предприняли, и всех обращениях, которые направили мы Вашему Величеству, дабы предотвратить те смуты и опасности, о которых Ваше Величество ведет речь, то настоящий наш ответ оказался бы слишком пространным. А потому, единственно лишь для сведения Вашего Величества, мы покорнейше сообщаем, что не можем отступить от прежнего нашего ответа по причинам, в нем же изложенным. Ибо Ваше Величество не снял свой штандарт, не отменил прокламации и декларации, коими Вы объявили действия обеих Палат Парламента изменническими, а особы их членов — изменниками. То же самое, уже после Вашего послания от 25 августа, Вы провозгласили в Ваших недавних инструкциях, направленных лицам, уполномоченным приводить в исполнение приказ о созыве ополчения. Если же штандарт будет снят, а декларации, прокламации и инструкции отменены, и если Ваше Величество, вняв нашей покорнейшей петиции, оставит свои войска, возвратится к своему Парламенту и последует нашим искренним советам, то доказательства преданности и верности долгу, каковые найдет Ваше Величество с нашей стороны, убедят Вас в том, что Ваша безопасность, честь и могущество могут иметь своим истинным источником лишь любовь Вашего народа и нелицемерные советы Вашего Парламента, чьи постоянные увещания и неослабные усилия, сталкивавшиеся с неслыханными затруднениями, имели своей единственной целью уберечь Ваши королевства от грозных опасностей и страшных бедствий, уже готовых обрушиться на них и на каждую их часть. А потому члены Парламента, заслуживающие лучшего обращения со стороны Вашего Величества, не могут позволить, чтобы их — представителей всего королевства — ставили на одну доску с теми особами, чьи гнусные замыслы и наущения до сих пор сводят на нет все наши попытки помочь истекающей кровью Ирландии, отчего мы вправе опасаться, что наши труды и огромные расходы не принесут этому несчастному королевству никакой пользы. Мы смиренно просим Ваше Величество удостоить нас своим присутствием и уповаем, что Вы придете к разумному заключению, что не существует другого средства сделать счастливым Ваше Величество и отвести опасность от Вашего королевства».

Опасаясь, как бы надежда и упование на мир, ослабив всеобщую тревогу, не успокоили возбужденный народ, а у их собственных приспешников не отняли всякую охоту деятельно готовиться к войне, Палаты в тот самый день, когда они отправили свой последний ответ королю, обратились со следующей декларацией к королевству:

«Поскольку Его Величество в послании, полученном нами пятого сентября, требует, чтобы Парламент отменил свои прокламации против лиц, содействовавших Его Величеству в разжигании чудовищной войны против его собственного королевства, лордами и общинами ныне постановляется и объявляется, что оружие, каковое они были принуждены или еще будет принуждены поднять в защиту Парламента, религии, законов и вольностей королевства, они не положат до тех пор, пока Его Величество не лишит собственного покровительства всех особ, признанных или могущих быть признанными решением обеих Палат делинквентами, и не предоставит их правосудию Парламента, который воздаст им за их греховные дела, — дабы как нынешнее, так и грядущие поколения ясно уразумели на сем примере, сколь грозной опасности подвергают страну подобного рода ужасные преступления; а равным образом и для того, чтобы громадные убытки и расходы, каковые легли тяжким бременем на все государство со времени удаления Его Величества от Парламента, могли быть взысканы с делинквентов и иных злокозненных и неблагонадежных особ; а все добрые и верные подданные Его Величества, которые через денежные займы или иными способами в час смертельной опасности уже оказали или еще окажут помощь государству, могли вернуть предоставленные ими суммы и получить полное возмещение за счет имущества названных делинквентов, злокозненных и иных неблагонадежных лиц».

Ни малейшего вреда королю эта декларация не причинила. Мало того, что она сделала для каждого вполне очевидным, что король совершил все, что было в его силах и чего только можно было от него ожидать, для предотвращения гражданской войны — после подобной декларации все благородные и знатные люди ясно уразумели, что отныне собственная их безопасность прямо зависит от сохранения королевской власти, ибо их имуществом уже взялись распоряжаться те, кто мог объявить делинквентом всякого, кого им только заблагорассудится, и кто непременно объявит таковым любого несогласного с их действиями. Невозможно себе представить, сколь громадную выгоду извлек король из этих мирных предложений, а также из гордыни и злобного упрямства мятежников, ведь после его первого послания набор солдат и все прочие военные приготовления пошли с невероятной быстротой. Принц Руперт со своей кавалерией все еще стоял в Лестере, и хотя поначалу он сам и иные из находившихся при нем старших офицеров были настолько раздосадованы решением короля вступить в переговоры и его первым посланием к Парламенту (ибо оно, как им казалось, могло не только разрушить все надежды на создание армии, но и погубить тех, кто уже вступил в ее ряды), что подумывали или, во всяком случае, вели речи даже о расправе над теми, кто всего усерднее советовал Его Величеству предпринять подобный шаг; однако теперь он мог убедиться, что благодаря этим самым мерам войско его растет в числе и крепнет духом. Королевская пехота пополнялась превосходными новобранцами из Йоркшира, Линкольншира и Стаффордшира, а поскольку из Йорка прибыли также пушки и боевые припасы, то через три недели Его Величество уже имел под своим началом нечто похожее на настоящую армию, и его солдаты глядели гораздо веселее, чем прежде. Но так как Ноттингем, по-видимому, не мог и далее служить ставкой Его Величества, то около середины сентября (граф Эссекс со всей своей армией стоял тогда в Нортгемптоне) король выступил из Ноттингема к Дерби. Куда направиться затем — в Шрузбери или в Честер — король еще не решил, ибо не знал доподлинно, каковы настроения в этих городах, в каждом из которых парламентская партия действовала весьма энергично. А потому он решил расположиться близ границ Уэльса, где влияние Парламента было чрезвычайно слабым и где уже формировалось несколько пехотных полков для королевской армии. Перед оставлением Ноттингема, прощаясь с надеждами на переговоры и желая дать народу яснейшее понятие о людях, столь упрямо их отвергавших, Его Величество направил Палатам следующее послание:

«Кто совершил больше действий, предпринял больше усилий и направил больше искренних увещаний, дабы предотвратить настоящие смуты и опасности, о том пусть судит весь свет — как по прежним событиям, так и по двум нашим последним посланиям, каковые оказались столь бесплодными, что, хотя мы снизошли до настойчивых просьб на сей счет, даже начатие переговоров оказывается для нас теперь возможным лишь при условии, что мы сами лишим себя защиты перед лицом вооруженной силы, явным образом против нас выступившей, и признаем изменниками тех, кто, исполняя свой долг, присягу на верность и законы страны, явился на помощь нам, своему королю и сюзерену, и кого совесть и долг велят нам отныне защищать, хотя мы объявили, что все наши прокламации и декларации не были направлены против нашего Парламента. Ныне же нам не осталось ничего другого, как выразить нашу глубокую скорбь по поводу постигших это королевство бедствий, равно как и страданий протестантов Ирландии, и принять необходимые меры для защиты самих себя, в чем мы всецело уповаем на Промысел Божий, правоту нашего дела и любовь наших добрых подданных — столь далеки мы от намерения лишить их нашего покровительства. Если же вы пожелаете вступить с нами в переговоры, то мы, с благоговением помыслив о том, чья кровь должна пролиться в этом споре, с великой радостью на них согласимся. А поскольку наш город Лондон мы оставили только потому, что не могли долее там находиться без ущерба для собственной чести и безопасности, а вооруженную силу собрали единственно для необходимой защиты закона и нашей особы, то едва лишь указанные причины будут устранены, мы с полной готовностью и без малейшего промедления распустим армию и возвратимся в столицу. Да вразумит вас Царь Небесный и да отвратит Он грозные кары, нависшие над этим государством, а с нами и с потомством нашим да поступит Он сообразно тому, насколько искренне желаем мы сохранения и укрепления истинной протестантской религии, законов, свободы подданных, справедливых прав Парламента и мира в королевстве».

Прибыв в Дерби, король получил от благонамеренных граждан Шрузбери точное известие, что названный город всецело ему предан и что одного лишь слуха о намерении Его Величества туда явиться оказалось достаточно, чтобы прогнать из него всех главных смутьянов и крамольников. А посему Его Величество решил двинуться к Шрузбери. Город этот был хорошо укреплен, имел выгодное местоположение (с одной стороны его защищала река Северн, с другой открывался безопасный путь в Уэльс, ибо стоял он у самых границ Монтгомеришира) и вдобавок предоставлял удобную возможность для сообщения с Вустером, на который король возлагал немалые надежды. Он также рассчитывал, что, находясь в Шрузбери, сумеет держать в своих руках Честер с таким же успехом, как если бы явился туда сам — последнее могло бы внушить опасение, будто король задумал отправиться в Ирландию, о чем прежде уже заходила речь. Итак, простояв один день в Дерби, Его Величество неспешно двинулся к Шрузбери, распорядившись при этом, чтобы все его отряды собрались на общий смотр в одном переходе от названного города, в Веллингтоне. А поскольку именно здесь король и его маленькая армия впервые оказались вместе, он велел прочесть перед каждым полком свои приказы, касавшиеся воинской дисциплины и управления войсками. Затем, встав посреди полков, чтобы его могли лучше слышать, Его Величество словно император Траян, который, назначив Суру командующим войсками империи, вручил ему меч со словами «Прими от меня сей меч, и если я стану велеть должное, употреби его для защиты моей особы; когда же я поступлю иначе, извлеки его из ножен и лиши меня жизни» обратился к солдатам с речью, память о коей достойна остаться в веках:

«Джентльмены, только что вы слышали мои приказы, и теперь все вы, каждый на своем месте, обязаны в точности их исполнить. Недалек тот час, когда мы вступим в бой, а значит, вы должны быть бдительны; я же считаю нужным вам объявить, что всякий, нарушивший эти распоряжения, какой бы высокий ранг он ни занимал, будет наказан мною со всей суровостью. В вашем мужестве и решимости я не сомневаюсь. Долг и честь привели вас сюда — сражаться за свою веру, своего короля и законы своей страны. А все враги ваши, по большей части браунисты, анабаптисты и атеисты, — это лишь изменники, замыслившие разрушить церковь и государство и уже обрекшие вас самих на разорение только за то, что вы сохранили нам верность. Теперь же, дабы вы знали, каким образом желаю я употребить вашу доблесть, если Господу угодно будет благословить ее победой, я рассудил за благо изложить для вас свои цели и намерения в особой декларации. Услыхав ее из моих уст, вы твердо уверитесь, что не может быть дела более справедливого, чем то, за которое сражаетесь вы и за которое я готов умереть вместе с вами».

Затем Его Величество изволил прочесть следующую торжественную декларацию:

«Перед лицом Всемогущего Господа, уповая на Его покровительство и благословение, я обещаю, что буду всеми силами защищать и поддерживать истинную реформированную протестантскую веру, установленную в Церкви Англии; и в этой вере, клянусь благодатью Божией, я буду жить и умру.

Я желаю, чтобы существующие законы всегда были мерилом моего правления и чтобы свободу и собственность подданных они защищали так же строго, как и мои справедливые права. И если Богу будет угодно, благословив эту армию, которую я принужден был призвать ради своей защиты, спасти меня от нынешнего мятежа, то я клятвенно и торжественно обещаю перед Богом сохранить свободу и справедливые привилегии Парламента и править, насколько это будет в моих силах, в согласии с общеизвестными статутами королевства и прежде всего — свято соблюдать законы, утвержденные мною в настоящем Парламенте. Но если военные обстоятельства, а также крайность и величайшая нужда, до которых доведен я ныне, вынудят меня как-либо преступить закон, то я уповаю, что Бог и люди поставят это в вину истинным зачинщикам войны, но не мне, который сделал все, чтобы сохранить в королевстве мир.

Если же я по собственной вине не исполню обещанного, то уже не буду ожидать ни помощи и поддержки на земле, ни защиты свыше. Но я тверд в своих намерениях и потому надеюсь на бодрое содействие всех честных людей и верю в милость Господню».

Эта декларация, оглашенная притом с такой торжественностью и серьезностью, не только ободрила и воодушевила маленькую армию короля, но в еще большей мере обрадовала и успокоила местное джентри и прочих жителей тех краев, коим Парламент всячески пытался внушить, будто Его Величество, если ему удастся взять верх с помощью силы, затем, опираясь на ту же силу, отменит все благие законы, принятые настоящим Парламентом. Теперь же они увидели в этой декларации еще более твердую гарантию действительности упомянутых актов, нежели данная на них прежде королевская санкция. Невозможно себе представить более единодушное и пылкое выражение народной любви, чем то, которое встречал король, проезжая через графства Дербишир, Стаффордшир и Шропшир; или лучший прием, нежели тот, который нашел он в Шрузбери, вступив в названный город во вторник 20 сентября.

Читатель удивится, как изумлялись в ту пору многие, почему, хотя Парламент уже располагал полностью укомплектованной и хорошо устроенной армией, когда король не имел еще ни одного полка полного состава, и хотя граф Эссекс лично прибыл в Нортгемптон за несколько дней до того, как Его Величество выступил из Ноттингема, его светлость ничем не обеспокоил короля, пока тот стоял в названном городе, и никак не помешал ему совершить марш к Шрузбери. Ведь если бы граф Эссекс это сделал, то он захватил бы самого короля или во всяком случае нанес бы его небольшому отряду поражение столь жестокое, что Его Величество уже никогда бы не смог собрать новую армию. Но граф еще не получил никаких распоряжений; те же, кто должен был отдать ему соответствующий приказ, не торопились начинать кампанию: они были слишком надменны и с презрением смотрели на войско короля, полагая, что ему никогда не выставить армию, способную бросить вызов их силам. Они надеялись, что когда король тщетно испробует все мыслимые средства, а те, кто не только явился его защищать на свой счет, но и помогал деньгами другим, неспособным нести нужные расходы (ведь армию его содержали и оплачивали те самые аристократы и джентльмены, которые в ней служили), падут духом и не смогут далее нести это тяжкое бремя, Его Величество принужден будет отдаться в руки своего Парламента, ища покровительства и средств к существованию. Если же такая, совершенно бескровная, победа увенчает их замыслы, и если их армия, набранная, по их уверению, единственно ради необходимой самообороны, а также защиты особы короля, помешает королю собрать какие-либо войска; или если король, оказавшийся в столь отчаянном положении в Ноттингеме, возвратится в Уайтхолл, то он непременно санкционирует все их действия, а впоследствии уже никогда не осмелится отвергнуть любые их предложения.

Нет никаких сомнений, что простые солдаты парламентской армии в большинстве своем были убеждены, что воевать по-настоящему им не придется, ибо король, пребывающий по сути в плену у дурных советников, злонамеренных людей, делинквентов и кавалеров (именно так называли тогда всех его сторонников), прямо-таки мечтает при первой же возможности вырваться из подобного общества и возвратиться к своему Парламенту — что он непременно и совершит, как только их армия приблизится на расстояние, удобное для побега Его Величества. Твердо уверовав в этот вздор, они уже не сомневались, что те самые лица, которые в прошлом успели дать яснейшие доказательства своей набожности, честности и благородства, теперь вдруг обратились в папистов, и что из подобных папистов и состоит ныне вся королевская армия. Впрочем, те из приверженцев короля, кто рассчитывал обрести опору в чем-либо еще, помимо своей совести, или уповал на иную помощь, кроме как от Всемогущего Господа, едва ли смогли бы представить разумные основания для таких надежд, ибо враги их уже подчинили своей власти все королевство.

Глава II (1642)

Портсмут, в ту пору сильнейшая крепость в королевстве, капитулировал перед неприятелем. Хотя полковник Горинг получил все затребованные им суммы и, как можно было подумать, давно и энергично готовился к осаде, однако к началу сентября он настолько пал духом, что сдал город врагу, выговорив себе право уехать на континент, а своим офицерам — присоединиться к королю. Можно только пожалеть о том, что после этой, уже не первой, измены нам еще придется упоминать о Горинге: его изумительные ловкость и хитрость так сильно действовали на людей, столько раз им обманутых, что в дальнейшем нашем повествовании мы будем вынуждены не однажды и весьма пространно говорить об этом человеке.

Огромная армия графа Бедфорда, стоявшая против маркиза Гертфорда, пришла в такое уныние, а ее солдаты покрыли себя таким позором, что граф (проведя в поле четыре или пять дней на расстоянии пушечного выстрела от города и замка и отклонив вызов на дуэль, направленный ему маркизом), под предлогом начатия переговоров, а равно и благочестивой своей заботы о предотвращении пролития христианской крови, послал через сэра Джона Норката сказать Гертфорду, что он (если выразить это просто и без затей) хотел бы тихо и мирно отвести войска и удалиться восвояси. Предложение это, хотя и вполне разумное, маркиз отверг, велев передать графу, что коль скоро тот явился сюда по собственному почину, то пусть и выбирается отсюда, как знает. Наконец, парламентская армия и в самом деле отступила на десяток миль от Шерборна, и в продолжение нескольких недель маркиза там никто не тревожил. Когда же маркиз узнал о падении Портсмута, деблокада которого была главной его задачей, и принял в расчет, что осаждавшие этот город неприятельские войска, по всей видимости, скоро присоединятся к графу, сильно ободрив своим недавним успехом робкое воинство последнего; когда маркизу, далее, стало известно, что сильный кавалерийский полк, прибытия которого он ожидал (ибо прежде сэр Джон Байрон сообщил маркизу из Оксфорда, что намерен выступить ему на подмогу) в действительности присоединился к главной армии короля, и, наконец, что народ, подстрекаемый чрезвычайно деятельными комитетами графств, всюду теперь переходит на сторону Парламента, особенно в таких хорошо укрепленных и многолюдных городах Сомерсетшира, как Таунтон, Веллингтон и Данстеркасл (по каковой причине ему, Гертфорду, не удастся увеличить численность своего отряда), он решил оставить Шерборн, дальнейшее пребывание в коем уже ничем не могло помочь делу короля, и во что бы то ни стало пробиться к Его Величеству. Но когда маркиз подошел к порту Майнхед, откуда твердо рассчитывал переправиться со своими людьми в Уэльс, он обнаружил, что жители названного города, настроенные крайне враждебно, все свои суда и лодки (коих в Майнхеде, производившем торг хлебом и скотом с Уэльсом, всегда имелось великое множеств), кроме двух, предусмотрительно услали в неизвестном направлении. А так как граф Бедфорд, вновь воспрянувший духом, находился с армией уже в четырех милях от Майнхеда, то его светлость со своей скудной артиллерией и немногочисленной пехотой, сопровождаемый лордом Полетом, лордом Сеймуром и несколькими джентльменами из Сомерсетшира, переправился в Гламорганшир, а сэру Ральфу Гоптону, сэру Джону Беркли, м-ру Дигби и еще нескольким офицерам с отрядом в сто двадцать всадников предоставил идти в Корнуолл в надежде, что в этом графстве их встретят лучше.

Со своей стороны, граф Бедфорд, полагая, что тревожиться из-за этой жалкой горстки беглецов нет нужды, ибо их без труда переловят местные комитеты милиции, в Девоншире и Корнуолле весьма могущественные, удовлетворился тем, что изгнал маркиза, разрушив таким образом все надежды неприятеля на создание в западных графствах армии для короля. Он повернул свои войска назад и двинулся на соединение с графом Эссексом; туда же из Портсмута шел сэр Уильям Уоллер. Никто не верил, что отряды, находившиеся при Его Величестве, сумеют защитить его от столь грозной армии; никто не знал, откуда войска короля могли бы получить хоть какое-то пополнение. Ибо всякий раз, когда его враги обнаруживали человека, занимавшего видное положение в обществе и сочувствовавшего делу короля или хотя бы не сочувствовавшего им, они немедленно брали его под стражу и с великим торжеством отсылали в руки Парламента, а тот, не зная пределов собственной жестокости и бесчеловечию, бросал несчастного в тюрьму.

Так, они схватили в его собственном доме в Нортгемптоншире лорда Монтегю из Боутона, почтенного человека незапятнанной репутации и восьмидесяти лет от роду, за то, что он посмел выразить недовольство их изменническим и противным всякому долгу обращением с королем; и хотя у лорда Монтегю имелись брат — член Палаты пэров и лорд Малой государственной печати, а также племянник — лорд Мандевилл, никому не уступавший в этом совете своим влиянием, и наконец, сын — член Палаты общин (совсем, впрочем, не похожий на отца) — несмотря на все это, его светлость подвергли строгому заключению в Тауэре, и хотя впоследствии его стали чаще выпускать из камеры, он так и умер в тюрьме.

Так, они схватили в Оксфордшире графа Беркшира, вместе с тремя или четырьмя виднейшими джентльменами графства, и заключили их в Тауэр лишь за то, что они желали добра королю, хотя и не обнаружили своего расположения к монарху каким-либо прямым действием. Равным образом они схватили в Девоншире графа Бата, который не оказал королю ни малейшей услуги и даже в мыслях не имел этого делать, но, единственно лишь по угрюмости собственного нрава, выражал когда-то в Палате несогласие с их мнениями. Графа, а с ним и многих других джентльменов из Девоншира и Сомерсетшира, доставили под сильным конным конвоем в Лондон, где, после того, как они подверглись оскорблениям и поношениям со стороны грубой черни, бранившей их «мятежниками» и «изменниками Парламенту» и обращавшейся с ними так, словно это были гнуснейшие из злодеев, и всех бросили в тюрьмы — даже не допросив и не предъявив обвинения в каком-либо преступлении. Так все лондонские темницы быстро заполнились достойными и добродетельными людьми, пользовавшимися у себя в графствах превосходной репутацией за честный нрав и здравый ум. Вскоре пришлось устраивать новые тюрьмы, а к тому же — изобретение неслыханное и поистине варварское — многих особ высокого звания, как духовных, так и светских, держали в неволе в трюмах стоявших на Темзе судов, не допуская к ним родственников и друзей, отчего немалое их число погибло. Лишением свободы кара не ограничивалась, ибо — и лишь немногие избегли подобной участи — подвергнув кого-либо тюремному заключению как отъявленного злодея-малигнанта, враги короля имели обыкновение конфисковывать его имущество на основании приказа Палаты общин или же попросту отдавать его на поток и разграбление солдатам, которые, двигаясь походным порядком по стране, забирали с собой, как законные трофеи, добро всех папистов и видных малигнантов, или буйной и свирепой черни, которая в дикой своей ярости против знати и дворянства (именовавшихся теперь «кавалерами») доходила всюду до таких бесчинств, что людям, не замеченным в пылкой приверженности к Парламенту, стало небезопасно жить в своих домах.

Так, в Эссексе толпа простонародья (явно по наущению особ более высокого звания) внезапно окружила дом сэра Джона Лукаса, одного из достойнейших джентльменов этого графства, джентльмена Личной палаты принца Уэльского, человека, искренне преданного Его Величеству, и под тем предлогом, что сэр Джон хотел присоединиться к королю, завладела всем его оружием и лошадьми, схватила его самого, подвергла всем мыслимым оскорблениям и даже грозилась убить его на месте. Когда же мэр Колчестера, к которому привели сэра Джона, выказав более человечности, нежели прочие, изъявил готовность держать его под арестом в собственном доме, пока не станет известна воля Парламента, мэра вынудили (или он сам был не прочь оказаться вынужденным) отправить его в обычную тюрьму, где Лукас и оставался, весьма довольный даже такой безопасностью, пока Палата общин, даже не предъявив ему обвинения, перевела его в другое узилище. Всех лошадей сэра Джона отправили в армию графа Эссекса.

Тогда же та же самая толпа ворвалась в дом графини Риверс — только потому, что та была паписткой. За несколько часов погромщики уничтожили или унесли всю обстановку, собиравшуюся с великим тщанием много лет и стоившую не менее сорока тысяч фунтов. Сама графиня, претерпев жестокие оскорбления, едва спаслась; возместить причиненный ей ущерб Парламент отказался. Эти и многие другие подобные происшествия в Лондоне и его окрестностях ясно показывали всем людям, желавшим сохранить свою честь и верность королю, что сохранить что-либо еще им уже не позволят.

Я не вправе забывать — хотя об этом невозможно вспомнить без ужаса и омерзения — что охвативший страну гибельный пожар с наибольшим усердием и неистовством разжигали не члены Парламента, но лица духовные, которые и подносили топливо, и раздували угли в Палатах. Именно они, пробравшись вначале на церковные кафедры сами, а затем согнав оттуда всех ученых и правоверных священников, со времени созыва настоящего Парламента, под благовидным предлогом реформации и искоренения папизма, подстрекали народ к мятежным покушениям на существующее церковное устройство, не забывая при этом извергать брань и клевету и на власть светскую. Когда же Парламент обзавелся собственной армией и отклонил последние мирные предложения короля, проповедники разнуздались вконец и стали поносить особу Его Величества без всякого стеснения, с такой вольностью в речах, с какой прежде обрушивались на отъявленных злодеев-малигнантов; а чтобы поднять доведенный ими до бешенства народ против столь доброго и милостивого государя, они бесстыдно и богохульно относили на счет короля все, сказанное и предреченное в Писании самим Господом и пророками Его против самых злых и нечестивых царей.

В напечатанных тогда мятежных проповедях, а также в воспоминаниях, изданных и неизданных, сохранилось достаточно свидетельств столь грубых искажений и извращений, коим подвергали Писание в угоду своим гнусным целям проповедники, что люди благочестивые уже не могут перелистывать их без душевного содрогания. Один берет темой своей проповеди Моисеевы слова из 32-й главы книги Исход, стих 29-й: «Сегодня посвятите руки ваши Господу, каждый в сыне своем и брате своем, да ниспошлет Он вам сегодня благословение» — и, ссылаясь на этот текст, подстрекает своих слушателей безжалостно преследовать, невзирая на любые узы родства, соседства или верности, всех несогласных с предложенными Парламентом реформами. Другой столь же дерзко и бесстыдно трактует Давидовы слова из 1 Пар., главы 22, стих 16: «Начни и делай» — и отсюда с уверенностью заключает, что простого благорасположения к Парламенту уже не довольно, и если его слушатели не отдадут в распоряжение Палат не только свои молитвы, но и кошельки, не только сердца, но и руки, то предписанный в тексте долг останется не исполненным. Не один м-р Маршал, ссылаясь на 23-й стих 5-й главы книги Судей — «Прокляните Мероз, говорит Ангел Господень, прокляните, прокляните жителей его за то, что не пришли на помощь Господу, на помощь Господу с храбрыми» — имел дерзость обрушиться с поношениями и даже прямо призвать Божье проклятие на каждого, кто не изъявил полной готовности употребить все свои силы, дабы истребить всех до единого малигнантов, хоть в чем-то противившихся Парламенту.

Нашелся проповедник, который, ссылаясь на 48-ю главу пророка Иеремии, стих 10: «Проклят, кто удерживает меч Его от крови», осуждал тех, кто давал пощаду солдатам короля. Другой же, приведя 5-й стих из 25-й главы Притчей, «Удали неправедных от царя, и престол его утвердится правдою», доказывал, что насильственное удаление от особы короля злых советников есть для нас точно такой же долг совести, как и исполнение любой иной обязанности, предписанной нам христианской религией (дерзко при этом намекая, что сила может быть употреблена и по отношению к самому королю, буде он не позволит их удалить). Чтобы вместить все нечестивые безумства такого рода, понадобился бы целый том, так что негодующие слова пророка Иезекииля придутся здесь как нельзя более кстати: «Заговор пророков ее среди нее — как лев рыкающий, терзающий добычу, съедают души, обирают имущество и драгоценности и умножают число вдов» [Иез. 22:25]

Жалуясь на современное ему духовенство, Эразм говорит, что когда государи склоняются к войне, «виной тому, как правило, является духовенство...». И действительно, ни один добрый христианин не может без ужаса помыслить о тех служителях Церкви, которые, будучи по своему призванию вестниками мира, обратились, однако, в глашатаев войны и поджигателей мятежа. Насколько же больше, чем эти люди, явила христианского духа, и насколько же выше, чем они, должна подняться в нашем мнении та афинская монахиня, которая, когда государственный суд признал Алкивиада виновным, и был принят указ, повелевавший всем жрецами и жрицам предать его проклятию и отлучить от алтарей, решительно отказалась исполнить это распоряжение, заявив: «Я приняла религиозные обеты, чтобы молиться и благословлять, а не проклинать и отлучать». И если звание преступника и место преступления способны облегчить или отягчить вину (а это, без сомнения, так, и перед Богом, и перед людьми), то мне кажется, что проповедь измены и мятежа с церковной кафедры настолько же гнуснее подстрекательства к ним где-нибудь на рынке, насколько отравление человека при совершении святого причастия было бы ужаснее убийства его в таверне. И, быть может, ни единый из всего каталога прегрешений нельзя с большим правом назвать тем грехом, который рвение иных людей сочло грехом против Святого Духа, нежели превращение служителя Христа в мятежника против государя (что, как всякому известно, является самым вопиющим отступничеством от богоустановленного порядка) и проповедование народу мятежа под видом Христова учения, каковая проповедь, прибавляя к вероотступничеству богохульство и непокорство, имеет все признаки, по которым людей благомыслящих учат отличать грех против Святого Духа.

Три или четыре дня спустя по оставлении королем Ноттингема граф Эссекс со всей своей армией выступил из Нортгемптона и двинулся на Вустер. Известясь об этом, Его Величество тотчас же приказал принцу Руперту переправиться с большей частью кавалерии через Северн и идти к названному городу, с тем чтобы следить за передвижениями неприятеля и подать всю возможную помощь вустерским гражданам, которые изъявили готовность поддержать его дело. Сверх того принцу велено было прикрыть отступление джентльменов, набиравших в тех краях солдат для королевской армии, и в первую очередь — соединиться с сэром Джоном Байроном, которого Его Величество послал в конце августа в Оксфорд с поручением доставить ему денежные суммы, ранее тайно перевезенные туда из Лондона. После ряда мелких неприятностей и затруднений, причиненных сельскими жителями, коих усердно подстрекали к бунту агенты Парламента и поддерживали офицеры милиции, принц благополучно прибыл в Вустер. Но не успел он провести там и нескольких часов, как сильный отряд кавалерии и драгун, посланный графом Эссексом и находившийся под начальством Натаниэля Финнза (сына лорда Сэя), явился с намерением внезапно захватить город. Последний был плохо укреплен, и проникнуть в него можно было во многих местах, хотя кое-где Вустер окружали старые, полуразрушенные стены, а там, где граждане всего чаще входили в свой город и выходили из него, имелись ворота, впрочем, ветхие и негодные, без запоров и засовов.

Но хотя сей доблестный командир прибыл туда рано утром (когда стоявший на часах немногочисленный караул, полагая, что вокруг все спокойно, отправился отдыхать) и, пока его не заметили, успел подойти на расстояние мушкетного выстрела к воротам; однако, найдя эту слабую преграду запертой или, лучше сказать, затворенной, и не обнаружив поблизости сторонников Парламента (каковые, по его расчетам, должны были мгновенно объявиться в городе), Финнз, не причинив ни малейшего ущерба неприятелю, отступил в великом беспорядке и с такой поспешностью, что посланные за ним в погоню усталые кавалеристы Руперта так никого и не настигли. Когда принц прибыл в Вустер, ни он, ни его люди не предполагали встретить поблизости сколько-нибудь значительные вражеские силы, и все же его высочество решил отступить, как только будут получены точные сведения о местонахождении и движениях неприятеля. Расположившись на отдых в поле неподалеку от города (с ним в тот момент были его брат принц Мориц, лорд Дигби, старшие офицеры и некоторые из утомленных долгим походом солдат), Руперт вдруг заметил на расстоянии мушкетного выстрела крупный отряд примерно в пятьсот всадников, приближавшийся в превосходном порядке к Вустеру по дороге между изгородями. В последовавшей суматохе принц и его офицеры едва успели вскочить на коней; держать военный совет или возвращаться к своим подчиненным времени у них не было. И, пожалуй, хорошо, что не было, ведь если бы все эти офицеры находились во главе своих подразделений, дело, весьма вероятно, приняло бы скверный оборот. А так принц объявил, что намерен тотчас же атаковать врага; его брат, лорд Дигби, генерал Уилмот, сэр Джон Байрон, сэр Льюис Дайвс и все те офицеры, чьи солдаты были далеко или еще не подготовились к бою, ринулись за ним, после чего к месту схватки прибыли и остальные утомленные эскадроны.

В общем, как только неприятель стал перестраиваться из походного порядка, принц пошел в атаку с горсткой своих храбрых бойцов, и хотя мятежники, доблестно руководимые полковником Сендисом, сыном достойного отца, и имевшие полное вооружение, как защитное, так и наступательное, поначалу держались стойко, вскоре многие из лучших бойцов у них были убиты, сам полковник Сендис ранен, а весь отряд разгромлен и обращен в бегство, причем победители преследовали их более мили. Впрочем, число погибших оказалось не таким уж значительным — не более сорока-пятидесяти человек, преимущественно офицеров, ведь убить их в бою было не так уж легко — слишком прочные носили мятежники доспехи; а поразить в ходе преследования и вовсе невозможно — столь добрые были у них кони. В плен были взяты полковник Сендис, вскоре скончавшийся от ран, капитан Уингейт, член Палаты общин и потому человек более известный (он отличился в этой схватке своей храбростью), а с ними два или три офицера-шотландца. Королевский же отряд не потерял убитыми и даже тяжелоранеными ни одного человека с именем; генерал Уилмот был поражен мечом в бок, а сэр Льюис Дайвс — в плечо, ранения получили еще несколько младших офицеров, однако все они остались живы, что тем более удивительно, если вспомнить, что люди принца Руперта, не ожидавшие в тот день встречи с неприятелем, не облачились в латы, и лишь немногие из них имели с собой пистолеты, так что наибольший урон врагу был нанесен холодным оружием. У неприятеля были взяты шесть или семь корнетов, много отличных лошадей и некоторое количество вооружения, ибо те, кто бежал с поля боя, постарались, насколько возможно, избавить себя от лишней тяжести.

Исход этого столкновения принес королю громадные выгоды и преимущества. Так как это был первый бой, в котором участвовала его кавалерия, и сражалась она с лучшими, отборнейшими частями неприятеля, то победа в нем воодушевила королевскую армию, сделала имя принца Руперта страшным для врагов и привела последних в истинный ужас — настолько, что Парламент надолго утратил веру в свою конницу, и самая ее численность сильно уменьшилась. Ибо, хотя потери в бою были невелики, очень многие после него так и не вернулись в свои части и (что еще хуже), оправдывая собственное поведение, всюду наперебой рассказывали о невероятной отваге принца Руперта и прямо-таки неодолимой мощи королевской кавалерии. С этого времени членов Парламента стали посещать тревожные предчувствия, что завершить свое дело так же легко, как оно было начато, им едва ли удастся и что они не сумеют возвратить короля Парламенту одной лишь силой собственных постановлений. Но как бы слабо ни бился пульс у иных (а ведь многие из тех, кто шумел в Палатах громче всего, теперь уж точно не отказались бы от возможности вновь сделать свой выбор), с виду у них нисколько не поубавилось прыти — напротив, желая рассеять всякую мысль о том, что его можно склонить или принудить к переговорам, и стремясь показать, сколь далек он от малейших опасений на счет твердости и преданности народа, Парламент обратился к мерам еще более дерзким и решительным.

Во-первых, желая показать, как мало тревожат их возможный гнев союзников короля, а также собственные силы Его Величества, Палаты распорядились, чтобы братья-капуцины, которые, по условиям брачного договора, имели право свободного приема и пребывания при семействе королевы, а заботами и иждивением Ее Величества получили небольшое, но удобное жилище при ее собственной часовне в ее доме [Сомерсет-хаусе] на Стренде, где и обитали без малейшего беспокойства со времени ее бракосочетания, но теперь стали подвергаться унижениям и оскорблениям со стороны грубой черни, и чуть ли не в собственном доме королевы — были удалены оттуда и высланы во Францию; причем Палаты объявили, что если капуцинов «вновь обнаружат в Англии, то они будут преданы суду как изменники», и сделали это в присутствии французского посланника, который, впрочем, и далее не оставлял братьев своим попечением и покровительством.

Затем, чтобы дать королю понять, как мало страшат их его силы, Палаты направили своему главнокомандующему графу Эссексу инструкции, коих он давно ожидал. В них же, среди прочих вещей, касавшихся лучшего устройства армии, графу предписывалось «выступить с теми силами, какие он найдет нужным с собой взять, навстречу армии, собранной именем Его Величества против Парламента и королевства, и с целым войском или с частью его сражаться там и тогда, где и когда это могло бы, по его разумению, более всего споспешествовать замирению королевства и его безопасности. Ему также надлежит употребить всевозможные усилия, дабы, битвою или иным способом, вырвать особу Его Величества, а равно принца (Уэльского) и герцога Йорка, из рук отъявленных злодеев, рядом с ними ныне находящихся. Графу было указано изыскать благоприятную возможность, чтобы безопасным образом и с надлежащим почтением передать Его Величеству петицию обеих Палат Парламента; и если Его Величество соблаговолит по сем оставить войско, при котором ныне находится, и прибегнуть под защиту Парламента, то его светлость должен будет распустить войска Его Величества и позаботиться о том, чтобы безопасность Его Величества при его возвращении к Парламенту охранял достаточно сильный отряд. Графу также предписывалось объявить и довести до всеобщего сведения, что если любой из тех, кто, будучи обманут лживыми измышлениями, порочащими меры Парламента, содействовал королю в осуществлении этих опасных замыслов, в течение десяти дней по обнародовании в армии настоящей декларации добровольно возвратится к исполнению своего долга и, не совершив за это время ни единого враждебного деяния, присоединится к Парламенту, дабы отдать самого себя и свое состояние на защиту религии, особы Его Величества, вольностей и законов королевства, а также привилегий Парламента, как то уже сделали члены обеих Палат вместе с остальным королевством, то лорды и общины выкажут готовность встретить подобных лиц, по их раскаянии, так, что у тех будут все основания считать, что с ними обошлись милостиво и благосклонно; это снисхождение, однако, не означает возвращения в какую-либо из Палат Парламента тех его членов, которые были на время лишены права заседать в соответствующей Палате и еще не представили удовлетворительного объяснения своих поступков; оно не распространяется на особ, обвиненных в преступных деяниях или уже признанных делинквентами какой-либо из Палат Парламента, и равным образом не касается тех из приспешников особ, уже обвиненных Парламентом в измене, которые, сами занимая высокое положение, играли важные роли в этих изменнических действиях».

А чтобы перечисленные в этих пунктах изъятия (охватывавшие, несомненно, всех сторонников короля, а если не всех, то ведь Палаты и далее оставались судьями пределов собственной милости и снисхождения — единственного, что было обещано даже самым смиренным из тех, кто раскается) не склонили к раскаянию людей, прощать которых они не собирались ни при каких условиях, Палаты удостоили «особым изъятием графа Бристоля, графа Камберленда, графа Ньюкасла, графа Риверса, герцога Ричмонда, графа Карнарвона, лорда Ньюарка, первого секретаря Его Величества виконта Фолкленда, секретаря Его Величества м-ра Николаса, м-ра Эндимиона Портера и м-ра Эдуарда Гайда» — хотя ни единый из них не был обвинен в каком-либо правонарушении и лишь немногие были осуждены постановлениями Парламента, что не давало веских оснований считать их преступниками.

Здесь нужно будет поместить текст петиции, которую графу Эссексу велели безопасным образом и с надлежащим почтением представить Его Величеству — поместить потому, что петиция (о причине чего будет сказано далее) так и не была вручена, каковое обстоятельство, истолкованное как решительный отказ Его Величества вступать в мирные переговоры, было поставлено ему в вину впоследствии, когда мира возжелали сами Палаты. Составлена же была петиция в следующих выражениях:

«Мы, верные подданные Вашего Величества, лорды и общины в Парламенте, не можем без великой скорби и глубокого сострадания взирать на страшные несчастья, неминуемые опасности и губительные бедствия, которые грозно надвигаются, а отчасти уже обрушились на оба Ваших королевства, Англию и Ирландию, виною чему — действия партии, добившейся теперь влияния на Ваше Величество. Эти люди, посредством разного рода нечестивых козней и заговоров, вознамерились изменить истинную религию и старинный образ правления нашего королевства и привнести в церковь папистское идолопоклонство, а в государство — тиранию и смуту, для достижения каковых целей они с давних пор извращали советы Вашего Величества и злоупотребляли полученной от Вас властью, а, внезапно и беспричинно, распустив последний Парламент, воспрепятствовали исправлению и предотвращению этих зол. Ныне же, лишенные возможности противиться мерам настоящего Парламента прежними средствами, они изменнически тщатся его устрашить и привести к покорности силой и, осуществляя свои порочные замыслы, разожгли, а теперь поощряют и поддерживают чудовищный мятеж в Ирландии, вследствие которого многие тысячи подданных Вашего Величества были умерщвлены самым жестоким и бесчеловечным образом. Лживыми измышлениями, а также злобными и несправедливыми обвинениями против Вашего Парламента они попытались устроить подобную резню и здесь, но, не успев в том по милости всеблагого Бога, они — и это самый гнусный и кровавый из их замыслов — склонили Ваше Величество к начатию войны против Вашего Парламента и Ваших добрых подданных в этом королевстве, а равно к тому, чтобы лично возглавить выставленную против них армию, как если бы Ваше Величество вознамерились путем завоевания установить над ними абсолютную и неограниченную власть. Пользуясь полученными от Вас полномочиями и ободряемые Вашим присутствием, они уже успели подвергнуть обыскам, ограбить, заключить в тюрьму и лишить жизни многих англичан, а теперь, рассчитывая получить помощь в осуществлении своих коварных замыслов, они желают переправить в Англию морем мятежников из Ирландии, а также военные силы из иных стран, дабы те действовали с ним заодно.

Мы же, оказавшись совершенно лишенными покровительства Вашего Величества, тогда как виновники, советчики и пособники этих зол пребывают в великой чести и силе у Вашего Величества и получают от вас защиту от власти и правосудия высокого суда Вашего Парламента, почему они и дошли в дерзости и высокомерии до того, что обрушили свою ярость и злобу на знатных лиц и иных особ, которые хоть сколько-нибудь склоняются к миру, и даже не остановились перед явными угрозами Вашей королевской особе, буде Вы не одобрите все их порочные и предательские действия — мы, вынужденные к справедливой защите протестантской религии, особы, короны и достоинства Вашего Величества, законов и свобод королевства, привилегий и власти Парламента, взялись за оружие, назначили Роберта, графа Эссекса, главнокомандующим всех набранных нами войск и уполномочили его выступить и двинуться во главе этих сил против названных мятежников и изменников, дабы привести их к покорности и подвергнуть заслуженному наказанию. Мы смиренно молим Ваше Величество лишить Вашего королевского присутствия и помощи этих злонамеренных людей, а если они посмеют упорствовать в своих мятежных и беззаконных замыслах, то да позволит Ваше Величество обуздать их той силе, которую мы против них послали, и пусть Ваше Величество не подвергает себя опасностям, которые угрожают им, но, спокойно, ни о чем не тревожась и без войска, возвратится к своему Парламенту, чтобы при содействии его искренних советов и правильных мер успокоить смуты и волнения, сотрясающие ныне оба Ваши королевства, обеспечить безопасность и честь Вашей особы и Вашего королевского потомства, а также процветание всех Ваших подданных. Если Вашему Величеству угодно будет удовлетворить эти наши искренние и смиренные прошения, то мы перед лицом всемогущего Господа торжественно обещаем, что встретим Ваше Величество со всевозможным почтением, окажем Вам должную покорность и повиновение и честно потщимся защитить Вашу особу и Ваш сан от любых опасностей, а сверх того, сделаем все, что в наших силах, дабы надежно обеспечить Вам и Вашему народу все блага и преимущества славного и счастливого правления».

Хотя прежде Парламент выставлял общую волю королевства в качестве причины и оправдания для всех своих мер и лишь предлагал англичанам добровольно жертвовать для удовлетворения текущих его нужд столько, сколько они сами сочтут возможным; однако теперь, вознамерившись показать, что он не ожидает и не опасается измены и мятежа со стороны народа, Парламент взялся не только за тех, кто открыто противился его действиям или тайно отговаривал других от сотрудничества с ним, но и за тех, кто из страха, из скупости или по обеим причинам не сделал в его пользу никаких пожертвований. Палаты приняли дерзкую резолюцию (долженствовавшую иметь для народа силу закона или даже еще больший авторитет), в коей объявлялось, что «все лица, отказывающиеся помочь государству своими средствами в час столь грозной опасности, должны быть разоружены и взяты под стражу». А чтобы нагнать своим постановлением еще больше страху, они в тот же день приказали лорд-мэру и лондонским шерифам обыскать дома и конфисковать оружие у нескольких олдерменов и других видных и состоятельных лондонских граждан, поименно в их распоряжении перечисленных, поскольку-де «из донесения их комитета явствовало, что эти люди не сделали должных пожертвований на покрытие издержек государства».

Таким образом беднейших людей самого низкого звания превратили в доносчиков на богатых и именитых; следствием же обысков жилищ и конфискации оружия явилось изъятие столового серебра и дорогих вещей, а часто — прямой грабеж и расхищение всего, что представляло какую-то ценность. Затем Палаты распорядились секвестровать и употребить в пользу государства файны, ренты и доходы архиепископов, епископов, деканов, церковных капитулов, а также всех делинквентов, поднявших оружие против Парламента или набиравших ополчение для короля. А чтобы обречь короля на такую же нужду, как и его сторонников, они велели направлять его доходы, состоявшие из рент, судебных штрафов и платежей, в Палату по делам опеки, а также все прочие статьи туда, куда эти средства поступали прежде, но запретили их кому-либо отпускать и выдавать вплоть до особого постановления обеих Палат Парламента, не соизволив выделить королю из принадлежавших ему по закону сумм даже того, что требовалось на содержание его особы.

Столь грубое посягательство на собственность англичан, коих силой принуждали расставаться с самым ценным своим имуществом, многие сочли мерой безрассудной и неполитичной со стороны Палат, которые, едва добившись всевластия, рисковали таким образом возбудить крайнее недовольство у своих новых подданных. Но вожди Парламента ясно понимали, что их владычество уже теперь основывается скорее на страхе, чем на любви народа, и что продолжать войну они смогут, лишь располагая достаточными средствами для выплаты жалованья солдатам; пока же такие деньги у них будут в наличии, им не придется сетовать на нехватку пополнения для своей армии при каких-либо затруднительных обстоятельствах.

Невозможно себе представить, сколь великую выгоду принесли королю отклонение Парламентом его мирных предложений и то, каким образом Палаты это сделали. Королевские послания, равно как и ответы на них, были оглашены во всех церквах, и теперь вся страна громко возмущалась действиями Парламента. Те, кто не могли служить Его Величеству сами, придумывали различные способы, чтобы снабдить его денежными средствами. Так, видные университетские люди дали знать королю, что во всех колледжах в изобилии имеется столовое серебро, которое стоит немалых денег и теперь безо всякой пользы лежит в их сокровищницах (для собственных нужд у них есть достаточно серебра и помимо этого); и что как только Его Величество сочтет нужным затребовать указанные богатства, их, вне всякого сомнения, тотчас же ему отправят. Король и сам давно об этом думал, и в печальную пору его пребывания в Ноттингеме два джентльмена были отряжены в Оксфорд и еще двое — в Кембридж с письмами к вице-канцлерам, в коих тех просили убедить глав тамошних колледжей и холлов отослать свое столовое серебро королю. Еще раньше об этом плане тайно известили надежных людей, дабы они расположили и настроили в его пользу тех, без чьего согласия оказать королю эту услугу было бы невозможно.

Весь этот замысел был осуществлен в столь глубокой тайне и с такой осторожностью, что королевские гонцы вернулись из университетов очень скоро, затратив ровно столько времени, сколько требовалось для самой поездки; и привезли с собой все или почти все университетское серебро вместе с крупной суммой денег, которую из собственной казны послали королю в качестве дара главы нескольких колледжей. С ними явились и некоторые студенты, помогавшие достать лошадей и повозки. Все это благополучно прибыло в Ноттингем, когда там уже оставили надежду на переговоры, и впавшие в уныние сторонники короля заметно воспрянули духом. Серебро тотчас же взвесили и некоторую его долю передали как платежное средство офицерам, коим было поручено набирать солдат в королевскую пехоту и кавалерию. Остальную его часть, подлежавшую тщательному хранению, король должен был взять с собой при оставлении Ноттингема; служащим же монетного двора послали тайный приказ быть в готовности явиться к Его Величеству по первому его требованию — сделать это король предполагал, как только сам окажется в удобном и безопасном месте. Жалобы и ропот совершенно умолкли; некоторые джентльмены вызвались набрать для короля солдат, опираясь на собственное влияние и авторитет; другие же добровольно послали ему деньги.

При дворе в ту пору живо обсуждали одну любопытную и довольно забавную историю. Неподалеку от Ноттингема жили тогда два аристократа, люди очень богатые, чрезвычайно скаредные и, как всякому было известно, располагавшие крупными суммами наличных денег, — Перпойнт, граф Кингстон, и Лик, лорд Дейнкорт. К первому из них отправили лорда Кейпла, ко второму — Джона Ашбурнема, постельничего Его Величества, пользовавшегося совершенным доверием своего господина. Каждый из них вез с собою письмо, от начала до конца написанное собственной рукой короля, который настоятельно просил адресатов ссудить его пятью или десятью тысячами фунтов. Граф принял Кейпла с превеликой любезностью и оказал ему такое гостеприимство, какого только можно было ожидать в его убогом доме и при его образе жизни. На редкость учтиво выразив свои верноподданнические чувства, граф посетовал на то, что невозможность исполнить волю Его Величества повергает его в глубокую печаль. Всякому известно, продолжал он, что денег у него нет и не может быть, ибо последние десять или двенадцать лет он ежегодно приобретал земельные участки стоимостью в тысячу фунтов каждый, а потому где же ему теперь взять наличность, которую, кстати говоря, он никогда и не любил копить? Однако, заметил граф, в нескольких милях от него жительствует сосед, лорд Дейнкорт — человек совершенно ничтожный, который живет, как свинья, отказывает себе в самом необходимом, зато в жалком своем домишке держит, самое меньшее, двадцать тысяч фунтов. Туда-то он и присоветовал направиться его светлости, поскольку-де отпираться в том, что деньги у него есть, Дейнкорт не посмеет. Речь свою граф заключил пылкими заверениями в преданности королю и в ненависти к Парламенту, как будто даже пообещав еще раз поразмыслить об этом деле и, если сможет, наскрести немного денег для Его Величества; и хотя прислать обещанное граф как-то запамятовал, его верноподданнические чувства были вполне искренними, и впоследствии он погиб, сражаясь за короля.

Ашбурнем раздобыл не больше денег, чем Кейпл, но не услышал и половины тех любезных слов, коими встретили последнего. В прежние времена лорд Дейнкорт так редко имел дело с двором, что никогда не слышал имени Ашбурнема, и когда ему прочли королевское послание, спросил, кто его автор. Когда же ему сообщили, что письмо от короля, Дейнкорт ответствовал, что он не настолько глуп, чтобы в это поверить, ибо ему уже случалось получать письма как от нынешнего короля, так и от его родителя. Затем он выбежал из комнаты, а воротясь вскорости с полдесятком писем в руке, объявил, что они всегда начинались словами Нашему преданнейшему и возлюбленному, а имя короля стояло вверху; тогда как это письмо открывается обращением Дейнкорт, а заканчивается выражением Ваш любящий друг, С. R., а значит, написано оно, как он твердо убежден, отнюдь не королевской рукою. С Ашбурнемом поступили так же, как и с доставленным им посланием: после скверного ужина ему отвели убогую постель, к разговору же о деле его светлость обещал вернуться на другое утро. Затем лорд Дейнкорт отправил слугу с письмом к лорду Фолкленду, племяннику своей жены, который, впрочем, не часто виделся с дядей. Слуга прибыл в Ноттингем около полуночи и нашел лорда Фолкленда уже в постели. В письме Дейнкорта говорилось, что у него сейчас находится некто Ашбурнем, доставивший ему послание, как он сам утверждает, от короля; однако ему, Дейнкорту, известно, что это неправда, а потому он хочет знать, что это за человек, которого он намерен задержать в своем доме до возвращения посыльного. Лорд Фолкленд не смог удержаться от смеха, но затем поспешил сообщить слуге звание и состояние королевского посланника и заверить, что письмо действительно написано собственной рукой короля — честь, коей Его Величество удостаивал немногих. На следующее утро, когда посыльный уже вернулся, его светлость начал обращаться с м-ром Ашбурнемом совсем по-другому, с таким почтением, что последний, не зная о причине подобной перемены, вообразил, что теперь-то он уж точно привезет королю столько денег, сколько тот желает получить. Вскоре, однако, Ашбурнема вывели из заблуждения. Лорд Дейнкорт, сделав, как мог, веселое лицо (а наружность у него, надо сказать, была чрезвычайно странная и даже весьма неприятная), объявил, что хотя сам он денег не имеет, а напротив, сильно в них нуждается, однако готов сообщить, где Ашбурнем сможет их найти в достаточном количестве. Милях в четырех-пяти от него, объяснил Дейнкорт, живет сосед — граф Кингстон, который любит одного лишь себя и в жизни своей не сделал ничего доброго ни единому человеку на свете. Денег у него уйма, и он в силах дать королю столько, сколько потребуется Его Величеству. Буде же граф посмеет это отрицать, когда король пошлет к нему своих гонцов, то он, лорд Дейнкорт, отлично зная, где у него стоит сундук, доверху набитый деньгами, охотно об этом расскажет. Люди его терпеть не могут, друзей у графа нет, так что, как бы король с ним ни обошелся, никого это не обеспокоит. Сей добрый совет оказался тем единственным, чего сумел добиться Ашбурнем от его светлости; и однако, жалкий этот человек был настолько далек от симпатий к Парламенту, что когда последний взял верх и подчинил себе все королевство, включая Ноттингемшир, лорд Дейнкорт не пожелал отдать ему ни единого пенни и вносить штраф за свое делинквентство, коим было признано его пребывание на территории, занятой войсками короля, но предпочел, чтобы его имение было секвестровано. Он жил в крайней нужде, единственно лишь тем, что удавалось ему вырвать у своих держателей, которых, хотя теперь им приходилось платить ренты Парламенту, ярость и угрозы лорда Дейнкорта вынуждали отдавать ему то, что и позволило ему дожить до самой смерти в том положении, которое он сам для себя избрал: голос совести заставил лорда Дейнкорта отказать во всем самому себе, хотя прежде и не сумел склонить его к пожертвованиям в пользу короля. Оба посыльных возвратились к королю почти одновременно, так что первый еще не успел завершить свой рассказ, как уже явился другой.

В тот же день некто Сечверел, тамошний джентльмен, известный своим богатством, после настойчивых просьб ссудить королю 500 фунтов, послал ему в подарок 100 фунтов золотыми монетами, которые, по его словам, он собрал с превеликим трудом, и даже объявил, разразившись проклятиями, что в жизни своей никогда не имел 500 фунтов — а спустя месяц по оставлении королем Ноттингема парламентские солдаты, производившие займы иным манером, взяли у этого джентльмена 5000 фунтов, хранившихся у него в спальне. Отсюда видно, что бессмысленная прижимистость тех, кто в действительности желал королю всяческих успехов так же горячо, как того мог желать он сам, роковым образом приближала все его бедствия и неудачи. И если бы подобные особы с самого начала ссудили королю хотя бы пятую часть того, что, после неисчислимых убытков и потерь, им пришлось в конце концов отдать его недругам, дабы спасти себя от полного разорения, то Его Величество сумел бы, с Божьей помощью, сохранить в целости их достояние и сокрушить всех своих врагов.

Глава III (1642)

Известие о важной победе под Вустером застало короля в Честере, куда Его Величество почел за нужное отправиться тотчас по своем прибытии в Шрузбери — с тем, чтобы прочно утвердиться в означенном городе (бывшем ключом к Ирландии) и поддержать лорда Стренджа (который несколько дней спустя, ввиду кончины своего отца, получил титул графа Дерби) в его борьбе с тамошними сторонниками Парламента. В Честере некто Крейн, гонец от принца Руперта, представил ему донесение о вустерском деле, вручил взятые в бою знамена и сообщил, что граф Эссекс уже в Вустере. Это заставило короля вернуться в Шрузбери раньше, чем он предполагал, почему граф Дерби и не успел укрепить свое положение в этих краях так, как это позволило бы ему сделать чуть более продолжительное пребывание в Честере Его Величества.

В ночь после своей победы принц Руперт, обнаружив, что главные силы армии мятежников находятся не далее, как в пяти-шести милях от Вустера, и понимая, что защищать против них город он не смог бы, даже если бы с ним была вся королевская пехота, перешел на правый берег Северна, после чего, никем не тревожимый, отступил на свои квартиры близ Шрузбери, приведя с собой всех взятых им пленных, исключая лишь полковника Сендиса, которого оставили в Вустере, где он и скончался от ран. Граф же Эссекс был настолько обескуражен недавним поражением, что целых два дня не трогался с места, и только уверившись, что не встретит сопротивления, вступил со своей армией в Вустер, где весьма сурово обошелся с тамошними сторонниками короля — самых видных из них арестовал и отослал в Лондон.

Когда король прибыл в Шрузбери, туда стеклось великое множество джентри из Шропшира и соседних графств, в большинстве своем людей благонадежных, изъявлявших пылкую готовность исполнить свой долг перед Его Величеством. Некоторые из них вызвались набирать для короля пехоту и кавалерию и делали это на собственный счет. Сам город имел чрезвычайно выгодное местоположение: он был хорошо укреплен, а река Северн и близость Северного Уэльса давали отличную возможность для доставки всякого рода съестных припасов, так что и двор, и армия устроились там с большим удобством. И только с неизлечимой болезнью безденежья ни тот, ни другая справиться не могли. Впрочем, пока войска стояли на месте, симптомы ее нельзя было назвать слишком заметными, а тем более мучительными. Солдаты вели себя хорошо, и окрестные жители не чувствовали склонности и не имели причин жаловаться на своих новых гостей; остаток же привезенного из университетов серебра, вместе с небольшими денежными пожертвованиями королю от многих частных лиц, пока еще позволяли покрывать самые необходимые расходы. Нетрудно, однако, было догадаться, что как только армия выступит из Шрузбери — а король твердо решил с этим не мешкать — потребность в деньгах сильно увеличится; к тому же артиллерийский парк (на нужды которого, словно в бездонную пропасть, уходит обыкновенно уйма средств) перевозить было совершенно нечем, и лишь раздобыв крупную сумму денег, можно было надеяться, что артиллерия двинется в поход вместе со всей армией. В Честере, правда, находились повозки и упряжные лошади, предназначавшиеся для кампании в Ирландии, куда их должен был переправить лорд-наместник этого королевства, и теперь Его Величество приказал доставить их к себе в Шрузбери. Но это, весьма своевременное, приращение королевского обоза потребовало новых сумм на его обслуживание и таким образом лишь увеличило нужду в деньгах.

Наконец удалось изыскать два средства, позволившие в полной мере удовлетворить нужды армии. Некая особа католического исповедания подала королю мысль, что, вступив в негласные переговоры с католиками (коих в Шропшире и в соседних графствах было довольно много), он сможет получить от них значительные суммы; дело это, однако, следует вести в глубокой тайне, так чтобы оно ни в коем случае не вышло наружу, ведь Парламент выказывает к католикам крайнюю враждебность, королю же при подобных обстоятельствах также следовало действовать с величайшей осмотрительностью, дабы избежать скандального разоблачения тесных связей с папистами, в чем его беспрестанно обвиняют враги. После долгих совещаний о том, каким путем всего лучше осуществить подобный замысел, королю дали знать, что если он назначит своим представителем человека, пользующегося его полным доверием, то католики также вполне доверятся королевскому уполномоченному и изберут из своей среды одного или двух людей для переговоров с ним, и таким образом делу будет дан ход. Тогда король призвал к себе такого человека, сообщил ему все вышеизложенное и поручил провести совещание с той особой, которую он завтра к нему пришлет. На следующее утро к королевскому представителю для переговоров по означенному предмету явился человек весьма высокого звания, пользовавшийся совершенным доверием католиков, и показал ему список всех богатых дворян своего исповедания, которые жили в графствах Шропшир и Стаффордшир и все до единого являлись открытыми рекузантами. Он разъяснил, что уполномочен принимать решения лишь от имени указанных лиц (их оказалось не так уж мало, и люди это были довольно состоятельные), но добавил, что если они придут к договоренности, то с ней познакомят католиков всей Англии, и те, по его мнению, ее одобрят. Однако на новый денежный заем, заявил он, католики никогда не согласятся, ибо в первую Шотландскую войну они уже помогли королю подобным образом, за что впоследствии жестоко поплатились. В конце концов было решено, что король отправит каждому из них письмо с просьбой внести за два или три года вперед штраф, который, сообразно стоимости своих имуществ, они были обязаны платить ему ежегодно как рекузанты по условиям прежних композиций — что должно было составить весьма значительную сумму. Такие письма были написаны, и в течение последующих десяти-двенадцати дней Его Величество получил от четырех до пяти тысяч фунтов, которые оказались для него в тогдашних обстоятельствах совсем не лишними.

Возвратясь в Шрузбери, король обнаружил, что приготовления к походу идут именно так, как он и рассчитывал. И тут ему представилась еще одна возможность пополнить свою казну (о чем уже заходила речь ранее). В нескольких милях от Шрузбери жил тогда сэр Ричард Ньюпорт, джентльмен из почтенного рода, превосходивший своим богатством всех прочих джентльменов графства. Он слыл человеком на редкость благоразумным, пользовался в тех краях огромным авторитетом, а его преданность королю, равно как и приверженность существующим порядкам в церкви и государстве, сомнений не вызывали. Старший сын его, Фрэнсис Ньюпорт, — молодой человек блестящих дарований, подававший великие надежды, — был членом Палаты общин, где вел себя самым достойным образом. И вот однажды он дал понять кому-то из своих друзей, что его отец, если его сделают бароном, пожалуй, согласился бы подарить Его Величеству крупную сумму. Об этом сообщили королю, но он не пожелал принять подобное предложение: Его Величество много раз высказывался против торговли титулами, сетуя на большие затруднения, которые до сих пор испытывает корона по причине злоупотреблений такого рода, имевших место еще тогда, когда фаворитом был герцог Бекингем. Он даже заявил, что немногие вещи вызывают у него столь же решительное неприятие, как подобный способ добывать деньги. Но когда король вернулся из Честера и обнаружил, что благодаря численному росту своей армии и превосходному порядку во всем он сможет вскоре двинуться в поход, а отличное состояние войск позволит ему искать встречи с неприятелем, отнюдь не уклоняясь от битвы (если только крайний недостаток в деньгах не сделает неосуществимым само выступление из Шрузбери), то ум и иные достоинства Ньюпорта, равно как и обоснованные надежды на будущие заслуги его потомства — у сэра Ричарда было два сына, оба уже тогда много обещавшие, — побудили Его Величество вновь обратиться к сделанному ранее предложению. Дело было улажено в несколько дней. Сэр Ричард Ньюпорт стал бароном Ньюпортом и подарил Его Величеству 6000 фунтов, после чего все военные приготовления прошли весьма успешно.

По прибытии в Шрузбери король тотчас же отправил письма и верных людей в Уэльс, Чешир и Ланкашир, дабы ускорить проводившийся там набор солдат, ибо ему стало известно, что агенты противной стороны весьма энергично действуют в Чешире и Ланкашире, отчего многие из джентри в этих людных графствах приняли сторону Парламента, а защитники правого дела совсем пали духом. Сам же король, оставив двор и армию в Шрузбери, а с собой взяв лишь отряд гвардии, лично направился в Честер в надежде, что его присутствие произведет там такое же действие, какое имело оно во всех других местах, — рассеет страхи и опасения честных людей, остальных же заставит убраться прочь. Так и случилось: город Честер встретил короля живейшими знаками верноподданнических чувств, главные пособники Парламента поспешили скрыться, знать и джентри, как, впрочем, и простой народ, стекались к нему толпами; первые — в превосходном боевом снаряжении, последние — шумно изъявляя преданность и любовь. Однако в Нантвиче, графство Чешир, и в Манчестере, графство Ланкашир, обнаружилось нечто похожее на бунт и сопротивление — там возводились укрепления, звучали мятежные речи, и именно туда бежали крамольники из Честера. К Нантвичу послан был лорд Грандисон с полком кавалерии и небольшим отрядом драгун; он искусно воспользовался смятением горожан, захваченных врасплох и не успевших решить, что им теперь делать, и нагнал на них такого страху, что те, дав один-единственный беспорядочный залп, быстро побросали оружие. Грандисон вошел в город, принял у раскаявшихся жителей присягу в их будущем повиновении королю и, приказав снести укрепления, а все оружие и боевые припасы отослать в Шрузбери, возвратился к Его Величеству. Что же до Манчестера, то лорд Стрендж пообещал быстро привести этот город к покорности собственными силами, не отвлекая на север войска Его Величества (исполнив это с меньшим успехом, чем Грандисон, ибо действовал он не столь решительно), а затем отправить к королю в Шрузбери отряд пехоты. А потому Его Величество, оставив за спиной край вполне благонадежный и заявлявший о своей верности, прошел через северные области Уэльса (где народ встречал его с искренней любовью и готовился с оружием в руках защищать его дело) и неделю спустя возвратился в Шрузбери. В каждом графстве, через которое проезжал король, он обыкновенно приказывал шерифу созвать всех джентльменов и самых влиятельных жителей тех мест и (помимо чрезвычайно любезных, дружеских и сердечных бесед, каковые имел он с наиболее видными джентльменами по отдельности) обращался к ним публично с речами (впоследствии печатавшимися). Король говорил им, что «преследовавшие его до сих пор несчастья и дерзкие оскорбления обернулись теперь великим благом, ибо привели его в столь чудесный край, к столь преданным людям; и он надеется, что ни им, ни ему не придется пожалеть о нынешней встрече. Со своей стороны, он сделает все, чтобы этого не случилось; на их же верность он твердо рассчитывал еще до того, как сюда прибыл. Соседство с солдатами, где бы те ни стояли, бывает обыкновенно не слишком приятным для обывателей, его же армия способна внушить на сей счет еще больше опасений, ведь — поскольку сам он безжалостно ограблен и лишен всего, по праву ему принадлежащего, а враги его всячески запугивают и устрашают народ, дабы тот не посмел чем-либо поддержать своего государя, — теперь, как можно подумать, он вынужден будет жить лишь на те средства, какие доставят ему помощь и содействие подданных. Он, однако, настоятельно просит их не поддаваться страху и молит Бога, чтобы от дерзостей и бесчинств выставленной против него армии (хотя она в изобилии обеспечена всем необходимым) бедные его подданные пострадали не больше, чем от его солдат.

К несчастью, он не вполне уверен, что сумеет предотвратить любые беспорядки, но приложит для того величайшие усилия и обещает сделать все, чтобы ни единый человек не претерпел ущерба по его вине. Он уже вызвал к себе служащих монетного двора, а сверх того, желая, сколь возможно, облегчить тяготы своего народа, намерен переплавить все свое серебро, продать или заложить все коронные земли. Тем не менее он призывает их сделать для него и для самих себя — ради защиты своей религии и законов страны (на которых основывается их право владеть всем, что у них есть) — то, что другие делают во вред религии и законам. Они не должны допустить, продолжал король, чтобы столь доброе дело потерпело неудачу из-за их нежелания обеспечить его тем, что в противном случае отнимут у них силой люди, преследующие их государя с таким ожесточением; и коль скоро злонамеренные особы не жалеют наличных денег и столового серебра, равно как и величайших усилий, чтобы погубить государство, то им следует выказать не меньшую щедрость ради его спасения. Пусть каждый из них твердо знает, что если Господу будет угодно даровать ему победу, то он, король, не забудет ни единого из тех, кто пришел ему на помощь. И какой бы яростью ни были охвачены человеческие сердца ныне, они еще будут с радостью и гордостью вспоминать о том, как, приняв на себя известные расходы и труды, они с честью исполнили свой долг — поддержали короля и спасли королевство».

Его Величество всегда со вниманием выслушивал любые просьбы и обращения, которые, по своему касательству к общественным или частным интересам, могли иметь значение для этих людей, и давал на них ясные ответы. Столь милостивым и любезным, подлинно царственным обхождением он с поистине невероятным успехом покорял сердца подданных, так что армия его ежедневно пополнялась добровольцами (ни единый не был взят на службу насильно), серебро же и деньги народ жертвовал в таких количествах, что жалованье солдатам теперь платили сполна и без задержек. В Шрузбери король устроил монетный двор (скорее для славы, чем для пользы, ведь по недостатку работников и инструментов там не чеканили и тысячи фунтов в неделю) и, велев отправить туда всю свою драгоценную посуду, внушил другим людям мысль, что их столового серебра уж тем более не стоит жалеть.

Вскоре после своего прибытия в Вустер граф Эссекс послал в Шрузбери одного джентльмена (Флитвуда — того самого, который впоследствии добился огромного влияния в армии, а в ту пору — простого кавалериста в личной гвардии графа Эссекса) — без трубача или каких-либо иных формальностей и церемоний — а лишь с письмом к графу Дорсету, в коем сообщалось, что Парламент поручил ему представить Его Величеству петицию, ныне находящуюся в его, графа Эссекса, руках; а потому он просит его светлость узнать волю Его Величества и выяснить, когда королю благоугодно будет принять означенную петицию от тех особ, которых он с ней отправит. Когда в королевском совете обсудили, как следует отвечать на это письмо, граф Дорсет, по приказу Его Величества, письменно уведомил Эссекса, что король всегда изъявлял готовность и по-прежнему готов принять от обеих Палат своего Парламента любую петицию, и буде его светлость, имея таковую представить, отправит ее с людьми, не входящими в число лиц, поименно обвиненных в государственной измене и изъятых из обещанной Его Величеством амнистии, то король охотно примет этого человека и даст на петицию ответ, согласный с честью и справедливостью. Возбудила ли неудовольствие Парламента оговорка касательно посланников (ведь впоследствии утверждали, что вручить петицию было поручено лорду Мандевиллу и м-ру Гемпдену, которые, по мнению Палат, сумели бы внушить нужные мысли находившимся при Его Величестве особам, а так как упомянутые оговорка и изъятие разрушили надежду на такое общение, то посылать кого-то другого Парламент не пожелал) или по каким-то другим причинам, но ни об этой петиции, ни об иных обращениях такого рода король не слыхал до тех пор, пока из вновь напечатанных постановлений и деклараций Парламента ему не стало известно, что он повинен в еще одном нарушении привилегий Палат, а именно в нежелании принимать их петицию, ее подают не так, как он сам предписал — между тем, заявляли Палаты, лишь они и никто другой вправе решать, каким образом и через каких лиц им следует представлять собственные петиции, король же обязан их принимать в любом случае. В общем, упомянутая петиция, изложенная нами выше в тех самых выражениях, в которых приняли ее обе Палаты, так и не была вручена Его Величеству.

Никто не сочтет чрезмерными наши хвалы Господу, чудесным промыслом коего король, чье положение после поднятия им штандарта в Ноттингеме казалось безнадежным и вызывало у врагов насмешки, сумел в конце концов собрать людей, деньги и оружие. А уже через двадцать дней по прибытии в Шрузбери он решил, невзирая на близость неприятеля, идти прямо на Лондон. Его пехота к тому времени насчитывала около 6000 человек, кавалерия — 2000, артиллерия, которой начальствовал сэр Джон Хейдон, была в полном порядке. И хотя силы эти значительно уступали неприятельским в числе, однако прежде никто даже не надеялся собрать столько войск, и потому теперь все полагали их достаточными для сражения с мятежниками. К тому же иные были уверены (и, ввиду продолжавшихся сношений с офицерами из противного лагеря, как будто не без оснований), что едва лишь армии окажутся на близком расстоянии одна от другой, множество парламентских солдат перейдет под знамена короля. Надежды эти подкреплялись солдатами, которые каждый день перебегали к королю из вражеского войска и, в расчете на более радушный прием, наперебой рассказывали о готовности своих товарищей поступить так же.

Должно заметить, что благодаря стараниям и неустанным заботам офицеров — а может, добрым нравам и выдержке самих солдат — порядок и дисциплина в армии оставались столь безупречными, что, пока король стоял в Шрузбери, никаких сколько-нибудь серьезных беспорядков не произошло: народ питал к солдатам самые теплые чувства, а солдаты вели себя с народом справедливо и уважительно. Благодаря же добровольным займам и пожертвованиям джентльменов и состоятельных жителей тех краев, а в особенности — щедрой помощи находившейся с королем знати, армии платили столь исправно, что никаких бунтов или проявлений недовольства не было, как не существовало для того ни малейших причин, ибо солдаты получали жалованье регулярно, если же и случались задержки, то не более чем двухнедельные.

Труднее всего было обеспечить армию оружием, нехватка коего оставалась воистину ужасной. Надежды короля на большую партию оружия из Голландии были жестоко обмануты: его корабли под начальством графа Уорвика встретили одно или два шедших оттуда судна, с которых в Йоркшире выгрузили на берег, помимо некоторого количества пороха, всего 800 мушкетов, 500 пар пистолетов и 200 палашей. Других запасов на военных складах Его Величества не было, так что в Ноттингеме и во всех прочих городах, через которые он следовал, королю приходилось брать оружие у местной милиции. Делалось это с величайшей мягкостью и осмотрительностью — скорее с добровольного согласия самих ополченцев, нежели по принуждению, и всякий раз при полном одобрении их начальников (хотя все понимали, что оружие это, оставшись в руках ополчения графств, будет непременно обращено против самого короля или, в лучшем случае, окажется для него навсегда потерянным). А потому в Йоркшире и Шропшире, где местные джентльмены изъявили (хотя и из самых благих побуждений) весьма неразумное желание, чтобы оружие было оставлено у их земляков, король себе ничего не взял. Однако знать и видные джентльмены всюду посылали Его Величеству столько оружия из собственных (впрочем, весьма скудных) запасов, что это, вместе с другими средствами, позволило обеспечить пехоту мушкетами, пиками и зарядными картузами (исключая трехсот-четырехсот человек, шедших на войну с одними лишь дубинами); хотя во всей армии ни один пикинер не имел доспехов и лишь немногие мушкетеры имели палаши. Кавалерийские же офицеры были вполне довольны, если им удавалось раздобыть старые кирасы, каски, а также пистолеты для себя и хотя бы нескольких из подчиненных, и палаши для всех остальных. Сами же они (а по их примеру и некоторые солдаты) помимо пистолетов и палашей старались обзавестись короткой секирой.

Пехота была разделена на три бригады; первой командовал сэр Николас Байрон, второй — полковник Гарри Уэнтворт, третьей — полковник Ричард Филдинг, всей же пехотой командовал генерал-майор сэр Джейкоб Астли, подчинявшийся непосредственно главнокомандующему. Ибо хотя генерал Рутвен, прибывший к королю за несколько дней до оставления Его Величеством Шрузбери, был произведен в фельдмаршалы, находился он исключительно при кавалерии, помогая принцу Руперту. Сэра Артура Астона (пользовавшегося тогда репутацией превосходного военачальника) в чине генерал-полковника назначили командовать драгунами, которых, хотя они и составляли два или три полка, насчитывалось тогда в общей сложности около восьмисот, самое большее — тысяча человек. Большая часть людей знатных и именитых (кроме состоявших непосредственно при особе Его Величества) вступила в эскадрон королевской гвардии под командованием лорда Бернарда Стюарта, образовав столь блестящий отряд, что, по самой скромной оценке, доходы и имущества одного этого эскадрона по крайней мере не уступали совокупному состоянию тех, кто, под именем лордов и общин королевства подавая тогда голоса в обеих Палатах Парламента, развязал и продолжал эту войну. Из слуг гвардейцев был сформирован еще один полный эскадрон под начальством сэра Уильяма Киллигрю, всегда действовавший рядом с господами.

С этими силами Его Величество выступил 12 октября из Шрузбери к Бриджнорту и, надо сказать, никогда еще войска королей не шли в поход до такой степени налегке: несколько повозок и ни единой палатки во всем обозе. Во всей армии короля был только один офицер-папист, сэр Артур Астон (если он и вправду являлся таковым), и совсем немного рядовых этого исповедания. Однако Парламент в каждой своей декларации (и еще громче — верное ему духовенство в своих проповедях) уверяли народ, что королевская армия состоит из одних лишь папистов — между тем как сами Палаты готовы были принимать в свое войско всех католиков без разбора (и очень многие люди этой веры шли туда служить как солдатами, так и офицерами — то ли всерьез полагая, что парламентская армия сражается за свободу совести для приверженцев всех исповеданий, как заявляли некоторые из их вождей; то ли с намерением разделить свои силы, чтобы затем получать нужные сведения из обоих лагерей и в каждом из них добиться известного влияния). Здесь будет нелишним упомянуть одну любопытную подробность. Когда комитет, назначенный Парламентом для набора войск в графстве Саффолк, известил Палату общин о том, что кое-кто из тамошних папистов изъявляет готовность ссудить его деньгами, и попросил сообщить, следует ли на это соглашаться, из Лондона ответили, что если предложенная сумма достаточно велика — из чего можно было бы заключить, что движет католиками искренняя симпатия к делу Парламента, а отнюдь не хитрый расчет заручиться покровительством последнего и таким образом избежать ответственности за свои проступки — то деньги взять нужно.

Когда король уже был готов к выступлению, возникли разногласия относительно того, какую дорогу ему лучше всего выбрать. Многие держались мнения, что Его Величеству следует идти на Вустер, где все еще стоял граф Эссекс; они полагали, что тамошние жители верны королю, а значит, его армия не будет испытывать недостатка в провианте и возрастет в числе. Эти люди также доказывали, что сражение необходимо дать как можно скорее, ибо чем позже оно состоится, тем сильнее окажется граф, каждый день получающий подкрепления из Лондона. Более разумным, однако, сочли поход прямо на Лондон, ведь в том, что граф Эссекс попытается преградить дорогу королевской армии, сомнений быть не могло. Большие надежды король возлагал на свою кавалерию, коей командовал его племянник принц Руперт и которая прямо-таки рвалась в бой, воодушевленная вустерской победой; но если бы король двинулся на Вустер, то оказался бы в краю, изобиловавшем изгородями, где от его конницы было бы меньше пользы; тогда как другой путь вел через открытую равнинную местность, гораздо более удобную для сражения. Итак, около середины октября король выступил из Шрузбери; первую ночь похода он провел в Бриджнорте, куда собралась на смотр вся его армия, имевшая весьма бодрый вид. Затем, через Уоллихемптон и Бромиджгем [Бирмингем], он прибыл в Киллингворт [Кенилворт], собственное великолепное поместье, в котором отдыхал один день. Там же лорд-главный судья Хит открыл заседания особой комиссии, судившей графа Эссекса и других участвовавших в мятеже особ за государственную измену (для чего Хита и назначили на эту должность; впрочем, прежний лорд-главный судья Брамстон, человек обширной учености и безупречной честности, был смещен не по причине королевской немилости, но лишь потому, что обязан был явиться в Парламент, где находилось на рассмотрении его собственное дело).

В продолжение нескольких дней об армии графа Эссекса не поступало никаких достоверных сведений; одни утверждали, что она по-прежнему стоит в Вустере, другие же — что она выступила оттуда и теперь движется прямо на Лондон. Но тут из Лондона донесли, что многие из именитых особ, принявших высокие командные посты в армии Парламента, пошли ему служить с твердым намерением при первой же возможности перейти на сторону короля; и теперь Его Величество просили направить манифест самой парламентской армии, с обещанием амнистии для каждого, кто вернется к исполнению своего верноподданнического долга. Соответствующая прокламация была составлена, все подробности согласованы — посланный королем герольд должен был обнародовать ее перед армией графа, едва лишь та построится для битвы. Однако ни этот, ни многие другие задуманные и подготовленные планы в назначенное время так и не были осуществлены (либо о них попросту забыли), поскольку обстоятельства уже не допускали подобных формальностей и церемоний.

Когда вся армия собралась вместе, мгновенно обнаружились злосчастные несогласия и соперничество между высшими начальниками, вскоре превратившиеся в настоящую вражду между пехотой и кавалерией. Главнокомандующим всей армией был назначен граф Линдси, и никто не сомневался, что задача эта ему по плечу. Но когда принц Руперт прибыл к королю (а было это после поднятия королевского штандарта в Ноттингеме) и получил должность командующего кавалерией — как все понимали, специально для него и придуманную — в его патент внесли особый пункт о том, что приказы он может получать лишь от самого короля и ни от кого больше. Это не только изъяло кавалерию из всякого подчинения главнокомандующему, но и повлекло за собой дурные последствия иного рода. Однажды ночью, когда король, будучи уже в постели, получил известие о передвижениях неприятеля и велел лорду Фолкленду, своему государственному секретарю, передать надлежащие распоряжения принцу Руперту, принц жестоко оскорбился и стал сердито выговаривать лорду Фолкленду за то, что он смеет отдавать ему какие-то приказы. Едва ли, однако, он мог бы излить свой гнев на человека, который был бы менее склонен предаваться гневу сам или обращать внимание на гнев других людей. Лорд Фолкленд спокойно ответил, что извещать о воле короля есть его прямая обязанность, каковую он должен всегда безукоризненно выполнять; и что принц, пренебрегая этой волей, выказывает неуважение к королю (который оказал весьма скверную услугу принцу и отнюдь не помог собственному делу, когда не пожелал с самого начала обуздать племянника, грубостью своего нрава вызывавшего всеобщую неприязнь). Напротив, он был к принцу настолько снисходителен, что следовал его советам во всем, касавшемся до армии, и когда по рассмотрении плана похода и перспектив возможного сражения решено было дать неприятелю бой, король полностью согласился с суждениями принца Руперта и совершенно не принял в расчет мнение главнокомандующего, который предпочитал боевой порядок, усвоенный им в армии принцев Морица и Генриха Оранских, где он когда-то командовал полком — кстати говоря, в одно время с графом Эссексом. Из-за своей неловкости и по недостатку светского воспитания принц не умел завязать дружеских отношений с лордами, те, со своей стороны, также не чувствовали охоты обращаться к нему; между тем некоторые кавалерийские офицеры радовались подобной отчужденности и всячески ее поддерживали, полагая, что это лишь увеличит их собственный авторитет в глазах принца; и не желали, чтобы кто-то еще, кроме их командира, имел какое-либо влияние на короля. В общем, едва началась война, как в армии возникли раздоры и интриги — в чем люди мудрые усмотрели дурное предзнаменование, а проистекавшие отсюда неудобства уже в скором времени доставили королю множество затруднений и хлопот.

Через два дня после того, как король выступил из Шрузбери, граф Эссекс вышел ему наперехват из Вустера с армией гораздо более многочисленной, чем королевская; причем и пехота, и кавалерия его были отлично вооружены, солдаты превосходно обучены, а всякого рода войсковое снаряжение (взятое с королевских складов) вполне соответствовало потребностям армии, выставленной на средства целого королевства. Графа Бедфорда поставили начальстовать над кавалерией, хотя в действительности ею командовал сэр Уильям Бал фур. Из знатных особ при графе Эссексе находились лорды Кимболтон, Сент-Джон, Уортон и Робартс, а также лорды Рочфорд и Филдинг (чьи отцы, граф Дувр и граф Денби, служили волонтерами в конной гвардии короля), а с ними множество родовитых джентльменов. Однако обоз его оказался столь громоздким, что граф принужден был двигаться медленными переходами, так что обе армии — хотя вначале их разделяло каких-нибудь двадцать миль и шли они в одном направлении — за десять дней похода так ничем друг друга и не побеспокоили. Впоследствии выяснилось, что ни одна из них попросту не имела ни малейшего понятия о местонахождении другой.

Совершая быстрые марши и редко где останавливаясь более чем на сутки, король в субботу 22 октября прибыл в Эджкот, деревню в Нортгемптоншире, находившуюся в четырех милях от Бенбери, занятого гарнизоном мятежников. Там он немедля созвал военный совет, а поскольку о близости графа Эссекса не знали, совет решил, что весь следующий день король и армия будут отдыхать на новых квартирах, и только сэр Николас Байрон выступит со своей бригадой и попытается взять Бенбери. На том совет был распущен, и все возвратились к своим частям, располагавшимся на большом удалении одна от другой, ведь приближения неприятеля никто не ждал. Однако в ту же ночь, около 12 часов, принц Руперт донес королю, что в семи-восьми милях от него замечены главные силы неприятельской армии, что ставка ее находится в Кайнтоне, на границе Уорвикшира, и что уже на следующий день Его Величество, если сочтет нужным, сможет дать противнику сражение. Обрадованный этим известием, король немедленно отменил атаку Бенбери и приказал, чтобы вся его армия сосредоточилась на вершине Эджхилла, довольно высокого холма в двух милях от Кайнтона (где располагался штаб графа), с которого ясно просматривалась вся долина.

На другое утро (в воскресенье 23 октября), когда мятежники, не подозревавшие о близости королевских войск, возобновили движение, они заметили на вершине названного холма крупный кавалерийский отряд, из чего без труда заключили, что долго маршировать им уже не придется. Для них, вне всякого сомнения, это явилось величайшей неожиданностью, ведь боевой дух мятежников поддерживался единственно лишь уверенностью в том, что между их армией и силами короля по-прежнему существует громадное неравенство. Теперь же их постигло жестокое разочарование, ибо два сильнейших и отборнейших полка их пехоты, один полк кавалерии, а также вся амуниция отстали на целый суточный переход, так что хотя мятежники и сохраняли превосходство в численности, перевес этот оказался не столь значительным, как они надеялись. Нельзя, впрочем, отрицать, что граф, выказав отменное искусство, сделал все, чего можно было ожидать от мудрого полководца. Он выбрал позицию, которую нашел наиболее выгодной. Между Эджхиллом и городом Кайнтон лежала обширная равнина; ближе к городу она несколько сужалась, а справа поле пересекали живые изгороди и заборы. Там, то есть в самом узком месте, граф расположил мушкетеров и не более двух полков кавалерии, а на левом фланге поставил кавалерийский отряд из 1000 человек под началом шотландца Рамси. Конным резервом, довольно многочисленным, начальствовал граф Бедфорд, командующий парламентской кавалерией, а при нем находился сэр Уильям Балфур. Сам же главнокомандующий остался при пехоте, построенной им чрезвычайно удачно. В таком положении армия мятежников находилась с восьми часов утра.

В противном же лагере, хотя принц Руперт с большей частью кавалерии появился на вершине холма еще рано утром, что и послужило для неприятеля предупреждением о неизбежности битвы, однако пехота короля стояла так далеко, что многим полкам пришлось идти к месту общего сбора еще семь-восемь миль, а потому лишь во втором часу пополудни войска Его Величества спустились с холма. Сам главнокомандующий шел в бой во главе собственного пехотного полка; его сын, лорд Уиллогби, был совсем рядом, с полком гвардии, где находился королевский штандарт, доверенный знаменосцу Его Величества сэру Эдмунду Верни. Правое крыло королевской конницы возглавлял принц Руперт, левое — м-р Уилмот, помощник командующего кавалерией; а при нем был сэр Артур Астон с большей частью драгун, так как левому крылу королевской армии противостояло неприятельское правое крыло, где расположились укрывшиеся за живыми изгородями мушкетеры. Резерв был отдан под начало сэра Джона Байрона и состоял в сущности лишь из его собственного полка. Как только армия вышла на равнину, кавалеристы эскадрона личной охраны короля — то ли задетые какими-то неуместными шутками солдат, то ли движимые жаждой славы, то ли по обеим причинам — стали умолять короля позволить им в этот день оставить его особу, дабы атаковать неприятеля вместе с кавалерией, на что Его Величество дал согласие. Затем они потребовали, чтобы принц Руперт оказал им ту честь, которая им подобает, — что он и сделал, назначив им место в первых рядах. Такое решение (хотя они исполнили свой долг с изумительной храбростью) можно отнести к числу совершенных в тот день ошибок.

Битва началась лишь около трех часов пополудни. Для той поры года это было столь позднее время, что иные советовали отложить дело до следующего дня. Многое, однако, говорило против такого предложения: численность королевской армии вырасти не могла, неприятель же мог усилиться, ведь совсем рядом, в Уорвике, Ковентри и Бенбери, стояли его гарнизоны; к тому же весь этот край был до такой степени привержен к Парламенту, что войска последнего не испытывали ни малейших затруднений с доставкой провианта, тогда как к партии короля народ был настроен столь неприязненно, что уносил или прятал все свои съестные припасы, отчего люди и кони страдали от бескормицы; даже кузнецы разбегались кто куда, не желая, чтобы их заставили подковывать лошадей, в чем на тамошних каменистых дорогах надобность возникала беспрестанно. Причиной же тому были отнюдь не закоренелое злонравие или глубокая враждебность к делу короля или к его особе (хотя жители той округи, где состоялась битва — лежавшей между имениями лордов Сэя и Брука — и вправду, как никто другой в Англии, отличались в этом смысле крайней испорченностью умов), но глупые россказни и клеветнические измышления противной партии, весьма усердно внушавшей народу, что кавалеры суть люди свирепые, кровожадные и распущенные, которые всюду, где они проходят, совершают в отношении обывателей всевозможные жестокости, из коих разбой и грабеж — еще самые невинные вещи; так что несчастный народ вообразил, будто спасти свои пожитки он сможет лишь подальше припрятав их от кавалеров. Местные жители сами в этом признавались, когда обнаруживали, что, поверив подобным домыслам, настроившим их столь враждебно против их истинных друзей, они лишь навредили самим себе. А потому всюду, где армия останавливалась хотя бы на один день, народ прощался с ней уже гораздо сердечнее, нежели встречал ее, ибо невозможно отрицать, что каждый благородный и знатный человек исправно и аккуратно платил за все, им полученное, а ни один солдат, повинный в малейшей грубости или насилии, не избег примерного наказания. Так, в Бромигеме — выказавшем враждебность к Его Величеству более дерзким и открытым образом, чем какой-либо другой город в Англии, ибо жители его, в большинстве своем до крайности злонамеренные, нападали на небольшие королевские отряды, многих убивали, а пленных отсылали в Ковентри — двоих солдат казнили лишь за то, что они взяли какую-то безделку в доме, хозяин которого находился в то время в войске мятежников: столь строгой была дисциплина в армии короля, тогда как неприятель безудержно предавался всем мыслимым бесчинствам. Но армия шла вперед так стремительно, что добрая слава, оставленная ею в одном месте, просто не успевала ее опередить и обеспечить ей лучший прием на следующих квартирах, так что она по-прежнему терпела во всем великую нужду, и к тому моменту, когда войска подошли к Эджхиллу, солдаты во многих ротах не видели хлеба уже двое суток. Единственным спасением в подобных обстоятельствах была победа, и потому король, невзирая на позднее время, отдал приказ об атаке. Неприятель же, не обнаруживая намерения наступать, стоял на прежних позициях, готовясь отразить удар.

В последовавшей затем суматохе не удалось выполнить того, что король предполагал сделать еще до начала битвы. Ранее он велел напечатать во многих экземплярах прокламацию с обещанием помилования для всех парламентских солдат, которые изъявят готовность положить оружие, и, о чем уже шла речь выше, решил послать ее через герольда графу Эссексу, рассчитывая вдобавок, что как только армия последнего окажется на достаточно близком расстоянии, найдется способ распространить в ее рядах этот манифест. Теперь, однако, все были настолько поглощены иными заботами, что об этом плане вспомнили слишком поздно; когда же вспомнили, под рукой не оказалось самих прокламаций. Между тем, судя по последующим событиям, королевский манифест мог бы произвести желанное действие, ведь когда правое крыло королевской кавалерии двинулось в атаку на левый фланг парламентской армии (где стояла большая часть конницы противника), сэр Фейсфул Фортескью (который, владея имуществом и пользуясь влиянием в Ирландии, прибыл из этого королевства, дабы ускорить отправку туда подкреплений и даже набрал для службы в Ирландии эскадрон — теперь, однако, подобно многим другим частям, предназначавшимся для ирландской экспедиции, включенный в состав армии графа Эссекса, в которой сам сэр Фейсфул оказался майором у сэра Уильяма Уоллера) вместе со всем своим эскадроном отделился от главных сил неприятельской кавалерии на расстояние выстрела из карабина и, после того, как его люди разрядили пистолеты в землю, отдал себя и свой эскадрон в распоряжение принца Руперта и вместе с его высочеством тотчас же атаковал неприятеля. Ошеломило ли противника это неожиданное происшествие (что вполне возможно), смутило ли неведение того, сколько еще солдат готовы поступить подобным образом — ведь теперь каждый из них смотрел на своего товарища с таким же опасением, как и на врага — был ли это страх перед принцем Рупертом и конницей короля, или, может, все это разом, вместе с голосом их собственной нечистой совести, так подействовало на неприятелей, я не знаю — но весь их левый фланг, бестолково разрядив в воздух пистолеты и карабины, сделал поворот кругом; а наша кавалерия, ударив на врага с фланга и с тыла, разбила его наголову, обратила в беспорядочное бегство и, преследуя его более двух миль, нанесла ему огромный урон.

Левый фланг, предводимый м-ром Уилмотом, также имел блестящий успех, хотя атаковать ему пришлось на менее удобной местности, посреди живых изгородей, через рвы и траншеи, занятые мушкетерами. Однако сэр Артур Астон со своими драгунами, действуя чрезвычайно храбро и умело, выбил с позиций этих мушкетеров, после чего правое крыло парламентской кавалерии было разгромлено и рассеяно так же легко, как и левое, и подверглось столь же яростному преследованию. Кавалеристы же резерва, не видя более перед собой неприятельской конницы, сочли, что дело сделано и теперь остается лишь преследовать разбитого врага; не слушая своих командиров, они отпустили поводья, пришпорили лошадей и, по примеру левого крыла, во весь опор устремились в погоню. Таким образом, хотя едва ли не все уже полагали победу несомненной, королю угрожала теперь та самая судьба, какая постигла его предшественника Гарри Третьего, сражавшегося при Льюисе против своих баронов, когда его сын, наследный принц, разгромив неприятельскую кавалерию, настолько увлекся преследованием, что прежде чем он вернулся на поле битвы, его отца уже захватили в плен, так что успех принца лишь сделал еще более ужасной общую катастрофу. Ибо когда вся конница короля оставила место сражения — многие кавалеристы просто рубили бегущих врагов, другие же имели виды на богатую добычу в городе Кайнтоне, где располагался весь обоз графа Эссекса вместе с его собственной каретой (впоследствии захваченной) — неприятельский резерв, которым командовал сэр Уильям Балфур, в образцовом порядке маневрировавший по полю, двинулся в сторону королевской пехоты, изображая поначалу дружеские намерения, а затем, убедившись, что кавалерийская атака ему не угрожает, внезапно обрушился на нее и произвел в ее рядах страшное опустошение. Главнокомандующий граф Линдси, сражавшийся в пешем строю во главе собственного полка, получил рану в бедро, упал и был тотчас же окружен врагами; его преданный сын, лорд Уиллогби, пытавшийся выручить отца, был взят в плен вместе с ним. Королевский штандарт был захвачен неприятелем (при этом погиб знаменосец сэр Эдмунд Верни), но затем отбит и спасен капитаном Джоном Смитом из кавалерийского полка лорда Грандисона. И если бы вражеская кавалерия решилась действовать энергично, то она могла бы с легкостью уничтожить или захватить в плен самого короля и его сыновей, принца Уэльского и герцога Йорка, которые (под прикрытием менее чем сотни всадников и притом без офицеров) оказались от нее на расстоянии половины мушкетного выстрела, прежде чем король понял, что перед ним — неприятель.

Возвратившись с погони, принц Руперт обнаружил, что на поле битвы все переменилось и что с королем находится лишь несколько вельмож и небольшая свита. Надежды на блестящую победу совершенно исчезли, ибо хотя большинство кавалерийских офицеров уже вернулось и эту часть поля сражения вновь занимали расстроенные королевские эскадроны, их невозможно было убедить или заставить еще раз атаковать неприятеля — ни его конный резерв, который один оставался на поле битвы, ни его пехотные части, которые лишь удерживали свои позиции. Офицеры заявляли, что их солдаты рассеяны повсюду в таком беспорядке, что не найдется эскадрона, чей командир имел бы под своим началом хотя бы десять человек; солдаты твердили, что их лошади до крайности утомлены и не способны на новую атаку. Истина же заключалась в том, что в тех полках и эскадронах, где удалось собрать достаточное число солдат, отсутствовали офицеры; там же, где офицеры были на месте, не хватало солдат; между тем офицеры не желали идти в бой без своих подчиненных, а солдаты — без своих командиров. Дело теперь приняло по видимости столь скверный оборот, что многие советовали королю покинуть поле боя, хотя не так уж просто было определить, куда же ему в таком случае следует направиться. И если бы король так поступил, то он подарил бы полную победу тем, кто даже в этот момент все еще считали себя побежденными. Король, однако, решительно отверг это мнение, ясно понимая, что подобно тому, как собрать армию удалось лишь благодаря его личному присутствию и участию, так и удержать ее от распада иным способом будет невозможно; бросить же тех, кто оставил все, чтобы служить ему, он полагал делом постыдным и недостойным монарха. К тому же король заметил, что противная сторона, судя по ее действиям, вовсе не считает себя победителем, ведь неприятельский конный резерв, доставивший ему ранее столько хлопот, после возвращения его кавалерии отступил и теперь стоит без движения между пехотными частями, которые, в свою очередь, насколько мог понять король, лишь удерживают собственные позиции — между тем две бригады королевской армии держались столь же твердо, отвечая на каждый залп вражеской пехоты. А потому король употреблял всевозможные старания, чтобы заставить своих кавалеристов вновь идти в атаку, без труда заключив из нескольких уже предпринятых вялых попыток, сколь громадное действие произвел бы на неприятеля решительный натиск. Когда же король понял, что новой атаки не будет, ему пришлось удовлетвориться тем, что войска его хотя бы не оставляют занятых позиций. Если бы какая-либо из сторон знала о положении другой, они, вне всякого сомнения, не разошлись бы так мирно, и весьма вероятно, что та из них, которая отважилась бы на смелый удар, достигла бы цели и одолела врага. Многим это внушило мысль (хотя кавалеристы громко похвалялись тем, что сделали свое дело блестяще), что успех в начале сражения — который, если бы его умело использовали, решил бы исход всей битвы — следует объяснять не мужеством самих кавалеристов (которое, впрочем, после столь славной победы не могло их быстро покинуть), но скорее малодушием неприятеля, а также внезапным и неожиданным переходом сэра Фейсфула Фортескью со всем своим эскадроном на сторону короля, что, разумеется, не могло не повергнуть в смятение тех, кто остался в рядах парламентской конницы. Сам же этот эскадрон ожидала печальная участь, вовсе им не заслуженная: его солдаты немедленно помчались в атаку, забыв сорвать с себя желтые шарфы (которые носили они как цвета графа Эссекса), и многие из них — не менее семнадцати или восемнадцати человек — тут же пали от рук тех, к кому только что присоединились.

Пока обе стороны пребывали в подобной нерешительности, их развела наступившая темнота, всегдашний союзник измотанных и павших духом армий; после чего король приказал оттянуть назад артиллерию, находившуюся ближе всего к неприятелю. Он и все его войско провели ночь в поле у костров, какие удалось там развести (кустов и деревьев росло поблизости совсем немного). Что он станет делать на следующее утро, король так и не решил. Многие доносили, что неприятель ушел, но, когда рассвело, обнаружилось прямо противоположное, ибо все увидели, что вражеские войска занимают прежние позиции там же, где они вели бой накануне: благоразумный граф Эссекс не позволил им за всю ночь сдвинуться с места, с полным основанием полагая, что, если они отойдут на самую малость, солдаты станут разбегаться во множестве и его армия сильно уменьшится в числе. А потому он распорядился, чтобы всякого рода съестные припасы — коими окрестные жители снабжали его в изобилии — везли прямо туда, и сам расположился на отдых рядом со своими солдатами. В ту же ночь вдобавок силы его значительно возросли, так как удалось собрать пехоту и кавалерию, бежавшую с поля боя, а сверх того прибыли полковники Гемпден и Грантам с двумя тысячами пехотинцев (причислявшихся к лучшим в парламентской армии) и пятьсот кавалеристов; охраняя амуницию и часть артиллерии, они двигались на расстоянии одного суточного перехода позади главных сил и даже не подозревали, что началось серьезное дело, требующее их присутствия. Впрочем, вся польза, которую принесло Эссексу это своевременное подкрепление, свелась к тому, что участвовавшие в бою солдаты, несколько воспрянув духом, не оставили поле сражения, от чего в противном случае, как думали многие, их едва ли удалось бы удержать. После холодной ночи, проведенной в открытом поле, где солдаты не могли подкрепить свои силы ни едой, ни питьем (ибо край этот был настроен столь враждебно, что крестьяне не только отказывались доставлять съестные припасы, но даже перебили многих солдат, отставших от своих частей и искавших в деревнях спасения от холода и голода), король обнаружил, что армия его заметно поредела. И хотя из бесед с офицерами он вправе был заключить, что в самом сражении полегло не так уж много людей, однако каждого третьего пехотинца не было на месте, отсутствовали многие кавалеристы; те же, кто оставался в строю, были настолько изнурены службой, ослаблены недоеданием и до того продрогли от жестокого холода (мороз стоял ужасный, а ни деревьев, ни живых изгородей, чтобы хоть как-то от него спастись, не было), что хотя они имели причины думать, что любая атака или хотя бы движение в сторону неприятеля окажет на него сильнейшее воздействие (ведь когда малочисленный отряд королевской кавалерии увел утром четыре пушки из-под самого носа у неприятеля, тот даже не двинулся с места), однако нежелание большинства офицеров и солдат вновь идти в бой было столь явным, что король не счел возможным предпринимать подобные попытки. Он удовлетворился тем, что в его армии поддерживается порядок, а кавалерийские части остаются в непосредственной близости от неприятеля на том самом месте, где они вели бой.

Ближе к полудню король решил испытать средство, которое предполагалось пустить в ход еще накануне, и отправил к неприятелю своего герольдмейстера сэра Уильяма Ленева, герольда Кларенсо с прокламацией о помиловании для тех, кто согласится сложить оружие. Большой пользы от своей прокламации он уже не ожидал, однако рассчитывал получить таким образом сведения о состоянии парламентских войск и выяснить, кто попал к ним в плен, так как сам он недосчитался после боя многих командиров и знатных особ. Он также приказал герольдмейстеру потребовать встречи с графом Линдси, который, о чем знали доподлинно, находился в руках неприятеля. Прежде чем сэр Уильям прибыл в расположение армии, его встретили на аванпостах, а затем под строгим надзором — чтобы он не мог ничего сказать или сообщить солдатам — препроводили к графу Эссексу. Когда же он, желая довести смысл прокламаций до сведения присутствующих, начал читать их вслух, граф сердито и не слишком учтиво прервал его и грозно объявил, что, если ему дорога собственная жизнь, он не должен брать на себя смелость вступать в какие-либо разговоры с солдатами; после чего, задав несколько вопросов, тотчас отослал его назад без всякого ответа, но под усиленной охраной. На обратном пути сэр Уильям был настолько поглощен мыслями об угрожавшей ему недавно опасности, что о расположении неприятельских сил и об их численности выведал немного. Кажется, он лишь успел заметить или угадать на лицах графа Эссекса и находившихся с ним старших офицеров величайшую тревогу и смятение, а у солдат — крайнее уныние, так что все они имели вид людей, которые хотят одного — спасти то, что у них осталось, а о большем даже не мечтают. Сэр Уильям привез также известие о смерти попавшего в плен графа Линдси: его вынесли с поля боя и бросили в каком-то амбаре в соседней деревне, где через несколько часов из-за отсутствия врача и необходимого ухода он скончался единственно от потери крови, ведь рана его сама по себе вовсе не была смертельной или сколько-нибудь серьезной. Вину за случившееся иные отнесли на счет жестокости графа Эссекса, который по надменности своего нрава и из злобной мстительности (когда-то между ним и Линдси произошла ссора) будто бы умышленно не позаботился о необходимой помощи раненому или даже прямо запретил ее оказывать. Я, однако, считаю, что справедливее было бы объяснять это паникой и беспорядком, царившими тогда в рядах наших неприятелей, которые, будучи совершенно не уверены в собственных товарищах, просто не имели времени думать о пленных врагах — ибо никто не станет отрицать, что в тот самый момент, когда взяли в плен графа Линдси, граф Эссекс полагал себя в еще большей опасности; неблаговоспитанность же и неучтивость к числу его недостатков отнюдь не относились. Потеря главнокомандующего глубоко опечалила армию и всех, кто его знал, ибо это был благороднейший человек, отличавшийся необыкновенным мужеством и превосходными душевными качествами. С тех пор, как в армию прибыл принц Руперт, высокая должность не доставляла графу особой радости, ибо его высочество слишком часто пренебрегал его приказами; но Линдси относился с таким почтением к сыну сестры своего короля и столь ревностно служил делу Его Величества, что о собственных обидах упоминал, вероятно, лишь в кругу друзей. Видя, что решение дать бой принято без совета с ним, и не одобряя намеченный план действий, он объявил, что коль скоро его уже не считают достойным должности главнокомандующего, то он умрет как полковник во главе своего полка — и сдержал слово. В пехоте погибло много опытных офицеров, и среди них — сэр Эдмунд Верни, который был в тот день королевским знаменосцем, — почтенный джентльмен, старый и преданный слуга короля; а поскольку лишь немногие остались верны Его Величеству, то потеря такого человека была невосполнимой.

Количество убитых, по свидетельству тамошнего священника и его прихожан, которые позаботились о погребении павших (пересчитать их по-другому не было возможности), превысило пять тысяч, из которых, как тогда думали, две трети приходилось на парламентское войско и не более трети — на армию короля. В самом деле, потери обеих сторон были столь велики, и каждая из них выказывала после боя так мало радости, что едва ли какой-либо из армий можно было приписать победу. Король, однако, удержал за собой поле битвы, что позволило подобрать и спасти многих раненых высокого звания; а впоследствии он продолжал осуществлять тот самый план действий, который составил до сражения, и добился своей цели (о чем вскоре пойдет речь) — эти обстоятельства следует признать более весомыми доказательствами победы, нежели успехи противной стороны — пленение неприятельского главнокомандующего и захват королевского штандарта (к тому же быстро отбитого). Главнейшими потерями для короля стали главнокомандующий граф Линдси, лорд Стюарт, лорд Обиньи (сын герцога Леннокса и брат тогдашнего герцога Ричмонда), знаменосец сэр Эдмунд Верни и еще несколько лиц, менее известных, но доблестных и достойных.

Граф Линдси происходил из знатного рода и унаследовал большое состояние, но не слишком заботился о том, чтобы его приумножить. Юность и зрелые годы он провел на военной службе за границей. Несмотря на вольный образ жизни, Линдси сохранил хорошую репутацию в стране и значительное влияние у себя в Линкольншире, почему и сумел с началом войны набрать для собственного полка несколько рот; командовавшие ими рыцари и джентльмены приняли сторону короля главным образом из личного расположения к графу. Требовательный и строгий в делах службы, Линдси был жестоко уязвлен тем, что король ограничил его полномочия в пользу принца Руперта и пренебрегал его советами. Он не скрывал своей обиды и накануне Эджхиллского дела признался одному из друзей, что не считает себя главнокомандующим, а потому твердо решил встретить смерть как обычный командир полка, сражаясь во главе своих солдат. Его вынесли раненым с поля боя, а ближе к полуночи граф Эссекс отправил сэра Уильяма Балфура и еще нескольких офицеров осведомиться о его состоянии и предложить помощь. Граф, лежавший в какой-то убогой хижине на соломе, весь в крови (врач еще не явился), увидев их, живо выразил свое сожаление о том, что так много джентльменов, и даже его старые друзья, участвуют в столь гнусном мятеже; с особой горечью он упрекал сэра Уильяма Балфура, отплатившего черной неблагодарностью за милости, некогда оказанные ему королем. Он велел передать графу Эссексу, чтобы тот повергся к стопам Его Величества и просил о помиловании, иначе его память навеки останется ненавистной народу. Не выдержав столь суровых обличений, офицеры один за другим покинули его. Выслушав их рассказ, Эссекс воздержался от визита к раненому, а усилия присланных им врачей оказались напрасными, и еще до рассвета граф Линдси скончался, ибо потерял слишком много крови.

Лорд Обиньи, человек мягкого нрава и блестящей храбрости, подававший большие надежды, был убит в первой кавалерийской атаке, а поскольку неприятель почти не сопротивлялся, подозрение пало на его собственного лейтенанта-голландца, который будто бы оскорбился тем, что накануне лорд Обиньи поставил ему на вид какую-то служебную неисправность. Его младшие братья, лорд Джон и лорд Бернард Стюарты, участвовали в Эджхиллском деле и впоследствии погибли на этой войне.

Несколько строк об Эдмунде Верни.

В парламентской армии самыми знатными из павших оказались лорд Сент-Джон из Блетсо и Чарльз Эссекс. Последний был пажом при графе Эссексе, а затем его стараниями получил командный пост в голландской армии, где заслужил отличную репутацию; когда же граф стал главнокомандующим парламентских войск, Чарльз Эссекс заключил, что долг благодарности велит ему связать свою судьбу с судьбой покровителя, и, подобно многим джентльменам, из одной лишь привязанности к особе графа выступил против короля, хотя не питал никаких злобных чувств и мятежнических замыслов по отношению к короне. Считаясь самым опытным офицером в армии, он командовал пехотным полком и был сражен выстрелом из мушкета в самом начале битвы. Лорд Сент-Джон, старший сын графа Болингброка, снискал всеобщую любовь своей любезностью, и, несмотря на весьма посредственные умственные способности и беспутный образ жизни, сумел добиться того, что виднейшие джентльмены Бедфордшира и Гертфордшира поручились за сделанные им долги (до 60 тысяч фунтов). Когда же разговоры о долгах стали для Сент-Джона невыносимы, он (за несколько лет до мятежа) бежал во Францию, предоставив расплачиваться своим поручителям, отчего многие семьи разорились. Однако в начале заседаний настоящего Парламента короля убедили призвать Сент-Джона, еще при жизни его отца, в Палату пэров, ибо лишь его личное присутствие позволит-де изыскать способ уплатить оставшийся долг и освободить многих достойных людей от тягостных обязательств; а к тому же сам король приобретет в Верхней палате преданного слугу, не лишнего в столь смутные времена. Но королевская милость имела самые злосчастные последствия, ибо Сент-Джон с величайшей дерзостью противился мерам Его Величества и поддерживал все предложения оппозиции. Когда же вспыхнула война, он принял эскадрон в парламентской армии, был ранен во время бегства, попал в плен и умер на следующее утро. Единственным знаком его раскаяния стали уверения в том, что он никогда не замышлял ничего дурного против короля и теперь желает ему всякого блага. Было замечено, что люди самые распущенные, совершенно бессовестные, презиравшие добродетель и лишенные религиозных чувств, поддержали в большинстве своем Парламент, тогда как многие видные особы, как светские, так и духовные, прежде обвинявшиеся в пуританизме, враждебные двору и противившиеся ему при всяком случае, теперь, однако, были настолько возмущены мятежом, что отреклись от старых друзей и решительно приняли сторону короля.

В плен к неприятелю попали лорд Уиллогби, полковники сэр Томас Лансфорд и сэр Эдмунд Стредлинг, сэр Уильям Вавассор, командоваший полком королевской гвардии, а также несколько младших офицеров. Ранения получили сэр Джейкоб Астли, сэр Николас Байрон, полковник Чарльз Джерард и еще несколько джентльменов, служивших в пехоте.

У мятежников кроме лорда Сент-Джона был убит Чарльз Эссекс, испортивший свою репутацию не только самим участиям в мятеже, но еще и тем, что не сдержал клятвы - никогда не воевать против короля -данной им королеве Богемской, по ходатайству которой принц Оранский и отпустил его с голландской службы в Англию. Отец Чарльза Эссекса сэр Уильям Эссекс, служивший капитаном в полку сына, попал в плен.

Целый день армии простояли неподвижно в виду друг друга; когда же было замечено, что неприятель оттянул назад свой обоз, король приказал своей армии отойти на прежние квартиры, полагая (и, как оказалось, вполне справедливо), что там обнаружатся многие из тех, кого теперь не было в строю. Сам же он с двумя сыновьями отправился в Эджкот (где провел ночь перед битвой), решив не предпринимать на следующий день никаких действий, но дать отдых своим утомленным, чтобы не сказать измученным солдатам, и собрать сведения о состоянии и передвижениях неприятеля, наблюдение за коим вели несколько эскадронов кавалерии. Граф Эссекс отступил со своим войском в Уорвиккасл, куда еще раньше отправил всех пленных; так что во вторник утром королю донесли, что неприятель ушел, что его, короля, разъезды следовали за ним по пятам почти до самого Уорвика и что в деревне близ поля сражения неприятель оставил много повозок и великое множество раненых, из чего можно было заключить, что отходил он в спешке и не без страха.

Дойдя чуть ли не до Уорвика и убедившись, что дорога свободна от врага, кавалеристы возвратились на поле недавней битвы, чтобы осмотреть трупы (многие искали своих пропавших без вести друзей), и нашли там немало раненых, лежавших раздетыми среди мертвых тел. Таким образом молодой м-р Скруп спас своего отца, сэра Гервазия Скрупа, старого и весьма состоятельного линкольниширского джентльмена, который набрал среди своих держателей роту пехоты и присоединился с ней к полку графа Линдси (столько же из уважения к его светлости, сколько из преданности королю), и примерно тогда же, когда был взят в плен главнокомандующий, пал с шестнадцатью ранениями в голову и в туловище. Случилось это около трех часов пополудни в воскресенье. Следующую холодную ночь, весь понедельник, еще одну ночь и большую часть вторника лежал он, раздетый, в поле между трупами, пока поздним вечером его не обнаружил сын. Молодой м-р Скруп, глубоко почитавший родителя, бережно перенес его в теплое помещение, а затем, когда армия двинулась в поход, доставил в Оксфорд, где наступило чудесное выздоровление. Врачи полагали, что спасением своим этот джентльмен был обязан жестокости раздевших его мародеров и ночному холоду, который остановил кровь лучше, чем это могло бы сделать все их искусство вкупе с любыми лечебными средствами; и что если бы его вынесли с поля боя вскоре после того, как получил он свои раны, то сэр Гервазий, вне всякого сомнения, умер бы.

В среду утром король устроил общий сбор своей армии, численность коей превзошла его ожидания, ибо в ночь после битвы многие солдаты, гонимые холодом и голодом, вернулись на свои прежние квартиры. После этого смотра, когда непродолжительный отдых возвратил всем бодрость и уверенность в себе, стали даже думать, что в самом сражении погибло не более трехсот человек. Тогда же король назначил главнокомандующим своей армией вместо графа Линдси генерала Рутвена, а затем двинулся к Эйнхоу, деревушке в двух милях от Бенбери, овладеть коим Его Величество решил на следующий день, а пока провел разведку в его окрестностях. В Бенбери-касле находились в тот момент пехотный полк из 800 человек и кавалерийский эскадрон, которых, если бы только боевой дух этих частей соответствовал их численности, оказалось бы достаточно, чтобы защитить столь сильную крепость даже от армии, подготовленной к ее штурму гораздо лучше, чем тогдашнее войско короля, и в более подходящее для осады время года. А потому многие полагали, что королю следует пройти мимо Бенбери, не обращая внимания на эту крепость, и что попытка ее захватить может обернуться немалым ущербом для него самого. Король, однако, предпочел остановиться близ Бенбери, к чему побудили его не только отвага и бодрость солдат, вновь рвавшихся в бой, но и то обстоятельство, что сам он еще не мог решить, куда ему теперь двигаться, и, не имея до сих пор точных сведений о действиях графа Эссекса, не знал, в каком направлении вести свою армию; а если бы неприятель решился его атаковать, то более выгодной позиции для боя королю трудно было бы найти. А потому, захватив вначале усадьбу лорда Сэя в Броутоне (где стоял эскадрон кавалерии и имелся недурной запас оружия и где ему было оказано некоторое сопротивление), а затем отправив в замок трубача с ультиматумом, он установил напротив замка орудия и развернул свою армию для штурма. Но едва лишь раздался первый выстрел, как гарнизон изъявил готовность вступить в переговоры и, получив дозволение убраться восвояси без оружия, весьма учтиво и любезно сдал крепость. Добрая половина рядовых из капитулировавшего гарнизона тотчас встала под знамена короля, а взятое у остальных оружие пришлось как нельзя более кстати, ведь в каждом полку Его Величества было немало солдат, которые либо вовсе не имели прежде оружия, либо потеряли его в сражении.

Последний успех ясно показал, кто был истинным победителем при Эджхилле. Ибо хотя разгром парламентской кавалерии, более значительные потери неприятеля убитыми и пленными, число взятых у него знамен (около сорока) против трех или четырех, потерянных армией короля, и наконец, захват четырех пушек на другое утро после битвы доказывали, что победа была скорее на стороне Его Величества — однако, гибель главнокомандующего, немалое число убитых и плененных знатных особ, известных всему королевству (тогда как у неприятеля, если не считать лорда Сент-Джона и полковника Чарльза Эссекса, прочие были людьми настолько малоизвестными, что одна сторона, по-видимому, немного приобрела от того, что они погибли или оказались у нее в плену, а другая немного потеряла, их лишившись), наконец, удержание за собой поля битвы служили достаточным свидетельством того, что парламентская армия по крайней мере не потерпела поражения. Но теперь взятие Бенбери (особенно замечательное тем, что назначенная для этого дела еще до сражения часть армии была отозвана на поле главной битвы, а после нее и отступления неприятеля вновь двинулась на Бенбери и взяла его) послужило неопровержимым доказательством того, что войска графа Эссекса находятся в большем расстройстве и беспорядке, нежели это представлялось вначале, и теперь все пришли к мнению, что в Эджхиллском деле верх одержала армия короля. В Бенбери оставили гарнизон, начальство над коим было поручено графу Нортгемптону, после чего король направился в собственное поместье Вудсток. На другой день он прибыл со всей своей армией в Оксфорд, единственный в Англии большой город, который можно было назвать вполне преданным Его Величеству. Члены университета (чьи старания и обеспечили безупречную верность горожан) встретили его с такой бурной радостью, какую, надо полагать, выказали бы музы при виде Аполлона.

Между тем граф Эссекс все еще стоял в Уорвике, пытаясь привести в порядок свои разбитые полки и эскадроны, которые день ото дня уменьшались в числе и падали духом, ведь убитых у него оказалось больше, чем сообщалось в первых донесениях, так как множество людей погибло во время преследования, а многие умерли от ран уже после того, как их вынесли с поля боя. Из тех, кто обратился в бегство в самом начале дела, большинство так и не вернулось в строй, и, что еще хуже, те, кто бежал быстрее других и успел убежать дальше, рассказывали столь душераздирающие истории о совершенном разгроме армии, а иные показывали при этом столь страшные раны, что охваченный ужасом народ едва ли не всюду готов был взбунтоваться против Парламента. Многие из тех, кто вел себя в бою достойно и не отступил перед неприятелем, теперь, движимые то ли угрызениями совести, то ли отвращением к тому, что они делали или видели, а может, просто устав от тягот и тревог военной жизни, покидали свои части (среди них были и офицеры). Наверняка немало было и таких, кто поступил на службу в парламентскую армию в твердом убеждении, что она добьется мира без единого выстрела; иные же мечтали послужить королю, намереваясь при первой удобной возможности перейти на его сторону, да еще и увлечь за собой товарищей. А поскольку и тем и другим, вопреки их расчетам, пришлось сражаться, то последние, не сумев перебежать к королю во время битвы, теперь, едва добравшись до Уорвика, спешили оставить службу — кто, получив увольнение, а кто и без всяких формальностей. Несомненно, однако, что всего сильнее беспокоили его превосходительство настроение и образ мыслей его новых господ, которые, он знал, ожидали от него ни больше, ни меньше как полной победы, иначе говоря, твердо верили, что он приведет к ним самого короля, живого или мертвого; и теперь могли решить, что исход битвы вовсе не оправдал их расчетов — хотя в сущности никто другой на месте графа не сумел бы сделать для Парламента большего. Тем не менее Эссекс направил Палатам весьма пышную и громкую реляцию и представил дело так, будто он задержался в Уорвике единственно ради того, чтобы получить от них новые приказы и распоряжения, а вовсе не из-за своей неспособности или бессилия исполнить прежние; и будто отсюда он следит на передвижениями короля так же успешно, как если бы тот находился от него на расстоянии семи миль.

Несомненно, в Лондоне и в обеих Палатах не на шутку перепугались, узнав, что король выступил из Шрузбери с настоящей армией и с намерением дать бой их войску, как только его встретит. Тем не менее Парламент с прежней дерзостью тщился поддержать в простом народе нелепое мнение, будто король не имеет над своей армией никакой власти, будто его возят за собой кавалеры, а сам он мечтает от них сбежать — удобную возможность к чему, как надеялись Палаты, должен предоставить Его Величеству граф Эссекс. Первые известия о завязавшемся сражении принесли им те, кто, обратившись в бегство при первой же атаке неприятеля, удирали с поля грозной битвы с воистину изумительной быстротой и сочли себя в безопасности лишь тогда, когда оказались от него достаточно далеко, чтобы не бояться погони. Мы точно знаем, что хотя бой начался после двух часов пополудни, многие солдаты и некоторые командиры (особы не из последних в Англии фамилий) еще до наступления темноты были уже в Сент-Олбансе, то есть в 30 милях от места сражения. Эти люди (подобно всем беглецам, пытающимся оправдать свое малодушие) твердили, что все погибло, ибо королевская армия являет собой столь грозную силу, что противостоять ей просто невозможно. Некоторые из них, чтобы их не сочли оставившими строй без всяких причин или еще тогда, когда оставалась надежда на победу, теперь пространно живописали ход битвы, излагая всевозможные подробности последовательного разгрома отдельных частей парламентской армии, рожденные во время бегства в их помраченном страхом воображении. Иные видели, как погиб граф Эссекс и даже слышали его предсмертные слова: «Всякое сопротивление бесполезно, пусть каждый теперь спасается, как может!». В общем, весь Сити наполнился в понедельник слухами о жестоком поражении, и хотя сам граф Эссекс прислал реляцию в противоположном смысле, горожане настолько пали духом, что уже не могли ей верить; к тому же каждый час приносил известия, опровергавшие донесения главнокомандующего. В понедельник же пополудни граф Голланд представил Палате пэров письмо, написанное предшествующей ночью графом Эссексом, в котором был дан подробный отчет о сражении, упоминалось о сильнейшем ударе, коему подверглась его кавалерия в начале боя, но утверждалось, что исход битвы был удачен. В то самое время, когда зачитывалось это послание, и каждый с жадностью внимал добрым вестям, в Палату влетел потерявший голову от страха лорд Гастингс (он командовал при Эджхилле конницей) и категорически заявил пэрам, что они напрасно льстят себя какими-то надеждами, ибо все пропало. И хотя нетрудно было сообразить, что он бежал в самом начале сражения и просто сбился с дороги по пути в Лондон, большинство пэров сочли его последним, а значит, наиболее осведомленным вестником, и даже упрямо отказывались слушать сообщения более утешительные. Для многих из них, вне всякого сомнения, позорная паника и мучительный страх двух последних дней стали жестокой и справедливой расплатой за дерзкое высокомерие и блестящие надежды трех предшествующих месяцев. Наконец в среду утром из армии прибыли лорд Уортон и м-р Уильям Строд (один из них был членом Палаты лордов, а другой — Палаты общин) и представили столь обстоятельную реляцию о сражении — где речь шла о великом множестве убитых со стороны неприятеля при совершенно незначительных потерях их войска, о слабости и отчаянном положении королевской армии и о решимости графа Эссекса ее преследовать — что Парламент, не желая теперь довольствоваться тем, что избег поражения, официально объявил о победе и, дабы возблагодарить за нее Господа, назначил день для торжественного молебна. А чтобы столь великой радостью могли возрадоваться и за стенами Парламента, Палаты поручили двум этим правдивым вестникам сообщить обо всем в подробностях гражданам Сити, каковых созвали в Гилдхолле слушать их донесение. К этому моменту, однако, в Лондон прибыло так много участников битвы, притом с обеих сторон (ведь свободное сообщение между разными частями Англии еще не было прервано), а из рассказов некоторых лиц явствовало, как мало видели в тот день сами гонцы, что Сити, похоже, встретил их повествование с гораздо меньшим восторгом, чем Парламент. Захват королем Бенбери, последующий марш на Оксфорд, поступавшие отовсюду известия о его силе вместе с затянувшимся стоянием графа Эссекса в Уорвике давали обильную пищу для разговоров. Разговоры эти стали еще громче, когда нескольких человек, утверждавших, что при Эджхилле победил король, взяли под стражу — чего, заключил народ, никогда бы не случилось, если бы исход сражения был противоположным. А потому ни о чем теперь в Англии не рассуждали больше и не мечтали сильнее, чем о мире.

<Мира желали и те члены Палат (а их по-прежнему было немало), кто сочувствовал Его Величеству и никогда не одобрял крайних мер, и те нерешительные и недалекие люди (а они составляли большинство в Парламенте), кто наконец сообразил, что король, вопреки их ожиданиям, способен вести войну. И лишь особы, уже тогда замышлявшие полную перемену системы правления, яростно противились всем предложениям о мире и настойчиво требовали отправить послание к «шотландским братьям» с просьбой о помощи. Но такой шаг сделал бы для каждого очевидным, что Парламент не верит в собственные силы и что отнюдь не весь народ его поддерживает. А потому вожди этой партии прибегли к хитрости. Они сделали вид, будто искренне желают переговоров и лишь опасаются, что король, воодушевленный своими недавними успехами, выдвинет чересчур суровые условия. При таких обстоятельствах обращение за помощью к шотландцам и перспектива вступления шотландской армии в Англию сделали бы короля более сговорчивым.

Поддавшись на их уловку, Парламент решил не прекращать военных приготовлений - единственно ради того, уверяли эти люди, чтобы принудить Его Величество к миру. Палаты назначили комитет для составления адреса к королю, но в тот же самый день приказали находившимся в Лондоне солдатам и офицерам вернуться в свои части. После чего была принята декларация обеих Палат. В ней лорды и общины с благодарностью упомянули о прежних заслугах своих шотландских братьев в установлении мира между обеими нациями, о поддержке шотландцами настоящего Парламента и об их похвальном желании более тесного союза в делах религии. Теперь же, продолжали Палаты, когда по проискам коварных врагов свободы и религии в Англии вспыхнули жестокие раздоры, союз между двумя нациями обязывает шотландцев употребить силу, чтобы, действуя заодно с англичанами, обуздать тех, кто с оружием в руках выступил против Парламента.

Палаты сочли за нужное уведомить своих шотландских братьев, что король поручил открытым папистам набрать в северных графствах армию, каковая, соединившись с иноземными войсками, имеющими быть высаженными в Англии, должна уничтожить настоящий Парламент, а с ним - религию и свободу в королевстве. Еще одну армию, выставленную против Парламента, король возглавил лично и повел на Лондон, позволив своим солдатам совершать всевозможные бесчинства. Главная же цель врагов Парламента, - уверяли шотландцев в своей декларации Палаты, - воспрепятствовать преобразованию церковного устройства, каковой реформы страстно ныне желают все истинные приверженцы протестантской религии.

Затем Палаты изъявили желание, чтобы их шотландские братья собрали войска, необходимые для защиты границ шотландского королевства и для помощи английскому Парламенту в борьбе с армией папистов и чужеземцев. Парламент, утверждалось в декларации, никогда не требовал от короля чего-либо, умаляющего его власть и честь, а напротив, отправлял одну за другой покорнейшие петиции Его Величеству, чтобы положить конец этой противоестественной войне - однако теперь, с прискорбием видя, что Его Величество оказался во власти папистов и малигнантов, он потерял надежду на успех петиций и просит своих шотландских братьев о скорейшей помощи.

Здесь будет уместно кратко обозреть положение дел в самой Шотландии. Во время своего последнего посещения этого королевства Его Величество удовлетворил все желания шотландцев, касавшиеся управления государством и назначений на высшие должности, и теперь шотландцы могли наслаждаться миром и покоем. Они избавились от забот о своей армии, которая под командованием их старого военачальника Лесли, ставшего графом Ливеном, должна была участвовать в экспедиции против ирландских мятежников; расходы по ее содержанию брали на себя английский король и Парламент. Лесли обещал никогда более не поднимать оружие против короля и твердил о своей готовности исполнить, не задумываясь, любой его приказ; граф Лоуден и прочие особы, сбившие недавно с пути свой народ, получили все, чего только могли желать, и королю казалось, что с этой стороны у него нет причин чего-либо опасаться.

Его Величество регулярно сообщал шотландскому Тайному совету о своих разногласиях с английским Парламентом, пересылал тексты своих деклараций и подробные описания происходивших в Англии событий - члены же совета заверяли его в своей преданности и осуждали действия Парламента. Столь же лояльно вел себя канцлер Шотландии, находившийся при особе Его Величества; от имени и по поручению Тайного совета он велел шотландским комиссарам в Лондоне сделать представление Палатам и выразить недовольство их обращением с королем.

Маркиз Гамилтон, также находившийся при короле, возбуждал всеобщее недоброжелательство, и потому король отпустил его в Шотландию, маркиз же пообещал сделать все возможное, чтобы удержать своих соотечественников от каких-либо действий в пользу Парламента.

При особе Его Величества находились многие другие знатные шотландцы, и среди них граф Календер, генерал-лейтенант шотландской армии во время ее вторжения в Англию.Теперь граф раскаивался в прежних своих заблуждениях; полагали даже, что ему было предложено начальство над английской армией, но он отказался от этого поста по той причине, что это лишило бы его возможности оказать королю еще более важные услуги в Шотландии, куда он и отправился вскоре после поднятия королевского штандарта, пылко заверив короля в своей готовности защищать его дело.

Парламент, однако, нисколько не сомневался в том, что шотландцы всецело его поддерживают. В Лондоне находились шотландские комиссары, к тому же Палаты имели тесные сношения с маркизом Аргайлом, графом Лоуденом и другими вождями мятежа, которые, ясно сознавая собственную вину, не могли поверить, что король искренне их простил, и потому опасались, что при первой возможности он привлечет их к суду за содеянное.

В августе Генеральная ассамблея шотландской церкви выразила в особой декларации свою скорбь по поводу того, что, в нарушение прежних обещаний короля и Парламента и вопреки желаниям и молитвам благочестивых людей в обоих королевствах, дело религиозной реформы подвигается чрезвычайно медленно и ему чинятся серьезные препятствия.

Здесь стоит вспомнить, что еще в ходе мирных переговоров шотландские комиссары высказали желание установить в Англии и Шотландии единство религии и единообразие церковного управления. Многие тогда возмутились, усмотрев в этом предложении вмешательство в сферу, подчиненную английским законам, и требовали резкой отповеди. Однако ловким вождям оппозиции удалось добиться более мягкого ответа на эту претензию.

В нем было сказано, что Его Величество, по совету обеих Палат Парламента, одобряет желание своих шотландских подданных ввести в Англии и Шотландии единообразное церковное устройство; что английский Парламент уже приступил к реформе церковного управления и в надлежащее время завершит ее во славу Божью ради мира в церкви и в обоих королевствах.

Теперь же, ссылаясь на этот ответ, Генеральная ассамблея шотландской церкви требовала в своей декларации соответствующих мер от английского Парламента, ибо единство религии, общий символ веры, одинаковые богослужение и катехизис остаются невозможными, пока в Англии и Шотландии не установлена одна и та же система церковного управления, иначе говоря, пока не вырвано с корнем прелатство - главная причина нынешних бедствий и смут, растение, посадил которое отнюдь не Господь, и от которого не приходится ждать ничего иного, кроме самых горьких плодов.

Лорды шотландского Тайного совета одобрили декларацию духовенства и настойчиво просили английский Парламент благосклонно выслушать представленные в ней пожелания и предложения.

Те, кто с самого начала замышлял переворот и смуту в церкви,теперь пытались внушить Палатам, что шотландцам следует дать обнадеживающий ответ, ибо привлечь на свою сторону их сердца (а если потребуется, то и руки) можно, лишь удовлетворив их желания в делах религии.

Хитростью и обманом им удалось добиться своего, и в обращенной к шотландцам декларации Палаты объявили иерархическое церковное устройство злом, выразили твердую решимость с ним покончить и сообщили о своем намерении установить, по совету благочестивых и ученых богословов, такую систему церковного управления, которая в наибольшей степени соответствовала бы слову Божьему.

Впрочем, очень многим (и самому королю) тогда казалось, что, выставляя непременным условием помощи Парламенту реформу церковного строя, на которую в Англии едва ли согласятся, шотландцы преследовали единственную цель - уклониться таким образом от участия в войне против короля.>

Глава IV (1642—1643)

Король чувствовал себя превосходно в Оксфорде, где между тем принимались меры, чтобы поставить на ноги раненых и больных, а также разместить по квартирам армию, за короткий срок заметно пополнившуюся. Несколько колледжей поднесли в дар Его Величеству все деньги из своей казны, что составило изрядную сумму и явилось подспорьем столь же своевременным, как и присланное ими ранее серебро. Если бы король осуществил свое решение остаться на зиму в Оксфорде, не пускаясь в какие-либо новые предприятия, то это имело бы самые благие последствия, ведь его престиж стоял теперь высоко; королевскую армию, благодаря одержанной ею победе, считали гораздо более грозной, чем она была на самом деле; Парламент все явственнее раскалывался на враждующие клики и начинал сожалеть о прежних своих действиях; граждане Сити все громче высказывали свое недовольство, и вновь их обмануть было бы уже не так легко. Всюду требовали одного — направить королю мирные предложения, и эти благоприятные настроения, полагали многие, можно было с успехом поддержать, отказавшись от дальнейшего наступления на Лондон и продемонстрировав тем самым его жителям, сколь неосновательны их страхи и опасения. Однако, когда погода вновь улучшилась (как это часто бывает накануне дня поминовения всех усопших), из Абингдона, где располагалось командование кавалерии, был отправлен крупный конный отряд, который, продвинувшись дальше, чем ему было приказано, подошел к Ридингу, где комендантом был Генри Мартин. Охваченные страхом, комендант и гарнизон тут же умчались в Лондон, без боя отдав город кавалеристам короля; а те поспешили донести Его Величеству, что перед ними все в панике бегут, что граф Эссекс по-прежнему стоит в Уорвике, ибо армия его не готова к походу; что в Парламенте царят страшные раздоры, и с приближением Его Величества обе Палаты непременно разбегутся; и что нет силы, способной помешать возвращению короля в Уайтхолл. Сам же Ридинг, указывалось в донесении, столь сильно укреплен и столь удачно расположен, что если король все же найдет нужным устроить свою главную квартиру в Оксфорде, то оставленный в Ридинге гарнизон будет для нее надежной защитой.

Эти и некоторые другие соображения — вместе с присущей людям склонностью легко принимать на веру все, что им хотелось бы считать правдой, — побудили короля выступить с армией к Ридингу. Тревожное известие быстро достигло Лондона, где его встретили с величайшим ужасом. Теперь Палаты отказывались верить тому, что сообщали прежде из их собственной армии. Неприятельские войска — как их уверяли, наголову разбитые и совершенно расстроенные — находились теперь не далее как в тридцати милях от Лондона; а граф Эссекс — который приписывал себе победу и, как они думали, бдительно наблюдал за королем, чтобы не дать тому ускользнуть от Парламента, — все еще стоял в Уорвике, и о нем ничего не было слышно. Пока король был далеко, в Ноттингеме и Шрузбери, Палаты издавали грозные и надменные распоряжения, приближавшие войну; когда же война подошла к ним совсем близко, их радостное рвение поугасло.

Еще не решив, что им теперь следует объявить, Палаты отправили посланника, который, найдя короля в Ридинге, попросил единственно лишь об «охранной грамоте от Его Величества для особого комитета лордов и общин, который мог бы явиться к Его Величеству с покорной петицией от его Парламента». На это король тотчас же ответил, «что всегда был и остается готов принять от них любую петицию, что он с радостью встретит их комитет — при условии, что в нем не окажется лиц, поименно объявленных Его Величеством изменниками и как таковые изъятых из обещанной в его декларациях и прокламациях амнистии». Причиной такого исключения стало как прежнее правило, установленное Его Величеством еще в Шрузбери (и от которого теперь, после битвы, он не почел за нужное отступать), так и желание не допустить до участия в переговорах лорда Сэя — человека, от которого король не мог ожидать честности и прямоты в действиях.

На следующее утро лорд Фолкленд, один из главных государственных секретарей Его Величества, получил письмо от спикера Палаты пэров с просьбой об «охранной грамоте для графов Нортумберленда и Пемброка, а также четырех членов Палаты общин, дабы те могли явиться к Его Величеству с петицией», каковая грамота была немедленно подписана Его Величеством с единственным изъятием, касавшимся сэра Джона Эвелина, уже исключенного из прокламации Его Величества о помиловании для Уилтшира. Эту самую прокламацию отправили Палатам с разъяснением: «если вместо сэра Джона они пришлют другого человека, не подлежащего упомянутому изъятию из амнистии, то он будет принят, как если бы его имя стояло в охранной грамоте». Хотя ничего другого Палаты и не могли ожидать, это предоставило им возможность отложить на время мысли о петициях, как если бы Его Величество в своем ответе отверг любые предложения о мире, «ибо, — утверждали они, — король может всякий день объявлять изменниками каких угодно членов и по своему произволу исключать их из амнистии, а посему готовить петиции и назначать посланников для их вручения совершенно бессмысленно, коль скоро самые посланники, за час до передачи ими петиции королю, могут быть объявлены изменниками; подчиниться же подобному ограничению значило бы по существу признать и одобрить вопиющее и прежде неслыханное нарушение парламентских привилегий».

А потому на несколько дней всякие разговоры о мире умолкли, и начались деятельные приготовления к обороне и сопротивлению, в пользу чего у Палат появился теперь еще один, притом гораздо более убедительный довод: их главнокомандующий граф Эссекс выступил наконец в поход и шел к Лондону, а впереди его летела молва о необыкновенной доблести грозной его армии, по правде сказать, не вполне соответствовавшая иным известиям. Тем не менее это помогло ободрить и воодушевить тех, кто склонялся к миру единственно из боязни, и внушить страх всем прочим. Король, каждую ночь получавший известия о том, что происходило в Палатах в течение дня (о действиях тесного комитета, направлявшего все их тайные замыслы, он узнавал не так скоро), решил их поторопить, для чего двинулся со всей своей армией к Колнбруку. Это, вместе со все более громкими и настойчивыми требованиями народа, и в самом деле возбудило в них стремление к миру и несколько поубавило дерзости в их словах, ибо 11 ноября в Колнбруке Его Величество встретили графы Нортумберленд и Пемброк, а также те три члена Палаты общин, чьи имена значились в охранной грамоте; самолюбие же свое Палаты удовлетворили тем соображением, что изъятие из числа посланников сэра Джона Эвелина без замены его каким-либо другим лицом не означало с их стороны подчинения требованию, выставленному в королевской оговорке. Королю была вручена следующая петиция:

<Мы, верные подданные Вашего Величества, лорды и общины, собравшиеся в Парламенте, глубоко взволнованы бедствиями королевства, встревожены опасностями, грозящими Вашему Величеству при настоящем положении дел, и полны горестных мыслей о страшном кровопролитии в недавней битве, а также о тех несчастьях и потерях для Вашего Величества, которые непременно воспоследуют, если обе армии вновь сойдутся в бою, избежать коего можно будет лишь по особой милости Божьей и при добром согласии между Вашим Величеством и Парламентом. Мы убеждены, что сердце Вашего Величества, ставшего свидетелем гибели стольких Ваших подданных, также исполнено сочувствия и сострадания, и что Ваше Величество опасается умаления Вашего могущества и ослабления всех Ваших королевств, чем могут воспользоваться враги нашего государства.>

По всем этим причинам мы уповаем, что Ваше Величество милостиво примет настоящую покорную петицию, дабы поскорее положить конец бедствиям и предотвратить разорение королевства. А посему мы покорно просим назначить удобное место неподалеку от Лондона, где Вашему Величеству благоугодно будет находиться до тех пор, пока комитеты обеих Палат не явятся к Вашему Величеству с предложениями, цель коих — положить конец этим кровавым смутам и раздорам и установить в королевстве порядок, который наилучшим образом споспешествовал бы защите истинной Божьей религии, а также чести, безопасности и благоденствию Вашего Величества, и обеспечил бы мир, покой и счастье всему Вашему народу».

Спустя несколько часов по получении петиции король вручил тем же посланникам следующий ответ, с которым они вернулись той же ночью в Лондон:

<«Призываем Бога в свидетели, сколь глубоко мы потрясены бедствиями королевства, которые мы всеми силами пытались отвратить, ибо всякому известно, что не мы первыми подняли оружие, но изъявляли всегдашнюю готовность разрешить все споры мирными средствами. Желая предотвратить гибель наших подданных, которая сделала бы для нас горькой величайшую победу, мы охотно выслушаем все предложения, споспешествующие прекращению нынешних кровавых раздоров и счастью наших подданных, и готовы принять подобные предложения в нашем замке Виндзор (если оттуда будут выведены войска) или в любом ином месте. Исполните Ваш долг, и мы не замедлим исполнить наш. Да благословит нас своею милостью Господь».>

Многие тогда полагали, что если бы король, по возвращении посланников в Лондон, сразу же отошел со своей армией к Ридингу и там стал ожидать ответа от Парламента, то последний немедленно вывел бы свой гарнизон из Виндзора и передал этот замок Его Величеству, дабы король разместился в нем на время переговоров.

Лорды же, доставившие петицию, и некоторые другие, считавшие, что влияние графа Эссекса и высших армейских офицеров затмевает их ничуть не меньше, чем это могли бы сделать слава какого-нибудь фаворита или могущество какого-нибудь министра — решили несомненно снискать расположение короля, всячески содействуя заключению почетного мира, и рассчитывали добиться сдачи ему Виндзора. В том, однако, что, пока мир был лишь смутной надеждой, они сумели бы убедить Парламент оставить столь сильную крепость, расположенную в столь важном пункте, я очень сомневаюсь. Зато я знаю наверное, что королевская армия наводила на врагов великий ужас, и всякого рода официальные сообщения о мнимой ее слабости теперь уже никто не принимал всерьез. Ведь события каждый день опровергали громкие заявления властей (а было очевидно, что Палаты весьма ловко и усердно внушают народу именно то, что всего сильнее действует на чувства и страсти людей грубых и недалеких), да и невозможно было поверить, что жалкая горстка сторонников короля смогла бы дать бой грозной армии Парламента, выбить неприятельские гарнизоны из нескольких городов и, наконец, осмелиться подойти к Лондону на расстояние пятнадцати миль. Если бы король сам отвел оттуда свои войска к Ридингу, положившись в остальном на переговоры, то его, вероятно, стали бы еще больше уважать за силу и, следовательно, еще громче восхвалять за милосердие и доброту. И король, несомненно, так бы и сделал или по крайней мере остановился бы в Колнбруке (что, впрочем, было бы менее удобно), ожидая новых предложений от Парламента. Однако принц Руперт, окрыленный рассказами о том, какой ужас внушает его имя неприятелю, и чересчур доверившись тем сообщениям, которые щедро посылали всем подряд его друзья в Лондоне — движимые собственными страстями и сообразуясь с чувствами своих корреспондентов, эти люди поспешно заключили, что у короля в столице столько приверженцев, что если его армия подойдет к городу, никто не окажет ей сопротивления — на следующее же утро после возвращения парламентских комиссаров в Лондон, не имея на то приказа от короля, выступил с кавалерией и драгунами к Ханслоу, а затем отправил к королю гонца с настоятельной просьбой двинуть вслед за ним всю армию. Теперь, впрочем, это стало абсолютной необходимостью, ибо одна часть армии графа Эссекса располагалась в Брентфорде, а две другие — в Актоне и Кингстоне, так что, если бы король не поспешил принцу на выручку с главными ч силами, неприятель мог бы с легкостью окружить авангард, и пробиться к своим тому было бы чрезвычайно трудно.

Итак, король выступил со всей своей армией к Брентфорду, где два лучших полка парламентской пехоты — репутацию эту они заслужили, блестяще показав себя в Эджхиллском деле — возвели на идущих к городу узких дорогах баррикады, а в самых удобных для обороны местах насыпали небольшие брустверы. Валлийский полк короля, дрогнувший при Эджхилле, восстановил здесь свою честь: он смело атаковал укрепления, и хотя неприятель держался стойко, овладел баррикадами. После жаркого боя, в котором были убиты старшие офицеры и многие солдаты противника, королевские войска ворвались в город, захватив там свыше пятисот пленных, одиннадцать знамен, пятнадцать пушек и изрядный запас амуниции. Однако эта победа (а приняв в расчет, где происходило сражение, мы вправе употребить это слово) обернулась для Его Величества весьма скверными последствиями.

Палаты были настолько удовлетворены ответом, привезенным их комиссарами от Его Величества, а также рассказами последних о том, как милостиво и любезно принял их король, что отдали своим войскам распоряжение прекратить всякие действия против королевской армии и отрядили посланника, чтобы уведомить об этом Его Величество и попросить его со своей стороны также воздержаться от любых враждебных актов. Гонец застал обе армии сражающимися в Брентфорде и возвратился, так и не увидев короля, — который даже не догадывался о намерении Палат приостановить военные действия, ведь армия Парламента заняла Брентфорд, Актон и Кингстон уже после того, как его комиссары отправились в Колнбрук. Тем не менее Парламент счел взятие Брентфорда внезапным и вероломным ударом, коварной попыткой завлечь его войска в ловушку под благовидным предлогом мирных переговоров и устроить им кровавую бойню. Тревожное известие встретили в Лондоне ужасными воплями, словно неприятельская армия уже входила в город; короля громко обвиняли в двоедушии, предательстве и кровожадности, утверждая, будто Сити со всем имуществом и достоянием его граждан он решил отдать на поток и разграбление своей армии, каковая-де и наступала на столицу с этой единственной целью.

Те же, кто не верил подобной клевете, все же не хотели впускать короля в Сити с армией, которую, как они понимали, в столь богатых кварталах невозможно будет удержать в рамках строгой дисциплины. А потому армию графа Эссекса с невероятной быстротой сосредоточили в одном месте, мало того — всю лондонскую милицию, превосходнейшим образом снаряженную, также вывели в поле близ Брентфорда. Действительно, Палаты развернули там армию полного состава, с пехотой и кавалерией, армию, способную оспаривать победу у равного по силе противника. При виде и созерцании столь грозного воинства — которое никогда бы не удалось собрать в одном месте, если бы не внезапно возникшие чрезвычайные обстоятельства, так что армия эта была по сути выставлена «королем и Парламентом» — члены последнего исполнились несказанной гордостью и самодовольством, ведь оно, это воинство, не только служило им надежной защитой от нынешней угрозы, но и представлялось силой достаточно мощной, чтобы отвратить любые опасности, могущие возникнуть в будущем. Когда же солдаты Парламента ясно увидели перед собой жалкую горстку бойцов короля, они пришли в изумление и устыдились прежних своих страхов — для чего, подозреваю, и не требовалось какой-то необыкновенной доблести, ведь, не говоря уже о преимуществе в вооружении (которое всегда прибавляет солдатам бодрости и отваги), они по меньшей мере впятеро превосходили своим числом измученные, продрогшие и вконец оголодавшие войска Его Величества.

Многие сведущие люди (а некоторые из них находились тогда в полках Сити) уверяли меня, что если бы король решился наступать и атаковал эту громадную массу солдат, то она бы тотчас же обратилась в бегство; и что в каждом полку у короля было столько приверженцев, что никто бы и не подумал оказывать ему сопротивление. Но такая попытка была бы безумием, оправдать которое не смог бы никакой последующий успех; и король быстро сообразил, что он уже поставил себя в чрезвычайно стесненное и затруднительное положение, из которого нелегко будет выйти, а двум своим врагам, Парламенту и Сити, позволил увидеть свою победоносную армию с чересчур близкого расстояния. Тем не менее он простоял весь день в боевом порядке, готовый встретить удар врага, а тот лишь постреливал из пушек, отчего королевская армия лишилась четырех или пяти лошадей (потерь в людях не было вовсе). Состояние неприятельских войск — где весьма многие отнюдь не сочувствовали делу Парламента — служило веским доводом против всяких попыток наступления; по той же причине и король повел бы себя неразумно, если бы решился на атаку.

Когда наступил вечер и стало ясно, что вся эта огромная рать расположилась здесь лишь затем, чтобы прикрыть Сити, король приказал своей армии отойти к Кингстону (без боя оставленному мятежниками), что она и сделала, не потеряв при этом ни единого человека. Сам же король направился в свой дворец в Гемптон-Корте, где провел весь следующий день, желая дать отдых своим солдатам, равно измученным долгим постом и бдением, и дождаться новых предложений от Палат. Дело в том, что еще раньше, подойдя к Брентфорду, он направил своего слугу м-ра Уайта с посланием к Парламенту, в коем изъяснял причины этого маневра (ведь о формальном перемирии Парламент тогда речи не заводил) и выражал желание, чтобы последний со всей поспешностью отправил ему свои предложения. Однако королевский гонец был доставлен к графу Эссексу, который обошелся с ним весьма грубо; Палаты же посадили его в Гейтхаус (иные даже требовали казнить посыльного как шпиона).

Проведя один день в Гемптон-Корте, король уехал в свое поместье в Оутлендсе, оставив большую часть армии в Кингстоне и его окрестностях. Однако затем, получив известие, что Парламент громко обвиняет его в вероломстве, каковым якобы явился его марш на Брентфорд; что граждане Сити бурно негодуют, полагая, будто он намеревался внезапно на них напасть и разграбить город; что они охвачены неописуемым страхом и тревогой, а потому, пока королевская армия стоит в такой близости от Лондона, забота граждан о собственной безопасности и приготовления к обороне делают невозможными любые переговоры о мире — король отдал приказ всем своим войскам отступить к Ридингу и отпустил всех неприятельских рядовых, захваченных в плен в Брентфорде (кроме добровольно согласившихся перейти к нему на службу), предварительно взяв с них клятву, что они никогда более не поднимут оружия против Его Величества.

< Король направил Палатам послание, в котором «указал на несправедливость их обвинений, еще раз изложил причины своего марша на Брентфорд (Палаты не предлагали прекратить военные действия - напротив, граф Эссекс почти окружил его армию уже после прибытия парламентских комиссаров с петицией) и заявил, что у него не было и в мыслях захватывать Лондон силой или вводить в город свою армию. Те, кто добивается власти тиранством и несправедливостью, обыкновенно стремятся удержать ее кровопролитием, своей же властью он обязан закону и лишь законными средствами желает ее защищать. Теперь он намерен отойти от Лондона, дабы страх перед его армией рассеялся, и Палаты смогли подготовить и вручить ему свои петиции, которые он готов рассмотреть. Если же им не угодно прибегнуть к такому средству, то пусть сражение как можно скорее положит конец бедствиям и несчастьям, на которые, к великому его прискорбию, обрекает его подданных война».

Но если близость королевской армии к Лондону склоняла к немедленным переговорам, то ее отход к Ридингу послужил еще более сильным доводом против каких-либо переговоров вообще. С расстояния в 30 миль опасность казалась не столь грозной, и отступление армии Его Величества Палаты объясняли страхом перед их силой, а не стремлением короля к миру. А потому те, кто недавно, когда большая часть Парламента действительно желала мира, искусно расстраивал примирение гибельными мерами иного рода (например, обращением за помощью к шотландцам), твердили теперь о «вероломной», как они выражались, атаке Брентфорда и, ссылаясь на дурное поведение солдат Его Величества в захваченном ими городе, пытались в своих декларациях внушить народу, будто «армия короля жаждет кровопролития и грабежа, и пока король находится в таком обществе, ожидать от него приемлемых условий мира нельзя, почему все предложения Палат следует теперь свести к одному-единственному: пусть Его Величество возвратится к своему Парламенту». Соответствующий акт был утвержден большинством голосов обеих Палат.

По наущению Исаака Пеннингтона, вновь избранного лорд-мэром, а также шерифов Лэнгема и Эндрюса, некие «благонамеренные особы» изъявили готовность внести средства для набора, вооружения и содержания новых частей парламентской армии, с условием, что государство поручится за возвращение этих сумм. Это странное предложение было тотчас же с благодарностью принято Палатами, которые именем королевства гарантировали в своем ордонансе возмещение расходов тем, кто предоставит теперь людей, лошадей, оружие или деньги Парламенту.

Лорд-мэру и лондонским шерифам или назначенным ими комитетам было приказано собирать эти «пожертвования»; члены комитетов всячески принуждали граждан вносить деньги, и в конце концов отсюда возник регулярный ежемесячный налог (6000 фунтов), который Сити уплачивал на содержание армии.

Палаты решили ободрить своего главнокомандующего, дабы он не счел себя утратившим их доверие из-за того, что, получив в свое распоряжение блестящую, превосходно оснащенную армию, вернулся из похода с разбитым и расстроенным войском. Полки и эскадроны набранной ими ранее второй армии, начальствовать которой поручено было графу Уорвику, они передали теперь в армию Эссекса.

После чего Палаты приняли и торжественно вручили графу особую декларацию, в которой благодарили его за доблесть и полководческий талант, выказанные им в битве при Кайнтоне, и чрезвычайно лестно отзывались о великих его заслугах перед государством.

Затем Палаты отправили королю в Ридинг петицию, в которой Его Величество > «смиренно просили возвратиться к Парламенту, имея при себе свиту, более приличествующую монарху, а не воителю, дабы религия, законы и свободы могли быть надежно защищены и обеспечены по разумению Палат, ибо недавние прискорбные происшествия ясно им показали, что те советы, которым король следует ныне, споспешествуют скорее злосчастным раздорам, а не доброму согласию между ним и его Парламентом и народом».

< Получив это странное обращение, король тотчас отправил к ним гонца с резким ответом.

Его Величество «выражал надежду, что недавнее послание Парламента возмутит всех его добрых подданных, которые сочтут его дерзкой насмешкой и увидят в нем плод козней злонамеренной партии, замыслившей воздвигнуть стену между Его Величеством и народом. Король уже не раз излагал причины, вынудившие его покинуть Лондон, и указывал, кем и как он был изгнан из столицы. Он напомнил, что большая часть пэров и членов Палаты общин не могла оставаться в Лондоне, ибо их чести и жизни угрожала опасность; что насилием и коварством пэров лишили тех привилегий, коими обладали они по праву рождения; что набранная Палатами армия попыталась изгнать Его Величество из его собственного королевства и осмелилась дать ему сражение при Кайнтоне - теперь же эти мятежники, придя в силу и овладев Лондоном, любезно предлагают ему вернуться к Парламенту, то есть отдать себя во власть этой армии и покорно вручить им ту самую корону, которую им не удалось сорвать с его головы вооруженной рукой. Впрочем, это дерзкое оскорбление он ставит в вину не всему Парламенту, а лишь заправляющей в нем ныне злонамеренной партии, и потому, заботясь о благе народа, готов подтвердить то, что обещал Палатам в ответе на петицию, врученную ему в Колнбруке.

Король выразил желание, чтобы Парламент честно рассказал народу обо всех обстоятельствах Брентфордского дела и довел до сведения англичан его послание и декларацию на сей счет» (они были отправлены в королевскую типографию в Лондон, но Парламент запретил их печатать), «дабы всякий мог убедиться, чьи действия порождают злоcчастные раздоры и препятствуют доброму согласию между Его Величеством, Парламентом и народом».

Получив этот ответ, Парламент объявил, что «король не хочет мира», и приказал графу Эссексу идти с армией к Виндзору, а два самых знаменитых священника мятежной партии, д-р Доунинг и м-р Маршал, освободили от клятвы тех солдат, которые, попав в плен под Брентфордом, были отпущены королем, взявшим с них честное слово более не поднимать против него оружия. >

Когда король понял, что враги мира его обманули и что никто уже не думает посылать ему каких-либо мирных предложений; когда он убедился, что Ридинг (где он решил держать свой гарнизон) неприятель окружает линией собственных укреплений и что работы эти продвинулись достаточно далеко, он оставил в Ридинге гарнизон — более двух тысяч человек пехоты и сильный кавалерийский полк — под начальством сэра Артура Астона (которого незадолго перед тем назначил заместителем командующего кавалерией, одновременно произведя м-ра Уилмота в генерал-лейтенанты). Сам же король с большей частью армии двинулся в Оксфорд, где рассчитывал провести зиму, не забыв при этом оставить многочисленный гарнизон в Уоллингфорде, весьма важной крепости в восьми милях от Оксфорда. Еще один гарнизон разместили в Брилле, на самой границе Бекингемшира; третий (несколько ранее) — в Бенбери; в Абингдоне располагалась главная квартира кавалерии. Таким образом король держал в своих руках весь Оксфордшир и весь Беркшир (кроме пустынной местности вокруг Виндзора); опираясь же на Брилль и Бенбери, он мог оказывать немалое влияние на Бекингемшир и Нортгемптоншир.

Не успел король обосноваться на зимних квартирах, как пришло известие, что Парламент намеревается занять своими войсками Малборо в Уилтшире — город, пользовавшийся дурной славой самого крамольного в том краю. Впрочем, если оставить в стороне злобное упрямство и враждебность жителей, по местоположению своему он едва ли подходил для воинского гарнизона. Комендантом в Малборо граф Эссекс послал Рамси (шотландца, как и многие другие офицеры парламентской армии), и тот при поддержке местных смутьянов быстро собрал от пятисот до шестисот человек. Король, однако, понимал, что этот город очень скоро окажется для него весьма скверным соседом, ведь из Малборо, лежавшего в самом сердце богатого графства и всего в двадцати милях от Оксфорда, можно было стеснять действия королевской армии и даже нападать на ее квартиры; вдобавок он уже теперь лишал короля сообщения с западными графствами. По названным причинам, хотя стоял уже декабрь и его изнуренные, полураздетые солдаты вправе были рассчитывать на отдых, король отправил к этому городу сильный отряд пехоты, конницы и драгун под начальством м-ра Уилмота, генерал-лейтенанта его кавалерии. Прибыв туда в субботу, солдаты Уилмота обнаружили, что в Малборо полно неприятелей, так как помимо гарнизона в нем находилось множество окрестных поселян, явившихся покупать и продавать (день был базарный); теперь же всем им велели остаться в городе и раздали оружие для его обороны — чего и сами они в большинстве своем искренне желали, а горожане весьма решительно требовали. Хотя постоянных укреплений Малборо не имел, защитники его нашли несколько чрезвычайно выгодных позиций, где возвели батареи и установили орудия, а на всех ведущих к городу дорогах, узких и едва проходимых, устроили засеки, так что от кавалерии здесь было бы немного проку.

Когда генерал-лейтенант со своим отрядом подошел к городу, его солдаты задержали какого-то парня, и тот признался на допросе, что начальник гарнизона отправил его как лазутчика раздобыть сведения о численности и передвижениях неприятеля. Все полагали, что теперь беднягу казнят, того же со страхом ожидал и он сам, но тут генерал-лейтенант приказал своему отряду выстроиться в полном составе неподалеку, в удобном для обозрения месте, а пленнику велел внимательно смотреть и хорошенько все запомнить; после чего объявил, что теперь он должен вернуться в город и рассказать пославшим его людям обо всем увиденном, а сверх того — втолковать тамошним магистратам, что они выказали бы великое благоразумие, испросив у гарнизона дозволение покориться королю, ибо если они это сделают, город их не потерпит ни малейшего ущерба; если же его, Уилмота, вынудят пролагать себе путь в город силой оружия, он уже не сможет помешать своим солдатам взять то, за что заплатят они собственной кровью, — и с этими словами отпустил пленника. Великодушный поступок генерал-лейтенанта принес некоторую пользу, ибо парень, потерявший голову от радости, когда ему пощадили жизнь, и с перепугу (равно как и по своей неопытности в таких предметах) преувеличивший число замеченных им солдат, рассказал страшные вещи о силе, доблести и решительности неприятеля, сопротивляться которому, как он уверял, нет никакой возможности. На тех, кто вправе был отдать приказ о капитуляции, это не произвело особенного впечатления, зато подействовало на вооруженных обывателей, заметно поколебав их мужество и надежду на успех. А потому, когда королевские войска пошли на приступ, эти люди, после одного или двух залпов, причинивших им немалый урон, побросали оружие и пустились бежать в город, так что пехота имела время расчистить путь для кавалеристов, и те ворвались в Малборо с двух концов. Победа, однако, была еще не так близка, как они надеялись, ибо на улицах во многих местах стояли баррикады, упорно защищаемые солдатами и горожанами, которые к тому же вели убийственный огонь из окон домов. Весьма вероятно, что если бы они положились лишь на собственные силы, не пытаясь пополнить свои ряды за счет крестьян — которые, первыми поддавшись страху, обескуражили своей паникой товарищей по оружию, — то взятие этого жалкого городишки стоило бы еще больше крови. Сам комендант и еще несколько офицеров заперлись в церкви, откуда наносили немалые потери атакующим. Выстрелы из окон сразили множество солдат, и тогда велено было поджечь соседние дома, отчего сгорела значительная часть города. Наконец солдаты овладели Малборо, совершив в нем гораздо меньше жестокостей, чем это можно было с полным основанием ожидать. Впрочем, воздержавшись от кровавой резни, они взяли свое грабежом, не разбирая, кто тут враги, а кто друзья.

Это был первый занятый гарнизоном город, взятый штурмом какой-либо из сторон, ведь Фарнем-касл в Суррее (где за несколько дней до того укрепились принявшие сторону короля джентльмены), захваченный сэром Уильямом Уоллером после менее упорного, чем можно было ожидать, сопротивления, не заслуживал названия города с гарнизоном. В Малборо кроме коменданта и других офицеров, сдавшихся на милость победителей, было взято свыше тысячи солдат, масса вооружения, четыре пушки, а также изрядное количество боевых припасов, и со всеми этими трофеями генерал-лейтенант благополучно возвратился в Оксфорд. Правда, несколько дней спустя победу эту немного омрачила злосчастная потеря великолепного кавалерийского полка, когда лорд Грандисон, с собственным полком кавалерии, состоявшим из трехсот всадников, и еще одним драгунским полком в двести человек, вследствие полученных им ошибочных распоряжений, оторвался слишком далеко от главной армии и после неравного боя с неприятельским отрядом из пяти тысяч кавалеристов и драгун отступил к Винчестеру, где попал в плен со всеми своими людьми. Это было первое поражение королевских войск, однако сам командир не был в нем повинен ни в малейшей степени; к тому же он весьма уменьшил размеры неудачи, ибо с несколькими старшими офицерами сумел бежать из плена, и в Оксфорде его встретили с великой радостью.

< Расположившись на зимние квартиры и утратив всякую надежду на переговоры, король тотчас же занялся поиском антидота против яда, посланного в Шотландию в упомянутой нами выше парламентской декларации, с которой познакомил его, среди прочих, граф Линдси, полномочный представитель Шотландии в Лондоне. Палата общин не прекращала попыток склонить шотландцев к вторжению в Англию, и король отправил особое послание своему Тайному совету в Шотландии (который, согласно принятым во время последнего посещения Шотландии королем законам, обладал там едва ли не абсолютной властью).

«Король сетовал на злонамеренных особ, сумевших овладеть сердцами многих его английских подданных и устроить смуту в этом королевстве, а теперь обратившихся со своей лживой декларацией и к его шотландским подданным, но выражал надежду, что эти последние не поверят чудовищной клевете, возводимой на Его Величество, не поддержат отвратительный мятеж и погнушаются стать орудиями в руках бунтовщиков, стремящихся погубить их природного государя. Он напомнил членам Тайного совета о последних событиях в Англии, о своих искренних, но тщетных усилиях сохранить мир, о том, как грубые бесчинства мятежных собраний вынудили его покинуть Лондон, как Палаты пытались, вопреки конституции, навязать его подданным законы, не имевшие монаршей санкции, овладели его крепостями, кораблями и доходами, оскорбляли его достоинство в гнусных пасквилях, выставили против него армию, отвергли все его мирные предложения и дерзнули дать ему битву, и хотя сражение, милостью Божией, завершилось его победой, истребили многих его добрых подданных и подвергли величайшей опасности его собственную особу и жизнь его детей.

Король не сомневался, что все эти беззакония глубоко возмущают его верных шотландских подданных, коим должно быть известно, что вина за постигшие Англию бедствия лежит на обеих Палатах - впрочем, весьма уменьшившихся в числе, ибо, по изгнании множества членов, из пятисот коммонеров ныне осталось не более восьмидесяти, а из ста пэров - пятнадцать или шестнадцать, да и те, до крайности запуганные толпами лондонских анабаптистов, браунистов и иных подобных лиц, уже не могут выражать свои мнения свободно.

Касательно лживых утверждений о принятии им на службу папистов король отослал членов Тайного совета к уже изданной им на сей счет декларации, и заверил их в своей искренней преданности протестантской религии.

Он также отвел скандальное обвинение в намерении призвать в Англию иноземные войска, указав, что яснейшим опровержением подобной клеветы служит хотя бы то, что он до сих пор не обращался за помощью к подданным своего родного королевства, на чью верность, он, безусловно, мог бы твердо рассчитывать и на чье мужество опереться прежде, чем помышлять о содействии со стороны иностранных держав. Совершенно очевидно, продолжал король, что недавний акт Парламентов обоих королевств не дает шотландцам права и не обязывает их принимать предложение, сделанное в декларации, ибо из названного акта явствует, что шотландское королевство не может вести войну против английского королевства без согласия Парламента Шотландии, а английское королевство не может вести войну против шотландского королевства без согласия английского Парламента.

Король потребовал от членов Тайного совета довести до сведения всех его шотландских подданных правду о его нынешнем положении, разоблачать клевету изменников и всячески убеждать народ, что он, король, принужден был взяться за оружие единственно лишь ради защиты собственной особы, протестантской религии, законов королевства и привилегий Парламента».

Его Величество знал, что лица, которым он послал это письмо, готовы причинить ему всяческий вред, но у него были основания полагать, что им придется обнародовать его послание и что оно окажет желанное действие на шотландский народ, а неприсоединение к мятежу и было в сущности тем единственным, чего ожидал он тогда от верности шотландцев. >

Следующей заботой Его Величества было изыскание средств для уплаты войскам, дабы хоть сколько-нибудь облегчить тяжкое бремя, лежавшее до сих пор на жителях той небольшой области, где они квартировали. Задача эта оказалась весьма сложной, ибо военные начали вести себя чрезвычайно дерзко и своевольно, не желая подчиняться приказам и распоряжениям гражданских лиц, а принц Руперт сообразовывался в своих действиях единственно лишь с нуждами и выгодами кавалерии, как если бы та составляла в армии особый привилегированный корпус. Он и слышать не хотел о том, чтобы значительные суммы, поступавшие в виде добровольных пожертвований из занятых королевскими войсками графств, употреблялись на какие-либо иные цели, кроме содержания его кавалеристов, и требовал, чтобы их сбором и получением занимались сами же офицеры. Гарнизонам городов и всем пехотным частям необходимо было аккуратно платить жалованье; каждую неделю требовалось отпускать средства для нужд двора Его Величества, и все это исключительно из тех сумм, какие удавалось взять в долг, ибо из законных своих доходов король до сих пор не смог получить ни единого пенни, принуждать же кого-либо к денежным взносам силой — даже тех, кто, как всем было известно, щедро раскошеливался в пользу Парламента, — он не считал возможным, обращаясь лишь к мягким средствам убеждения, и в письмах к людям, способным ему помочь, просил подумать о том, насколько их собственные безопасность и благоденствие зависят от того, сумеет ли он отстоять свои права. Его Величество соглашался пустить в продажу собственные земли или предоставить какие угодно личные гарантии в обеспечение будущих процентных займов, для чего приказал подготовить акт о пожаловании нескольких парков лесов и иных владений короны многим благородным и богатым особам, которые пользовались репутацией людей безукоризненно честных и изъявляли готовность поручиться за возвращение любых сумм.

Пылкие верноподданнические чувства по-прежнему выказывал Оксфордский университет: в начале смуты он отправил королю более десяти тысяч фунтов, взятых из казны нескольких колледжей и из средств частных лиц, из коих многие отдали все, что имели; а теперь сделал ему новый щедрый дар. Благодаря этим пожертвованиям, а также займам у частных особ, главным образом из Лондона (откуда, несмотря на строжайшие меры бдительного Парламента, поступали значительные суммы), король, не смевший прежде даже надеяться на такое, мог весьма аккуратно платить своей пехоте (хотя уходило на это более трех тысяч фунтов в неделю), так что в продолжение всей зимы ни малейших беспорядков из-за невыплаченного жалованья в войсках не возникло. В эти же месяцы, желая пополнить армию до наступления весны, он делал все возможное, чтобы ускорить и поощрить набор новых солдат в пехоту и кавалерию.

< Между тем Палаты, казалось бы, страстно желавшие мира, продолжали сурово преследовать тех, кто на самом деле стремился положить конец войне. Парламент обнаруживал в своих действиях столь вопиющее предубеждение и откровенную несправедливость, что к нему можно было с полным правом применить слова, сказанные некогда Тацитом об иудеях: Apud ipses fides obstinata, misericordia in promptu, adversus omnes alios hostile odium. [Hist. Lib. V. cap. 5].[27] < Однако прежние доводы, приводимые им в оправдание войны (папизм, ополчение, делинквентство), с каждым днем казались народу все менее убедительными, король же в подтверждение своих полномочий и в обоснование своих мер всегда мог сослаться на существующие статуты, а потому, пока Палаты хотя бы формально признавали короля носителем верховной власти, их собственному авторитету грозила опасность.

И вот, когда король обычным законным порядком назначил в графства шерифов, Палаты открыто провозгласили то, на что прежде они лишь осторожно намекали, а именно: «верховная власть полностью и всецело принадлежит Парламенту; король же, отделенный от Парламента, не обладает монаршей властью». В том же смысле преданные Парламенту священники искажали сказанное в Писании, а верные юристы толковали английские законы. Опираясь на плоды подобной учености, Парламент объявил, что назначенные королем шерифы не являются шерифами законными, и приказал задерживать их как делинквентов. >

Несколько ранее король распорядился, чтобы лицам, плененным в битве при Кайнтон-Филде, и иным особам, схваченным при совершении мятежных действий, было предъявлено обвинение в государственной измене согласно статуту 25-го года короля Эдуарда III, и поручил вести их дела лорду главному судье и другим ученым юристам. Парламент же теперь провозгласил все подобные обвинения и открытые на их основании процессы несправедливыми и незаконными и велел судьям прекратить разбирательства. Палаты также объявили (и это стало аргументом куда более серьезным), что если хотя бы один человек будет казнен или потерпит какой-либо ущерб за то, что он делал, выполняя их приказы, то сходная кара — смерть или иной приговор — постигнет тех, кто уже взят или будет взят в плен их войсками; обращаться же в таких вопросах к судьям, чтобы установить законность своих действий, Парламенту никогда и в голову не приходило.

< Принятый в свое время настоящим Парламентом статут запрещал взимание потонного и пофунтового сборов; король отказался утвердить новый закон на сей счет и особой прокламацией воспретил уплачивать и собирать эту пошлину. Парламент же, нуждаясь в деньгах, объявил взимание потонного и пофунтового сборов законным, ибо, разъяснил он, целью прежнего постановления было удержать короля от обложения подданных какими-либо налогами без согласия Парламента, и оно не распространяется на те сборы, которые утверждены лордами и общинами.

А чтобы и за пределами Англии люди уразумели, кому теперь принадлежит верховная власть в нашем королевстве, Палаты, соблюдая все дипломатические формальности, отправили своих представителей с рекомендательными письмами и надлежащими инструкциями в иностранные государства.

Стрикленд, их агент в Соединенных провинциях (где находилась тогда королева), привез с собой обращенную к Генеральным штатам декларацию, в которой лорды и общины дерзко обвиняли принца Оранского в том, что он «снабжает короля оружием и боевыми припасами и позволяет английским солдатам и офицерам, состоящим на голландской службе, возвращаться в Англию и вступать в армию Его Величества. Генеральным штатам не преминули напомнить о великой помощи, оказанной некогда Англией Голландии, сражавшейся за свою свободу, как и о том, что нынешним свои могуществом Соединенные провинции в немалой степени обязаны дружбе с английской нацией. У англичан и голландцев, продолжали Палаты, есть общий враг - паписты; и когда иезуитская партия, извратившая замыслы английского короля и совесть англиканских священников, поднявшая восстание в Ирландии и вознамерившаяся уничтожить английский Парламент, добьется своих целей в Англии, она непременно обрушится на Голландию. Спор же между Его Величеством и Парламентом идет не о том, должен ли король обладать полномочиями, которые имели его предшественники, но о том, ради чего - для защиты народа или для его погубления - будут употреблены власть и прерогативы монарха; и всякий беспристрастный наблюдатель происходящих в Англии событий согласится, что славе и могуществу короля более послужил бы союз с Парламентом и народом, а не тот путь, на который он встал ныне, уступив злонамеренным советам самой влиятельной при дворе партии, а также наущениям приспешников папизма, что и явилось причиной великих бедствий, постигших Его Величество и все королевство. Парламент также заверил Генеральные штаты в своих дружеских чувствах, напомнил о своем давнем желании заключить с Голландией более тесный союз и еще раз возмутился злобой и коварством римских католиков, чьи кровожадные замыслы истребить протестантизм не приведены до сих пор в исполнение лишь по великой милости Всемогущего Господа».

Стрикленд был принят Генеральными штатами, и его миссия имела успех. Парламент вовремя получал известия из Голландии, а потому его флот перехватывал почти все суда с оружием и воинскими припасами, которые приобретали на свои средства королева, принц Оранский и частные лица; так что в Ньюкасл (единственную гавань, находившуюся тогда в руках короля) удавалось доставить лишь немногое.

С таким же успехом действовал парламентский агент в Брюсселе, добившийся расположения губернатора Фландрии дона Франсиско де Мелоса. К тому же испанцы, до крайности раздраженные союзом, который заключил король с Португалией, уже давно оказывали помощь деньгами и оружием ирландским мятежникам.

Еще усерднее охвативший три королевства пожар раздували французы. Кардинал Ришелье деятельно поощрял смуту в Шотландии, а его агенты находились в переписке и в связи с пуританской партией в Англии.

С открытием настоящего Парламента французский посол Лаферте вступил в тесные сношения с вождями Палат и при всякой возможности пытался умалить честь и достоинство английского короля, публично и официально обращаясь от имени своего государя непосредственно к Палатам. Так, он подал Парламенту жалобу, в которой клеветнически утверждал, что сэр Томас Роу (чрезвычайный посол Его Величества при императоре и германских князьях, коему было поручено хлопотать о возвращении Пфальца) якобы заявил о готовности короля вступить в наступательный и оборонительный союз с Австрийским домом. Лаферте желал знать, получал ли сэр Томас соответствующие полномочия от обеих Палат. Парламент же, польщенный тем, что его трактуют как верховную власть в Англии, заверил французского посла, что сэр Томас не имел подобных инструкций.

Против Его Величества выступили также французские гугеноты, оказывавшие тайную и открытую помощь тем, кто задался целью уничтожить Церковь. В продолжение всей смуты их враждебность оборачивалась громадным ущербом для короля и выгодой для его врагов. Объяснялась же она не только памятью о ларошельских событиях, но и убежденностью гугенотов в том, что Церковь Англии преследует их веру - мысль, к которой привели их, среди прочего, неблагоразумные меры самих же английских властей.

С началом Реформации в нашем королевстве многие жители Германии и Франции, где новая религия подвергалась жестоким гонениям, переселились с семьями и имуществом в Англию. Встретили их чрезвычайно гостеприимно, а мудрый и благочестивый король Эдуард VI предоставил им значительные льготы, вместе с правом иметь в Лондоне свои церкви и отправлять богослужение по собственным уставам. Королева Елизавета, приняв в расчет благие следствия подобных мер - рост торговли и усовершенствование ремесел - еще более расширила привилегии выходцев с континента, а кроме того, с великой пользой для интересов Англии использовала влияние их единоверцев во Франции и Нидерландах. В том же духе действовали миролюбивый король Яков и (в начале своего царствования) нынешний король.

Но за несколько лет до начала смуты, когда, по причине лености и недаровитости светских советников короля, влияние духовных лиц чрезвычайно усилилось, епископам стало казаться, что признанные государством особые права иноземных конгрегаций (сохранивших пресвитерианское церковное устройство и дисциплину) умаляют честь и достоинство епископальной системы и, чего доброго, могут внушить надежды на подобную же терпимость религиозным раскольникам в самой Англии. Вдобавок иные из членов этих общин, движимые личной враждой, доносили на собственных единоверцев, дабы выставить их намерения в дурном свете перед властями.

Епископы же, под тем предлогом, что конгрегации злоупотребляют своими правами, приняли ряд ограничительных мер, которые членами названных общин были сочтены покушением на их свободу совести и вызвали глубокое недовольство (особенно в Норидже, где против них яростно ополчился епископ д-р Рен), так что многие из них в конце концов покинули Англию. Подобные меры причинили ущерб не только английской торговле и ремеслу, но и внешней политике.

В прежние времена английские посланники в тех странах, где допускалось исповедание реформированной религии, поддерживали с реформатами теснейшие связи, посещали их церкви и получали от этих людей, часто весьма предприимчивых и деятельных, ценные тайные сведения. Теперь же все изменилось. Послам было указано воздерживаться от общения с реформатами, а лорд Скадамор, посол Англии в Париже, перестал посещать их церковь в Шарантоне и при всяком удобном случае заявлял, что Церковь Англии не считает гугенотов своими единоверцами.

Англиканские духовные лица, совершившие столь грубые ошибки, и в мыслях, разумеется, не имели поощрения папизма (в чем их клеветнически обвиняли), но, чувствуя справедливую неприязнь к тем членам реформированных церквей, которые, прикрываясь красивыми словами о религии и свободе совести, нарушали мир в наших королевствах, почему-то вообразили, что известное обуздание подобного рода беспокойных особ сделает Церковь Англии более уважаемой и вдобавок собьет спесь с их общего врага - папистов, так что обе протестантские партии, оставив свои прежние жестокие споры по поводу отвлеченных религиозных мнений, сблизятся на почве общего понимания практических обязанностей христианина и подданного. Но в этих благих намерениях не были приняты в расчет обстоятельства политические, и потому Церковь Англии, прекратив поддержку протестантов за границей,тотчас же оказалась под угрозой у себя дома, а континентальные реформаты с радостью воспользовались возможностью обнаружить свою к ней враждебность и вступили в заговор против английской короны, чтобы нанести удар англиканской церкви.

Чрезвычайно прискорбно, что христианские государи больше пекутся не о соблюдении законов и поддержании порядка у себя дома, но о том, чтобы посеять смуту у соседей и малейшую искру недовольства раздуть в пламя открытого мятежа. А между тем им следовало бы уразуметь, что бунт подданных против законного государя, в какой бы стране он ни вспыхнул, есть покушение на верховную власть каждого из них и посягательство на самый принцип монархии. >

Но вернемся к нашей истории. После того, как все разговоры о мире и предложения на сей счет были на время забыты, а на смену им вновь пришли мечты о победе и полном торжестве над партией короля, мятежники столкнулись с затруднением, для них совершенно неожиданным — нехваткой денег. Крупные суммы, собранные на основании прежних биллей, утвержденных еще королем (для спасения Ирландии и выплаты долга шотландцам), равно как и немалые средства, полученные через государственные займы и пожертвования в виде серебра от частных лиц (а все это вместе принесло им громадные деньги), были полностью исчерпаны; между тем постоянные расходы Палат оставались столь значительными, что обычные поступления уже не могли удовлетворить их нужды. Парламент отлично понимал, что солдаты идут ему служить единственно ради денег, а вовсе не из преданности его делу; и что поддержать свою власть он сумеет лишь в том случае, если сама эта власть даст ему необходимые средства. Добровольных займов никто уже не предоставлял, государственные гарантии больше не считались надежным обеспечением; чем серьезнее становились нынешние затруднения, тем страшнее оказалась бы катастрофа, если бы Парламент не выдержал их тяжести — а значит, с тем большей энергией нужно было искать выход. В конце концов он решил в полной мере употребить всю свою деспотическую власть, дабы народ ясно уразумел, с кем имеет дело; и здесь мы должны последовательно описать его хитрости и уловки. Вначале Парламент распорядился учредить во всех графствах особые комитеты, коим надлежало ведать поставкой провианта и реквизицией лошадей для армии, а также собирать для нужд войска денежные займы и столовое серебро. Означенные комитеты (наделенные правом по собственному усмотрению устанавливать таксы и расценки на любого рода припасы) выдавали обывателям расписки, которые следовало представлять их казначею, и тот должен был возмещать стоимость взятого. Парламент тогда заявлял, что таким путем он будет получать помощь лишь от своих сторонников и иных благонамеренных особ, прочих же англичан — тех, кто не одобряет его действий или просто дорожит своим кошельком больше, чем свободой отечества — никто якобы и не думает принуждать к каким-либо пожертвованиям. Затем, однако, вышел новый приказ: если хозяин не желает добровольно вносить деньги или отдавать для нужд армии продовольствие, столовое серебро и лошадей под государственные гарантии, комитеты получают власть и полномочие — дабы не допустить разграбления и захвата означенного продовольствия, денег, серебра и лошадей бесчинствующими солдатами и предотвратить их попадание в руки неприятеля — посылать за продовольствием, серебром и лошадьми своих людей, брать упомянутое добро на свое хранение и назначать за него самую малую цену — каковую цену они указывают в расписке, которую вручают своему казначею, а тот — бывшему владельцу изъятого; когда же и каким образом ему по ней уплатят, должны будут решить обе Палаты Парламента.

Сделано это было лишь затем, чтобы показать, как они намерены впоследствии действовать по всей Англии, ведь пока еще такая система не способна была удовлетворить их нужды; попытка же тотчас ввести ее во многих графствах явилась бы шагом несвоевременным и едва ли осуществимым. Теперь мятежники должны были рассчитывать единственно лишь на помощь Лондона. А потому лондонцам было объявлено, что < «армия короля уже начала в нескольких графствах принудительный сбор средств на свое содержание и, если ее не остановить, она непременно разорит все королевство и уничтожит в нем религию, закон и свободу. Обуздать же эту армию в силах лишь другая армия - набранная властью Парламента, для чего, однако, требуются немалые суммы, сбор коих, хотя соответствующий парламентский акт не может быть формально утвержден королем, есть дело справедливое и необходимое. До сих пор парламентская армия содержалась преимущественно за счет добровольных пожертвований благонамеренных людей, тогда как другие особы, пользовавшиеся защитой той самой армии, уклонялись от расходов по ее содержанию или вносили меньше, чем позволяло их состояние - что несправедливо.

По этим причинам и на этом основании было объявлено, что Исаак Пеннингтон, лорд-мэр Лондона, а также некоторые олдермены и граждане получают от Парламента право и полномочие обязывать всех имущих людей, которые еще не сделали никаких пожертвований или внесли меньше, чем могли бы, к уплате денежных сумм сообразно своему состоянию (но не более 1/20 стоимости последнего), определять их размер и поручать их взимание особым лицам. > Если же кто-либо из обложенных этой податью откажется уплатить назначенную сумму, сборщики и оценщики, дабы ее выручить, имеют законное право описать и продать с торгов часть имущества ослушника. Буде же тот, на чье имущество наложен арест, попытается оказать сопротивление, сборщики и оценщики вправе призвать себе в помощь лондонскую милицию или любых других подданных Его Величества, каковые обязаны оказать им всяческую поддержку и содействие».

< Второй ордонанс, принятый в истолкование первого, предоставлял сборщикам право «при отсутствии у соответствующего лица достаточного имущества, могущего быть взятым в обеспечение причитающихся с него сумм, взимать таковые за счет тех денежных обязательств, в виде долгов или рентных платежей, которые имеют перед ним другие лица, а при невозможности получить деньги даже таким путем - заключать его под стражу на срок, определенный комитетом Палаты общин». >

В видах удобнейшего исполнения этого общего указа к нему был присовокуплен ряд дополнительных поясняющих распоряжений, каждое из коих заключало в себе статьи, чудовищные по своей жестокости и беззаконию; в довершение же всего мятежники постановили, что их, то есть членов обеих Палат, имущество оценивать для обложения этим налогом никто, кроме их самих, не вправе.

По правде говоря, короля этот ордонанс не слишком опечалил, так как он счел его диким и ни с чем не сообразным актом, который по этой самой причине принесет больше пользы ему, нежели тем, кто его издал: он рассчитывал, что столь ясное и неотразимое доказательство надвигающейся на страну тирании быстро откроет англичанам глаза на то, как изменилось теперь их положение. Тем не менее он приложил немалые усилия, чтобы, основательно разобрав содержание ордонанса, раскрыть своим подданным истинный его смысл, для чего обнародовал особую декларацию:

< «Никто бы не поверил, что Ордонанс о милиции (неслыханная прежде попытка обратить, без Нашего согласия, ордонанс в закон), недопущение нас в Гулль, изъятие нашего оружия и боевых припасов могут каким-то образом затронуть собственность и свободу наших подданных; да и сам Парламент в своей декларации от 26 мая признал, что покушение на имущественные интересы подданных явилось бы с его стороны великим преступлением. Но роковая летаргия, объявшая наш добрый народ, не позволила ему вовремя понять, что отрицание наших законных прав неминуемо обернется угрозой для привилегий, преимуществ и собственности всех англичан - знати, дворянства и общин.

После недавних ордонанса и декларации Палат даже самому недалекому человеку должно быть ясно, что эти нарушители общественного мира не замышляют ничего, кроме всеобщей смуты, и что под их юрисдикцией в Англии уже невозможны закон, свобода и гарантия прав собственности. Ибо власть, отнявшая у англичан двадцатую часть их имущества, тем самым присвоила себе право лишить их, как только сочтет нужным, и остальных девятнадцати. Этот чудовищный акт тирании уничтожает право подданных владеть своим имуществом - право, которое так ревностно оберегали их предки и которое так надежно обеспечили мы, защитив его от любых возможных посягательств со стороны короны.

Дорога ли англичанам их свобода, которая отличает подданных от рабов и составляет преимущество нашей свободнорожденной нации перед прочими христианскими народами? Теперь их будут заключать под стражу, в любом месте и на любой срок, назначенный Комитетом Палаты общин по проверке. Но ведь Палата общин никогда не притязала на судебную власть, и у нее не больше прав приводить к присяге (без чего невозможно установить истину), чем рубить головы нашим подданным. Сверх того, названный комитет, лишая законно избранных членов права заседать в Палате, совершает чудовищное покушение на парламентские привилегии и целиком уничтожает наше государственное устройство, ибо жизнь, свобода и собственность всего английского народа ставятся теперь в зависимость от произвола нескольких особ, презирающих любые правила и законы.

Дороги ли англичанам их друзья, жены и дети? Теперь они будут с ними разлучены, ибо их приказано выслать за пределы Лондона и близлежащих графств, а как далеко простираются эти близлежащие графства, неведомо никому. Отныне англичанам оставлено одно право - бунтовать и убивать. Но только ли внешние блага - мир, свобода и собственность - отняты у наших подданных? Разве поджигатели мятежа не покушаются и на их совесть? Ведь все эти жестокие кары обрушены на них лишь за то, что они не пожелали преступить долг верности, обязывающий их защищать нашу особу и наши законные права.

Сколько знатных и достойных людей лишены теперь свободы единственно по подозрению в их недостаточной преданности Палатам! Сколько уважаемых и состоятельных лондонских граждан опорочено, ограблено, взято под стражу без всякого суда! - а в это время анабаптисты и браунисты, открытые орудия самозваной власти, врываются в их дома и учиняют там обыски. Сколько ученых и благочестивых служителей церкви клеветнически обвинено в симпатиях к папизму и брошено в тюрьму лишь за то, что они учили народ правилам религии и законного повиновения! - а в это время невежественные раскольники, заполонившие храмы и кафедры, подстрекают паству к убийствам и мятежам.

Те же, кто, полагаясь на обещания Палат, ссужают Парламенту деньги в надежде получить их обратно, выказывают поразительную расточительность. Ибо возвращение займов может быть обеспечено лишь государством, то есть королем, лордами и общинами; только такая гарантия не нуждается в судебном исполнителе и никогда не утратит силы,тогда как постановление одной или даже обеих Палат является надежным обеспечением не в большей мере, чем Комитет по проверке - Высшим судом Парламента.

Но чем же эти люди тщатся оправдать свои безумства? О каких-либо фундаментальных законах, санкционирующих нововведения, мы не слышим. Они, вероятно, скажут, что не могут довести до конца свое великое предприятие без такого рода чрезвычайных мер. Мы тоже так думаем. Но отсюда следует лишь то, что они предприняли нечто такое, чего не вправе были предпринимать, а отнюдь не то, что их действия законны. Мы уже не раз вспоминали превосходную речь м-ра Пима.Только закон, - говорил некогда м-р Пим, - устанавливает границу между добром и злом, между справедливостью и несправедливостью; если же его уничтожить, воцарится всеобщий хаос, отдельный человек станет законом для самого себя, а поскольку людская природа испорчена, то похоть, зависть, алчность и властолюбие каждого превратятся в закон, что повлечет за собой самые печальные последствия.

Но поверят ли потомки, что при том самом Парламенте, который с восторгом внимал подобным поучениям, который принял особые меры против взятия людей под стражу без объявления причин и гарантировал им право на немедленное освобождение на поруки, наших подданных будут подвергать произвольным арестам? Что короля, который обвинил в государственной измене сэра Джона Готэма, силой оружия не допустившего его в Гулль и нанесшего ему оскорбление, назовут нарушителем парламентских привилегий, поскольку-де ни один член Парламента не может быть обвинен без согласия соответствующей Палаты - но при этом тюремному заключению будут подвергнуты граф Миддлсекс, пэр королевства, и лорд Банкхерст, член Палаты общин? Что измена - деяние, имеющее понятное для всех определение - перестанет считаться преступлением, зато никому не ведомое «малигнантство» явится основанием для лишения свободы? Что один и тот же Парламент сначала запретит взимание потонного и пофунтового сборов без надлежащего парламентского акта, а затем без нашей санкции, то есть незаконно, прикажет его взимать?

Однако наши добрые подданные уже не могут видеть в этих мерах действия Парламента, ибо из пятисот членов Палаты общин заседания посещают не более восьмидесяти, а из всей Палаты лордов - едва ли пятая часть. А многие из оставшихся, устрашенные армией и толпой, против собственной воли соглашаются с предложениями кучки смутьянов. Эти же последние, вступив в союз с лондонскими анабаптистами и браунистами, подчинили себе столицу, а теперь, опираясь на могущество и гордыню Лондона, вознамерились погубить все королевство. Лорд-мэр, обвиненный в государственной измене, поносит и запрещает Книгу общих молитв, по собственному произволу грабит и заключает в тюрьму и вместе с верной ему буйной чернью диктует свою волю Палатам, дерзко заявляя: «Мы не желаем мира!»; а члены Парламента, например, сэр Сидней Монтегю, исключаются из Палаты или берутся под стражу за отказ дать клятву в том, что они «готовы жить и умереть с графом Эссексом». Эти самые люди берут на себя смелость отправлять послов в иностранные государства; они же призывают наших шотландских подданных выступить против нас и ввести в Англию армию - они-то и приняли недавний ордонанс, уничтоживший в нашей стране закон, свободу и право собственности.

Какие еще полномочия присвоят себе эти люди, нам не известно. Мы же не притязаем на что-либо подобное. Тяготы и лишения, какие терпят ныне наши добрые подданные, вызывают у нас сердечную скорбь. Но мы далеки от мысли потребовать от наших подданных двадцатую часть имущества, хотя сами, ради их спасения, уже продали или заложили свои драгоценности, пустили в переплавку столовое серебро и намерены продать коронные земли. Но мы не сомневаемся, что наши добрые подданные, приняв в соображение наши обстоятельства и собственный долг, изъявят добровольную готовность помочь нам частью своего состояния, дабы сохранить прочее свое имущество, а главное - защитить истинную религию, законы страны и собственную свободу.

Наконец, нам угодно и мы требуем, чтобы все наши подданные, помыслив о том, что им предстоит держать ответ перед Богом, перед нами и перед потомками, не подчинялись этому чудовищному ордонансу и не оказывали помощи мятежникам - в противном случае их ждет суровая кара закона и вечный позор в глазах всех честных людей». >

Но что бы ни говорили англичане друг другу против этого ордонанса, и что бы ни говорил им всем против него король, мера эта обеспечила мятежников огромными денежными суммами и дала удобный способ кредитования на будущее, так что они вновь вывели из Лондона свою армию, хотя и недалеко — на зимние квартиры в двадцати милях от города. Граф Эссекс перенес свою главную квартиру в Виндзор, дабы стеснить королевский гарнизон, недавно занявший Ридинг; и разослал еще дальше сильные отряды, которые захватили столько территории, сколько можно было от них ожидать в это время года — иначе говоря, привели к полному повиновению Парламенту соседние графства, которые в противном случае по крайней мере сохранили бы нейтралитет. Мятежники с прежним усердием внушали народу, что их конечный успех близок, что королевские войска будут уничтожены уже в самом скором времени; не проходило и дня без громких реляций о новой крупной победе или о взятии еще одного города, тогда как на самом деле каждая из сторон благоразумно воздерживалась от любых попыток чем-либо обеспокоить другую. Между тем главным, если не единственным источником средств мятежникам по-прежнему служил Лондон, ибо хотя изданные ими указы формально распространялись на все королевство, обеспечить их действительное исполнение они могли только в столице, так как испытывать преданность народа, со всей строгостью употребляя свою власть на всех подчиненных ему территориях, Парламент находил преждевременным.

А потому несколько самых богатых и именитых лондонских граждан, видя, что все вокруг смело пользуются правом подавать Палатам петиции; что многочисленность петиционеров придает их мнениям особый вес; и что эта многочисленность и этот вес оборачиваются для граждан Сити позорным клеймом противников мира, собрались и подготовили собственную, весьма скромную и умеренную петицию, в коей просили Палаты «направить Его Величеству такие предложения и обращения, какие король мог бы принять без ущерба для своей чести, что содействовало бы счастливому восстановлению мира в государстве». Эту петицию, подписанную многими тысячами граждан, они уже готовы были представить, но Палата общин ее отвергла, по той единственной — заявленной публично — причине, что данное прошение готовила-де целая толпа людей. Вдобавок против главнейших его авторов выдвинули обвинение в делинквентстве, так что им пришлось покинуть Лондон, а прочие их сторонники на время пали духом. Тогда же сходную петицию подготовили жители Вестминстера, Сент-Мартина и Ковент-Гардена (коим всегда ставили на вид симпатии к королю) — их встретили теми же упреками и настрого запретили приближаться к зданию Парламента более чем вшестером.

Столь явная несправедливость не прибавила доброй славы мятежникам, и они быстро сообразили, что подобные настроения, если не дать им никакого выхода, могут вырваться наружу с гораздо большей силой. А потому Парламент вновь заговорил о своем искреннем стремлении к миру и назначил особый комитет, коему поручено было подготовить и направить королю соответствующие предложения.

< Но для всего этого требовалось время, пока же, чтобы удовлетворить тех, кто домогался немедленных шагов в пользу мира, и дать понять, что Сити желает мира на тех же самых условиях, что и Парламент, Палаты, действуя через своих агентов, добились избрания такого Общинного совета, который мог бы стать верным орудием их замыслов. Исполняя их волю, Исаак Пеннингтон склонил Совет к принятию покорной петиции к королю, в которой лорд-мэр, олдермены и общины лондонского Сити, «удрученные долгими раздорами между Его Величеством и обеими Палатами и их кровавыми последствиями, и еще более уязвленные сомнениями, которые Его Величество, очевидно, питает на счет любви и преданности Сити, заверяли короля, что он может без всякой опасности для своей особы вернуться в Лондон, устранив тем самым злосчастную преграду на пути к всеобщему примирению.

Смиренно преклонив колена, петиционеры умоляли Его Величество возвратиться к Парламенту (в сопровождении свиты царственной, но не воинской), дабы надежно защитить религию, законы и свободу, исправить все подлежащее исправлению в церкви и государстве и обеспечить таким образом мир, счастье и благополучие для себя, своего потомства и всех своих верных подданных».

Хотя действительный смысл петиции заключался в предъявленных королю требованиях - распустить армию и отдать себя в полную власть Парламента - и все разумные люди понимали, что это никак не приблизит желанный мир, однако народ был уже настолько одурачен, что согласился на еще.одно (как его уверяли - последнее) пожертвование деньгами и серебром в пользу парламентской армии - якобы для того, чтобы ее солдаты не остались без причитающегося им жалованья и не учинили бесчинств и грабежей, когда их распустят по домам.

Петиция была вручена королю 10 января 1642/1643 года прибывшими в Оксфорд несколькими олдерменами и членами Общинного Совета. Его Величеству пришлось всерьез задуматься над ответом, ибо хотя из содержания петиции явствовало, что лукавые ее авторы нисколько не помышляют о мире, она была исполнена самых пылких уверений в верности монарху, способных подействовать на умы простого народа. А потому король охотно воспользовался возможностью прямо обратиться к Сити, главному оплоту Парламента, чтобы убедить его граждан (от коих тщательно скрывали все его прежние декларации и прокламации) в правоте своего дела. В ответе короля было сказано, что

«Его Величество не сомневается в любви и преданности Лондона и по-прежнему желает иметь этот город главным своим местопребыванием. Он полагает, что большинство граждан Сити верны своему долгу, и что в беспорядках, вынудивших Его Величество покинуть столицу, участвовали главным образом жители предместий и окрестных городов, в свою очередь, обманутые коварными и злобными подстрекателями.

Однако Его Величество просит своих добрых лондонских подданных рассудить, может ли он рассчитывать на безопасность в городе, где открыто попираются законы страны, где собираются деньги на содержание воюющей с ним армии, а магистраты, во главе с мнимым лорд-мэром Пеннингтоном, и их приспешники Вен, Фоулк и Мэнверинг, повинные в государственной измене, поносят, оскорбляют, грабят тех подданных Его Величества, которые сохранили верность королю и из сострадания к своему истекающему кровью отечеству искренне желают мира?

Его Величеству угодно знать, в самом ли деле петиционеры думают, что поношение и изъятие из богослужения Книги общих молитв, аресты ученых и благочестивых проповедников, поощрение анабаптистов, браунистов и иных раскольников суть верные способы защиты истинной реформированной протестантской религии? Что повиновение и содействие людям, распространяющим клевету на Его Величество и пытающихся лишить его жизни, означают исполнение верноподданнического долга и защиту особы короля? Что произвольное взятие под стражу и безжалостное разорение, коим новая власть подвергает тех, кто отказывается бунтовать против Его Величества, равнозначны защите законных прав и свобод подданных? Если же они мыслят об этих деяниях иначе, то разве им не известно, что виновны в них названные выше лица? Или, быть может, лондонцы уповают, что Господь будет хранить их город от гибели, пока подобные особы творят в нем свои беззакония?

Но Его Величество далек оттого, чтобы из-за преступлений отдельных лиц гневаться на весь город; он желает вернуться к лондонцам и взять их под свою защиту, дабы их торговля, богатство и слава, потерпевшие немалый ущерб из-за нынешних раздоров, вновь стали предметом зависти для чужеземцев. Он готов даровать прощение всем жителям Лондона, Вестминстера и предместий (кроме лиц, уже исключенных им из амнистии) - при условии, что они вспомнят о своем долге верности, станут повиноваться единственно лишь законам королевства и возьмут под стражу названных выше особ, повинных в государственной измене, дабы впоследствии Его Величество мог предать их суду. Тогда Его Величество не замедлит возвратиться в Лондон и сделает все, чтобы его жители могли наслаждаться благами мира.

Если же, несмотря на все здесь сказанное, хитрость этих порочных людей возьмет верх, и жители Сити принесут свои будущие надежды в жертву гордыне, ярости и злобе врагов короля, то Его Величество должен их предупредить: всякий, кто без Его дозволения возьмет в руки оружие, или даст деньги на содержание армии графа Эссекса, или уплатит потонный и пофунтовый сборы, будет в свое время наказан по всей строгости закона; пока же Его Величество считает себя вправе завладеть любой частью имущества ослушника и обратить ее на нужды армии, набранной им для защиты своей особы, законов и королевства.

Впрочем, Его Величество не сомневается, что его добрые лондонские подданные вспомнят о славных деяниях предков, хранивших непоколебимую верность своим государям, и помыслят о вечном бесчестье, которое падет на них самих и на их детей, если они позволят жалкой горстке мятежников извратить порядок управления, подорвать торговлю и уничтожить благосостояние своего процветающего города; король уверен, что лондонцам достанет мужества и решимости, чтобы объединиться с ним для защиты религии, закона и свободы».

Желая, чтобы этот ответ был обнародован, король решил отправить его с собственным слугой > [капитаном Генри Херном], < а не через представителей Сити - против чего те не возражали, а, напротив, обещали добиться созыва общего собрания граждан в Коммон-холле (самом вместительном здании города). Палаты же, успевшие узнать содержание ответа, попытались задержать его оглашение.

Когда же день собрания был наконец назначен, отправили в Коммон-холл комитет лордов и общин. Как только посланный Его Величеством джентльмен закончил чтение ответа, слово взял граф Манчестер. Он заявил, что Парламент высоко ценит преданность Сити и сделает все, чтобы защитить жизнь и имущество его граждан, а сказанное в королевском ответе о лорд-мэре и трех других магистратах граф назвал клеветой.

Речь его была встречена шумными возгласами одобрения. Вслед за графом выступил м-р Пим, обстоятельно разобравший отдельные пункты ответа. Он утверждал, что требование арестовать лорд-мэра и трех других граждан (из которых двое - члены Палаты общин) лишь за то, что они, исполняя свой долг, остались верны Парламенту, противоречит парламентским привилегиям и бесчестит Сити; что управление Сити осуществляется не тиранически и произвольно, какой-то кучкой негодяев, а законным образом, в согласии с волей Парламента; что лорды, обладающие наследственным правом принимать законы, и общины, представляющие народ и облеченные его доверием, вправе, когда сочтут необходимым, облагать налогом королевство, а потому последний ордонанс Парламента вполне законен; что право Парламента набирать войска для защиты религии и королевства предполагает полномочие требовать пожертвований на их содержание, иначе это право не имело бы никакого смысла. В заключение Пим указал гражданам Сити на грозящую им опасность, отвратить которую способна лишь армия; заверил собравшихся, что Парламент нимало не устрашен ответом короля; и выразил надежду, что Сити, приняв в расчет положение королевства, и впредь не будет жалеть средств для армии.

Торжественная ли обстановка, в которой было оглашено королевское послание, так подействовала на благонамеренных граждан, что не позволила им выразить свои истинные чувства, или они были запуганы многочисленной вооруженной стражей, присутствовавшей тогда в Коммон-холле, я не знаю, но речи Пима и Манчестера были встречены бурными рукоплесканиями; завершилось же собрание тем, что его участники изъявили полную готовность «жить и умереть с Палатами». Всякие мысли о новом обращении к Его Величеству были отброшены, мятежные речи становились все вольнее, дошло до того, что когда лорд-мэру пожаловались на какого-то негодяя, надеявшегося «уже скоро омыть свои руки в крови короля», сей служитель правосудия отказался принять меры для его задержания.

Между тем в Палатах снова заговорили о мирных предложениях, ведь Парламент понимал: Сити и страна поддерживают его прежде всего потому, что надеются получить от него скорый мир. Но вождям мятежной партии нужно было другое - билль об уничтожении епископата - и чтобы провести его через обе Палаты, они прибегли к хитрости. Эти люди знали, что продолжать войну против английского короля они смогут лишь при содействии шотландской армии, получить же эту помощь можно было лишь ценой полного изменения церковных порядков в Англии, чего упорно домогались от них шотландцы. Но большинство членов Палаты оставались сторонниками существующей системы церковного управления. А потому самым твердым своим приверженцам смутьяны говорили, что «выступление шотландцев на стороне Парламента устрашит короля и сохранит за Палатами северные графства; оно, однако, возможно лишь при условии преобразования епископальной церковной организации - иначе шотландцы никогда не возьмутся за оружие». Другим же они лукаво внушали (и это был их главный довод), что «на переговорах с Его Величеством следует требовать как можно больше и выставлять самые суровые условия - чтобы затем было от чего отступиться, ведь когда король, глубоко преданный существующему церковному строю, увидит нависшую над ним угрозу, он непременно уступит Парламенту в вопросе о милиции, чтобы любой ценой спасти епископат».

С помощью подобных уловок, но прежде всего - решительным отказом посылать королю какие-либо предложения до тех пор, пока лорды не одобрят билль об упразднении епископата, мятежная партия добилась своей цели; после чего, в конце января 1643 года, в Оксфорд прибыли для переговоров графы Нортумберленд, Пемброк, Солсбери, Голланд, а с ними восемь членов Палаты общин. Не могу не упомянуть здесь еще об одной выдумке, впрочем, довольно забавной. Лондонскому простонародью твердили, что в Оксфорде и на всех верных королю землях скоро нечего будет есть, а потому, даже если иные средства не помогут, угроза голодной смерти наверняка вынудит Его Величество возвратиться к Парламенту; а чтобы чернь поверила этим сказкам, парламентский комитет, отправляясь в Оксфорд, взял с собой огромный запас провианта.Так или иначе, граф Нортумберленд зачитал петицию, или «Покорные желания и предложения лордов и общин Парламента, представленные Его Величеству», в которых Палаты, «исполненные заботы о чести Его Величества и процветании народа, удрученные бедствиями, постигшими Англию и Ирландию после того, как Его Величество по наущению дурных советников удалился от Парламента, собрал против него армию, взял под свое покровительство делинквентов, призвал и вооружил множество папистов, предводимых графом Ньюкаслом, поставил лорда Герберта и иных папистов во главе крупных отрядов своего войска и тем самым дал папистам средства для осуществления их преступного замысла искоренить реформированную религию, - умоляют Его Величество устранить все эти причины войны, для чего королю предлагается

1. Распустить свою армию и возвратиться к Парламенту, который также выражает готовность распустить свои войска.

2. Предать делинквентов законному суду Парламента.

3. Не только распустить, но и разоружить папистов, как того требует закон.

4. Утвердить билли: об отмене всех суеверных новшеств; о полном упразднении в Церкви Англии архиепископов, епископов, деканов, капитулов, архидиаконов, пребендариев и других подобных званий и учреждений; о порочных священниках; против одновременного владения несколькими бенефициями; о совещании с учеными и благочестивыми богословами; кроме того, король должен дать слово утвердить те билли о преобразовании церковного управления, которые, по совещании с собранием упомянутых богословов, примет в будущем Парламент.

5. Чтобы облегчить разоблачение и ускорить осуждение иезуитов и рекузантов, дать королевскую санкцию на установление актом Парламента особой присяги - об отрицании и непризнании верховной власти папы, учения о пресуществлении, чистилище, почитании распятий и икон; а также утвердить билль о воспитании детей папистов протестантами и в протестантской религии.

6. Удалить графа Бристоля из советов Его Величества; запретить ему, а также лорду Герберту, старшему сыну графа Вустера, посещать двор и занимать государственные должности.

7. Дать согласие на билль о милиции.

8. Утвердить в должности: сэра Джона Брамстона - председателя Суда королевской скамьи; Уильяма Ленталла - хранителя свитков, и ряд других лиц.

11. Утвердить те акты, которые примет Парламент для обеспечения государством уплаты долгов и возмещения убытков.

12. Вступить в более тесный союз с Соединенными Провинциями и другими протестантскими государствами, чтобы сообща расстроить замыслы папистов и иезуитов.

13. Исключить из дарованной Его Величеством общей амнистии Уильяма, графа Ньюкасла, и Джорджа, лорда Дигби, а также всех причастных к восстанию в Ирландии.

14. Восстановить на прежних постах и должностях тех членов Палат, которые лишились их после начала злосчастных раздоров между королем и Парламентом и возместить понесенный ими ущерб.

Лица, приехавшие с этой петицией, в откровенных разговорах со своими друзьями в Оксфорде гневно осуждали тиранию и безрассудство тех, кто их прислал (и даже привезенные ими предложения), но при этом решительно заявляли, что если ответ короля позволит начать переговоры, то неистовая партия в Парламенте уже не сможет отвергнуть разумные предложения Его Величества. Король отлично понимал, что люди, более других ему сочувствовавшие, обладали наименьшим весом в Палатах, однако два дня спустя он отпустил посланников, вручив им ответ, в котором говорилось, что Его Величество всей душой стремится к миру и теперь, когда, очевидно, появилась надежда на переговоры, не склонен отвечать резкими словами на тяжкие и несправедливые обвинения, выдвинутые против него в преамбуле парламентской петиции. И хотя многие из предложений Парламента умаляют законные полномочия короля и не служат благу подданных, Его Величество, желая положить конец бедствиям противоестественной войны и надеясь, что неясности и недоразумения удастся устранить в ходе переговоров, соглашается на скорейшее определение времени и места встречи назначенных им и Палатами лиц для обсуждения предложений обеих Палат, а также его собственных следующих ниже предложений:

1. Доходы, арсеналы, города, крепости и корабли, силой отнятые у Его Величества, должны быть немедленно возвращены.

2. Все, что было сделано или объявлено вопреки законам страны и в ущемление прав короны, подлежит отмене.

3. Все уже совершенные Палатами и их комитетами беззакония (незаконные аресты, приостановление действия Habeas corpus[28], взимание налогов помимо актов Парламента) должны быть исправлены.

4. Должен быть принят билль о защите Книги общих молитв от поношений со стороны браунистов, анабаптистов и прочих сектантов.

5. Все исключенные из общей амнистии лица должны быть судимы per pares[29] по законам королевства.

6. Для беспрепятственного ведения переговоров следует заключить перемирие». >

Но пока делались эти авансы и звучали речи в пользу мира, вся Англия страдала от печальных последствий войны, ибо ни король, ни Парламент не ослабляли усилий, пытаясь добиться своих целей вооруженной рукой, а знатные и именитые люди в большинстве графств все решительнее принимали ту или иную сторону в начавшейся борьбе. Так, когда король отступил из Брентфорда и все еще стоял близ Ридинга, несколько верных ему сассексских джентльменов, полагаясь на свое влияние в этих краях, вызвались набрать для него войска, в убеждении, что им удастся захватить какую-нибудь важную и сильную крепость, куда они смогут отойти, если неприятель попытается их атаковать — что в то время года казалось делом едва ли не безнадежным. Получив необходимые полномочия, эти джентльмены, с помощью большого отряда опытных офицеров, добились первого успеха, вполне соответствовавшего их надеждам, — отчасти силой, отчасти хитростью они овладели Чичестером. Город этот, окруженный старыми, довольно мощными стенами, нетрудно было укрепить так, чтобы не страшиться (тем более в зимнее время) никаких покушений со стороны неприятеля. И подобные расчеты, вне всякого сомнения, оправдались бы вполне, если бы тамошний простой народ, из которого решили навербовать рядовых, оказался столь благонадежен, как о нем думали.

Но прежде чем сторонники короля успели собрать в Чичестере людей и провиант, граф Эссекс послал против них сэра Уильяма Уоллера с пехотой, кавалерией и пушками; и тот при содействии местных жителей быстро запер их в стенах города. Вскоре положение осажденных стало бедственным и даже отчаянным. Дело было не только в обложившем город неприятеле (сдержать его, по-видимому, могли бы стены и погода) и в недостатке продовольствия, запастись коим им попросту не хватило времени, — защитники Чичестера имели веские основания опасаться, что их друзья падут духом раньше, чем враги, и что горожане, составлявшие часть гарнизона, окажутся весьма ненадежными бойцами; к тому же из-за малого числа рядовых обычную солдатскую службу постоянно несли офицеры и видные джентльмены, едва стоявшие на ногах от полного изнурения. По названным причинам, после семи- или десятидневной осады, выговорив себе лишь сохранение жизни, они принуждены были сдать город, который неприятель едва ли сумел бы взять приступом; и эта неудача (вместе с потерей пятидесяти или шестидесяти именитых джентльменов и опытных офицеров, чья превосходная репутация как будто ручалась за ее совершенную неизбежность) ясно показала королю, что ему не следует рисковать, размещая гарнизоны в слишком отдаленных от его собственных квартир местах, куда он не сможет вовремя прислать подкрепление или припасы.

Очень скоро триумф неприятеля был омрачен, а потеря, понесенная королем, возмещена взятием Сайренсестера, большого города в Глостершире, где мятежники держали сильный гарнизон, возводили укрепления и откуда, поскольку находился Сайренсестер у самых границ Уилтшира, Беркшира и Оксфордшира, они до крайности затрудняли действия королевских войск. Овладеть этим городом намеревался маркиз Гертфорд: он привел с собой из Уэльса около двух тысяч человек пехоты и полк кавалерии и рассчитывал на содействие принца Руперта, который должен был присоединиться к нему с несколькими полками из Оксфорда; но из-за сильных дождей (дело было на Рождество), ужасного состояния дорог и некоторой несогласованности в распоряжениях военачальников, замысел их не осуществился, а встревоженный угрозой неприятель стал еще решительнее и усерднее готовиться к отражению возможной атаки.

В начале февраля принц Руперт вернулся к этому плану и действовал теперь гораздо успешнее: предприняв штурм города одновременно в нескольких пунктах, он прорвал линию неприятельских укреплений (не достроенных, но защищавшихся достаточно упорно), что обошлось ему в некоторое число убитых и довольно значительное — раненых; противник, однако, понес более серьезный урон — целых двести человек легли на месте, а свыше тысячи попали в плен, и среди них Уорнфорд и Феттиплейс (два именитых и состоятельных местных джентльмена, деятельно служившие Парламенту), м-р Джордж, член Палаты общин от Сайренсестера, и несколько офицеров-шотландцев, в том числе и начальник гарнизона Карр. В Сайренсестере было чем поживиться, удержать же распоясавшихся солдат от грабежа оказалось невозможно, и они тащили все подряд, не разбирая, где здесь враги, а где друзья, так что для многих достойных граждан, коих мятежники бросили в тюрьму за отказ иметь с ними дело, свобода пришла вместе с полным разорением. Среди таковых оказался Джон Плот, юрист, пользовавшийся безупречной репутацией; выйдя на волю из сурового и бесчеловечного заточения, он застал в собственном доме толпу солдат и уже никогда не смог получить обратно взятые ими тысячу двести фунтов. Принц Руперт оставил в Сайренсестере сильный гарнизон, который обложил контрибуцией почти весь этот край. Таким образом территория, занятая войсками короля, заметно увеличилась и теперь шла сплошной полосой от Оксфорда до Вустера (из этого важного города, а также из Герифорда и одноименных графств мятежники убрались несколько ранее, когда граф Стамфорд, оставленный в тех краях графом Эссексом, был отозван спасать западные графства в связи с усилением королевской партии в Корнуолле).

Глава V (1643)

Мы уже упоминали о том, что сэр Ральф Гоптон с небольшим отрядом примерно в сто кавалеристов и полсотни драгун отступил в Корнуолл, а граф Бедфорд даже не стал его преследовать, полагая, что парламентские комитеты сами с ним справятся без всякого труда. И действительно, комитеты полностью овладели Девонширом и нисколько не сомневались в скором подчинении всего Корнуолла, исключая замок Пенденнис, комендант коего не внушал им доверия. Сэра же Ральфа Гоптона и его людей радушно встретил в Корнуолле сэр Бевил Гренвилл; он двинулся с ними в западную часть графства, где народ был благонадежен и где можно было дать отдых солдатам и лошадям, изнуренным до последней степени, а также созвать верных королю джентльменов. Самым удобным местом для этого сочли Труро, так как восточный Корнуолл находился в руках сэра Александра Кэрью и сэра Ричарда Буллера, деятельно собиравших милицию для Парламента. В этом графстве, как и во всем королевстве, глубочайшее и чуть ли не суеверное почтение к имени Парламента, а также предубеждение против могущества двора странным образом сочетались с горячей преданностью и полным повиновением существующему государственному и церковному устройству, в особенности же той части последнего, которая относилась к литургии, или Книге общих молитв, пред коей весь народ воистину благоговел; и именно страх и подозрения насчет того, что противная партия вознамерилась ее изменить, всего более способствовали успехам короля. Хотя самые видные и влиятельные из джентри и вообще из людей имущих твердо стояли за короля — многие из них, сами будучи членами Палаты общин, уже успели понять, что за дух породил и поддерживает нынешнюю смуту — в Корнуолле были и другие особы, весьма именитые, богатые и уважаемые в народе, которые служили Парламенту, притом даже усерднее, чем их противники — королю. Существовал и третий род граждан (ибо «партией» назвать его невозможно), числом и богатством превосходивший любую из названных партий; эти люди, в глубине души убежденные в правоте дела короля, испытывали, однако, такой ужас перед могуществом Парламента, что предпочитали сидеть смирно, не оказывая помощи ни одной из сторон. А потому те, кто смело и решительно встал на сторону короля, вынуждены были действовать с крайней осторожностью и осмотрительностью, строго следуя общеизвестным и очевидным принципам законности и права; и даже тогда, когда их враги совершали вопиющие беззакония, они не решались отступить от формальностей и процедур, соблюдавшихся во времена полного мира. Данное обстоятельство и надлежит считать истинной причиной всех промахов и ошибок, которые допустил король в начале этой распри и которые потомство захочет, быть может, поставить ему в вину.

Парламентский комитет, подчинивший весь Девоншир и полагавший себя полным господином Корнуолла, стянул в Лонстон войска, дабы сэр Ральф Гоптон со своими приверженцами (чьи силы комитет считал совершенно ничтожными) уже не смогли ускользнуть из его рук. Было это еще до Эджхиллского сражения, когда дела короля шли совсем худо, и едва ли не вся Англия покорствовала власти Парламента. Наступил срок четвертных сессий, и комитет вынудил мировых составить по всей форме закона обвинительный акт «против ряда неизвестных лиц, явившихся недавно с оружием в наше графство contra pacem[30] etc.» Хотя никто не был назван по имени, все понимали, о ком идет речь; а потому сэр Ральф Гоптон, ясно сознавая, к чему клонится это разбирательство, добровольно предстал перед судом, выслушал обвинение и предъявил данное королем и скрепленное Большой государственной печатью Англии полномочие маркизу Гертфорду, согласно коему тот назначался королевским главнокомандующим на Западе, а также патент от его светлости на должность генерал-лейтенанта кавалерии ему самому, сэру Ральфу Гоптону; а затем объявил собравшимся, что он послан сюда, дабы помочь им защитить свои свободы против всякого рода незаконных налогов и податей. И тогда, после долгих и серьезных дебатов, жюри присяжных, состоявшее из весьма именитых и богатых местных джентльменов, не только признало сэра Ральфа Гоптона и всех его товарищей невиновными в каком-либо нарушении мира и порядка, но и провозгласило, что Его Величество, послав им, уже обреченным врагами на гибель и разорение, столь своевременную помощь, поступил весьма милостиво и справедливо; и что всякий добрый подданный, как по долгу верности королю, так и из благодарности упомянутым джентльменам, обязан к ним присоединиться, чем бы это ни грозило его состоянию и самой жизни.

Таким образом сторонники короля были полностью оправданы, и теперь уже сэру Александру Кэрью, сэру Ричарду Буллеру и остальным членам комитета предъявили обвинение «в устройстве незаконного сходбища и собрания в Лонстоне, а также в иных бесчинствах и мятежных действиях, вследствие коих многие верные подданные Его Величества были ущемлены в своих вольностях и правах», ибо обвиняемые перехватывали и подвергали аресту приверженцев короля, а также людей, которых те использовали в качестве посыльных и для иных надобностей. Эти жалобы и обвинения большое жюри признало справедливыми, после чего, как и предписывал соответствующий статут, мировые отдали приказ шерифу графства, человеку вполне преданному королю, созвать posse comitatus[31], дабы разогнать незаконное сборище в Лонстоне и арестовать зачинщиков мятежа. Таким было начало и основание всех великих дел, совершенных впоследствии в Корнуолле, благодаря коим вся западная Англия в конце концов подчинилась власти короля, ведь указанные меры позволили мгновенно собрать и хорошо вооружить (чего не удалось бы добиться никакими другими средствами) три тысячи пехотинцев, и сэр Ральф Гоптон, которому все они охотно повиновались, выступил во главе этого отряда к Лонстону. Со своей стороны, комитет, укрепив названный город, рассылал оттуда собственные воззвания, с величайшим презрением трактуя решения четвертных сессий, ибо он твердо рассчитывал на своих приверженцев в Корнуолле, и вдобавок располагал сильным отрядом кавалерии, который в любой момент мог прийти ему на помощь из Девоншира: сэр Джордж Чадли, богатый и весьма уважаемый в этом графстве джентльмен, находился в то время в Тавистоке с шестью полностью укомплектованными эскадронами — их набрали в Девоншире для армии Эссекса, но решили задержать до тех пор, пока не будет умиротворен соседний Корнуолл. Получив известие о приближении сэра Ральфа Гоптона, эти войска выдвинулись к Лифтону, девонширской деревне, лежавшей в каких-нибудь трех милях от Лонстона.

Подойдя к Лонстону на расстояние двух миль, сэр Ральф Гоптон дал отдых своим людям, намереваясь атаковать город на следующий день рано утром. Однако сэр Ричард Буллер и его сообщники, убоявшись штурма, той же ночью в большом беспорядке оставили город и ушли в Девоншир, где укрылись затем в Плимуте, так что наутро сэр Ральф Гоптон нашел ворота Лонстона открытыми и вступил в город без боя. Но если покорность и уважение к общеизвестным действующим законам помогли шерифу за считанные дни собрать своей властью армию, то сильнейшее предубеждение против этой самой власти так же скоро эту армию разрушило. Ибо в то время, как все именитые и почтенные особы, отлично зная о преступных и притом вполне определенных умыслах противной партии, настойчиво требовали продолжать преследование обескураженных и павших духом мятежников в Девоншире, что позволило бы сторонникам короля пополнить свои ряды за счет благонадежных жителей этого обширного и многолюдного графства, которые до сих пор молчали из страха перед врагом, им решительно возражали, указывая на то, что шериф, единственно лишь законной властью коего удалось выставить эту вооруженную силу, по закону же не имеет права выводить ее из собственного графства, и что главнейшая привилегия милиции в том и состоит, что ее нельзя принуждать к любым действиям за пределами последнего.

Какие бы досадные неудобства ни усматривали иные в подобных взглядах, никто не рискнул положиться на нынешнее умонастроение этих людей настолько, чтобы противопоставить их понятиям о законности здравые соображения практической целесообразности или настоятельной необходимости. А потому, попытавшись, насколько возможно, скрыть истинные причины, вожди сделали вид, будто отказ от преследования неприятеля объясняется опасением перед его силой, могущей увеличиться через соединение с отрядом сэра Джорджа Чадли, а также недостатком боевых припасов (и тот, и другой довод не были безосновательны), и двинулись к Селтешу, городу в Корнуолле, лежавшему на берегу морского залива, который только и отделял его от Плимута и Девоншира. Там стояли гарнизоном двести шотландцев, но с приближением сэра Ральфа Гоптона они очистили Селтеш без боя и с такой же быстротой, с какой ранее мятежники оставили Лонстон. Теперь, когда весь Корнуолл находился в его власти, сэр Ральф спокойно распустил по домам тех, кого не смог бы надолго удержать, и отошел на запад с горсткой своих кавалеристов и драгун — в надежде, что со временем новая дерзость неприятеля опять вдохнет бодрость и энергию в жителей этого графства.

Пока же, приняв в расчет, что с помощью posse comitatus, хотя и превосходно себя показавших в Корнуолле, едва ли можно будет погасить пожар мятежа во всей Англии, сэр Ральф Гоптон и его сподвижники задумали набрать пехотные полки из добровольцев; сделать же это могли только сами местные джентльмены, вербуя в королевскую армию своих соседей и держателей. Сэр Бевил Гренвилл (самый популярный в Корнуолле человек), сэр Николас Сленнинг, доблестный комендант Пенденнис-касла, а также Джон Арунделл и Джон Тревеньон, два молодых человека, подававшие блестящие надежды и при том наследники крупных состояний (все четверо, будучи членами Палаты общин, лучше других знали об ужасных планах враждебной партии), начали набор волонтеров, а многие молодые джентльмены из самых влиятельных в графстве фамилий помогали им в качестве младших офицеров; так что это маленькое графство, притом гораздо быстрее, чем можно было ожидать, выставило, вооружило и обучило почти полторы тысячи пехотинцев. Затем, однако, произошло событие, которое могло бы привести в замешательство людей, не вполне готовых исполнить свой долг.

Лорд Мохен (который, прощаясь с королем в Йорке, пылко заверял его в совершенной своей готовности со всем усердием ему служить) после начала борьбы в Корнуолле уклонился от выступления на стороне короля и, оставаясь в собственном поместье, поддерживал одинаково дружеские отношения с людьми самых несходных взглядов, как если бы еще не чувствовал себя достаточно осведомленным, чтобы примкнуть к какой-либо из сторон. Но когда враждебную партию полностью изгнали из Корнуолла и прошел слух, что король во главе армии выступил в поход и дал сражение при Эджхилле (об исходе которого сообщалось по-разному), лорд Мохен, никому не сказав ни слова о своих намерениях, отбыл в направлении Лондона (в то самое время, когда туда же шел король) и в Брентфорде явился к Его Величеству, представив себя посланником от сэра Ральфа Гоптона и прочих джентльменов, державших сторону короля в Корнуолле, — хотя многие подозревали, что направлялся он именно в Лондон и, лишь обнаружив впоследствии, что дела короля идут лучше, чем это казалось большинству англичан, изменил свои планы. Выслушав рассказ его светлости о положении на западе и предполагая, что лорд Мохен действительно выражает мысли и желания тех, чьим представителем он назвался, король поручил его светлости, а также сэру Ральфу Гоптону, сэру Джону Беркли и полковнику Ашбурнему совместное начальство над войсками западных графств в отсутствие лорда маркиза Гертфорда. С этими полномочиями он вернулся в Корнуолл и тотчас набрал полк пехоты, решительно никому не уступая теперь по части рвения и энергии, так что прежнюю бездеятельность лорда Мохена стали объяснять единственно лишь тем обстоятельством, что его не устраивал тогдашний порядок командования.

Однако лица, затронутые этой переменой, были от нее совсем не в восторге. Ранее корнуолльские джентльмены, усилия и влияние коих способствовали успехам дела короля, весьма охотно подчинялись другим джентльменам, своим землякам — как потому, что привыкли высоко ценить этих людей, давних своих знакомцев и старых друзей, так и из уважения к законной власти и полномочиям, которыми те были наделены в графстве, ведь (как мы уже упоминали) сэра Ральфа Гоптона маркиз Гертфорд назначил генерал-лейтенантом кавалерии, сэра Джона Беркли — его заместителем; а полковника Ашбурнема — генерал-майором пехоты — одним словом, никаких споров по поводу командования тогда не возникало. Теперь же, когда лорд Мохен вступил в командную должность, выше которой в Корнуолле не существовало, и оказался старшим начальником для тех, кто по своей репутации и авторитету полагали себя людьми более достойными (ибо его светлость не имел счастья снискать в своем графстве особой любви и благоволения), притом добился этого поста исключительно собственными стараниями и искательствами, все это вызвало в среде тамошних джентльменов известное раздражение. Однако их искренняя забота о благе отечества и общая преданность правому делу до такой степени истребили всякого рода личную вражду и даже неприязнь, что о большем единомыслии в любых трудах и предприятиях нельзя было и мечтать. Они не только защитили Корнуолл, но и смело вторгались в Девоншир, доходя до стен Плимута и Эксетера, хотя позднее время года (дело было в разгар зимы) и недостаток боевых припасов вынуждали их отходить в Корнуолл. Зная, что верные королю джентльмены уже стали полными господами в этом графстве, и опасаясь того, что они могли бы совершить в ближайшем будущем, встревоженный Парламент решил, что пришло время принять более серьезные меры для их разгрома. А потому он приказал всем своим войскам в Дорсетшире и Сомерсетшире соединиться с девонширскими частями и полностью подчинить Корнуолл.

Начальствующий над последними шотландец Рутвен (тогдашний комендант Плимута) подошел к мосту через реку Теймар, в шести милях севернее Селтеша (где он уже пытался переправиться несколько ранее, но был отбит с потерями), и, сломив сопротивление охранявшего мост отряда, вступил в Корнуолл. За ним на расстоянии двух-трех переходов следовал граф Стамфорд, также с пехотой и кавалерией, хотя сам шотландец располагал силами, намного превосходившими королевские войска, которые с началом этого стремительного вторжения принуждены были в полном составе отступить к Бодмину, куда (еще за несколько дней предвидя разыгравшуюся теперь бурю) их вожди вновь призвали posse comitatus, и милиционеры явились на зов в значительном числе.

Но едва сторонники короля успели немного передохнуть и привести в порядок свои войска, как Рутвен с конницей, пехотой и артиллерией подошел к Лискерду, лежавшему в семи милях от Бодмина, после чего корнуолльские джентльмены со всей поспешностью двинулись навстречу неприятелю: они понимали, сколь важно для них дать бой мятежникам еще до того, как к тем присоединится граф Стамфорд (уже подступивший к Лонстону с сильным отрядом пехоты и кавалерии). Но если это соображение подгоняло одну сторону, то другую оно также заставляло торопиться, ибо Рутвен, опасаясь, как бы его победу (в коей он ничуть не сомневался) не омрачило присутствие старшего начальника — графа Стамфорда, твердо решил кончить дело еще до его прихода. А потому, как только стало известно о приближении сэра Ральфа Гоптона — которому другие лица, получившие от короля равные с ним полномочия, добровольно передали на этот день единоличное командование, дабы путаница и несогласованность в приказах не вызвали замешательства и раздоров, и для которого было столь важно начать сражение как можно скорее, что он решил, невзирая на все невыгоды своего положения, атаковать неприятеля хотя бы и в самом городе, но ни в коем случае не уклоняться от битвы — Рутвен также вывел в поле свои войска и, избрав позицию близ Лискерда, на восточном склоне Брэддок-Дауна, выстроил их в боевой порядок. Со своей стороны, сэр Ральф Гоптон, подготовив людей к бою, велел читать молитвы перед каждой ротой и эскадроном (при виде чего мятежники, дабы укрепить свою решимость храбро сражаться за дело религии, говорили друг другу: «Это они мессу служат»). В центре он расположил пехоту, на флангах — кавалерию и драгун, а затем, приблизившись на мушкетный выстрел к стоявшему без движения врагу и видя, что тот еще не успел доставить из города орудия, приказал всю имевшуюся у него артиллерию — то есть две легкие железные пушки — выдвинуть, под прикрытием небольшого конного отряда, на удобную для стрельбы позицию перед главными силами неприятеля. После двух выстрелов из этих пушек (не замеченные противником, они причинили ему некоторый урон и повергли в неописуемый ужас) сэр Ральф Гоптон повел в атаку свое войско и без труда сбил неприятеля с позиций. Однако позади своих боевых порядков, в живых изгородях, мятежники успели расположить резерв, под прикрытием коего рассчитывали спокойно отступить в город. Но доблестные корнуолльцы — большие мастера сражаться среди кустов и плетней — столь лихо взялись за дело и с такой яростью обрушились со всех сторон на врага, что очень скоро захватили и эту позицию и, обратив в беспорядочное бегство всю неприятельскую армию, могли, пока продолжалось преследование, истреблять бегущих с величайшей легкостью. Впрочем, добившись решительного успеха, корнуолльцы давали пощаду побежденным гораздо охотнее, чем это обыкновенно бывает в гражданских войнах, и после того, как всякое сопротивление прекратилось, они, удержанные великодушием и христианским милосердием к своим братьям, пролили совсем немного вражеской крови, так что когда один свирепый офицер потребовал от своих солдат продолжать бойню, те ответили, что «не находят в своих сердцах силы, которая заставила бы их разить людей, в чьих руках нет больше оружия».

Не потеряв в этом бою ни одного видного офицера и лишившись немногих рядовых, корнуолльцы взяли тысячу двести пятьдесят пленных, захватили у неприятеля почти все знамена, всю артиллерию — четыре медных пушки (из коих две двенадцатифунтовые) и один железный фальконет — всю амуницию и большую часть вооружения. Сам Рутвен, с теми немногими, кто удирал так же быстро, как и он, примчался в Селтеш, который решил укрепить и, пользуясь близостью Плимута и содействием флота, защищать, дабы сохранить влияние в значительной части Корнуолла. Граф Стамфорд, очень скоро получивший известие об этом разгроме, в большом беспорядке отступил к Тавистоку, чтобы прикрыть западный Девоншир от неприятельских набегов. Предводители же королевских войск, отслужив благодарственный молебен Господу за великую победу (было это в середине января) и дав своим солдатам немного отдохнуть в Лискерде, решили разделить свои силы. Сэр Джон Беркли и полковник Ашбурнем, вместе с волонтерскими полками сэра Бевила Гренвилла, сэра Николаса Сленнинга и полковника Тревеньона, а также с небольшим отрядом кавалеристов и драгун, который оказалось возможным им выделить, двинулись к Тавистоку, с намерением атаковать графа Стамфорда. Лорд Мохен и сэр Ральф Гоптон с частями милиции и полками волонтеров лорда Мохена и полковника Годолфина пошли на Селтеш, чтобы выбить оттуда Рутвена. Последний же всего за три дня (ибо между его конфузом при Брэддок-Дауне и его появлением в Селтеше протекло ничуть не больше времени) возвел там такие укрепления и установил на узких дорогах столько орудий, что вообразил себя способным — с помощью крупного корабля в четыреста тонн с шестнадцатью пушками на борту, который по его приказу поднялся вверх по реке и стоял теперь у самого города — оборонять Селтеш против любых неприятельских сил, какие только могли быть против него брошены. Но уже вскоре он убедился, что его врагами движет тот самый дух, который заставил его, Рутвена, бежать из Лискерда, и что дух его собственных солдат, без оглядки оттуда удиравших, также остался прежним; ибо, подступив к Селтешу, корнуолльцы тотчас атаковали передовые укрепления, быстро ими овладели, а затем выбили неприятеля и из самого города. Погром был страшный — немало мятежников погибло в бою, еще больше утонуло; сам же Рутвен едва успел сесть в лодку и с великим трудом добрался до Плимута, бросив всю свою артиллерию, каковая, вместе с упомянутым судном, ста сорока пленными и всеми знаменами, которые удалось спасти после Лискердского побоища, досталась победителям, возвратившим себе таким образом безраздельное господство в Корнуолле.

Что же до графа Стамфорда, то ему, в отличие от Рутвена, не хватило выдержки даже для того, чтобы дождаться неприятеля, и еще до подхода последнего он оставил Тависток; иные из его отрядов поспешно отступили в Портсмут, а прочие ушли в Эксетер. После чего, хотя старый предрассудок против выхода за пределы собственного графства вновь заставил милицию разойтись по домам, корнуолльцы со всеми своими добровольческими частями вступили в Девоншир и разбили лагерь менее чем в миле от Плимута, выставив дозоры на расстоянии мушкетного выстрела от неприятельских позиций. В это самое время сэр Джон Беркли, выказав немало усердия и отваги, со своим великолепным летучим отрядом кавалеристов и драгун атаковал все пункты в Девоншире, где мятежники пытались созвать местных жителей; он разогнал эти сходбища, захватил в плен многих именитых особ и таким образом помешал Чадли, генерал-майору парламентской армии, набрать там войска, чем тот весьма старательно занимался.

В одном из этих стремительных и столь необходимых тогда набегов, при ночном налете на Чагфорд (городок в южном Девоншире), король потерял Сидни Годолфина, молодого джентльмена превосходнейших дарований. Человек тонкой натуры и изысканного воспитания, чуждый поначалу всяких политических распрей, Годолфин (а он был членом Палаты общин), видя злобу и порочность коммонеров, из одного лишь благородного негодования и чувства долга перед отечеством сразу же присоединился к сторонникам короля в западных графствах; и хотя, избрав ремесло воина под давлением обстоятельств, он не счел себя достойным командного поста, однако, поскольку суждения его на военных советах, в коих он непременно участвовал, имели огромный вес в глазах всех командиров, а блестящие способности могли принести немало пользы в гражданских делах, Годолфин с полной готовностью шел навстречу любым трудам, заботам и опасностям. Слишком смело бросившись вперед в последнем бою, он был ранен мушкетной пулей, угодившей ему чуть выше колена, и тотчас же скончался, оставив этому городишке, о котором иначе никто бы в целом свете и не узнал, позорную славу места своей гибели.

После этих событий, происходивших в начале января [скорее всего, в начале февраля. — Примеч. ред.], вожди сторонников короля, приняв в расчет время года и недостаток в боевых припасах, и убедившись в неприступности неприятельских цитаделей, отвели все свои войска на отдых в Тависток, где оставались много дней, желая, насколько возможно, облегчить своим верным друзьям в Корнуолле бремя забот и расходов по содержанию их маленькой армии. Окружавшие их со всех сторон затруднения были громадными. Одной из таких помех являлось то обстоятельство, что из-за полного господства неприятеля в прочих западных графствах корнуолльцы не могли поддерживать связь с королем и получать от него какие-либо известия — из десяти отправленных ими гонцов ни единый не добрался до цели. Далее, хотя сознание правоты их дела и беззаветная преданность ему помогали частным лицам в наборе войск, однако сбор средств на нужды этой армии и на уплату жалованья ее солдатам всецело зависел от репутации, влияния и авторитета отдельных людей, а сколь долго подобный источник сможет питать эти реки, даже те из них, кто тверже других верил в конечный успех, сказать уже не решались. Но всего более тревожила их нехватка боеприпасов. До сих пор они пользовались тем, что брали в погребах замка Пенденнис и захватывали у неприятеля, однако гарнизон первого сам нуждался в пополнении своих запасов, а каким образом можно это сделать, никто себе не представлял. Страх оказаться когда-нибудь в бедственном положении, без всякой надежды выйти из него, угнетает сильнее, чем любые настоящие затруднения.

Но в этот самый момент, как будто ниспосланная Провидением, им выпала такая удача, о которой они не смели и мечтать. Капитан Картерет, инспектор королевского флота, отказавшись в начале смуты служить в морских силах Парламента, тихо удалился со своим семейством на остров Джерси; но затем, наскучив сидеть без дела, когда его государь воюет, не утерпел и отправился в Корнуолл с целью набрать эскадрон кавалерии и сражаться на стороне короля. Когда же он туда прибыл, корнуолльские командиры, поведав Картерету, сколь отчаянно недостает им пороха, принялись наперебой умолять его помочь им в этой беде, изыскав способ использовать для доставки пороха многие превосходные порты, находившиеся в их руках. Не теряя времени, Картерет вернулся во Францию и, вначале закупая необходимое в кредит на собственное имя, а затем в обмен на товары, которые могли выделить корнуолльцы, отправил им такое количество боевых припасов, что впоследствии они уже не испытывали по этой части ни малейших затруднений.

Пока же приверженцы короля, стоявшие в Тавистоке, все еще страдали от нехватки амуниции, несколько корнуолльских джентльменов, ранее примкнувших к мятежникам и потому изгнанных из своего графства, осторожно предложили заключить договор, который восстановил бы мир в Корнуолле и Девоншире, удалив войну за их пределы. Те, кто всего лучше знали характер и стремления бунтовщиков, легко уразумели, что подобное соглашение отнюдь не обещает прочного мира. Однако это предложение, с виду весьма привлекательное, пользовалось таким успехом в народе, что отклонить его представлялось совершенно невозможным, а потому решено было устроить совещание выборных от обеих сторон. Даже граф Стамфорд казался тогда столь искренним, что на первом же заседании стороны, дабы засвидетельствовать чистоту своих намерений, с общего согласия постановили, что каждый участник переговоров должен будет вначале сделать заявление, поклявшись, < «перед лицом всемогущего Господа, что он приложит все усилия для заключения прочного мира между графствами Корнуолл и Девоншир; что он готов защищать протестантскую религию, установленную законом в Церкви Англии, а вместе с нею - законные права и прерогативы короля, нашего верховного правителя, законные привилегии и свободы Парламента, а также законные права и вольности подданных; что он не будет посягать на чье-либо имущество и не надеется получить какие-либо должности, титулы и награды от короля или Парламентам наконец, что слова этой клятвы он разумеет в буквальном смысле и значении». >

После столь торжественной декларации и совершенного затем таинства святого причастия даже те, кто не чаял благих плодов от этих переговоров, возымели надежду, что они могут принести известную пользу, и стали думать, что люди, связавшие себя подобными обязательствами, сумеют превозмочь предубеждения и бурные страсти, обыкновенно двигавшие их партией. А потому приверженцы короля охотно согласились отвести свои войска в Корнуолл, после чего стороны заключили перемирие, дабы без всяких помех продолжать переговоры. За этими переговорами мы их пока и оставим, а сами бросим беглый взгляд на северную Англию и расскажем по порядку, каким образом пришлось ей нести свою долю тяжкого бремени Гражданской войны и порожденных ею бедствий.

Глава VI (1645)

Покидая Йоркшир, король по просьбе джентльменов названного графства велел сэру Томасу Глемему остаться в Йорке и поручил ему начальство над войсками, которые тот найдет нужным набрать для отражения неприятельских вылазок из Гулля: засевший там Готэм-младший совершал дерзкие набеги на округу, между тем как отец его не слишком рвался в бой, полагая, что, дождавшись решительного успеха одной из сторон, он сумеет использовать его к собственной выгоде. Люди, всего более сочувствовавшие Парламенту — из коих самыми влиятельными были лорд Ферфакс и его сын, и от которых король тогда в столь малой степени ожидал серьезного вреда, что, уезжая из Йорка, оставил их всех в их поместьях, хотя вполне мог, если бы почел за нужное, арестовать и увезти с собой — предпочитали наблюдать за событиями, но не ввязываться в войну, в убеждении, что все споры решит одна-единственная битва, после чего все королевство с готовностью покорится победителю. Я даже склонен думать, что никакое мнение так сильно не способствовало продолжению и затягиванию войны, как господствовавшая в ее начале всеобщая уверенность в том, что она быстро закончится. А так как в ту пору обнаружилось лишь одно важное разногласие, грозившее ввергнуть страну в смуту, и касалось оно начальства над милицией — король распорядился, чтобы руководство и командование ею осуществлялось на основании приказа о созыве ополчения, Парламент же издал на сей счет собственный ордонанс — то державшиеся различных взглядов джентльмены положили между собой в этот спор не вмешиваться, ничью сторону не принимать, но сидеть смирно. Такое решение имело, пожалуй, смысл для сторонников Парламента, которые в массе своей были скорее исполнены слепого благоговения перед именем этого собрания — роковая эта болезнь поразила тогда все королевство — нежели серьезно увлечены страстями и замыслами самых неистовых его членов, и которые отлично понимали, что огромное большинство родовитых, уважаемых и влиятельных особ в стране непременно воспротивится их действиям, ведь, кроме лорда Ферфакса, лишь немногие люди с высокой репутацией и обширным состоянием готовы были идти с ними одной дорогой. Со своей стороны, приверженцы короля считали свой долг исполненным: они уже набрали и отправили Его Величеству два хороших полка пехоты, один — под началом полковника Джона Белласиса, младшего сына виконта Фолкенбриджа, а другой — под командованием сэра Уильяма Пеннимена, два полка драгун, полковника Данкома и полковника Гоура, и несколько эскадронов кавалерии, а так как король находился слишком далеко и высылать ему новые подкрепления не существовало более возможности, то йоркширцы пришли к заключению, что теперь единственная их задача — поддерживать мир в собственном графстве, дабы оно не могло причинить ущерб делу короля, посылая солдат в армию графа Эссекса или как-либо поддерживая гарнизон Гулля; подобно другим англичанам, они полагали, что спор между королем и Парламентом решит первая же битва. После этих размышлений и обсуждений условия договора были составлены, утверждены и подписаны лордом Ферфаксом и Гарри Белласисом, прямым наследником лорда Фолкенбриджа - двумя рыцарями, представлявшими Йоркшир в Палате общин, и вдобавок близкими родственниками, которые относились друг к другу с величайшим расположением до тех пор, пока их не развело различие политических мнений и пристрастий: первый с началом смуты принял сторону Парламента, второй же выказал блестящее мужество и рассудительность, защищая дело короля.

Вместе с ними статьи договора, являвшегося в действительности не чем иным, как соглашением о нейтралитете, подписали главнейшие особы обеих партий; они взаимно обязались его соблюдать, воздерживаясь от помощи любой из сторон. Из джентльменов парламентской партии в Йоркшире только двое отказались признать этот договор — Готэм-младший и сэр Эдуард Родс (более именитый, но пользовавшийся меньшей известностью и уважением в своем графстве.) Однако Парламент, едва узнав об этом деле, бурно вознегодовал; в мягких выражениях (хотя по сути весьма оскорбительным образом) он упрекнул лорда Ферфакса и его сподвижников в том, что они позволили себя надуть и одурачить противной партии, после чего объявил, < «что ни одна из сторон договора не имела права его заключать и обязывать к соблюдению нейтралитета жителей графства, ибо подобные акты относятся к исключительным полномочиям Парламента, представляющего все королевство; что отказ отдельных графств от помощи другим незаконен и опасен; что попытка частных лиц приостановить исполнение ордонанса о милиции есть дерзкое умаление власти Парламента, а потому последний > полагает долгом совести воспрепятствовать дальнейшему осуществлению этого договора и запрещает жителям названного графства соблюдать подобный нейтралитет, ибо если он, Парламент, позволит отдельным графствам обособляться от остального королевства, то по этой причине всю страну непременно постигнут гибель и разорение». Затем Палаты объявили, что «ни лорд Ферфакс, ни прочие йоркширские джентльмены, подписавшие означенное соглашение, ни какие-либо иные жители графства не являются в какой-либо мере связанными его условиями», и потребовали, чтобы все они вернулись к прежним своим решениям, имевшим в виду помощь и содействие Парламенту в защите общего дела, < и впредь строго следовали указаниям Парламента, комитета лордов и общин и графа Эссекса. М-ру же Готэму и сэру Эдуарду Родсу велено было исполнять прежние инструкции, иначе говоря, задерживать и брать под стражу всех, кого Парламент объявил делинквентами. >

После принятия такой декларации не только сидевший в Гулле Готэм-младший уже без всякого удержу и стеснения предался откровенно враждебным действиям, но сам лорд Ферфакс и все джентльмены его партии, подписавшие упомянутые статьи и предпосланное им заявление, вместо того, чтобы оскорбиться несправедливыми упреками Парламента, покорно подчинились его безрассудным приказам и, забыв о прежних своих торжественных обещаниях и обязательствах, стали деятельно готовиться к войне, со всей поспешностью вербуя солдат.

По этой причине партия короля всюду оказывалась в чрезвычайно невыгодном положении, ибо ее приверженцы с педантической строгостью исполняли обещания и в поступках своих являли величайшую нравственную щепетильность, полагая, что единожды запятнав свою репутацию и честь, они уже никогда не смогут достойно служить делу Его Величества — хотя иные из взятых ими обязательств оборачивались для короля очевидным ущербом. Между тем их противники не страшились рисковать своим добрым именем ради любых близких выгод и мирских преимуществ, в убеждении, что всякую вину снимет с них очередное постановление Палат, коим и препоручалась теперь всецело забота об их славе и репутации. Разрыв договора в Йоркшире также причинил больше вреда сторонникам короля, ибо (не говоря уже о том, что многие из тех, кто весьма охотно и вполне искренне с ними соглашался, пока графство оставалось нейтральным, теперь, когда нужно было действовать, поспешили их покинуть) они не имели ни денег, чтобы набрать солдат, ни оружия, чтобы их вооружить; так что вся королевская армия состояла из самих этих джентльменов и людей из их свит, которые, благодаря доброму расположению жителей Йорка, могли, по крайней мере, чувствовать себя в безопасности под защитой его стен. К тому же граф Камберленд, получивший от короля полномочия собирать, в случае необходимости, солдат и деньги, был человек, хотя и всецело преданный Его Величеству, но лишенный всякой энергии и совершенно несведущий в подобного рода делах.

Противную же партию весьма усиливала близость многочисленного гарнизона в Гулле, откуда Готэм-младший готов был в любой момент прийти ей на выручку со своим эскадроном и арестовать всякого благонамеренного человека, подозреваемого в верности Его Величеству. А потому все твердые сторонники короля принуждены были покинуть свои дома и укрыться в Йорке, единственном месте, где им не угрожала теперь опасность. Вдобавок неприятель мог при желании получать пополнения людьми из Лондона; оттуда же в Гулль шли наличные деньги вкупе с ордонансами, позволявшими собирать в графстве средства для выплаты жалованья солдатам. Лидс, Галифакс и Бредфорд — три весьма многолюдных и богатых города, жители коих, всецело зависевшие от купцов-суконщиков, склонны были, естественно, поливать грязью джентри — находились в совершенной власти неприятеля. Все их соседи в Линкольншире также поддерживали мятежников, а сэр Джон Джелл захватил Дерби и весь Дербишир, где никто еще не осмелился открыто выступить на стороне короля. В общем, если бы излишняя осторожность сэра Джона Готэма не удержала его от решительных и энергичных мер, а гордыня и надменное нежелание подчиняться лорду Ферфаксу, самому влиятельному человеку в графстве, — от помощи и содействия его светлости; или если бы одно лицо получило верховное командование над всеми силами в тех краях и сумело собрать их в один кулак, то Парламент, не встречая большого сопротивления, добился бы полного господства в Йоркшире и столь же легко овладел бы и самим Йорком. Но разногласия среди мятежников в вопросе о средствах— хотя их единомыслие в отношении главной цели было слишком даже твердым — предоставили сторонникам короля передышку, время оглядеться вокруг и поискать пути к спасению. Они отправили своих людей к графу Ньюкаслу с просьбой о помощи, соглашаясь, если он вступит в Йоркшир, присоединиться к нему и безоговорочно встать под его начальство (граф Камберленд изъявлял полную готовность отказаться от командования в его пользу).

Покидая Йорк, король послал графа Ньюкасла, как весьма уважаемого и влиятельного в том краю человека, комендантом в Ньюкасл, велев ему обеспечить безопасность названного порта, дабы Парламент не мог его захватить, а шотландцы, соблазнившись его незащищенностью, — прийти на выручку своим собратьям в Англии. Едва его светлость исполнил это поручение (притом без малейшего противодействия, ибо граждане Ньюкасла встретили его пылкими изъявлениями благодарности королю за милость и доброту, каковые явил он, направив к ним такого человека), как Палата общин обвинила его в государственной измене. Со времени своего прибытия в Ньюкасл (а было это в августе) и до конца ноября граф усердно занимался тем, что разъяснял жителям Нортумберленда и Даремского епископства истинный смысл разногласий между королем и Парламентом и убеждал их верно служить Его Величеству, укреплял Ньюкасл и берега реки Тайн (ибо только такими средствами можно было надежно защитить гавань от неприятеля), набирал солдат для гарнизона и добывал оружие для дальнейшей борьбы за дело короля. Теперь же он решил помочь своим единомышленникам в Йоркшире, положение коих становилось день ото дня все более отчаянным, ибо Парламент, ясно убедившись, что отсутствие в этих краях единого командования много вредит его делу, приказал своему генералиссимусу графу Эссексу передать лорду Ферфаксу начальство над всеми силами в Йоркшире и соседних графствах. Такая мера позволила лорду Ферфаксу гораздо быстрее, чем это можно было ожидать, собрать армию в пять-шесть тысяч человек пехоты и кавалерии, так что Йорку грозило скорое и неминуемое падение.

Но в начале декабря на выручку ему двинулся граф Ньюкасл. Оставив сильный гарнизон в Ньюкасле и разместив по пути небольшие гарнизоны для охраны своих сообщений с этим портом, через который он только и мог получать боевые припасы, граф с отрядом примерно в три тысячи человек пехоты и шестьсот-семьсот кавалеристов и драгун, ни разу не встретив неприятеля (хотя прежде тот был весьма грозен и воинственен на словах), вступил в Йорк. Таким образом, противник безо всякого кровопролития понес урон в людях и потерял обширные территории, ведь как только граф Ньюкасл вступил в пределы Йоркшира, два парламентских полка, набранные в Ричмондшире и Кливленде, самораспустились. Граф же, будучи теперь владыкой Севера вплоть до Йорка, больше помышлял не о развитии успеха в зимние месяцы, но о наборе солдат и поиске денег для выплаты им жалованья, а потому позволил лорду Ферфаксу и далее хозяйничать в южной части этого большого и богатого графства, полагая, что весной, когда его положение окрепнет, он сможет продолжить наступление. Впрочем, и теперь редкий день проходил без стычек, и битыми в них оказывались обыкновенно парламентские отряды.

Вскоре по прибытии графа в Йорк к нему явился генерал Кинг. Ньюкасл назначил его генерал-лейтенантом своей армии, и Кинг, хотя и вызывавший против себя, как шотландец, неизбежное предубеждение, командовал пехотой весьма умело и искусно. Тогда же начальство над кавалерией было поручено генералу Горингу, который, будучи рекомендован на этот пост, несмотря на все свои прежние ошибки и прегрешения, благоволившей к нему королевой, взялся за дело быстро и решительно, так что хотя лорд Ферфакс все еще удерживал в своих руках Селби и Кейвуд, расположенные неподалеку от Йорка, в открытом поле безраздельное господство принадлежало графу. И вот теперь, когда Север стал надежным убежищем и оплотом для тех, кто подвергался преследованиям за верность королю, в Англию решила вернуться королева.

< Со времени своего прибытия в Голландию она неустанно трудилась в интересах короля, направляя ему оружие, боеприпасы и офицеров, а поскольку все знали о ее расположении к графу Ньюкаслу, то войска этого последнего Парламент стал называть «Армией королевы» и даже «Католической армией», пытаясь внушить народу, что в ней служили одни лишь паписты, мечтавшие о поголовном истреблении протестантов.

Около середины февраля королева, охраняемая выделенными принцем Оранским военными кораблями, прибыла в Берлингтон-бей. Двое суток она провела на борту ставшего на якорь судна, а когда подоспел отряд из армии Ньюкасла, которому было приказано обеспечить ее безопасную высадку, сошла на берег и расположилась на отдых в удобном доме на самой набережной.

Уже на другой день рано утром на рейде Берлингтон-Бея появились четыре парламентских корабля вице-адмирала Баттена. Перехватить конвой с королевой ему не удалось, но теперь, узнав, что она находится в одном из зданий на набережной, вице-адмирал приказал открыть огонь и за два часа произвел более сотни выстрелов. Ее Величество, вскочив с постели, выбежала из поврежденного ядрами дома и спряталась чуть ли не в канаве под дамбой. Палаты же не выразили ни малейшего неудовольствия по поводу этого варварского деяния, отчего многие предположили, что Баттен исполнял их приказ. >

Вскоре королева благополучно добралась до Йорка. Дела короля между тем шли в гору: ранее граф Ньюкасл поставил в Ньюарке, Нортгемпоншир, свой гарнизон, воспрепятствовавший совершенному соединению парламентских сил в Линкольншире с лордом Ферфаксом, и доблестно отразил нападение мятежников на этот город; теперь же он послал в Линкольншир Чарльза Кавендиша (младшего брата графа Девоншира) с летучей партией кавалеристов и драгун, и те около середины марта атаковали и захватили Грен-тем (незадолго до того занятый частями мятежников), взяв свыше трехсот пленных, в том числе всех неприятельских офицеров, все их вооружение и амуницию. Примерно тогда же сэр Хью Чомли, который успел оказать немалые услуги Парламенту, чаще других офицеров в тех краях одерживая верх в стычках с отрядами графа Ньюкасла (хотя на самом деле он принял сторону Парламента, скорее поддавшись уговорам сэра Джона Готэма, своего старинного друга, нежели следуя собственным склонностям), открыто вернулся к верноподданническому долгу, передав королю замок Скарборо — весьма важную крепость, начальство и управление каковой граф доверил ему вновь, и сэр Хью выказал на посту ее коменданта замечательную храбрость и непоколебимую преданность. Это событие и прочие успехи короля вынудили лорда Ферфакса оставить Селби, Кейвуд и Тадкастер и отойти к Понтефракту и Галифаксу, вследствие чего Ньюкасл овладел всем этим обширным графством и теперь уже мог прийти на выручку соседям. Таким было положение в той части Северной Англии, где силы Его Величества возглавлял граф Ньюкасл. В Ланкашире же, Чешире и Шропшире дела шли хуже; об этих и соседних с ними графствах и надлежит сейчас рассказать, начав с самых отдаленных.

Как уже говорилось выше, когда король выступил из Шрузбери и двинулся навстречу графу Эссексу (с которым встретился затем при Эджхилле), все отряды и части, какие ему удалось собрать, он должен был использовать для усиления главной армии, ибо помышлял он тогда единственно лишь о том, чтобы поскорее дать битву, битва же эта, по мнению большинства, должна была решить все и сразу. А потому король не оставил на своем пути ни единого гарнизона, полагая, что для подавления любых беспорядков и мятежей, которые могут вспыхнуть в графствах Ланкашир и Чешир, окажется вполне достаточно могущества и авторитета лорда Стренджа (по смерти своего отца ставшего графом Дерби). Его светлость также был убежден, что ему это под силу, ведь в ту пору считалось, что он пользуется большим влиянием в этих двух графствах и обладает более значительной властью над их жителями, чем какой-либо подданный короля в любой другой части Англии. Город Шрузбери и все это благонадежное графство (где король добился ранее немалого успеха, что еще сильнее расположило народ в его пользу) он предоставил единственно лишь благому духу лояльности, ими тогда владевшему, а также законной власти шерифов и мировых судей. Впоследствии в названных графствах случилось то же, что и в остальных частях королевства: не желавших ввязываться в борьбу оказалось больше, нежели тех, кто готов был принять чью-либо сторону, так что почти всюду были заключены соглашения о нейтралитете. В Чешире повторилась йоркширская история: вожди обеих партий подписали точно такой же договор и с такой же торжественностью — и точно такая же декларация Палат (понадобилось лишь переменить имена людей и названия мест) освободила сторонников Парламента от его соблюдения. Тогда же сэр Уильям Бреретон, состоятельный чеширский джентльмен, представлявший графство в Нижней палате, но более всего известный ненавистью к установленному церковному строю, желая защитить местных сторонников Парламента и побудить их к открытому выступлению, привел с собой из Лондона эскадрон кавалерии и полк драгун.

За короля, правда, твердо стоял город Честер — благодаря превосходным достоинствам его жителей, а также влиянию тамошнего епископа и членов капитула, но прежде всего — высокой репутации и тонкому уму м-ра О. Бриджмена. Сын епископа и уважаемый юрист, он не только объяснил горожанам, в чем заключается их долг, и воодушевил к его исполнению, но и, пользуясь своим обширным состоянием и кредитом, обеспечил их всем необходимым для обороны, так что верность королю не стоила им больших расходов. В Честере, однако, не было ни гарнизона, ни даже какого-нибудь опытного офицера, который мог бы возглавить и повести за собой отважных горожан, выказывавших готовность по крайней мере защищать собственные стены; а что их вскоре поставят перед такой необходимостью, казалось теперь вполне вероятным. А потому король послал туда отличного командира сэра Николаса Байрона, назначив его генерал-полковником Чешира и Шропшира и комендантом Честера. Сэр Николас, человек любезного нрава, притом весьма ловкий, энергичный и сведущий в военном искусстве, вдохнул новую жизнь в замыслы и действия тамошних приверженцев короля и, с помощью нескольких джентльменов из Северного Уэльса, быстро собрал крупные отряды пехоты и кавалерии, и те в частых своих схватках с неприятелем имели порой значительный успех, ни разу не потерпев сами сколько-нибудь серьезной неудачи. Сэр Уильям Бреретон укрепил Нантвич, а приверженцы короля — Честер, и теперь, опираясь на гарнизоны названных городов, обе партии оспаривали друг у друга господство над Чеширом и пытались склонить на свою сторону умы его жителей. Но блестящие надежды на Чешир омрачила буря, внезапно разразившаяся в Ланкашире, когда кучка худородных особ без имени и почти без авторитета, единственно благодаря влиянию Парламента и безумию одураченного народа, сумела вырвать из рук могущественного графа Дерби это обширное, многолюдное и еще недавно преданное ему графство.

Город Манчестер (гордый своим богатством и подстрекаемый духом распри и мятежа, обуявшим тогда большинство корпораций) с самого начала смуты выступил против короля и с надменной дерзостью встал на сторону Парламента. Но поскольку население графства состояло главным образом из папистов, о чьих восстаниях так много распространялись после открытия настоящего Парламента, дабы внушить народу страх и тревогу, то теперь никто не сомневался, что преступить долг верности Его Величеству не пожелает и десятая часть жителей этого края. Однако партия бунтовщиков отличалась такой неугомонностью, таким упорством и предприимчивостью, а каждый ее сторонник был исполнен такой готовности служить общему делу и безоговорочно повиноваться вождям — тогда как граф Дерби оставался столь бездеятельным, а из-за своего высокомерия выказывал столько упрямой неуступчивости в отношениях с людьми более энергичными, которые могли бы бороться с неприятелем гораздо решительнее, или, может, до такой степени растерялся перед лицом опасности — что вместо того, чтобы поддержать партию короля в Чешире (а именно этого от него и ожидали), он позволил мятежникам внезапно нападать на его отряды и, не встречая серьезного отпора, каждый день захватывать и укреплять важные города; так что мало-помалу едва ли не весь Ланкашир оказался в их руках. И все же, хотя король ясно видел причину этих крупных неудач — неумелое руководство войсками из-за отсутствия опытного и решительного командира — положение его было столь тяжелым, что производить какие-либо перемены Его Величество полагал рискованным, опасаясь, как бы граф, получив над собою в Ланкашире старшего начальника, не счел себя оскорбленным и не возымел желания показать, сколько вреда он может принести королю (хотя принести ему особую пользу он, похоже, был не в силах). Нетрудно, однако, было понять, что прежнее могущество графа основывалось скорее на страхе, нежели на любви народа, ведь теперь, во времена свободы и безначалия, очень многие ланкаширцы пошли против короля, дабы не подчиняться более приказам графа.

Впрочем, оставив Ланкашир в ведении его светлости (чья верность, что бы мы ни думали о его мужестве и талантах, была, вне всякого сомнения, безупречной), король послал в Шрузбери лорда Кейпла в качестве генерал-лейтенанта Шропшира, Чешира и Северного Уэльса. Человек весьма богатый и уважаемый, лорд Кейпл быстро объединил эти края в деятельную ассоциацию, собрал отряд пехоты и кавалерии и доставил сэру Уильяму Бреретону в Нантвиче столько хлопот, что честерский гарнизон мог перевести дух, занять новые пункты и позаботиться о своей безопасности, хотя неприятель по-прежнему не упускал возможности для нападений и как только мог тревожил его своими набегами.

Разница в настроениях простого народа в противоборствующих лагерях была воистину огромной: приверженцы Парламента пользовались всяким удобным случаем, чтобы послужить его делу, и, выказывая невероятную бдительность и энергию, препятствовали и противодействовали всему, что способно было помочь делу короля; тогда как люди, желавшие успеха Его Величеству, полагали, что их долг тем самым уже исполнен и что они достаточно потрудились для короля, коль скоро не совершили ничего ему во вред.

Хотя благодаря прибытию лорда Кейпла названные графства Шропшир и Чешир с помощью Северного Уэльса удержали этот край в почти совершенном повиновении, так что проявления непокорности (вроде присылки оттуда подкреплений графу Эссексу против Его Величества или лорду Ферфаксу — против графа Ньюкасла) еще не имели для короля пагубных последствий, однако графства, лежавшие на пути из Оксфорда в Йорк, находились по существу в полной власти неприятеля. Гарнизон Нортгемптона подчинил Парламенту все одноименное графство (исключая Бенбери, куда жители окрестных приходов должны были платить небольшую контрибуцию в пользу Его Величества). В Уорвикшире король вообще не имел опоры; замок Уорвик, город Ковентри и даже собственный его замок Кенилворт были заняты и укреплены его врагами. В Лестершире господствовал сын графа Стамфорда лорд Грей, поставивший гарнизон в Лестере. В Дербишире, где сторонников короля не было заметно, заправлял сэр Джон Джелл, укрепивший Дерби. Вдобавок все перечисленные графства (а также Стаффордшир) объединились в ассоциацию против короля; возглавлял же ее лорд Брук, назначенный графом Эссексом главнокомандующим войсками названного союза, — человек, глубоко враждебный государственной церкви и к которому его партия питала полное доверие. Со стороны короля и его командиров эта ассоциация не встречала никакого противодействия, если не считать усилий полковника Гастингса, младшего сына графа Гентингдона; тот с самого начала показал себя пылким приверженцем короля и одним из первых сформировал отличный эскадрон, во главе которого храбро сражался при Эджхилле.

Когда же король устроил свою главную квартиру в Оксфорде, полковник Гастингс, имея под своим началом только собственный эскадрон да несколько свободных офицеров, которых он без труда собрал, прибыл в Лестершир (в качестве генерал-полковника этого графства) и обосновался в Ашби-де-ла-Зуш, поместье своего отца графа Гентингдона, в ту пору еще здравствовавшего. Он немедленно укрепил усадьбу и уже вскоре, благодаря своему влиянию в тех краях, сумел набрать крупный отряд пехоты и кавалерии, выдержавший немало стычек с лордом Греем; причем успехам партии короля весьма способствовала жестокая распря между фамилиями Гентингдонов и Стамфордов, которая сама по себе давно расколола графство на два лагеря. И вот теперь в борьбу, касавшуюся интересов всей страны, сыновья внесли ярость и пыл личной вражды. Впрочем, королю с его поборником в Лестершире повезло больше, ибо лорд Грей был молодой человек весьма заурядных способностей, между тем как полковник Гастингс (хотя и младший из братьев) умножил силы королевской партии благодаря собственной превосходной репутации, симпатиям народа и влиянию своего семейства. А потому он не только успешно отражал атаки парламентских войск в Лестершире, но и тревожил сэра Джона Джелла в Дербишире и даже занял своими гарнизонами несколько пунктов в Стаффордшире.

Примерно тогда же несколько джентльменов из этого последнего графства, скорее благонамеренных, чем благоразумных, не успев как следует подготовиться к своему предприятию, захватили для короля Клоуз в Личфилде — так называлось место близ собора, само по себе труднодоступное, а вдобавок обнесенное рвом и высокой крепкой стеной, что в начале Гражданской войны считалось солидной фортификацией. Дабы воспрепятствовать усилению королевской партии в пределах подчиненной ему ассоциации графств, лорд Брук двинулся в поход с крупным отрядом пехоты, конницы и артиллерии (частью взятым из армии графа Эссекса) и, не встретив сопротивления, вступил в Личфилд: город не имел укреплений и всякий мог преспокойно в него войти. Запершихся в Клоузе было совсем немного, к тому же провиантом они запаслись не так основательно, как должны были, а главное — как могли бы это сделать, и лорд Брук ничуть не сомневался, что Клоуз скоро окажется в его руках, тем более что сэр Джон Джелл подоспел к нему с немалой подмогой из Дерби. Он был настолько далек от того, чтобы ожидать какой-либо серьезной угрозы со стороны осажденных, что устроился в доме на расстоянии мушкетного выстрела от Клоуза. В день, назначенный им для штурма, лорд Брук сидел в своей комнате у открытого окна, когда мушкетная пуля, выпущенная со стен Клоуза каким-то солдатом, попала ему в глаз, и, не успев вымолвить и слова, он скончался на месте.

Смерть его возбудила немало толков и разговоров; отмечали, что пришлась она на 2 марта, день св. Чада — епископа, подвизавшегося на нашем острове вскоре после принятия христианства, имя которого и носил с давних пор собор в Личфилде. Рассказывали также, что в то самое утро в своей молитве (а он имел обыкновение молиться публично) лорд Брук выразил следующее желание: «Если дело, которому я служу, неправое, то пусть моя жизнь оборвется немедленно». Люди, хорошо с ним знакомые, считали его человеком добродушным и справедливым, полагая, что дело здесь было скорее в обманутом и испорченном уме, а не в развращенном и злобном нраве. Следовал ли лорд Брук голосу совести или подчинялся зову страстей, он, несомненно, был одним из тех, кого оказалось бы чрезвычайно трудно примирить с установленной формой правления в церкви и в государстве, а потому в его смерти увидели некое предзнаменование мира; парламентская же партия, едва ли относившаяся к какому-либо другому человеку со столь же полным доверием, горько ее оплакивала. Впрочем, защитникам Клоуза гибель лорда Брука, вопреки ожиданиям, не слишком помогла, ибо неприятельские силы, коими теперь командовал сэр Джон Джелл, продолжали действовать столь решительно, а осажденные — столь вяло и неискусно, что, не испытав тех тягот и бедствий, которые, по общему мнению, он мог бы выдержать (и которые вскоре после этого он и в самом деле выдержал, осаждаемый уже королем), Клоуз был сдан без всяких условий, если не считать пункта о сохранении жизни, так что многие особы (слишком знатные, чтобы называть их здесь поименно) оказались в плену у неприятеля.

Успех этот поднял дух парламентской партии, сторонники же короля в тех краях пришли в великое уныние. Впрочем, несколько джентльменов собрались в Стаффорде и, тогда еще рассчитывая в случае опасности найти надежное укрытие в Личфилде, слишком громко заявили о своей верности королю; теперь же они не могли надеяться, что после подобной декларации им позволят спокойно жить в своих поместьях, и потому решили защищать названный город, против которого торжествующий Джелл уже вел свои опьяненные недавней победой войска. Однако граф Нортгемптон (который намеревался выручить Личфилд и сделал бы это, если бы только осажденным хватило выдержки его дождаться) с сильной партией кавалерии и драгун (из его же гарнизона в Бенбери) вовремя подоспел к ним на помощь, вошел в город и в ту же ночь атаковал неприятельские квартиры, перебив и захватив в плен свыше сотни кавалеристов. Тогда сэр Джон Джелл отступил поближе к сэру Уильяму Бреретону, который вышел из Нантвича дабы соединиться с ним, взять Стаффорд, а затем общими силами очистить от врага и другие графства. Соединившись и имея теперь почти 3000 человек пехоты и конницы при изрядном числе пушек, сэр Джон и сэр Уильям повернули обратно к Стаффорду, в расчете, что граф Нортгемптон встретит их в чистом поле, вне городских стен. Так и случилось, ибо, едва узнав о приближении к городу мятежников и полагая, что это могут быть только люди Джелла, силы коего он верно себе представлял, а мужество явно недооценивал, граф тотчас же двинул против них свой отряд.

И вот (дело было в воскресенье, примерно в середине марта), выйдя пополудни из Стаффорда со своим войском, состоявшим из кавалерии, драгун и совсем немногих пехотинцев — общим числом менее тысячи человек — граф обнаружил, что неприятель, весьма умело построенный в боевой порядок, ожидает его в двух милях от города, на равнине, именовавшейся Гоптонской пустошью. Хотя противник более чем вдвое превосходил его числом, однако пустошь казалась весьма удобным полем для битвы, ширина ее от одной ограды до другой превышала дальность мушкетного выстрела, а конницы у графа было по крайней мере столько же, сколько у врага, и потому он решил атаковать. Так он и сделал, атака же оказалась столь успешной, что часть парламентской кавалерии была наголову разбита. Вновь собрав и построив своих людей, граф обрушился на другой кавалерийский отряд, стоявший позади пехоты, и столь совершенно разгромил его и рассеял, что у противника на поле битвы не оставалось теперь, пожалуй, ни единого кавалериста; сверх того, удалось захватить восемь пушек.

Во время этой второй атаки, когда граф Нортгемптон, рубя врагов, оказался совсем рядом с парламентскими пехотинцами или даже посреди них, под ним была убита лошадь. Собственная же его кавалерия, по злосчастному своему обыкновению, безрассудно увлеклась яростным преследованием, оставив его одного в окружении неприятелей; так что о том, как после этого держался он сам и как вели себя его враги, мы можем судить лишь по свидетельству самих мятежников. Они признают, что граф, уже спешившись, собственноручно сразил пехотного полковника, первым на него бросившегося; когда же мушкетным прикладом с него был сбит шлем, ему предложили сдаться, обещая сохранить жизнь, от чего граф (как они сами рассказывали) с гневом отказался, объявив, что гнушается принимать пощаду от таких каналий и бунтовщиков. Затем он получил глубокую рану в лицо, а удар алебардой в затылок стал для него смертельным.

Все это время, после того как парламентская кавалерия была рассеяна, неприятельская пехота стояла крепко, хотя атаки полка принца Уэльского, коим командовал сэр Томас Байрон, храбрый и весьма искусный военачальник, причинили ей немалый урон. Но тут быстро стемнело, и кавалеристы короля, обнаружив, что равнина, которую поначалу они сочли удобной для битвы, сплошь изрыта угольными ямами и подвалами, опасными для лошадей, решили отложить продолжение дела до рассвета и всю ночь провели в поле. Когда же наступило утро, неприятеля перед собой они уже не увидели, ибо, как только бой утих и стало темно, противник поспешил оставить поле сражения незамеченным, в надежде, что разбитая кавалерия соединится с ним в более отдаленном безопасном месте. Победители, однако, были до крайности измотаны битвой, изнурены ночным бдением и совершенно обескуражены гибелью вождя; офицеров же, способных принять на себя команду и отдать приказы о дальнейших действиях, среди них не нашлось (лорд Комптон, старший сын графа, был ранен пулей в ногу, сэр Томас Байрон — в бедро; получили ранения и многие другие офицеры), а потому, собрав трофеи и похоронив павших товарищей, они отступили в Стаффорд, чтобы восстановить свои силы.

В этом коротком, но жарком бою парламентское войско потеряло свыше двухсот человек убитыми и пленными и еще больше — ранеными, ведь когда кавалерия врубилась в ряды их пехоты, последняя несла урон главным образом ранеными. Были также захвачены восемь неприятельских орудий и большая часть боевых припасов. В отряде графа полегло всего лишь двадцать пять человек (два капитана, несколько младших офицеров, остальные — рядовые солдаты); раненых, однако, оказалось не меньше, чем у врага, и среди них ряд старших командиров. В общем, те, кто имел все доказательства победы, но лишился своего предводителя, полагали себя проигравшими, тогда как противная сторона, которая бежала под покровом ночи, зато ухитрилась унести его мертвое тело, едва ли считала их побежденными.

< Когда-то, в счастливые мирные времена, граф Нортгемптон вел беззаботную жизнь богатого и знатного человека, но с началом смуты, как бы пробудившись от сна, он со всей страстью принял сторону короля и оказал ему множество услуг. Граф изгнал из Уорвикшира лорда Брука, захватил и доставил королю пушки из Бенбери, на собственные средства набрал эскадрон кавалерии и полк пехоты, привел в армию Его Величества всех своих сыновей (трое из которых дрались при Гемптонхите), а сам нес тяготы войны и рисковал жизнью наравне с последним солдатом. Смерть такого человека была невосполнимой утратой. >

Как только стало известно, что неприятель больше не отступает, молодой граф Нортгемптон послал к сэру Джону Джеллу трубача с просьбой выдать тело родителя, дабы он мог наконец устроить отцу достойные похороны, приличествующие его сану. Джелл и Бреретон в совместном своем письме потребовали в обмен на труп все боеприпасы, всех пленных и все пушки, потерянные ими в бою. Столь непомерные притязания противоречили всем военным обычаям, и граф вновь отправил к ним гонца, велев передать, что, буде им неугодно возвратить труп, то пусть они дозволят его врачу набальзамировать тело и таким образом сохранить его от тления — дабы покойному можно было воздать законные почести впоследствии, когда они соблаговолят наконец склониться на его, графа, просьбы, что, как он убежден, они непременно сделают в более спокойном расположении духа. Их ответ на это — «тела не вышлем и бальзамировать его не позволим» — был столь же безрассудно-дерзким, как и предыдущий: Джелл и Бреретон, очевидно, рассчитывали, что сыновние чувства возьмут верх и молодой граф согласится на их неслыханное предложение.

А теперь покинем на время эти края и отправимся в Уэльс, о котором до сих пор мы рассказывали слишком мало, и чья преданность уже в начале войны сильно помогла королю, еще до Эджхиллской битвы доставив ему три-четыре отличных полка пехоты, куда пошли служить многие из местных джентри.

Ранее уже упоминалось о том, что маркиз Гертфорд вывел с собой из Уэльса и привел на Рождество в Оксфорд около двух тысяч человек, положившись в деле защиты Уэльса единственно лишь на мужество и верность тамошних джентльменов и прочих его жителей. А поскольку Северный Уэльс по своему положению являлся надежной опорой для Честера и Шрузбери — каковые города, пока неприятель господствовал в поле, именно оттуда преимущественно и получали подкрепления людьми и припасами — то в дальнейшем король всегда поручал управление им тем же особам, которые командовали в названных графствах. Южную же часть Уэльса, гораздо более обширную и богатую, чем северная, он вверил лорду Герберту (старшему сыну маркиза Вустера), назначив его генерал-лейтенантом и поручив ему также начальство в Монмутшире.

< Многие возражали против этого решения, ведь лорд Герберт совершенно не имел воинского опыта и был католиком, что давало лишний повод врагам короля клеветнически рассуждать о его особом благоволении к папистам (хотя последних в армии Его Величества было немного, а высшие командные должности в ней занимали твердые протестанты). Но, с другой стороны, угроза полной потери Южного Уэльса была слишком очевидна (Парламент, имея гарнизоны в Глостере и Бристоле и господствуя над всем течением реки Северн, уже отрезал эти земли от короля, а теперь как будто намеревался отправить туда графа Пемброка, обладавшего в тех краях немалым влиянием), между тем лорд Герберт изъявлял полную готовность принять на себя начальство и обещал - исключительно за свой счет - набрать большую армию, чтобы не только защитить от Парламента Южный Уэльс, но и завладеть Глостером, а впоследствии соединиться с главными силами Его Величества.

Сам лорд Герберт был искренне предан королю, веру свою считал личным делом, никогда не пытался обращать в папизм других и пользовался уважением многих валлийских джентльменов, чуждых католичеству. Надеялись, что любезный нрав лорда Герберта и его верная служба королю помогут покончить с прежним предубеждением, которое вызывала, впрочем, не его личность, но скорее религия, исповедуемая в доме Вустеров. Наконец, лорд Герберт был, несомненно, самым могущественным человеком в тех краях, жители коих едва ли приняли бы чужака и стали бы ему подчиняться.

Именно эти причины и предположения обусловили выбор, сделанный тогда королем. > Лорд Герберт, скорее, чем многие ожидали, а иные — полагали возможным, снарядил крупный отряд — свыше полутора тысяч человек пехоты и до пятисот кавалеристов, притом весьма неплохо вооруженных, чем оказал еще одну важную услугу королю.

Командовать конницей он поручил своему брату лорду Джону Сомерсету, также не имевшему боевого опыта; начальство же над пехотой передал полковнику Лоули, офицеру смелому и энергичному; его же лорд Герберт назначил своим генерал-майором. Около середины февраля он двинулся к Глостеру, но уже самое начало похода не обещало ничего доброго. Путь лорда Герберта лежал через деревеньку Колфорд в Динском лесу, однако там собралась буйная толпа крестьян (ни единого офицера из дворян среди них не было) и, забаррикадировавшись, отказалась его впустить. Открыв пальбу из окон, чернь убила полковника Лоули и еще двух офицеров (ни один рядовой солдат не был даже ранен), и таким образом войско осталось без опытных командиров. Но лорд Герберт (сам редко бывавший в своих войсках) назначил вскоре нового начальника, полковника Бретта, и тот, пройдя без серьезных стычек с неприятелем Динский лес, расположился со всем своим отрядом в Вайн-ярде, дворце епископа Глостерского, менее чем в полумиле от города. Таким образом, он полностью блокировал город с этой стороны (попасть в Глостер и выйти из него можно было только по длинному мосту через Северн), рассчитывая, что с востока противника будет тревожить стоявший в Сайренсестере принц Мориц — что последний и делал весьма успешно.

Однако сэр Уильям Уоллер с подвижным двухтысячным отрядом кавалерии и драгун из армии графа Эссекса совершил (уже после захвата им Чичестера) быстрый марш через Уилтшир и, без большого труда и урона взяв Малмсбери (слабый королевский гарнизон в сто двадцать — сто сорок человек не успел ни укрепить город, ни собрать нужные припасы), вознамерился, как можно было подумать, действовать против Сайренсестера. Обнаружив, что там его ждут, сэр Уильям после стремительного ночного марша (искусным мастером коих он был всегда) неожиданно вышел к реке Северн, в шести милях к западу от Глостера, откуда он еще раньше распорядился пригнать побольше плоскодонных лодок. На этих лодках, средь бела дня — то ли по глупости, то ли вследствие измены, но в войсках лорда Герберта даже не потрудились выставить у реки охрану — он переправил весь свой отряд, воспрепятствовать чему, если бы противная сторона воспользовалась выгодами своей позиции, могла бы сотня людей. Тут необстрелянных валлийских солдат (их офицеры по большей части также никогда не нюхали пороху) охватила такая паника, что хотя их укрепления не под силу было взять кавалерии и драгунам, хотя подходы к ним, весьма узкие и неудобные, всюду были защищены пушками, хотя числом своим они почти не уступали, если не равнялись неприятелю, однако едва сэр Уильям Уоллер двинулся вперед, уэльсцы, не сделав ни единого выстрела и не успев понести ни малейшего урона, учтиво выслали людей для переговоров, а затем столь же любезно сдались сами и выдали свое оружие, удовлетворившись обещанием сохранить им жизнь — покорность, столь напоминавшая военную хитрость, что неприятель с трудом в нее поверил. Но в конце концов всех пленных — почти тысячу триста пехотинцев и три эскадрона кавалерии — препроводили в Глостер (сам лорд Герберт находился тогда в Оксфорде, а лорд Джон Сомерсет с тремя или четырьмя эскадронами — на безопасном расстоянии от остального войска).

Таким был конец этой армии, которая, словно гриб после дождя, так быстро выросла и так стремительно исчезла, что в Оксфорде потерю ее, кажется, и не заметили, ведь о ее силе — или, лучше сказать, численности — там не догадывались. Но если бы деньги, потраченные на набор, вооружение и содержание этой массы народа, которая ни в малейшей мере не помогла делу короля, были отправлены в королевскую казну в Оксфорд и употреблены с умом, то война, я убежден, закончилась бы уже следующим летом. Ибо я слышал от лорда Герберта, что эти и прочие приготовления, которые пошли прахом из-за описанной катастрофы, стоили более шестидесяти тысяч фунтов, изрядную часть коих (хотя маркиз Вустер щедро открыл свои сундуки) составляли, несомненно, пожертвования католиков; вдобавок весьма значительные суммы он получил из средств короля — доходов от опеки и иных источников.

Известие о столь потрясающей победе усмирило весь этот край, и сэр Уильям Уоллер, с той же быстротой и, как и прежде, сопутствуемый успехом, двинулся к Герифорду. Город этот, имевший крепкие стены и сильный гарнизон, был, однако, сдан ему на тех же условиях, что и прочие. Оттуда (когда его отказались впустить в Вустер, притом решительнее, чем сам сэр Уильям рассудил за благо этого требовать) он пришел к Тьюксбери, лишь недавно занятому войсками, и также застал его врасплох. Передвижения Уоллера были столь стремительными, что хотя принц Мориц с величайшим усердием пытался его настичь, он сумел навязать неприятелю лишь несколько мелких стычек. Совершив сей поход, Уоллер благополучно возвратился в Глостер, а оттуда — к армии графа Эссекса; единственным же следствием всех его триумфов явилось бесчестье, коим покрыли себя многие крепости, так малодушно перед ним капитулировавшие — в каковые крепости (поскольку ни одного гарнизона он там не оставил) немедля вернулись королевские войска. Таким образом, армия Его Величества занимала прежнюю территорию, ибо неприятельское вторжение лишь вызвало тревогу и замешательство, но ничуть ее не уменьшило; а лорд Герберт уже подумывал о новом наборе солдат для короля.

< Прежде чем возвратиться в Оксфорд и завершить описание событий 1642 года, я хочу бросить взгляд на бедственное положение Ирландии. Короля часто обвиняли в поддержке тамошних мятежников, и многие приняли сторону Парламента только потому, что поверили этой клевете.

Впрочем, ирландские дела занимают меня здесь лишь по их связи с противостоянием короля и Палат в Англии.

Когда гулльский инцидент сделал очевидным разрыв между королем и Палатами, Его Величество в своей прокламации упрекнул Парламент в том, что он почти прекратил посылать английским войскам в Ирландии деньги и пополнение, а часть денежных средств и военных сил, предназначавшихся для подавления ирландского мятежа (кавалерийские полки сэра Фейсфула Фортескью и лорда Уортона, а также пехотный полк лорда Керри), использует для разжигания войны в Англии.

Пытаясь оправдаться, Палаты заявили, что суммы, взятые ими из средств, собранных для Ирландии, возмещаются или будут в свое время возмещены; а переправить в Ирландию полк лорда Уортона не разрешил сам король.

Его Величество ответил, что расходование ирландских денег на иные нужды, само по себе незаконное, по-видимому, ничем не возмещается; что же до лорда Уортона, то Парламент вознамерился вывести его из подчинения лорду-лейтенанту Ирландии.

Парламент, со своей стороны, обвинил короля в изъятии артиллерийских лошадей, провианта и сукон, предназначенных для ирландской экспедиции и находившихся в Честере или на пути к нему, а также в благоволении к поджигателям и участникам ирландского мятежа виконту Костлоу и лорду Таффу.

Король признал реквизицию 120 лошадей в Честере, объяснив ее крайней необходимостью^ также тем, что сам Парламент уже отправил лошадей и солдат, собранных для ирландской армии, в армию графа Эссекса; сукна же были взяты полуголыми солдатами Его Величества, ибо Парламент, отправляя их в Честер, не известил об этом короля; впрочем, Его Величество обещал впредь не препятствовать доставке в Ирландию любых припасов для английских войск.

Что касается лорда Диллона (виконта Костлоу) и лорда Таффа, прибывших в Англию четыре месяца тому назад, то они никогда не состояли в сговоре с мятежниками; однако последние, питая к ним доверие, решили передать через них покорную петицию Его Величеству. Когда же лорды, действуя с ведома и согласия лордов-судей и ирландского Совета, вступили на английскую землю, они были схвачены и взяты под стражу по приказу Парламента, который, выдавая их за «агентов ирландских бунтовщиков при короле», пытался таким образом бросить тень на Его Величество. В конце концов, им удалось бежать из Лондона в Йорк под защиту короля, который отказался выдать их Парламенту. Лорды же поступили на службу в его армию, где весьма храбро сражались.

При таких обстоятельствах - когда король не мог помочь Ирландии, а Парламент по сути и не желал, мечтая обвинить в ее потере короля - положение лорд-лейтенанта графа Лестера оказалось чрезвычайно трудным. Назначенный на эту должность по совету графа Страффорда (незадолго до смерти последнего) и поначалу пользовавшийся полным доверием Его Величества Лестер стал теперь внушать подозрения своими двусмысленными действиями. Вместо того, чтобы прибыть в Честер, а оттуда отправиться в Ирландию, граф возвратился в Лондон, где по требованию Палат и без согласия короля представил им полученные от Его Величества инструкции. Свой поступок он объяснил тем, что при отказе раскрыть содержание инструкций (не заключавших в себе ничего предосудительного) Парламент непременно воспользовался бы этим обстоятельством для новых измышлений на счет планов Его Величества.

Однако в Лондоне Лестер задержался гораздо дольше, чем требовалось, когда же он наконец покинул столицу и направился в Честер (не получив от Парламента ни новых солдат, ни припасов для Ирландии),то почему-то не потрудился посетить короля в Оксфорде.

Около конца ноября офицеры ирландской армии сэр Джеймс Монтгомери, сэр Хардресс Уоллер, полковник Артур Хилл и полковник Одли Мервин на обратном пути из Лондона, где они просили о помощи Парламент, прибыли в Оксфорд и вручили королю петицию, в которой умоляли короля изыскать скорейшее средство для спасения его верных подданных в Ирландии, коим в противном случае грозит неминуемая гибель от рук свирепых мятежников.

В самом деле, положение протестантов в Ирландии стало отчаянным, ведь с началом раздоров в Англии они не могли рассчитывать на значительную поддержку оттуда,тогда как мятежники, собравшие Ассамблею и образовавшие Совет в Килкенни, получали щедрую помощь оружием, амуницией, деньгами и офицерами от королей Испании и Франции, а папа отправил к ним своего нунция.

Король отлично знал, что податели петиции действуют с ведома заседающих в Вестминстере и надеются получить ответ, с помощью которого можно было бы усилить подозрения обманутого народа по поводу его ирландских планов. А потому он принял их весьма любезно, а в ответе своем заявил, что «с самого начала этого чудовищного мятежа он пытался оказать всевозможную помощь своим несчастным ирландским подданным; соглашался, даже в ущерб собственным интересам, на любые предложения на сей счет; указывал Парламенту на бедственное положение Ирландии, велел отправить туда из Шотландии партию оружия и боевых припасов. Далее Его Величество изъявил готовность лично отправиться в Ирландию и подвергнуть свою королевскую особу всем опасностям войны, лишь бы только защитить своих добрых подданных и покарать коварных бунтовщиков.

Однако, заметил король, вместо общих сетований, на которые он теперь может ответить лишь выражением сочувствия, петиционерам следовало бы предложить какие-то более определенные меры, согласившись на которые он мог бы облегчить судьбу своих несчастных подданных и защитить от поругания протестантскую религию».

Королю было известно, что единственной надеждой ирландских протестантов остается помощь из Англии, и прибытие лорд-лейтенанта без ожидаемых подкреплений может совершенно их обескуражить. Вдобавок с появлением в Ирландии графа Лестера полномочия командующего войсками Его Величества графа Ормонда оказались бы урезаны, он непременно покинул бы страну (побуждаемый к такому шагу еще и личной враждой с Лестером), и король таким образом лишился бы самого могущественного, даровитого и популярного из своих сторонников в Ирландии; человека, который с изумительным мужеством и не без успеха сдерживал яростный натиск мятежников.

По этим причинам король приказал Лестеру отложить отплытие в Ирландию и явиться к нему в Оксфорд, вследствие чего за графом (вскорости - маркизом) Ормондом на время отсутствия лорд-лейтенанта сохранялась прежняя военная власть. Его Величество произвел перемены и в гражданском управлении. Сэр Уильям Парсонс, человек весьма опытный и способный, но действовавший заодно с Парламентом в ущерб королю, был снят с должности лорд-юстициария; место его занял сэр Гарри Тичборн, обладавший столь безупречной репутацией, что даже Парламент, до крайности раздраженный этой мерой, не смог ничего возразить.

С началом войны в Англии Парламент отправил в Ирландию своих комиссаров, членов Палаты общин м-ра Рейнольдса и м-ра Гудвина, чтобы через них влиять на лордов-юстициариев и на Тайный совет и всячески вредить королю. Возмущенный этой дерзостью, король запретил представителям Парламента присутствовать на заседаниях Ирландского совета, после чего те немедленно отбыли в Лондон, а Палаты без всяких причин обвинили короля в нарушении парламентских привилегий.

Но вернемся из Ирландии в Англию.

По возвращении своих комиссаров из Оксфорда Парламент не торопился с ответом на мирные предложения короля, но продолжал деятельные военные приготовления (набирал солдат, изыскивал чрезвычайные источники доходов, учреждал ассоциации графств) и посылал сильные отряды на верные королю земли (кроме уже описанного выше похода сэра Уильяма Уоллера, упомянем неудачные попытки м-ра Гемпдена взять Брилль). А потому король отправил Палатам еще одно послание, в котором напомнил о своих предложениях касательно перемирия и выразил желание узнать, что они думают о его возможных условиях и сроках.

Многие члены Парламента понимали, что если не остановить войну в ближайшее время, Англия окажется ввергнутой в бездонную пучину бедствий. Им удалось взять верх в дебатах над партией войны, и Палаты постановили начать переговоры с обсуждения прежних предложений короля (об арсеналах, крепостях и флоте) и Парламента (о роспуске армий), после чего можно будет перейти к другим вопросам. Переговоры предполагалось начать 4 марта и вести не более 20 дней.

318. Комиссарами на переговорах были назначены граф Нортумберленд, лорд Сэй, м-р Перпойнт, сэр Уильям Армии, сэр Джон Голланд и м-р Уайтлок, но король отказал в охранной грамоте лорду Сэю, поскольку тот уже был исключен им из общей амнистии.

Его Величеству были предложены следующие условия перемирия:

1. Всякий, кто везет оружие, амуницию, провиант, деньги, драгоценные металлы и иные товары, должен иметь при себе охранную грамоту, иначе все перечисленное может быть изъято, как если бы перемирие не действовало.

2. Всякий, кто перемещается без охранной грамоты, должен быть задержан и взят под стражу, как если бы перемирие не действовало.

3. В Оксфордшире королевские войска не должны продвигаться в направлении Виндзора далее Уитби, парламентские - в направлении Оксфорда далее Хенли; в Бекингемшире, соответственно: в направлении Эйлсбери и Оксфорда не далее Брилля и Эйлсбери; в Беркшире войска обеих сторон остаются там, где они располагаются ныне; в целом войска короля и Парламента не могут удаляться на расстояние более 12 миль от Оксфорда и Виндзора соответственно.

4. Войска Его Величества, осаждающие Глостер, отходят к Сайренсестеру или Малмсбери; парламентские силы, находящиеся ныне в Глостершире, остаются в Глостере, Бристоле и Беркли; стянутые же к Глостеру из Уэльса войска Его Величества отходят на прежние квартиры.

5. Если какая-либо из сторон заявит, что перемирие нарушено, ее жалоба должна быть доведена до сведения главнокомандующего противной стороны и рассмотрена в течение трех дней; если же удовлетворение не будет дано или принято, военные действия возобновляются лишь по истечении пятидневного срока.

6. Все прочие войска остаются там, где они находились к моменту заключения настоящего перемирия. Его действие не должно препятствовать снаряжению и использованию кораблей для защиты владений Его Величества.

Перемирие вступает в силу 4 марта и продолжается до 25 марта.

Эти условия (врученные королю 1 марта, т. е. спустя почти месяц после сделанных Его Величеством предложений, что уже заставляло усомниться в искренности намерений Парламента) вызвали немало споров в Тайном совете и Военном совете. Одни полагали, что королю следует принять эти статьи (пусть даже и не вполне справедливые), ибо такой шаг привлечет на его сторону сердца англичан, умерит безумные страсти, и тогда народ, вкусивший радостей желанного мира, Парламенту трудно будет вновь поднять на войну. Сверх того, перемирие, восстановив свободу общения между сторонниками разных партий, позволит многим людям уразуметь правоту доводов короля. Наконец, прекращение военных действий затруднит пополнение армии графа Эссекса.

Другие, однако, считали, что, судя по крайнему неразумию предложений Парламента, переговоры не приведут к миру, а сейчас любое перемирие невыгодно королю, ведь прекращение военных действий на Западе и Севере, где войска Его Величества имеют успех, лишь позволит его врагам оправиться и восстановить силы; что никакого свободного общения между разными частями страны Парламент не допустит; наконец, что армия Эссекса, имея такой громадный источник людской силы, как Лондон, за время перемирия только вырастет в числе.

К этим доводам добавлялся еще один, более важный. До сих пор Палаты содержали армию за счет средств, которые предоставлял Лондон, преимущественно в лице их сторонников; принудительные сборы в других городах, где стояли парламентские гарнизоны, и обычные солдатские грабежи приносили немного, вводить же правильное обложение на всей подчиненной им территории Палаты долго не решались, опасаясь вызвать возмущение народа, открыв ему глаза на то, как они намерены «уважать» его свободу и собственность в будущем.

Однако теперь, согласившись на переговоры, Парламент принял ордонанс, вводивший еженедельный налог во всех графствах. Лондон, таким образом, должен был уплачивать каждую неделю 10 000 фунтов, а королевство в целом - 33 518, что составило бы 1 742 936 фунтов в год - колоссальную сумму для народа, который до войны считал невыносимым для себя бременем уплату двух субсидий, никогда не превышавших 200 000 фунтов. Кроме того, Парламент постановил наложить секвестр на имущество сторонников короля.

И если теперь,-твердили противники перемирия, - Его Величество примет предложенные условия и остановит продвижение своих войск, то Парламент, более не опасаясь наступления сэра Ральфа Гоптона на западе и графа Ньюкасла на севере, сможет преспокойно собирать налоги и вербовать в свою армию людей в Сомерсетшире и Девоншире, а также в Норфолке, Саффолке, Кембриджшире, Гентигдоншире, Бедфордшире и Эссексе.

Эти аргументы произвели глубокое впечатление на людей, не веривших в то, что переговоры способны привести к прочному миру, а число их увеличилось вследствие нового решения Парламента - об укреплении Лондона и строительстве фортификаций вокруг него. Многие знатные и уважаемые особы, искренне преданные делу Его Величества, умоляли короля не соглашаться на столь невыгодное для него перемирие, а потому Его Величество, после долгих обсуждений с членами Тайного совета и высшими офицерами, потребовал внести в статьи перемирия следующие изменения:

«Статью 1 Его Величество принимает в том виде, в каком предложил ее Парламент.

Его Величество соглашается и на статью 2, поскольку она относится к солдатам и офицерам; однако все прочие его подданные должны получить право свободного перемещения по стране; равным образом, не следует чинить никаких препятствий торговле.

Король дает согласие на статьи 3, 4, 5 и 6, но с двумя оговорками: 1) командовать кораблями должны лица, назначенные с одобрения Его Величества; 2) никто из его подданных не может быть взят под стражу и лишен имущества иначе, как в соответствии с известными законами страны» (таким образом король желал предотвратить аресты тех, кто не подчинится парламентским ордонансам о новых налогах).

Палаты долго не отвечали Его Величеству, ибо имели в мыслях не скорейшее начало переговоров с королем о мире, но союз со своими собратьями в Шотландии и вовлечение их в английскую Гражданскую войну. Дело это продвигалось не так скоро, как им хотелось; вдобавок, между английскими и шотландскими офицерами в армии графа Эссекса вспыхивали жестокие ссоры, которые Парламенту приходилось улаживать.

Условием же союза, как мы помним, шотландцы ставили реформу англиканской церкви по пресвитерианскому образцу. И вот к Его Величеству в Оксфорд явились лорд-канцлер Шотландии граф Лоуден и м-р Александр Гендерсон (один из зачинщиков смуты в Эдинбурге). Первый прибыл в качестве комиссара лордов шотландского Тайного совета (или, как они сами себя величали, «хранителей мира между двумя королевствами») и изъявил готовность выступить посредником в споре между королем и Палатами. Второй же вручил Его Величеству петицию Генеральной ассамблеи шотландской церкви, собравшейся в Эдинбурге 4 января 1643 года.

Но для правильного понимания одного из ее пунктов нам следует знать, что когда лорд Ферфакс, по вступлении графа Ньюкасла в Йоркшир, заявил, что армия этого последнего сплошь состоит из католиков и имеет своей целью искоренение протестантизма, граф, отведя от себя обвинения в личных симпатиях к папизму, признал, что многие паписты действительно служат в его армии, но это, по его убеждению, нисколько не противоречит законам страны, и отнюдь не религия стала предметом спора между Его Величеством и Палатами, ведь мятежники исповедуют ту же самую веру, что и король, а большинство папистов - в отличие от многих протестантов - хранят ему верность. Ухватившись за эти слова, шотландские фанатики клеветнически заключили, будто граф ставит папистов в отношении верноподданнического долга выше протестантов.

«Мы не вправе безмолвствовать ныне, - вещали авторы петиции,-когда пламя пожара уже пожрало Ирландию, опустошает Англию и готово перекинуться на самое старое и родное из принадлежащих Вашему Величеству королевств; и если даже наши языки и перья будут молчать, заговорит наша совесть, а в ответ ей возопиют камни.

Великая наша скорбь усугубляется дерзостью папистов, которые, хотя и не обладают в Шотландии значительным влиянием, воспряли духом благодаря успехам ирландских папистов, а также силе папистских армий и прелатской партии в Англии. Еще больше встревожило нас то, что в декларации графа Ньюкасла, командующего войсками Вашего Величества на севере, то есть в прилегающих к нашему королевству землях, паписты - открытые враги королей, опозорившие себя изменами, заговорами, идолопоклонством и духовной тиранией - провозглашены не просто добрыми подданными, но гораздо более верными подданными, чем протестанты, что стало новой грязной хулой на реформированную религию и явным оскорблением чести Вашего Величества.

А посему мы умоляем Ваше Величество принять в расчет, что замыслы папистов, диктуемые принципами их веры, остаются такими же, какими были они от начала - воздвигнуть свой Вавилон и установить омерзительное идолопоклонство и противную христианству тиранию во всех владениях Вашего Величества, вполне уподобив Англию и Шотландию несчастной Ирландии. И хотя ныне они лицемерно разглагольствуют о защите законной власти Вашего Величества, однако на самом деле они мечтают силой оружия учинить с Вами и Вашим потомством то, чего в приснопамятный день 5 ноября им не удалось добиться изменой и коварством, или, в лучшем случае, обратить Ваше Величество и Ваши королевства в презренных рабов собственного монарха - папы. Да будет же угодно Вашему Величеству, употребив свою власть, распустить их войска и разрушить их кровавые планы.

Имея это в виду, мы еще раз покорно молим Ваше Величество удовлетворить прошение Генеральной Ассамблеи и ввести единство религии и единообразие церковного управления во всех Ваших королевствах, для достижения какового согласия и гармонии мы просим созвать, по желанию Парламента Вашего Величества, собрание английских богословов, к которому могли бы присоединиться представители нашей церкви.

Господь неба и земли, коего наместником является Ваше Величество, призывает Вас к этому великому делу реформации, а нынешние смуты в Ваших владениях суть либо приуготовления счастливого единства религии, либо (о чем мы трепещем даже помыслить) начало страшных бедствий для всех королевств Вашего Величества. Да избавит нас от этого Бог, но ведь в то самое время, когда английский Парламент, желая мирно преобразовать церковь, принимает на сей счет необходимые билли, Ваше Величество, коему, как приемному отцу церкви Христовой, надлежит заботиться о делах веры, разрушает наши лучшие надежды, рискуя навлечь на себя гнев Божий и утратить любовь своих верных подданных.

Нам небезызвестно, что труд сей тяжек, а препятствия многочисленны, что путь наш преграждают львы и горы, и главнейшая из них - гора прелатства, под сенью коей уже давно находят покой множество папистов и им сочувствующих; что люди суетные страшатся ига Христова и не желают повиноваться Евангелию; что взоры их ослеплены внешней пышностью церкви, а умы - извращены ложной мыслью о возможности руководить церковью по правилам человеческой политики. Но пусть Ваше Величество обратится к древним летописям и вспомнит, что ни врата адовы, ни обманы и насилия людей порочных и нечестивых не воспрепятствовали насаждению христианской религии, а впоследствии - реформированию христианской церкви: пусть Ваше Величество подумает и о том, что в наше время многие не поддерживают открыто дело реформации только потому, что, зная по опыту о тиранстве прелатов, страшатся их мести.

Но когда смешение епископального строя с гражданским государством будет уничтожено, когда учредится должное управление церковью посредством выборных собраний, существующее ныне во всех реформированных церквах,тогда сама религия станет чище, а светская власть - прочнее.

Да будет угодно Господу, в чьей руке находятся сердца царей, склонить сердце Вашего Величества к истинной реформации, дабы Вы не терпели более ни мессы, ни иных остатков римского суеверия, дабы Вы сделали все для обращения Вашей супруги (о чем также смиренно просит Вас вся наша церковь и все королевство) - и тогда слава Вашего Величества, к изумлению всего света и на страх врагам, затмит славу всех Ваших царственных предков, а Ваши подданные, преизобилуя праведностью, миром и процветанием, не ведомыми прежним поколениям, смогут с полным правом сказать: «Благо мне, что я пострадал».

По вручении королю (если не раньше) эта дерзкая петиция была отправлена в Лондон и напечатана: тамошним смутьянам, таким образом, давали понять, как далеко готовы шотландцы идти вместе с ними в борьбе с англиканской церковью. Кроме того, Гендерсон признался королю, что имеет при себе письма к самым деятельным из мятежных лондонских проповедников от их шотландских единомышленников. Столь вызывающее поведение давало Его Величеству право привлечь Гендерсона к суду,тем более что последний (в отличие от Лоудена и прочих комиссаров) не имел охранной грамоты и не получил от Тайного совета каких-либо полномочий, будучи представителем одной лишь Генеральной ассамблеи. Но король, зная о громадном влиянии пресвитерианского духовенства на умы шотландцев, решил обойтись с Гендерсоном милостиво, а на представленную им петицию дал 20 марта 1642 года следующий откровенный ответ:

«Мы намеревались ответить на вашу петицию уже после того, как завершим обсуждение иных дел с прочими шотландскими комиссарами, но когда нам стало известно, что эта петиция, полная дерзких выражений, отпечатана и распространяется в нашем королевстве, к великому соблазну наших подданных, мы почли своим долгом тщательно рассмотреть содержание самой петиции и полномочия ее авторов.

Мы заявляем, что Генеральная ассамблея Шотландской церкви не вправе вмешиваться в дела английского королевства и англиканской церкви, обращаться с декларациями к Палатам нашего Парламента или посылать письма нашим духовным особам. И мы уверены, что составители петиции, приняв в соображение, сколь противно законам выставленное в ней требование изменить наше церковное устройство, уподобив его порядкам другой церкви, ясно уразумеют, что их ввели в заблуждение некие злонамеренные особы, задавшиеся целью посеять вражду и раздоры между Англией и Шотландией, чего мы всеми силами пытаемся не допустить.

Что же до ирландских событий, служащих нередко поводом для клеветнических измышлений в наш адрес, то мы напоминаем, что после начала этого чудовищного мятежа мы принимали все меры для скорейшего его подавления: утвердили билль о наборе войск (а чтобы поощрить кредиторов ирландской экспедиции, отказались от прав на подлежащие конфискации земли мятежников), открыли свои арсеналы для вооружения армии, предоставили, вопреки обычаю, самому Парламенту полномочие распоряжаться соответствующими суммами, предложили набрать 10 тысяч добровольцев для службы в Ирландии, изъявили готовность отправиться туда лично, а через наших послов в иностранных державах делали все, чтобы отрезать ирландских мятежников от помощи из-за границы. Если, к тому же, наши добрые подданные вспомнят, сколько людей, денег, времени и трудов - к великому ущербу для британских войск в Ирландии - поглощает ныне противоестественная война, развязанная против нас в Англии, то они снимут с нас эти скандальные обвинения и отнесут их на счет истинных поджигателей охватившего несчастную Ирландию пожара.

Касательно же вашего требования единства религии, то мы опасаемся, как бы паписты, по своему обыкновению, не воспользовались им для того, чтобы частные расхождения в обрядах, управлении или маловажных мнениях, существующие ныне в протестантских церквах, выдать за глубокие различия в самой религии, а наши английские подданные не подумали, будто вы не считаете их своими единоверцами, но клеймите их религию как ложную или несовершенную.

Что же до единообразия в церковном управлении, то нам нечего добавить к прежнему ответу на вашу петицию по этому поводу, данному нами 13 октября 1642 года в Бриджнорте, каковым ответом (т.е. нашим согласием на обсуждение этих вопросов синодом ученых и благочестивых английских богословов, с возможным участием богословов шотландских) вам и следовало бы удовлетвориться вместо того, чтобы в новой своей петиции прибегать к злобным выпадам по поводу законов соседнего государства и установленных в нем церковных порядков.

Мы, однако, не можем не изумляться тому, что авторы петиции не только дерзают выступать в роли судей между нами и нашим Парламентом, но и заявляют, будто преобразования в нашем королевстве осуществляются мирным и парламентским путем, тогда как всякому известно, что в Англии творятся ныне вещи, противоречащие всем правилам и прецедентам прежних Парламентов и гибельные для свободы, привилегий и достоинства самих же Парламентов; что буйство мятежных толп вынудило нас удалиться из Лондона, а Палаты, не насчитывающие и четвертой части своих членов (ибо все прочие лорды и коммонеры бежали, спасаясь от насилия, либо были исключены или взяты под стражу за несогласие с изменническими действиями смутьянов) выставили против нас армию и ведут против нас войну.

Смешение существующей ныне системы церковного управления с гражданским государством мы находим вполне разумным и действительно полагаем, что руководство церковью должно осуществляться по правилам человеческой политики.

О предложенных нам биллях, относящихся к изменениям церковного устройства и имеющих стать предметом наших переговоров с Парламентом, мы здесь говорить не намерены; однако нам хотелось бы знать, по какому праву вы пытаетесь предопределить наше решение и грозите нам гневом Божьим и утратой любви наших добрых подданных, если мы эти билли не утвердим. Мы уверены, что, поддержав установленное законом церковное устройство, исполним свой долг защитников религии не хуже, чем это делали королева Елизавета и наш блаженной памяти родитель, снискавшие благословение небес и уважение всех протестантских церквей, и что мы не удручим праведные сердца и не лишимся любви наших подданных.

Наши шотландские подданные, мы нисколько не сомневаемся, поймут ложность утверждения, будто сохранить свое церковное устройство они смогут, лишь изменив строй церкви Англии, а наши английские подданные, полагаем мы, сохранят нам верность, даже если мы, воспользовавшись своим законным правом, не утвердим билли, предложенные на сей счет Парламентом. Равным образом, вы ошибаетесь, если думаете, будто большинство англичан жаждет преобразования церковного строя; те же, кто действительно этого желают, как правило, не хотят реформации в вашем духе и не склонны подчиняться тому, что вы именуете игом Христовым; они равно враждебны епископальной и пресвитерианской системам,так что упразднение одной вовсе не приведет, вопреки вашим ожиданиям, к установлению другой.

Что же касается тех мест петиции, которые можно понять как обвинение в терпимости или даже потворству папизму, то мы уже не единожды заявляли о нашей твердой решимости защищать истинную протестантскую религию, и ни один из наших подданных, хоть сколько-нибудь знакомый с нашим образом действий, не усомнится в нашей непоколебимой преданности этой религии и в нашей готовности бороться с папизмом, доказанной уже тем, что мы утвердили все билли на сей счет, представленные английским и шотландским Парламентами, и издавали прокламации о строгом исполнении законов против рекузантов. А значит, никто не вправе обвинять нас в благоволении к римской тирании и суеверию или же думать, что обращение нашей дражайшей супруги не стало бы для нас большим счастьем, нежели обретение трех новых корон - о приближении этого благословенного дня мы вседневно молим всемогущего Бога.

Мы, однако, вправе ожидать, что авторы петиции, поклявшиеся в своем Торжественном Национальном Ковенанте защищать нашу особу, соблаговолят наконец заметить, что армии мятежников действительно представляют для нас страшную угрозу, что граф Эссекс выступил против нас с войском, напал на нас и попытался лишить нас жизни; что армия его кишит браунистами, анабаптистами и прочими сектантами, а католиков в ней больше, чем в нашей армии. В армии же графа Ньюкасла католиков немного, и нет причин опасаться, что они построят здесь свой Вавилон и введут свое идолопоклонство. Верность их не вызывает сомнений у графа (нисколько не расположенного к их вере), а их помощь нам в борьбе с внутренним мятежом оправдывается всеми божественными и человеческими законами.

В заключение мы желаем и требуем, чтобы авторы петиции, как то и подобает проповедникам Евангелия, сделали все возможное для успокоения возбужденных умов и устранения разногласий и недоразумений; чтобы они внушали своей пастве истинное представление о великих принципах христианской религии и, не смущаясь различиями в церковных порядках двух наших королевств, всецело посвятили себя служению Богу».

Пытаясь добиться от короля согласия на реформу церковного устройства, лорд Лоуден утверждал, что таким образом Его Величество не только удержит своих шотландских подданных от союза с английским Парламентом, но и обеспечит себе их содействие в защите своих прав. Но, быстро убедившись, что король непоколебим, и соображения политической выгоды не влияют на его религиозную совесть, Лоуден перешел к вопросам, непосредственно касавшимся данного ему поручения.

Во-первых, сообщил Лоуден, хранители мира в королевстве готовы выступить посредниками в споре между королем и Палатами (в оправдание такой претензии они ссылались на одну из статей Акта об умиротворении), а во-вторых, они просят Его Величество распорядиться о созыве шотландского Парламента. С этими пожеланиями и доводами в их пользу комиссары всякий раз обращались непосредственно к королю, уклоняясь от их обсуждения с его министрами (что, как им казалось, означало бы умаление величия и достоинства Шотландии), но король неизменно знакомил с их бумагами членов своего Тайного совета и, сообразуясь с мнением последних, ответил комиссарам, что «упомянутая статья не дает им права притязать на роль посредников, ибо относится она к возможным раздорам между Англией и Шотландией, тогда как его нынешний спор с английским Парламентом касается исключительно его собственных прав, которые пытаются у него отнять поднявшие мятеж подданные, а также основных законов королевства, о которых хранители мира не имеют достаточного представления. Согласие на подобное посредничество вызовет недовольство его английских подданных; примирению же с Парламентом, которого он ждет от предстоящих переговоров, шотландцы могут помочь разве что своими молитвами».

Что же до просьбы о созыве Парламента, то король во время последнего своего пребывания в Шотландии утвердил Акт о трехгодичных Парламентах, а перед роспуском тогдашнего Парламента дал согласие на еще один акт, в котором определялся день созыва следующего - первый вторник июня 1644 года (хотя за Его Величеством оставалось право сделать это еще раньше). Было совершенно очевидно, что созыв подобного собрания теперь, когда в Шотландии заправляют зачинщики смуты, не послужит интересам короля и делу мира в Англии. С другой стороны, невозможность созвать Парламент в Шотландии вопреки воле короля до июня 1644 года давала хоть какую-то гарантию того, что шотландцы не сумеют прийти на помощь английскому Парламенту, ведь в Акте об умиротворении было ясно сказано, что «Англия не может воевать против Шотландии, а Шотландия - против Англии без согласия, соответственно, английского и шотландского Парламентов; всякий же шотландец или англичанин, который без согласия своего Парламента поднимет оружие против Англии или Шотландии, должен считаться государственным изменником». По этим причинам король отказался созвать шотландский Парламент раньше установленного срока.

Убедившись, что их предложения Его Величество не примет, комиссары попросили у короля дозволения и пропуска для поездки в Лондон, где, как они объяснили, им требовалось уладить кое-какие дела перед возвращением на родину.

Многие считали, что король мог бы удовлетворить эту, в сущности, маловажную просьбу, тем более что комиссары имели возможность отправиться в Лондон и без королевского разрешения. Но Его Величество рассудил, что дозволение на поездку в Лондон может быть истолковано как его, короля, согласие считать их посредниками, и в Лондоне непременно воспользуются этим обстоятельством ему во вред. А потому он категорически отказал комиссарам в охранной грамоте и заявил, что «вначале им следует возвратиться к тем, кто их сюда послал, и только после этого ехать в Лондон; отправившись же в Лондон прямо из Оксфорда, они рискуют лишиться его покровительства и защиты».

Парламентский комитет, в это самое время явившийся в Оксфорд для переговоров, также ходатайствовал перед Его Величеством об удовлетворении просьбы комиссаров, но безуспешно, так что в конце концов лорду Лоудену и его соотечественникам пришлось возвращаться прямо в Шотландию.

Король милостиво принял членов парламентского комитета тотчас по их прибытии, после чего познакомился с письменными предложениями Палат, в которых было сказано, что «прежде всего прочего должен быть решен вопрос о перемирии». Отсюда Его Величество с радостью заключил, что комиссары привезли с собой (или уполномочены дать) согласие на предложенные им самим условия перемирия, тем более что в преамбуле парламентских статей провозглашалось, что «лорды и общины, движимые страстным желанием мира, принимают предложенные Его Величеством изменения к статьям перемирия и учитывают их в нижеследующих статьях». Однако, познакомившись с этими статьями, король убедился, что в их тексте совершенно отсутствуют предложенные им поправки и что явившиеся в Оксфорд комиссары не уполномочены отступать от парламентских условий перемирия.

Его Величество увидел в этом дурное предзнаменование, а его советники - прямое оскорбление и хитрую уловку, посредством коей Палаты хотели бы выставить себя перед народом искренними сторонниками мира, а всю вину за неудачу переговоров возложить на короля. На следующий день король отправил комиссарам послание, в котором еще раз указал на «важность предложенных им изменений. Оставив за собой начальство над флотом, разъяснял король, Парламент получит возможность перебрасывать войска морем в любую часть королевства и к истечению срока перемирия окажется сильнее, чем прежде, что явным образом несправедливо и противоречит самой природе перемирия.

Отметив ряд других несообразностей в предложенных ему статьях, король выразил желание, чтобы комиссары получили полномочие их изменить; если же Парламент не пойдет ему в этом навстречу, король, не желая, чтобы несогласие в пунктах перемирия стало преградой на пути к дальнейшим переговорам, изъявил готовность отложить вопрос о перемирии и перейти к обсуждению главного предмета - условий самого мира, в каковых условиях Его Величество твердо обещал обеспечить законные права, привилегии и свободы своих подданных».

Вскоре после этого комиссары изложили причины своего несогласия с предложенными королем поправками к условиям перемирия. «Свобода торговли, утверждали они, сделает возможным снабжение армии Его Величества оружием и боевыми припасами и обеспечит поступление в Оксфорд денежных средств за счет продажи в соседних графствах товаров, производимых на занятой королевскими войсками территории. Перемирие на море сделает страну беззащитной перед чужеземным вторжением и в то же время откроет порты для доставки военных материалов королю.Требуемый же Его Величеством запрет на взятие кого-либо под стражу вопреки существующим законам на деле означает, что Парламент лишится права наказывать за поставки оружия королю, дезертирство из собственной армии и отказ платить введенные Палатами налоги».

На все эти доводы можно было с успехом возразить, но король знал, что отказ принять предложенные условия перемирия будет превратно истолкован как нежелание вести переговоры о мире и именно в таком свете представлен Парламентом народу. А потому он выразил готовность принять статьи перемирия, но заявил, что его не следует разуметь в том смысле, будто он признает законной и справедливой ту власть над его подданными, которую осуществляют Палаты ныне. Палаты же велели своим комиссарам прекратить обсуждение условий перемирия и приступить к переговорам - подробности которых, поскольку они относятся к 1643 году, я изложу в следующей книге.

Я убежден, что король, прими он тогда условия перемирия, оказался бы в выигрыше: его армия усилилась бы, а неприятельская стала бы слабее. К тому же Парламенту было бы трудно сорвать уже действующее перемирие или прервать начавшиеся переговоры. Но Его Величество не желал останавливать наступление Северной армии, способной, как тогда казалось, дойти до Лондона, и, самое главное - он просто не верил, что Парламент согласится на сколько-нибудь приемлемые условия мира.

Между тем пришло обычное время для выездных сессий суда, но лорды и общины, «сославшись на продолжающуюся в стране смуту, предложили Его Величеству отсрочить сессии до той поры, когда Господу угодно будет возвратить народу мир».

Король ответил, что «нынешняя кровавая смута удручает его не в последнюю очередь по той причине, что она препятствует отправлению правосудия, но, не желая лишать своих подданных защиты закона, он не может согласиться с предложением Парламента».

Получив ответ Его Величества, Парламент обратился к своему испытанному оружию - издал ордонанс, в котором приказал судьям и присяжным воздержаться от исполнения своих обязанностей, а ослушникам пригрозил суровой карой. Запуганные судьи в большинстве своем подчинились Парламенту, и лишь в нескольких графствах состоялись законные выездные сессии. >